Жанр: Электронное издание
odingod
...орменный красный уголок, да
еще и с какао. Интересно!
- Ничего интересного, - сказал Хмеля, покашливая.
Он не садился - стоял столбом посредине комнаты.
- Может, поговоришь со мной? - спросил Жмакин. - Как-никак, давно не
видались. То ты сидел, то я. Раньше встречались не так...
- Да, не так, - согласился Хмеля, - это верно.
Лицо его ничего не выражало, кроме скуки.
Тогда Жмакин, сдерживая начинающийся припадок бешенства, предложил
выпить. Водка у него была с собой в кармане и закуска тоже - коробка сардин.
Они сели за стол, покрытый скатертью, вышитой васильками, и налили
водку в два стакана. Хмеля пил по-прежнему - ловко и быстро, и по-прежнему
лицо его не менялось от водки.
- Значит, работаешь? - спросил Жмакин.
- Выходит, так.
- А у меня дельце есть.
- Хорошее?
Жмакин улыбнулся. Значит, работа у Хмеля работой, а дельцем все-таки
заинтересовался? Недаром смотрит в упор.
- Какое же дельце? - спросил Хмеля, покашливая и наливая водку.
- Складишко один надо взять небольшой, - врал Жмакин. - Шоколад ящики,
марочные вина есть, коньяки дорогие, консервы, разная хурда-мурда. На
продажу не потянет, а для себя пригодится, день рождения справить или
красиво к девушке пойти, не с пустыми руками. Дельце чистое, сторожа не
держат, опасности никакой. Сделали?
- Нет, не сделали, - ответил Хмеля, словно не замечая протянутой
руки. - Ты ж, Алешка, карманник, щипач, для чего тебе соцсобственность
брать?
- За мою жизнь тревожишься?
- Э, да брось, Жмакин!
- С чего мне бросать! Или ты мне зарплаты будешь платить?
- Да что, Псих, нам с тобой говорить, - лениво произнес Хмеля, - для
чего?
- Хмеля! - предостерегающе, почти грозно сказал Жмакин. - Эй, Хмеля! он
поставил стакан. - Продаешь?
Хмеля молчал. Несколько секунд Жмакин внимательно его оглядывал, потом
осведомился:
- Куда в гости собрался? Костюмчик приличный, бостон, что ли? На
трудовые деньги построил или как?
Хмеля с тихим вздохом рассказал, что действительно собрался в гости к
одному старому дружку, некоему Сдобникову. Вот и приоделся. Костюм же
построен на трудовые, других денег у него теперь не бывает.
- Не продаешь, значит?
- Покупаю, Жмакин, - сказал Хмеля грустно и подергал длинным белым
носом, - покупаю, и задорого.
- Что покупаешь?
- Все.
Он замолчал и опустил голову.
- Да ну тебя к черту! - крикнул Жмакин. - Не крути мне! Что ты
покупаешь?
- Разное.
- Ну что, что?
- Три года на канале покупал, - сказал Хмеля. - По четыреста процентов
выработки плачено, а на канале знаешь какой процент? - Он вздохнул и
посмотрел пустой стакан на свет. - И купил. На! - Он порылся в кармане,
вынул паспорт и протянул его Жмакину. - Чего смотришь? - вдруг изменившись в
лице, крикнул он. - Чего разглядываешь? Думаешь, ксива? Не видал ты такого
паспорта, Псих, в своей жизни. Все чисто. На, гляди! Хмелянский, Александр
Иванович, год рождения, на! Видал? И не Хмеля! Никакого Хмели здесь нет. И
попрошу! - Он стукнул ладонью по столу так, что зазвенели стаканы, но вдруг
смутился и, забрав у Жмакина паспорт, отошел к шкафчику. - Да что
говорить, - сказал он, - как будто я виноват. "Продаешь?" А того не
понимаете... - Он что-то забормотал совсем тихо и улегся на свою белоснежную
постель с сапогами, но тотчас же сбросил ноги и выругался.
- На сердитых воду возят, - сказал Жмакин, - шагай сюда, выпьем еще,
Александр Иванович Хмелянский.
Хмеля сел к столу. Волосы его торчали смешными хохолками.
- Итого, перековали тебя чекисты? - спросил Жмакин. - Все в порядке?
- Все в порядке.
- А рецидивы бывают?
- Ничего подобного, - сказал Хмеля, - я, брат, строгий.
Он взглянул на Жмакина из-под очков и хитро улыбнулся.
- Законники, - сказал он, - юристы.
- И провожали из лагерей-то, - спросил Жмакин, - с оркестром?
- С оркестром. Костюм этот дали, - добавил Хмеля, - ботинки, рубашку.
- А здесь как же?
- Ничего.
- Ты за какой бригадой сидел? У Лапшина сидел?
- Сидел.
- А когда вернулся - был у него?
- Нет. В кинематографе встретил.
- И что он?
- Подмигнул мне.
- А еще?
- Велел зайти. Я, конечно, зашел. "Все, спрашивает, в порядке?" - "Все
в порядке", - говорю. Посмотрел мой паспорт. Спрашивает: "Балуешься?" Я
говорю: "Нет, гражданин начальник, с нас довольно". - "Да, говорит, иди,
Хмелянский, будь здоров". Я ему: "Слушаю, товарищ начальник, до свиданьица".
А он мне: "Нет уж, говорит, Хмелянский, зачем до свидания, наши свидания,
говорит, авось кончились. Будь здоров!"
- С тем и пошел? - спросил Жмакин. Ему вдруг стало жарко до того, что
он весь взмок.
- Да, - медленно и важно сказал Хмеля, - с тем и пошел. Может, чаю
хочешь? - неожиданно спросил он.
Жмакин молчал.
- Ты ему теперь позвони, Лапшину, - сказал он погодя, - позвони, что,
дескать, Лешка-Псих в Ленинграде, сорвался из лагерей. Также Жмакин и
Володеев. Позвонишь?
- Позвоню, - в упор глядя на Жмакина, сказал Хмеля.
- Неужто позвонишь?
- Позвоню, - отводя взгляд, повторил Хмеля.
- За что же это, Хмеля? Чем я перед тобой провинился?
- Передо мной ты не провинился, - с трудом сказал Хмеля, - но как же я
могу? Вот, к примеру, я работаю на Бадаевских складах, на разгрузке
продуктов из вагонов. И вдруг, допустим, я узнаю, дескать, подкопались и
делают нападение на наше масло. Как я должен поступить?
- Хмеля, - сказал Жмакин, - мы же с тобой в одной камере одну баланду
одной ложкой жрали. Кого продаешь, Хмеля?
- Лучше бы ты ушел от меня, Лешка, - сказал Хмеля со страданием в
голосе, - ну чего тебе от меня надо?
- А где я ночевать буду? - спросил Жмакин.
- Где хочешь.
- Я здесь хочу, - криво усмехаясь, сказал Жмакин, - во на той кровати.
- Здесь нельзя.
- Почему?
- Не могу я жуликов пускать, - с тоской и страданием крикнул Хмеля, откуда
ты взялся на мою голову? Уходи от меня...
- Гонишь?
- Разве я гоню...
- Конечно, гонишь...
- А чего ж ты мне - продаю, да легавый, да ксива...
- Ну, раз не гонишь, я у тебя останусь на пару дней, пока квартиру не
найду.
- Нельзя у меня, - упрямо сказал Хмеля, - я говорю нельзя, значит,
нельзя.
- Да тебе же выгодней, - все так же криво улыбаясь, сказал Жмакин, напоишь
меня горяченьким, я спать, а ты в автомат и Лапшину. Меня повязали,
тебе благодарность - всем по семь, а тебе восемь. Четыре сбоку, ваших нет. Он
скорчил гримасу, допил водку и, глумливо глядя на Хмелю, снял пальто. Для
твоей выгоды остаюсь.
Хмеля смотрел на него из-под очков с выражением отчаяния в близоруких
светлых глазах.
- Уходи, - наконец сказал он.
- Не уйду.
- Уходи, - еще раз, уже со злобой, сказал Хмеля. - Уходи от меня.
- Не уйду! Понравилось мне у тебя в красном уголке...
- Это не красный уголок, - дрожащим голосом сказал Хмеля, - какие тут
могут быть пересмешки...
- А вот могут быть!
Бешенство заливало уже глаза Жмакину. Он ничего не видел. Руки его
дрожали. Выдвинув плечо вперед, он пошел вдоль стены, нечаянно сшиб столик,
что-то разбилось и задребезжало; он с маху ударил ладонью по фотографиям,
стоявшим на этажерке, - это была старая неутолимая страсть к разрушению. И
Хмеля понял, что сейчас все нажитое его потом будет изломано, разбито,
исковеркано, уничтожено - будет уничтожена первая в его жизни трудом
заработанная собственность - тарелки, которые он покупал, гитара, которой
его премировали, красивый фаянсовый чайник с незабудками - подарок
приятеля...
И, поняв все это, Хмеля схватил первое, что попалось под руку, столовый
тупой нож, и сзади ножом ударил Жмакина, но нож даже не прорвал
пиджака, а Жмакин обернулся, и в руке его блеснула узкая, хорошо отточенная
финка.
- Резать хочешь? - спросил он, наступая и кося зелеными глазами. - Меня
резать...
Левой рукой, кулаком, он ударил Хмелю под челюсть, Хмеля шлепнулся
затылком о беленую стенку и замер, потеряв очки. Его светлые близорукие и
маленькие глаза наполнились слезами, он поднял ладони над головой, пытаясь
защищаться, и в Жмакине вдруг что-то точно оборвалось: он понял, что с
Хмелей уже нельзя драться и что это была бы не драка, а простое убийство.
Матерно выругавшись, Жмакин перекрестил, по блатному обычаю, острием ножа
подошву ботинка, скрипнул зубами, накинул пальто и вышел во двор. Ноги его
разъезжались на обмерзшем асфальте, и ему внезапно сделалось смешно.
Посвистывая, он добрался до трамвая и поехал куда глаза глядят - коротать
ночь. Но эта ночь была очень плохой. Город, который мерещился ему в тайге,
изменился. В нем некуда было деться, дома были сами по себе, а он сам по
себе. Для чего же было так рваться сюда?
В гостях
Второе действие еще не кончилось, когда Лапшин приехал в театр. С ярко
освещенной прожекторами сцены доносились беспокойные и неестественные крики,
которыми всегда отличается толпа в театре, и между кулисами был виден гнедой
конь, на котором сидел знакомый Лапшину актер с большой нижней челюстью, в
форме белогвардейца, со сбитой на затылок фуражкой и с револьвером в руке.
Немного помахав револьвером, артист выкатил глаза и два раза выстрелил, а
затем стал пятить лошадь, пока она не уперлась крупом в большой ящик,
стоявший за кулисами. Тогда артист сполз с нее и сказал, увидев Лапшина:
- И на лошади уже сижу, а не слушают! Что за пьеса такая!
Двое пожарных отворили ворота на улицу и, не смущаясь клубами морозного
пара, стали выталкивать коня.
- Он на самом деле слепой, - сказал Захаров Лапшину, - я весь дрожу,
когда на нем выезжаю. Авария может произойти.
Лапшину сделалось очень жарко, и он, оставив артиста, вышел в коридор
покурить. У большой урны курил Ханин, приятель Лапшина.
- А, Иван Михайлович! - сказал он, блестя очками.
- Ты где пропадал? - спросил Лапшин.
- На золоте был, на Алдане, - сказал Ханин, - а теперь полечу с одним
дядькой в одно место.
- В какое место?
- Это мой секрет, - сказал Ханин.
Они помолчали, поглядели друг на друга, потом журналист подмигнул и
сказал:
- А ты любопытный. Пельмени будем варить?
- Можно, - сказал Лапшин.
- У меня, брат, жена умерла, - сказал Ханин.
- Что ты говоришь, - пробормотал Лапшин.
- Приехал, а ее уже похоронили.
Он отвернулся, поглядел в стенку и помотал красивой, немного птичьей
головой. Затем сказал раздраженным голосом:
- Вот и мотаюсь. А ты зачем тут?
Лапшин объяснил.
- Балашова? - сказал Ханин. - Позволь, - позволь! - И вспомнив, он
обрадованно закивал и заулыбался. - Молодец девочка, - говорил Ханин, - как
же, знаю! Она вовсе и не Балашова, она вовсе Баженова, кружковка. Я ее
хорошо знал...
Взяв Лапшина под руку, он прошелся с ним молча до конца длинного
коридора, потом, уютно посмеиваясь, стал рассказывать про Катерину
Васильевну. Говорил о ней только хорошее, и Лапшину было приятно слушать,
хотя он и понимал, что многое из этого хорошего относится к самому Ханину, время,
о котором шла речь, было самым лучшим и самым легким в жизни Ханина.
И Лапшин угадывал, что кончиться рассказ должен был непременно покойной
женой Ханина - Ликой, и угадал.
- Ничего, Давид, - сказал он, - то есть не ничего, но ты держись. Езжай
куда-нибудь подальше! Работай!
- И так далее, - сказал Ханин, - букет моей бабушки.
- Отчего же Лика умерла? - спросил Лапшин.
- От дифтерита, - быстро ответил Ханин, - паралич сердца.
- Вот как!
- Да, вот так! - сказал Ханин. - На Алдане было невыразимо интересно.
Лапшин посмотрел в глаза Ханину и вдруг понял, что его не следует
оставлять одного - ни сегодня, ни завтра, ни вообще в эти дни, пока Ханин не
улетит.
- Послушай, Давид, - сказал он, - поедем сегодня к моему крестнику
вместе, а? Только об этом писать не надо. И вообще никто не знает, что он
вор.
- Как же не знает? - сказал Ханин. - Все они, перекованные, потом
раздирают на себе одежду и орут; я - вор, собачья лапа! Не понимаю я этого
умиления...
- Так ты не поедешь? - спросил Лапшин.
- Поеду.
Со сцены донесся ружейный залп, и в коридоре запахло порохом.
- Пишешь что-нибудь? - спросил Лапшин.
- Пишу, - угрюмо сказал Ханин. - Про летчика одного жизнеописание.
- Интересно?
- Очень интересно, - сказал Ханин, - но я с ним подружился, и теперь
мне трудно.
- Почему?
- Да потому! Послушай, Иван Михайлович, - заговорил Ханин, вдруг
оживившись, - брось своих жлобов к черту, поедем бродяжничать! Я тебе таких
прекрасных людей покажу, такие горы, озера, деревья... А? Города такие!
Поедем!
- Некогда, - сказал Лапшин.
- Ну и глупо!
Лапшин улыбнулся.
- Один здешний актер выразился про меня, что я фагот, - сказал
Лапшин, - и чиновник...
Он постучал в уборную к Балашовой. Она долго не узнавала Ханина, а
потом обняла его за шею и поцеловала в губы и в подбородок.
- Ну, ну, - говорил он растроганным голосом, - тоже нежности. Скажи
пожалуйста, в Ленинград приехала, а? Актриса?
У Балашовой сияли глаза. Она стояла перед Ханиным, смешно сложив ноги
ножницами, теребила его за пуговицу пиджака и говорила:
- Я так рада, Давид, так рада! Я просто счастлива.
Ладонями она взяла его за щеки, встала на цыпочки и еще раз поцеловала
в подбородок.
- Худой какой! - сказала она. - Прошли мигрени?
- Что вспомнила! - усмехнулся Ханин.
Лапшину сделалось грустно, они говорили о своем, и ему показалось, что
он им мешает. Деваться было некуда, уйти - неловко. Он сел в угол на
маленький диван и не узнал в зеркале свои ноги - в остроносых ботинках.
- Вы знаете, Иван Михайлович, - обернулась к нему Катерина
Васильевна, - вы знаете, что для меня Ханин сделал? Он написал в большую
газету о нашем кружке и в нашу городскую - еще статью. И так вышло, что меня
потом отправили учиться в Москву в театральный техникум. И они с Ликой меня
на вокзал провожали. А Лика где? - спросила она.
- Лика умерла, - сказал Ханин, - от дифтерита пять недель тому назад.
И, вытащив из жилетного кармана маленький портсигар, закурил.
- Я не поняла, - сказала Балашова. - Не поняла...
- Поедем, пожалуй, - предложил Лапшин. - Время позднее...
И, выходя первым, сказал:
- Я вас в машине ждать буду...
Дверь отворил сам Сдобников, и по его испуганно-счастливому лицу было
видно, что он давно и тревожно ждет.
- Ну, здравствуй, Евгений! - сказал Лапшин и в первый раз в жизни подал
Сдобникову свою большую, сильную руку. Женя пожал ее и, жарко покраснев,
сказал картавя:
- Здравствуйте, Иван Михайлович!
Этого ему показалось мало, и он добавил:
- Рад вас приветствовать в своем доме. А также ваших товарищей.
- Ну, покажись! - говорил Лапшин. - Покажи костюмчик-то... Хорош! И
плечи как полагается, с ватой... Ну, знакомься с моими, меня со своей женой
познакомь и показывай, как живешь...
Он выглядел в своем штатском костюме, как в военном, и Балашовой
слышался даже характерный звук поскрипывания ремней.
Ханин пригладил гребешком редкие волосы, и все они пошли по коридору в
комнату. Их знакомили по очереди с чинно сидящими на кровати и на стульях
вдоль стен девушками и юношами. Стариков не было, кроме одного, выглядевшего
так, точно все его тело скрепляли шарниры. Лапшин не сразу понял, что
Лиходей Гордеич - так его почему-то называли - совершенно пьян и держится
только страшным усилием воли. Он был весь в черном, и на голове у него был
аккуратный пробор, проходивший дальше макушки до самой шеи.
- Тесть мой! - сказал про него Женя. - Маруси папаша!
Маруся была полногрудая, тонконогая, немного косенькая женщина, и
держалась она так, точно до сих пор еще беременна, руками вперед. Она подала
Лапшину руку дощечкой и сказала:
- Сдобникова. Садитесь, пожалуйста.
А Ханину и Балашовой сказала иначе:
- Маня. Присядьте!
В комнате играл патефон, и задушевный голос пел:
В последний раз
на смертный бой...
Гостей было человек пятнадцать, и среди них Лапшин увидел еще одного
старого знакомого, "крестника" Хмелянского.
- Производственная травма, что ли? - спросил Лапшин, разглядывая
огромный запудренный синяк на подбородке и щеке Хмели. - Охрана труда, где
ты?
Хмеля кротко улыбнулся и ничего не ответил. Но тут же решил, что Иван
Михайлович может подумать, что он, Хмеля, пьянствует и дерется. Эта мысль
испугала его, и он сказал, что упал в подворотне своего дома,
поскользнувшись и подвернув ногу.
- Хромаю даже! - добавил Хмелянский.
- Жмакина давно не встречал? - спросил Иван Михайлович, словно о
знакомом инженере, или токаре, или бухгалтере. Спросил походя, легко, без
нажима и, услышав, что давно, кивнул головой, словно иного ответа не ждал.
Потом задумчиво произнес: - Заявился он, по Ленинграду ходит. А мне
побеседовать с ним надо, очень надо...
Потом смотрели сдобниковскую дочку. Маруся подняла ее высоко, и все
стали говорить, как и полагается в таких случаях, что дочка "удивительный
ребенок", "красоточка", что вообще она вылитый папаша, а глазки у нее
мамашины. Веселый морячок Зайцев даже нашел, что ручки у девочки
"дедушкины". Наконец наступила пауза, про дочку сказали всё. Тогда патефон
заиграл "Кавалерийский марш", - это была старая, дореволюционная
граммофонная пластинка, и все сели за стол. Лапшина посадили рядом с
Балашовой, а Ханина и Хмелянского, как знакомых Ивана Михайловича, напротив.
Женя сел слева от Лапшина и налил ему водки.
- Пьешь? - спросил Лапшин.
- Исключительно по торжественным случаям, - горячо сказал Женя. - Надо,
чтобы все чин чинарем было. Закусочка, семейный круг. Конечно, тут тоже
такое дело, надо глаз да глаз иметь, чтобы мещанство не засосало, тут
правильно Маяковский подмечал...
- Ну, мещанство тебе не опасно! - со значением сказал Лапшин. - Ты не
такой человек. Буфет давно купил?
- Нынче. Исключительно удачно приобрел. Богатая вещь, верно?
- Верно, вещь богатая.
- И замки хорошие, любительской работы, - с азартом добавил Женя и
густо покраснел под внимательно-лукавым взглядом Лапшина. - А что?
- Да ничего! - усмехнулся Иван Михайлович. - Это ведь ты про замки
заговорил, а не я...
В эти мгновения оба они вспомнили одно "дельце" Сдобникова вот как раз
с таким "богатым" буфетом.
- Ну ладно, товарищ Сдобников, - чокаясь с Женей, сказал Лапшин, будем
здоровы и благополучны.
- Будем! - твердо глядя в глаза Лапшину, ответил Сдобников. - И вы на
меня надейтесь, Иван Михайлович!
После третьей рюмки он поднялся, постучал черенком вилки по салатнице и
потребовал тишины.
- Я поднимаю эту рюмку с большим чувством за своего бывшего командира,
начальника, за товарища Лапшина Ивана Михайловича и хочу его заверить, как
члена партии большевиков, от имени всей нашей молодежи, что если случится
война и какой-либо зарвавшийся сволочь, я извиняюсь, империалист нападет на
нашу советскую Родину, то мы все встанем на защиту наших завоеваний и как
один отразим удары всех и всяческих наемников. За Ивана Михайловича, ура!
Прокричали "ура", выпили еще. Хмелянский вытер слезы под очками.
- Вы что? - спросил у него Ханин. - Перебрали?
- Есть маленько. Я вообще-то нервный! - сказал Хмелянский. - И сегодня
неприятности имел.
- Ну, тогда за ваше здоровье! - произнес Ханин. - Чтобы кончились все
неприятности у всех людей навсегда.
Было много вкусной еды - пирогов, запеканок, заливного, форшмаков, а
для Лапшина и его друзей - отдельно зернистая икра. Женя ничего не ел и все
подкладывал Ивану Михайловичу.
- Вы кушайте, - говорил он, - девчата сейчас жареное подадут. Наварили,
напекли, всем хватит без исключения.
- Пурпуррр! - страшно крикнул Лиходей Гордеич. - Под турнюррр
котурррном!
- Не безобразничайте, папаша! - попросил Сдобничков. - Очень вас
убедительно прошу, соблюдайте себя.
- Он - кто? - спросила Балашова.
- Портной в цирке, - с готовностью ответил Хмелянский. - Приличный
человек, хороший, а вина выпьет и начинает свои цирковые слова кричать.
У Жени на лице появилось страдальческое выражение. Ему очень хотелось,
чтобы все сегодня было чинно и спокойно, и, когда старик начал скандалить,
Сдобников побледнел и подошел к нему и к двум здоровенным парням в
джемперах, стриженным под бокс.
Пили в меру, разговаривали оживленно, соседи Балашовой рассказывали
что-то мило-смешное, и она смеялась, закидывая голову назад. Хмелянский, как
показалось Лапшину, несколько раз что-то порывался ему сказать, но так и не
сказал.
- Домой не пора? - спросил через стол Ханин.
Лицо у него было измученное, и когда он ел, то закрывал один глаз, и
это придавало ему странное выражение дремлющей птицы.
На другом конце стола отчаянно зашумели.
- Униформа! - воющим голосом завопил Лиходей Гордеич. - На арррену!
Его уже волокли к дверям. Вернувшись, Женя вытер руки одеколоном и
сказал всему столу и особенно Лапшину:
- Простите за беспокойство. Пришлось применить насилие, но ничего не
поделаешь. Еще раз извините.
- Ладно, - сказал Ханин, - что тут Версаль вертеть. Выпил гражданин, с
кем не бывает.
- Вы его любите? - тихо спросила Балашова у Лапшина.
- Кого? - удивился он.
- Да Ханина, Давида, кого же еще...
- Ничего, отчего же... - смутился Иван Михайлович. - Мы порядочное
время знаем друг друга.
- Отчего вы всё на мои руки смотрите? - спросила она и подогнула
пальцы.
Притушили свет, в полутьме запели грустную, протяжную песню. Лапшин
искоса глядел на Катерину Васильевну и вдруг с удивлением подумал, что нет
для него на свете человека нужнее и дороже ее. "И не знаю ее вовсе, рассуждал
он, - и живет она какой-то иной, непонятной жизнью, и вот поди ж
ты! Куда же теперь деваться?" Она тоже взглянула на него и смутилась. Ему
хотелось спросить ее - что же теперь делать, но он только коротко вздохнул и
опустил голову...
Ханин опять сказал, зевая:
- Не пора ли, между прочим, спать?
На прощание Сдобников долго жал Лапшину руку и спрашивал:
- Ничего было, а, Иван Михайлович? Если, конечно, не считать рецидив с
папашей. Вообще-то он мужчина симпатичный и культурный, ко мне относится как
к родному сыну, семьянин классный и на работе пользуется авторитетом, а как
переберет - горе горем. Вы не обижайтесь!
В машину Лапшин позвал еще и Хмелянского, надеясь, что тот скажет то,
что хотел сказать и не решался. Но Хмеля не сказал ничего. Когда он вылез,
Ханин надвинул на глаза шляпу и осведомился:
- Не надоели тебе еще твои жулики, Иван Михайлович?
- Нет, - угрюмо отозвался Лапшин.
- Идеалист ты! Выводишь на светлую дорогу жизни и дрожишь за каждого,
чтобы не сорвался, а другие твои сыщики ловят и под суд, ловят и увеличивают
процент раскрываемости - всего и забот.
- Пройдет время, и таких сыщиков мы повыгоняем, - негромко произнес
Лапшин. - Хотя среди них есть недурные, а то и великолепные работники.
- Повыгоняете?
- Ага.
- А вас самих не повыгоняют?
Лапшин промолчал. Он не любил спорить с Ханиным, когда того "грызли
бесы", как выражалась Патрикеевна.
- А Балашова наша спит, - заметил Ханин. - Отмаялась сибирячка.
- Она сибирячка?
- Коренная. А там, как сказано у одного хорошего писателя, пальмы не
растут.
И тем же ровным голосом Ханин произнес:
- Иван Михайлович, мне крайне трудно жить.
- Это в каком же смысле?
- В элементарном: просыпаться, одеваться, дело делать, говорить слова.
Почти невозможно.
Лапшин подумал и ответил:
- Бывает. Только через это надо переступить.
Ханин хихикнул сзади.
- С тобой спокойно, - сказал он. - У тебя на все есть готовые ответы.
Сейчас ты посоветуешь мне много работать, не правда ли? А жизнь-то
человеческая ку-да сложнее...
Иван Михайлович молчал, насупясь. Ох, сколько раз хотелось ему
пожаловаться - вот так, как всегда жалуется Ханин. И сколько раз он слышал
эти дурацкие слова о готовых ответах. Ну что ж, у него действительно есть
готовые ответы, действительно надо переступить через страшную, глухую тоску,
когда гложет она сердце, действительно надо много работать, и работа
поможет. Так случилось с ним, так будет и еще в жизни. Не для того рожден
человек, чтобы отравлять других людей своей тоской, не для того он произошел
на свет, чтобы искать в беде слова утешения и сочувствия.
- Ты бы меньше собой занимался! - сказал Лапшин спокойно. - Сколько я
тебя знаю - все к себе прислушиваешься. Правильно ли оно, Давид? Нынче
горе - оно верно, а ведь, бывало, все себя отвлекаешь и развлекаешь...
- Разве?
- Точно.
Ханин опять длинно, нарочно длинно зевнул. Он часто зевал, слушая Ивана
Михайловича. Спрятав лицо в воротник, неслышно, как бы даже не дыша, спала
Балашова. И Лапшину было жалко, что скоро они приедут и Катерина Васильевна
уйдет к себе. Все представлялось ему значительным, необыкновенным сейчас: и
ряд фонарей, сверкающих на морозе, и красные стоп-сигналы обогнавшего
"паккарда", и глухой, едва слышный рокот мотора, и тихий голос Ханина, с
грустью читавшего:
...в грозной тишине
Раздался дважды голос странный,
И кто-то в дымной глубине
Взвился чернее мглы туманной...
Потом Ханин приказал:
- Стоп! Вот подъезд направо, где тумба.
Иван Михайлович велел развернуть машину так, чтобы Балашовой было
удобно выйти.
- Проснитесь, товарищ артистка! - сказал Ханин. - Приехали!
Она подняла голову, вытерла губы перчаткой, сонно засмеялась и, ни с
кем не попрощавшись, молча открыла дверцу.
- Дальше! - произнес Ханин. - Больше ничего не будет...
- Чего не будет?
- Ничего, решительно ничего. Облетели цветы, догорели огни.
...Закладка в соц.сетях
