Жанр: Электронное издание
odingod
...коллег по отношению к людям мужских профессий: к летчикам, морякам, вот в
данном случае...
- Но они же мужчины, - наивно сказал Лапшин. - Сегодня он артист, а
завтра тоже летчик...
Катерина Васильевна улыбнулась:
- На сцене? На сцене все что угодно - и мыслитель, и летчик, и умный
следователь, и волевой командир корабля...
- Здорово вы не любите своих товарищей.
- Не люблю, - миролюбиво согласилась Балашова. - Я, Иван Михайлович,
выросла в семье, где все были настоящими мужчинами. Отец у меня пограничник,
брат - подводник, другой брат - военный, на Хасане погиб. И мама у меня настоящий
парень, мы ее так зовем, и верхом ездит, и вообще... Так что
трудно мне привыкнуть к тем моим коллегам, которые носят брюки, но улицу
перейти очень уж подолгу не решаются...
Она смотрела на Лапшина строго, а он вдруг подумал: "Вот перец" - и
плутовато улыбнулся.
- Чего это вы?
- А ничего, - сказал Лапшин. - Подумал - серьезный у вас характер.
- Серьезный! - невесело ответила Катерина Васильевна. - Некоторые даже
считают меня синим чулком, ханжой и, простите, занудой. Я вас, наверное,
задерживаю?
- Что вы! - даже испугался Иван Михайлович. - Нисколько.
Ему очень хотелось рассказать ей, как он слушал давеча их радиопьесу,
но подходящие слова как-то не приходили на ум, и Лапшин осведомился - чего
бы хотела Катерина Васильевна: показать ей типов, ход следствия, или она еще
посмотрит фотографии?
- Не знаю, - ответила Балашова, - как вам удобно, мне все интересно. Я,
видите ли, должна играть проститутку в этой пьесе, воровку и немного даже
психопатку. Такую, правда, которая во втором действии начинает
перестраиваться, и процесс у нее протекает очень бурно...
- Вот насчет бурной перестройки, - сказал Лапшин опасливо, - тут я,
знаете, не ручаюсь, но тетенька одна есть интересная, заводная дамочка "Катька-Наполеон"
ее кличка...
- Значит, еще и тезка...
- Тезка. Но вы мне про вашу роль поподробнее изложите, я вам, может,
что-нибудь толковое посоветую, этот народишко кое-как знаю...
Она стала рассказывать, а он слушал, подперев свое большое лицо руками
и иногда поматывая головой. Вначале Катерина Васильевна путалась и шутила,
потом стала рассказывать спокойно и подробно.
- Мне, в общем, не все нравится, - сказала она, - но роль может выйти.
Как вам кажется? Не вся, но хоть что-то.
- А вы с тем стариком, который с челюстью, против пьесы?
- Ах, с Захаровым! - улыбнувшись, сказала Балашова. - Нет, мы против
режиссера. Режиссер у нас плохой, пошлый. А Захаров - сам режиссер. Кажется,
теперь Захаров будет эту пьесу ставить. У него интересные мысли есть, и мы с
ним тогда у вас так радовались потому, что все наши мысли совпадали с тем,
что вы говорили. И мы пьесу теперь переделываем... Драматург сам приехал
сюда...
И Балашова стала рассказывать о том, как будет переделана пьеса.
- Так, конечно, лучше, - сказал Лапшин, - так даже и вовсе неплохо!
Он перестал чувствовать себя стесненным, и на лице его проступило
выражение спокойной, даже ленивой деловитости, очень ему идущее. Катерина
Васильевна сидела у него долго, спрашивала, он охотно отвечал. Говорил он
обстоятельно, серьезно, задумывался и, как человек много знающий о жизни,
ничего не обшучивал. Слушать его было приятно еще и потому, что,
рассказывая, он избегал какой бы то ни было наукообразности и держался так,
точно ему самому не все еще было ясно и понятно.
- Темные дела происходят на свете, - говорил он, и нельзя было
разобрать - осуждает он эти темные дела или находит их заслуживающими
внимательного изучения.
- Вам, наверное, все люди кажутся жуликами, ворами, конокрадами или
убийцами? - спросила Балашова.
Он внимательно взглянул на нее, подумал и не торопясь ответил:
- Нет, Катерина Васильевна, не кажутся мне люди такими. Люди - хороший
народ.
- Ой ли?
- Люди - хороший народ! - еще более уверенно, чем в первый раз,
повторил Лапшин. - Я знаю!
И Катерина Васильевна подумала, что люди действительно хороший народ,
если Лапшин говорит об этом с такой настойчивой уверенностью.
- Ну а этот? - спросила она, кивнув на стул, на котором давеча сидел
кудрявый и седой дядя Пава.
- Шкаденков-то? Ну, Шкаденков разве человек? Взбесился, с ним кончать
надо.
- Это как - кончать?
- Ликвидировать! - с неудовольствием объяснил Лапшин. - Освободить
людей от такого... собрата, что ли...
- И вам никогда не бывает их жалко? - понимая, что этого спрашивать не
следует, все-таки спросила Катерина Васильевна.
- Да как вам ответить? Есть у меня доктор, дружок - хирург Антропов.
Вот он однажды такую мысль выразил, что если он совершенно убежден, что
надобно ногу ампутировать, иначе человек погибнет, то ему эту ногу не жалко.
Человека жальчее! Так и тут - общество наше жальчее!
- Я понимаю! Я очень понимаю! - сказала Балашова. - Мой Василий
Акимович тоже так считает...
- Это кто же ваш Василий Акимович? - вдруг против своей воли
неприязненным голосом осведомился Лапшин.
- Кто? - немножко растерялась Балашова. - Как кто? Папа мой...
Разговор, словно бы иссяк на мгновение, Иван Михайлович прокатил по
столу граненый карандаш, потом сказал:
- Был у меня дружок один - хороший чекист, помер в одночасье от
сыпняка, так он, бывало, говорил: "Вычистим мы с тобой, Ваня, от всякой
пакости нашу землю, посадим сад, погуляем на старости лет в саду". И не
погулял. Не дожил.
Иван Михайлович словно с досадой махнул рукой и спросил - звать ли
"Наполеона".
- Позовите, - тихо ответила Балашова. И повторила: - "Вычистим землю,
посадим сад и погуляем на старости в саду". Удивительно хорошо! Чисто,
главное, необыкновенно...
- Наше дело такое, - твердо и задумчиво произнес Лапшин. - Только
чистыми руками можно делать. Так Феликс Эдмундович нас учил, так партия
говорит, так мы и про себя думаем. Работа, можно сказать, до крайности
грязная, а делать ее можно исключительно чистыми руками. Антропов мой - врач
вот этот самый - такую мысль высказал как-то в беседе: "Это, говорит, вроде
хирургия. Гнойник удаляешь, а асептику, что ли, или антисептику, ну, когда
кипятят все это, говорят Антропов, полностью соблюдать надо. Целиком и
полностью". Не ясно?
- Ясно, - с готовностью кивнула Балашова.
Лапшин позвонил и велел привести "Наполеона".
Пока ходили за "Наполеоном", пришла Бочкова в коричневом кожаном пальто
и в белой шапочке, принесла очень длинное и выразительное заявление.
- Садитесь, - сказал Лапшин. - Гостьей будете!
Написав резолюцию, он спросил:
- Своего видела?
- Видела, - сказала Бочкова, - якогось цыгана допрашивает.
- Этот цыган ему ногу прострелил, - сказал Лапшин, - и ножом его
порезал.
- От зверюга чертова! - сказала Бочкова угрожающим голосом.
- Теперь идите в отдел кадров, - сказал Лапшин, - оформляйтесь!
- Она уполномоченной работает? - спросила Катерина Васильевна, когда
Бочкова ушла. - Тоже жуликов ловит?
- Главный Пиркентон, - сказал Лапшин смеясь. - Машинисткой она у нас
будет.
Катька-Наполеон была в дурном настроении, и Лапшин долго ее уламывал,
прежде чем она согласилась поговорить с Балашовой.
- Мы здесь как птицы-чайки, - жаловалась она, - стонем и плачем, плачем
и стонем. За что вы меня держите?
- За налет, - сказал Лапшин. - Забыла?
- Налет тоже! - сказала Наполеон. - Четыре пары лодочек...
- И сукно, - напомнил Лапшин.
- Надоело! - сказала Наполеон. - Считаете, считаете. Возьмите счеты,
посчитайте!
- Не груби, - спокойно сказал Лапшин, - не надо.
- Как-то все стало мелко, - говорила Катька, - серо, неизящно. Взяли
меня из квартиры, я в ванной мылась. Выхожу чистенькая, свеженькая, а в
комнате у меня начальнички. Скушала суп холодный, чтобы не пропадал, и
поехала.
Она была в зеленой вязаной кофточке с большими пуговицами, в узкой
юбке, в ботах и в шляпе, похожей на пирожок. Потасканное лицо ее выглядело
еще привлекательным, но глаза уже потеряли блеск, помутнели, и зубы тоже
были нехороши - желтые, прокуренные.
- Стонем и плачем, - говорила она, - плачем и стонем. Поеду теперь на
край света, буду там, как бывший Робинзон Крузо, с попугаем проводить время.
Да, товарищ начальничек? И на гавайской гитаре выучусь играть...
- Там поиграете! - неопределенно ответил Лапшин и нехотя пошел к
Прокофию Петровичу Баландину.
Здесь он застал обычно инспектирующего их, курчавого, очень
длиннолицего, смуглого человека по фамилии Занадворов. У этого Занадворова
было прозвище "на местах", потому что он очень любил выражение - "в то время
как мы даем совершенно определенные указания, на местах все-таки..." У
Лапшина с Занадворовым сложились издавна чрезвычайно дурные отношения, и чем
дальше они узнавали друг друга, тем нетерпимее становились один к другому.
Все, что делал Лапшин, представлялось Занадворову провинциальным,
местническим и самонадеянным, а все, что говорил Занадворов, Иван Михайлович
заранее считал пустозвонством и собачьей ерундой. Разумеется, как всегда в
таких случаях, оба они были не слишком правы, но на свете уже не
существовало такой силы, которая смогла бы их примирить. Лапшин не раз
крупно говорил с Занадворовым и, увидев его нынче у начальника, насулился,
не ожидая ничего хорошего от этой встречи.
- Привет! - сказал Занадворов, обернувшись на скрипнувшую дверь. Заходи.
Иван Михайлович, давненько не виделись...
- Да вроде бы давненько, с месяц не имел я удовольствия вас видеть.
- Всего месяц, а ты постарел. Все стареем понемножку. Вот и я седеть
начал. У кого что... у кого сердчишко, у кого очки, у кого прострел, кто
сверх меры злой сделался, очень уж на свою интуицию рассчитывает, на бас
людей берет. Случается?
- А я не в курсе, о ком идет речь, - сердито ответил Лапшин, хотя и
догадывался, что Занадворов толкует о нем.
- Поставить в курс? - спросил Занадворов, "сверля" Лапшина своими
черными жгучими глазами.
Этот мнимо-сверлящий, липово-следовательский взгляд всегда раздражал
Лапшина, как раздражало все поддельное, неискреннее, наигранное.
Начальник все посвистывал, крутя на пальце свое пенсне и прогуливаясь
возле широкого кожаного дивана. Он тоже не любил Занадворова, но был, как
сам про себя выражался, "выдержаннее" Лапшина и терпел обычно дольше, чем
Иван Михайлович. И сейчас он тоже терпел, посвистывал и даже заставлял себя
считать до пятидесяти и еще раз до пятидесяти, чтобы не сорваться раньше
времени и не наговорить лишку.
- Ладно, - после большой паузы сказал Занадворов. - Я сначала с деталей
начну, товарищ Лапшин. Это вы статью Ханина - подписано Д.Ханин санкционировали
для печати? Насчет дела Жигалюса?
- Не Лапшин статью санкционировал, а я! - внезапно вмешался Баландин. Статья
написана крепко, суть дела освещает правильно, предупреждает наш
советский народ в отношении всякой дряни, которая подлости совершает,
которая подрывает экономическую мощь, безобразничает, понимаешь, черт знает
что делает. А вы, вместо того чтобы побольше освещать нашу работу в
отношении разоблачения преступности, вы, товарищ Занадворов, все стараетесь
так изобразить жизнь, будто тишь, гладь да божья благодать, будто ни
преступлений не совершается, ни наказаний не бывает. Придумали себе
теорийку, что у нас все преступления при помощи профилактики на корню
ликвидируются. Оно, конечно, хорошо, да не доскакали мы еще до этого! Нет,
ты меня послушай, Занадворов, я тебя давно сегодня слушаю, надоело даже
поучения слушать, тоже не мальчики. Вредное дело делаете, товарищи дорогие,
кого обманываете? Народ, партию, правительство? Народ должен знать правду,
преступность у нас еще существует, мы ее с каждым годом снижаем, но
существует, и в каждом индивидуальном случае вы обязаны разбираться,
выяснять причины, анализировать, обобщать. А вы стараетесь спрятать
преступление, сделать такой вид, что не было факта, допустим, убийства.
Было, и надо народу рассказать, как ничтожен у нас процент нераскрытых
преступлений, как такие люди, как, допустим, товарищ Лапшин, здесь сидящий,
все силы свои отдают борьбе с преступностью, как преступление любое,
понимаешь, тягчайшее, все равно будет раскрыто и как преступнику от
возмездия не уйти. А вы даже хронику происшествий, из зала суда, приговор
стесняетесь в печати дать. И какие-нибудь, понимаешь, дураки мальчишки
совершают преступление и думают, что их никто не найдет, потому что о том,
как находят, благодаря вам, товарищ Занадворов, ничего в периодической
печати не печатается. Небось как о нечуткости какого-либо милиционера - это
пожалуйста, это моментально. А о том, какую этот милиционер ночку провел,
допустим, новогоднюю, сколько пьяных оскорблений принял, как домой пришел об
этом я что-то нигде не читал. Может, ты, товарищ Лапшин, читал?
- Не читал! - взглянув на разгоряченное лицо начальника, ответил
Лапшин. - Не приходилось. Что же касается до статьи товарища Ханина, то эту
статью я тоже санкционировал, Жигалюс у меня проходил...
- Хорошо, не будем об этом, - сказал Занадворов. - Я имею свое мнение,
вы - свое. Начальство впоследствии разберется, оно грамотное, тоже газеты
читает, выясним, чья точка зрения партийная - моя или ваша. Заявляю, пока
что в качестве предупреждения, - заливать страницы наших газет всеми этими
помоями мы постараемся никому не позволить. Ясно? И материал нашим врагам по
собственной воле давать мы тоже не разрешим.
Начальник и Лапшин молча переглянулись. Во взгляде начальника Ивану
Михайловичу почудился вопрос - "выгнать его отсюда, что ли?" Лапшин пожал
плечами - "Шут с ним! Пусть болтает! Выгнать - хуже будет!"
С минуту, а то и больше, все трое молча курили. Потом Занадворов
полистал блокнот и вновь воззрился на Лапшина своим "следовательским"
взглядом.
- Я бы попросил вас, Иван Михайлович, - подчеркнуто сухо произнес он, я
бы убедительно попросил вас объяснить мне, что именно вы имеете против
известного спортсмена, своего парня, представителя нашей смены, человека с
незапятнанной репутацией Анатолия Невзорова? Какими материалами вы
располагаете? Почему его однажды вызывали к вашему... - Занадворов еще
заглянул в блокнот, - к вашему Криничному, почему Криничный, не выдвигая
никакого обвинения, ничего во всяком случае конкретного, снимал протокол
допроса, почему Невзоров, допустим, подсознательно чувствует, что к нему
присматриваются, почему, наконец, папаша Невзорова, человек почтенный,
геолог с именем, обращается к нам с жалобой по поводу ваших действий на
местах...
- Разрешите? - прервал Занадворова Лапшин.
Занадворов кивнул, но Иван Михайлович ждал не его кивка, а разрешения
Баландина. Прокофий Петрович тоже "службу знал" и в свою очередь осведомился
у Занадворова - можно ли Лапшину говорить. Инспектирующий еще раз кивнул,
Лапшин же вновь обернулся к Баландину и очень жестко спросил, подчеркивая то
обстоятельство, что вопрос адресуется непосредственно и только к нему:
- Разрешите, товарищ начальник, для пользы дела на темы, затронутые
товарищем Занадворовым, не беседовать?
- Это как же? - воскликнул Занадворов.
- А так же, что в этой стадии разработки материалов я не могу
допустить, чтобы папаша Невзоровых находился в курсе дела, - отрезал Лапшин
и поднялся...
Лицо у него побурело, глаза смотрели холодно.
Баландин молчал долго, потом сильно крутанул на пальце пенсне и со
вздохом произнес:
- Что ж, идите, товарищ Лапшин, работайте. Мы тут с товарищем
Занадворовым разберемся помаленьку. Я ведь тоже в курсе дела... Закруглимся,
тем более что и я временем ограничен! Вот таким путем!
Лапшин мягко закрыл за собою дверь, думая: "Ничего, Баландин - мужик, с
таким не пропадешь!" И сочувственно вздохнул, представляя себе, на каком
"градусе накала" Прокофий Петрович "закругляет" свою беседу с бешено
самолюбивым Занадворовым...
Когда, обойдя всю бригаду и допросив кассира, сбежавшего из Пскова с
чемоданом денег, Лапшин вернулся к себе в кабинет, Катька-Наполеон и актриса
сидели рядом на диване и разговаривали с такой живостью и с таким интересом
друг к другу, что Лапшину стало неловко за свое вторжение.
- Вот и начальничек! - сказала Катька. - Строгий человек!
Он сел за свои бумаги и начал разбирать их, и только порой до него
доносился шепот Наполеона.
- Я сама мечтательница, фантазерка, - говорила она. - Я такая была
всегда оригинальная, знаете...
Или:
- Первая любовь - самая страстная, и влюбилась я девочкой пятнадцати
лет в одного, знаете, курчавенького музыканта, по фамилии Мускин. А он был
лунатик, и как гепнулся с седьмого этажа, - и в пюре, на мелкие дребезги.
"Ну можно ли так врать?" - почти с ужасом думал Лапшин и вновь
погружался в свои бумаги.
- А один еще был хрен, - доносилось до Лапшина, - так он в меня
стрелял. Сам, знаете, макаронный мастер, но жутко страстный. Я рыдаю, а он
еще бац, бац. И разбил пулями банку парижских духов. Какая была со мной
истерика, не можете себе представить...
На негнущихся ногах, словно проглотив аршин, вошел строгий Павлик,
положил перед Лапшиным конверт и сказал, что человек, который принес письмо,
ждет внизу в бюро пропусков. Иван Михайлович аккуратно вскрыл конверт,
развернул записку и улыбнулся. Бывший правонарушитель-рецидивист, ныне
работающий токарем на Октябрьском заводе, приглашал Лапшина в гости по
случаю "присвоения имени народившейся дочурке".
"Дорогой товарищ начальник! - было написано в письме. - Не побрезгуйте,
зайдите. Имею я комнату, живу барином, хоть комната и небольшая, на
четырнадцать метров с четвертью. Обстановочку я тоже завел приличную,
приоделся на трудовые сбережения, и все от вас - от ваших горячих слов,
когда вы меня ругали и направили не в тюрьме отсиживать, а дело делать и
учиться, хоть и за решеткой, но на человека. И как я вас помню, товарищ
начальник, сколько вы на меня потратили здоровья, и вашей крови, и,
извиняюсь, нервов, то только тогда соображаю, что есть наша эпоха и какого в
вашем лице я видел партийца-коммуниста, который до всего касается и ничего
ему не постороннее. Прошу вас, товарищ начальник, если вы ко мне придете значит,
и вы все перекрестили, т.е. забыли и кончили, и, значит, вы мне
теперь доверяете и не боитесь обмарать ваше чистое имя моим знакомством.
Прошу вас об этом исключительно, чтобы вы пришли не в форме, а в штатском
двубортном костюме, - я вас в нем видел, когда вы сажали меня в последний
раз на Песочной. Если гости увидят вас в форме, то могут чего про меня
подумать нежелательное, а судимость с меня снята за мой героический труд, и
паспорт у меня чистенький, как цветок, даже вы лично не заметите в нем
ничего, как раньше были у меня некрасивые ксивы. И приходите с супругой или
с кем желаете, а звать меня по-настоящему Евгений Алексеевич Сдобников, а не
Шарманщик, не Женька-Головач и не Козел... Придет еще один ваш крестник,
некто Хмелянский, если такого помните..."
Прочитав письмо, Лапшин позвонил в бюро пропусков и сказал Сдобникову
укоризненно:
- Что ж ты, Евгений Алексеевич, в гости зовешь, а адреса не указываешь.
Нехорошо.
- А придете? - спросил Сдобников по-прежнему картавя, и Лапшин вдруг
вспомнил его живое, веселое лицо, сильные плечи и льняного цвета волосы.
- Я с одной знакомой к тебе приду, - сказал Лапшин. - Разрешаешь?
И он кивнул взглянувшей на него Балашовой.
- Наговорились? - спросил он, когда Наполеона увели. - Интересно?
- Потрясающе интересно, - с азартом сказала Балашова, - невероятно! Я к
вам каждый день буду ходить, - с мольбой в голосе спросила она, - можно? Ну
хоть не к вам лично, к вашим следователям. Мне это так все необходимо!
- Ну и ходите на здоровье! - улыбаясь, сказал Лапшин. - Вы мне не
мешаете. Только ребят моих строго не судите - народ они толковый, честный,
но культуры кое у кого недостает...
Посмеиваясь, он протянул ей полученное давеча письмо и, когда она
прочитала, предложил пойти вместе.
- Но у меня спектакль! - со страхом в глазах сказала Катерина
Васильевна. - Меня во втором действии расстреливают...
- Значит, в третьем вы уже не играете?
- Не играю.
- Ну и чудно! Я за вами заеду...
- Часов в десять, - сказала она, просияв. - Да? Я как раз буду готова.
Лапшин, скрипя сапогами, проводил ее до лестницы и крикнул вниз, чтобы
выпустили без пропуска. Возвращаясь по коридору назад, он чувствовал себя
совсем здоровым, словно и не было того проклятого припадка и мучительного
дня потом, когда непрерывно трещал телефон и все спрашивали о здоровье,
будто он и впрямь собирался помирать.
Плотно закрыв за собой дверь, Лапшин подвинул к себе бумаги и начал
читать, подчеркивая толстым красным карандашом то, что казалось ему
существенным. Так в тишине, сосредоточенно читая и раздумывая, он просидел
часа два. Осторожно звякнул телефон, Иван Михайлович, продолжая читать, снял
трубку и, прижав ее плечом к уху, сказал:
- Лапшин слушает.
Трубка молчала, но кто-то дышал там на другом конце провода.
- Слушаю! - повторил Иван Михайлович.
- Пистолет вам вернули? - спросил знакомый, чуть сипловатый голос.
- Ты моим пистолетом, Жмакин, чернильницу у дежурного разбил, произнес
Лапшин.
- Дело небольшое.
- Большое или небольшое, а факт, что разбил. Пришел бы, Жмакин, а?
- Зачтете как явку с повинной и дадите полную катушку?
- Разберемся.
- Нет уж, гражданин начальничек, спасибо.
- Как знаешь.
- А здоровье ничего? На поправку?
- Получше маленько, - сказал Лапшин.
- Между прочим, откуда вы знаете, что именно я пистолет кинул
дежурному?
- А кто еще мог это сделать? - спросил Иван Михайлович. - Кто мог
сначала у меня, у потерявшего сознание человека, украсть оружие, а потом
психануть и кинуть его в дежурку? Кто у нас такой удивительно нервный?
- Психологически подходите, - сказал Жмакин. - Я бы на вашем месте,
гражданин начальник, хоть благодарность мне вынес. Попортил я тогда с вами
крови.
- Я с вашим братом больше попортил, - невесело усмехнулся Лапшин.
- Значит, баш на баш?
- Нет, Жмакин, это ты оставь.
- Тогда приветик.
- Ну что ж, приветик так приветик. Только пришел бы лучше, все равно
возьмем.
- Это видно будет, - сказал Жмакин злобно. - Покуда возьмете, я еще
пошумлю маленько, подпорчу кое-кому настроение. А выше вышки все равно
наказания нету.
В трубке щелкнуло. Лапшин сморщился, длинно вздохнул и велел себе
больше не думать о Жмакине до времени, до того, когда думать понадобится. О
неприятном разговоре с Занадворовым в кабинете начальника он тоже больше не
вспоминал, шелуху и дрязги жизни он умел отсекать от себя напрочь, чтобы
вздор не мешал работе. И работа спорилась нынче, и все было ловко ему и
удобно: и перо, которым он писал, и кресло, и телефонная трубка, которую он
прижимал к уху плечом, и погожий зимний день за огромным окном. И когда он
по своему обыкновению каждый час или два обходил бригаду, всем было тоже
ловко, удобно и приятно глядеть в его зоркие ярко-голубые глаза, слушать его
гудящий бас и безусловно во всем всегда с радостью подчиняться ему - самому
умному, самому взрослому, самому смелому из всех работающих в бригаде. А
общее доверие к нему пробуждало в нем еще какие-то новые силы, придавало
четкость мыслям, стройность схемам, которые он набрасывал, разрабатывая то
или иное дело, направляя внимание не на частности, а на главное, на самое
существенное в готовящейся крупной операции.
Товарищ Хмелянский
И все-таки надо было жить. Надо было где-то ночевать и не слишком
мозолить глаза всяким Лапшиным, Бочковым, Окошкиным и Побужинским. Надо было
с кем-то разговаривать и радоваться, что опять в этом огромном городе, и что
никакие пути не заказаны, и что сам себе хозяин. Надо было непременно найти
старых друзей, ведь не все же они сидят.
Жмакин разыскал Хмелю.
Хмеля жил на Старо-Невском, в доме, что выходит одной стеной на
Полтавскую, и Жмакину пришлось излазить не одну лестницу, пока он нашел
нужную квартиру. Он приехал днем, и, по его предположениям, Хмеля должен был
быть дома; но Хмеля был на работе, и на его комнате висел маленький замочек.
Пришлось приехать во второй раз вечером. Дверь из Хмелиной комнаты выходила
в коридор, и матовое в мелких пупырышках дверное стекло теперь уютно
светилось. Томные звуки гитары доносились из-за двери.
Жмакин постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. Странное зрелище
предстало перед его глазами: в комнате, убранной с женской аккуратностью, на
кровати, покрытой пикейным одеялом, полулежал высокий очкастый Хмеля и,
зажав зубами папиросу, не глядя на струны, играл печальную мелодию.
- Старому другу! - сказал Жмакин.
- Здравствуйте, - видимо не узнавая, ответил Хмеля и, прихватив струны
ладонью, положил гитару на подушку, но не встал.
- Не узнаешь?
- Узнаю, - нехотя сказал Хмеля и поднялся. Лицо его не выражало никакой
радости. Он даже не предложил Жмакину снять пальто.
- Сесть-то можно? - спросил Жмакин.
- Отчего же, садись.
Жмакин сел, усмехаясь от неловкости и оттого, что надо было хоть
усмехнуться, что ли. По стенам висели фотографии. На столе стопкой лежали
книги, и в шкафчике виднелась банка с какао "Золотой ярлык".
- Культурненько живешь, - сказал Жмакин, - ф
...Закладка в соц.сетях
