Жанр: Электронное издание
odingod
...очем, если и устал, так что? Нельзя мне и устать? Непрестанно еще по
телефону звонят, понукают, свои мнения мне докладывают. Я - Антропов - на
все эти звонки начальственные как, по-вашему, должен отвечать? Товарищ
Анатолий Грибков будет жить, так, да? Наша лучшая в мире хирургия тому
порукой?
- Да ты для чего на меня напустился? - растерянно спросил Лапшин. - Я
тут при чем?
- А при том, что нечего мне кровь свою предлагать. Как будто бы здесь
мы без ваших советов и предложений баклуши бьем. А, черт, разве в этом суть.
Если не мы, никто в мире, нигде не умеет с этим бороться. Консилиумы
собираем, академиков везем, зачем? Э, да что Шрек! В сущности, ничего Шрек.
Он - Шрек, я - Коростелев, больше ничего...
- Не понимаю я, - с тоской в голосе сказал Лапшин. - Какой Шрек? Какой
Коростелев?
Антропов ответил:
- Жил на свете такой врач, Чехов Антон Павлович. Был он гениальным
писателем, что известно всем, и, наверное, гениальным врачом, о чем
догадываются лишь некоторые. В повести его "Попрыгунья" одна пошлая и
вздорная бабенка велит послать за знаменитым Шреком, когда муж ее помирает.
А неглупый Коростелев говорит: "В сущности, ничего Шрек!" Удивительная у вас
вера в Шреков. Любые Шреки, равно как и Коростелевы, посидят, поглядят друг
на друга и разойдутся. Безнадежно! И нету такого лекарства, нету препарата,
невозможна операция, конец. Грибков живет уже за счет смерти. Живет
искусственно. И никому его не вытянуть!
- Непременно, ты думаешь, умрет?
- Непременно, я думаю, умрет.
- Бывают же ошибки.
- Да, бывают, но редко.
- Он молодой, крепкий, совсем даже мальчик! - в голосе Лапшина
зазвучали искательные, просящие нотки. - Здоровый... А?
Невозможно было представить себе Толю Грибкова мертвым. И Лапшин просил
Антропова помочь ему поверить, что Толя выживет.
Но Антропов молча развернул газету и сделал вид, что читает. Дважды
звонил телефон, и дважды он отвечал холодно:
- Да, без изменений. Не лучше. Да, крайне тяжелое.
Потом ушел, вернулся с другим врачом и спросил у Лапшина:
- Вы собираетесь домой?
- Конечно!
Когда они выходили, Антропова вызвали наверх, и Лапшин один долго ждал
в вестибюле. Здесь было холодно, голо, казалось, что дуют сквозняки.
Нянечка-гардеробщица дремала за полированным барьером; там в полумраке,
словно три привидения, виднелись три белых халата на распялках. Блестели
намытые кафельные полы. Громко, со скрежетом отбивал время маятник огромных
старинных часов. А стрелок не было вовсе, их отломал кто-то, и стучал
маятник бессмысленно. "Удивительно глупо! - подумал Лапшин. - Неужели
стрелки поставить трудно?"
И сказал об этом Антропову.
Тот удивился, потом махнул рукой:
- Все к этому привыкли, никто внимания не обращает.
- И главный ваш?
- Главный тем более.
- Вы бы ему сказали, - посоветовал Лапшин. - Такие вещи непременно
нужно говорить, потому что в конце концов из этого черт знает что
получается.
- Что же именно вы называете "черт знает что?" - тоже раздражаясь,
осведомился Антропов.
- Все! Если к таким часам можно привыкнуть, то и к тому, что уход за
больным плохой, - тоже можно привыкнуть. И за это надо наказывать...
Он сдержался, чувствуя, что теряет самообладание. Антропов смотрел на
него боком, ожидая продолжения фразы. Но Лапшин не договорил и подумал, что
правильно не договорил. Потом, садясь в машину, извинился:
- Ты прости, Александр Петрович, тяжелый у меня день выдался...
И дружеским жестом дотронулся до плеча Антропова. Тот вздохнул и
пожаловался, что сам замечает за собой какие-то дурацкие вспышки
раздражительности, раньше ничего подобного не было. Наверное, это наступает
старость. Или жизнь вообще не задалась.
- Насчет Лизаветы, что ли? - спросил Лапшин.
- Похоже.
- Все в том же состоянии?
- Хуже.
- А почему?
- Влюбись, Иван Михайлович, в девочку, которая на двадцать лет тебя
младше - тогда узнаешь почему...
Они всегда так разговаривали - то на "ты", то на "вы". На "вы", когда
спорили, а на "ты", когда соглашались.
- Да неужели на двадцать?
- А что, много? Ничего особенного.
И Антропов с горячностью стал называть Лапшину романы, повести и пьесы,
в которых описывались такие истории. А Лапшин не слушал и думал о том, что,
когда очень уж дурно на сердце, нужно непременно заставлять себя говорить о
другом, нежели то, из-за чего так скверно на душе. Непременно, иначе вовсе
пропадешь. И поэтому он поддержал Антропова и согласился с ним, что дело,
разумеется, не в возрасте, хотя и возраст, конечно, играет роль. При слове
"роль" ему вспомнилась Катерина Васильевна, он покривился, но с живостью в
голосе спросил:
- А вообще-то вы встречаетесь? Когда, например, в последний раз
виделись? Давно?
- Недавно, в Музыкальной комедии.
- Лимонад, значит, в антракте пили. А еще где?
- До этого я у нее дома был, на вечерушке. В складчину.
- Студенты?
- Студенты, потом родственники некоторые. Лиля с мужем.
- Это какая же Лиля?
- Она из мира искусств. Точно не знаю, но участвует в кино. Ассистент вот
какая у нее должность.
- Это вроде как у тебя на операции, который наркоз дает или инструменты
считает?
- Она так примерно и объясняла. Режиссеры у них народ рассеянный, а у
нее обязанность за всем следить и давать указания...
- Ну, хорошо, черт с ней, с Лилей, отвлеклись. Значит, Лиля была с
мужем, но это все народишко молодой. А посолиднее?
- Еще дядя Володя был, ему лет тридцать...
- Значит, ты вполне за дедушку проходил?
- За дедушку! - хмуро произнес Антропов. - Я еще, понимаешь, Иван
Михайлович, надувался там, изображал. Они, конечно, из вежливости меня в
игры вовлекали, а я не вовлекался. Круглым дураком себя показал.
- А если бы вовлекался? Помнишь, на каток пошел и что вышло? Упал!
- Упал! - подтвердил Александр Петрович. - И здорово шмякнулся.
Предполагал, говоря по чести, вести себя самого в свое собственное
хирургическое отделение. Смешно...
- Думаешь? А я о другом хотел сказать. Вот, например, живем мы в одной
квартире, знаем друг друга неплохо, много лет, почти что с молодости, и
все-таки, какие мы такие - в подлинности - нам неизвестно.
- Это в каком же смысле?
- А в таком, что когда люди знают друг друга по совместным чаепитиям
или даже водочку пьют под выходной день, то чужие они еще люди. А когда на
деле друг друга знают - тут все иначе. Вот, например, зашумел ты на меня
сегодня в ординаторской в своей, и увидел я тебя, Александр Петрович, доктором...
- Я - врач, а не доктор! - огрызнулся Антропов.
- Для меня, может, ты и профессор, а по бумагам фельдшер, - спокойно
сказал Лапшин. - Я к тому, что разделяет тебя с Лизаветой не возраст, а
Музкомедия.
- Это как же?
- А так же! Вот небось набрился, плешь волосенками прикрыл, галстук два
раза перевязывал, брючишки отпарил. Было?
- Было! - со смешком ответил Антропов. - Еще даже шляпу напялил,
которую никогда не ношу, и набок ее посадил, эту самую шляпу. А Лизавета
заметила и высказалась в том смысле, что если человек носит шляпу, то носит
ее всегда, а не только в театр.
- Видишь, значит, это правильно - насчет Музкомедии...
- Так что же делать? Смешно предлагать ей жениться, если она просто
меня считает симпатичным дядюшкой...
Они вышли из машины и не заметили, как оба оказались в коридоре. Лапшин
повернул выключатель, оба они закурили. Антропов смотрел на Лапшина так,
словно тот сейчас ему все окончательно объяснит и всему научит. И Лапшин
действительно сказал все, что думал, но так, что Александр Петрович почти
ничего не понял.
- В человека она в тебя вряд ли влюбится, - сильно затянувшись,
произнес Лапшин. - Суди сам, парнишка ты не молодой, хотя, конечно, и не
старый. В волейбол играешь с натугой и слишком, знаешь ли, старательно. На
рестораны и разные там такси - денег у тебя не густо. В Эрмитаж ты с ней
ходил и сам мне рассказывал, что очень тебе там было скучновато. Еще были вы
в Музее почт и телеграфов, так, что ли?
Антропов кивнул.
- Устроил я тебе также посещение Музея уголовного розыска. У нас она
чуть не заплакала и попросилась на воздух. Было это?
- Было.
- Поднимались вы на вышку Исаакиевского собора. Ездили дважды в
Петергоф и в Детское Село, что твой бюджет слегка подкосило...
- Да ну вас, Иван Михайлович, - с досадой сказал Антропов. - Словно на
допросе.
- А ты на допросах не бывал и помалкивай. Теперь дальше - водил ты ее
туда, где чучела крокодилов и мамонтов, что ли? Был недавно на катке и упал.
И был ты везде не ты, не доктор Антропов Александр Петрович, а ферт. Пожилой
ферт в шляпе. Лизавета же девушка умная и не может это не замечать. Ты будь
собой. Самим собой.
- Это как же?
- Не знаю, Александр Петрович. Разберись. Одно только мне понятно через
Музей почт и телеграфов ты в женихи не пробьешься. Пойдём, что ли,
поспим?
Здесь, под лампочкой, они попрощались. Антропов, по обыкновению, уронил
ногой неловко прислоненную к стене кроватку соседского мальчика Димки, а
Лапшин, ложась, подумал, что советовать он умеет, а вот как самому жить
дальше - не знает, и спросить совета ни у кого никогда не решится.
Полежав минут двадцать неподвижно, он заметил, что Окошкин еще не
вернулся, позвонил на работу, выяснил, что Вася "отбыл" только что, и назвал
телефонистке номер больницы. Коммутатор не отвечал. Наконец его соединили со
второй хирургией.
- Как там Грибков? - спросил он жестким, командирским голосом. - Как
состояние?
- Состояние тяжелое, - ответили ему. - Вы слушаете? Крайне тяжелое.
- Так! - сказал Лапшин и медленно положил трубку.
"Музей почт и телеграфов! - почему-то подумал он. - Музей".
Лечь Иван Михайлович не смог. Все ходил и ходил по комнате, шаркая
старыми туфлями и дожидаясь Окошкина...
Очная ставка
- Значит? - спросил Лапшин, все еще держа перед глазами Невзорова
ружье. - Что же это значит?
Глеб держался руками за щеки.
- Значит...
- Вы номер видите? Он соответствует номеру в билете? Значит, это ваше
ружье?
Глеб держался руками за щеки.
- Я не стрелял. Стрелял мой брат.
- Из вашего ружья?
Яркое мартовское солнце заливало комнату. Сверкала пепельница на столе,
сверкали и переливались чернильницы, стаканчик для карандашей. И мартовский,
еще холодный, но уже весенний воздух хлестал в открытую форточку.
- Я спрашиваю - из вашего ружья?
- У нас одинаковые ружья. Мы никогда не смотрели, какое чье. Мы не
чужие люди, мы - братья.
- И потому вы говорите, что стрелял ваш брат?
- Я говорю правду.
- До сих пор вы не сказали ни одного слова правды. Кто стрелял?
Глеб Невзоров сжал ладонями виски.
- У меня нестерпимо болит голова, - сказал он. - Я прошу прекратить
допрос. Я - болен. В таком состоянии я не могу...
Зазвонил телефон, Лапшин взял трубку.
- Это ты, Иван Михайлович? - угрюмо спросил Ханин.
- Ну, я.
- Совсем плохо. Вряд ли дотянет до вечера.
- Антропов там?
- Да.
- Хорошо.
Несколько секунд он молчал. Глеб вглядывался в него исподлобья - что
узнал этот человек? Ничего не понял и глухо застонал, якобы от невыносимой
боли.
- Не прикидывайтесь. У вас ничего не болит. Если вы сейчас не скажете,
кто стрелял, я устрою вам немедленно очную ставку с Олегом. Вам ясно, о чем
я говорю?
Неслышным шагом к Лапшину вплотную подошел Бочков, показал записку:
"О.Невзоров утверждает, что стрелял брат. Слышал также крики в отношении
помощи раненого Самойленко. Похоже на правду. Очень плачет".
Иван Михайлович подумал и кивнул. Вновь он перехватил исследующий,
ненавидящий взгляд Глеба. Бочков плотно притворил за собой дверь.
- Мое ружье было похищено братом! - гортанным голосом сказал
Невзоров. - Можете записывать - именно похищено. Я вообще не был на охоте. Я
даже не знал о ней. Но о несчастном случае с Самойленко брат мне
впоследствии рассказал. Ему тогда не было известно, что Самойленко
скончался...
Лапшин прикрыл ладонью глаза. Это с ним случалось не часто, но все-таки
случалось - вот так, внезапно, делалось стыдно за лгущего человека. А Глеб
все говорил и говорил. Он рассказывал, как не мог донести на брата, потому
что любил его и жалел родителей. Как мучился "психологически". Как даже
советовался с одним доктором-психиатром. И фамилию доктора и адрес он тоже
назвал...
- Хорошо, Невзоров, - негромко перебил Лапшин. - Хорошо. Помолчите.
Написал записку, позвонил и, ничего не говоря, передал листок Окошкину.
Тот ушел. В наступившей тишине был слышен только посвист веселого
мартовского ветра. Через несколько минут Бочков привел Олега Невзорова с
покрасневшими глазами, с дрожащим подбородком. Глеб мгновенно съежился, но
тотчас же вскинул голову и спросил:
- Это как понять? Очная ставка?
- Ваш брат утверждает, - вглядываясь в Олега, заговорил Лапшин, - что
вы похитили у него ружье и на охоте Невзоров Глеб не был, а следовательно,
выстрела не производил. Он утверждает также, что только впоследствии вы
рассказали ему о несчастном случае и о смерти Самойленко. Это так?
- Так! - кивнул Глеб и сразу же отвернулся к окну.
- Это все ложь! - глотая слюну и стараясь растянуть пальцами воротник
свитера, крикнул Олег. - Он подлец и свинья! Он выстрелил, конечно,
нечаянно, когда мы шли по болоту за Самойленко, он...
Опять зазвонил телефон. Ханин сказал невнятно:
- Приезжай...
- Разберитесь тут до конца, Николай Федорович, - попросил Лапшин
Бочкова и положил трубку на рычаг.
Оба Невзорова смотрели на Лапшина не отрываясь. Бочков сел на место
Ивана Михайловича. Тот, не попадая в рукава, натягивал реглан. Опять стало
слышно, как свистит ветер в форточке. Лапшина вдруг зазнобило. Дрожа крупной
дрожью, он сел в машину, приказал Кадникову:
- В больницу!
- Кончается Толя?
Лапшин не ответил, свело челюсти. Он не мог сейчас говорить. И смотрел
в сторону, ничего не видя, не понимая, не различая улиц, времени, скорости,
с которой летела машина, завывая оперативной сиреной. Только одно он понимал
всем своим существом - Толи уже нет. Да, да, разумеется, не одна смерть
сделала свое дело в его глазах, разумеется, он знал, что Грибков не жилец, и
все-таки это было так жестоко-нелепо - мертвый Толя, что Лапшин едва
сдерживал набегающие, душащие слезы.
А потом пошло все как обычно: Грибкова еще не вынесли из маленькой
палаты, но у двери стояла ширма. В изножье, уткнувшись лицом в простыню,
неподвижно лежала Ирина Ивановна - Толина мама. Прокофий Петрович приехал
раньше Лапшина, и странно было видеть его, всегда энергичного, всегда на
ходу, всегда бодрого, - здесь, в этой особой, ни с чем не сравнимой тишине,
рядом с пожелтевшими Ханиным и Жмакиным, возле крутых углов белой ширмы.
Погодя, закуривая на черной лестнице, по которой только что санитары
унесли в морг то, что осталось от Толи Грибкова, Ханин неожиданно обернулся
к Жмакину и сказал строго своим чуть скрипучим голосом:
- Я слышал, что вы пытались покончить с собой, юноша. Хочу вас
уведомить, что нет большей подлости по отношению к жизни вообще, чем
самоубийство. Человек обязан жить во что бы то ни стало, жить всегда, до
последнего мгновения осмысленно. И поверьте, что я имею право это говорить.
Внизу хлопнула дверь на блоке, это она в последний раз закрылась за
Толей Грибковым. Лапшин закурил, вглядываясь в желтое лицо Ханина. Баландин,
зябко ежась, предложил Лапшину:
- Подождем, Иван Михайлович, пока Ирина Ивановна управится, а погодя
свезем ее домой.
Ждать пошли в кабинет Антропова. Александр Петрович только что вернулся
с операции, сидел тяжело отвалясь на спинку стула, смотрел прямо перед собой
сосредоточенным взглядом. Потом, словно очнувшись, сказал Лапшину:
- По-моему, Иван Михайлович, с твоим подопечным самоубийцей происходит
неладное. Сдвинулось что-то в психике. Всю ночь он на окошке просидел, на
подоконнике, и сестра мне рассказывала, все плакал. Соображает с трудом...
- Это какой же подопечный? - спросил Баландин.
- Тот, что мой пистолет когда-то в окошко швырнул, помните? - ответил
Лапшин. - Только он больше Митрохина подопечный, чем мой.
Баландин протер толстые стекла пенсне платком, осведомился:
- Митрохинский?
Интонация у Прокофия Петровича была особая, понятная только Лапшину.
Баландин Митрохина не любил и даже фамилию его произносил по-своему,
почему-то с ударением на последнем слоге - Митрохин!
- Если он митрохинский, то при чем же тогда ты? - опять спросил
Баландин.
- История запутанная, - вздохнул Лапшин. - Если помните, связана она с
приездом Занадворова и с вопросом санкции на братьев Невзоровых...
- Разбираешься?
- Похоже, что разбираюсь...
Они еще помолчали, покурили. Антропов неожиданно сообщил:
- Надо было желудочное соустие сделать...
Лапшин и Баландин переглянулись, а Александр Петрович смутился. В
матовое стекло двери постучал санитар, сказал, что ждать Грибкову не надо,
она тут надолго останется. В машине Баландин попросил Лапшина:
- Ты вот что, Иван Михайлович, я тебя убедительно попрошу, займись
насчет Демьянова. Жалко мужика, знаешь, как он переживает. Сколько лет в
милиции, и теперь здравствуйте... Проверь там корреспонденцию эту самую...
Но проверять нынче Лапшину ничего не пришлось. Едва он вошел к себе в
кабинет - зазвонил телефон: Криничный сообщил, что хотя Мирон Дроздов о
Корнюхе ничего не показал, но сведения насчет Мамалыги правильные и бандита
надо брать немедленно.
- Сейчас? - спросил Лапшин.
- Вечером, но именно сегодня. Я сейчас явлюсь, доложу обстановку.
Едва Лапшин повесил трубку - пришел Бочков с листами протокола допроса.
Братья Невзоровы полностью сознались на очной ставке. Лапшин, хмурясь, читал
четкие строчки, потом жестко взглянул на Бочкова и велел:
- Завтра нужно все выяснить с Невзоровыми и Жмакиным. Драку эту на
Фонтанке поднять и все митрохинские материалы...
- Так ведь это архивы...
- За архивами или черт знает за чем человека теряем, - не повышая
голоса, продолжал Иван Михайлович. - За глупостью, за туполобостью, за
дурацкой, заранее подготовленной схемой...
- К завтрему, пожалуй, не поспеть материалы поднять...
- А ты постарайся, Николай Федорович, - неожиданно ласковым голосом
попросил Лапшин. - Я знаю, ты мне не говори, понятно, что устаешь, а
все-таки. Он ведь там в больнице с ума сходит, это точно, доктора
признают...
- Я постараюсь! - тихо ответил Бочков.
Дорогу орлам-сыщикам!
В девятнадцать часов Лапшин созвал оперативное совещание у себя в
кабинете. Выслушав Криничного и Побужинского, Иван Михайлович помолчал,
полистал свой блокнот, который в бригаде звался "псалтырем", "святцами",
"напоминальником" и еще по-разному, помолчал и заговорил:
- Таким образом, тут, как совершенно справедливо отметил Криничный,
который, кстати, в эти дни вместе с Побужинским проявил неплохое умение
работать, орудовала группа, возглавляемая Корнюхой. И Корнюху и Мамалыгу мы,
к сожалению, упустили. Корнюха удрал у нас из рук, так же как и Мамалыга. Он
самый близкий к Корнюхе человек, этот самый Иофан Мамалыга, и тесно связан с
рядом других преступников.
Скрипнула дверь, и вошел запоздавший Окошкин.
- Вы ко мне? - спросил Лапшин.
- Разрешите доложить срочное сообщение.
- Докладывайте.
Окошкин подошел к столу и необыкновенно скромно рассказал, что им в
будке телефона-автомата у Гостиного Двора только что задержан аферист, по
кличке Воробейчик, с подложными документами, а главное, с накладными на
отправку большой скоростью трикотажа и обуви, похищенных Корнюхой и
Мамалыгой из главного базового склада Опторга. Грузы адресованы в Тбилиси, в
Малоярославец и в Ярцево. Есть еще накладные на Зеленый Бор и на Некурихино.
Но главное - это то, что Воробейчик был задержан после телефонного разговора
с самим Мамалыгой и подтвердил нынешнюю гулячку.
- Что ж, годящие сведения, - сказал Лапшин. - Годящие и, пожалуй,
верные. Ну, ладно, Окошкин, садитесь, мы тут совещаемся.
Василий Никандрович сел и жадно затянулся папиросой, а Лапшин начал
развивать свой план операции. Говорил он сжато, вычерчивая указательным
пальцем в воздухе направление ударов на нынешний вечер, и тон его был
спокоен и благодушен, хотя дело касалось не просто изъятия похищенных
товаров, а, по всей вероятности, перестрелки, потому что такие люди, как
Зубцов, легко не садятся в тюрьму. Такой тон был в его характере, и бригада,
отлично зная Ивана Михайловича, понимала, что скрыто за этим внешним
спокойствием и неторопливой деловитостью...
Минут за сорок до выезда Лапшин залпом выпил стакан чаю с лимоном и,
поскрипывая сапогами, пошел по кабинетам, чтобы узнать, все ли готовы и как
готовы.
Везде было тихо и пусто, и только в той комнате, где сидел Окошкин,
были люди, проверяли оружие и разговаривали теми сдержанными легкими
голосами, которые известны военным и которые означают, что ничего
особенного, собственно, не происходит, ни о какой операции никто не думает,
никакой опасности не предстоит, а просто-напросто что-то заело со спусковым
механизмом пистолета у Окошкина, и вот товарищи обсуждают, что именно могло
заесть.
- Ну как? - спросил Лапшин.
- Да все в порядке, товарищ начальник! - весело и ловко сказал
Побужинский. - Вот болтаем.
Лапшин сел на край стола и закурил папиросу.
- Побриться бы надо, Побужинский! - сказал он. - Некрасиво, завтра
выходной день. Пойди, у меня в кабинете в шкафу есть принадлежности,
побрейся!
- Слушаюсь! - сказал Побужинский и ушел, оправляя на ходу складки
гимнастерки.
Окошкин и Бочков оба машинально попробовали, как у них с бородами,
очень ли заросли.
- А почему у тебя на губе чернила, Окошкин? - сухо осведомился Лапшин.
- Такое вечное перо попалось, - сказал Вася, - выстреливает, собака.
Как начнешь писать - оно чирк! - и в рожу.
- Вот напасть!
Пришло еще несколько человек, курсанты - вспомогательная группа. В
комнате запахло морозом, шинелями. Два голоса враз сказали:
- Здравствуйте, товарищ начальник!
Лапшин поглядел на часы и ушел к себе в кабинет одеваться. Побужинский,
сунув в рот большой палец и подперев им изнутри щеку, брился перед зеркалом.
- Не можешь? - сказал Лапшин. - Стыд какой! Давай сюда помазок!
Он сам выбрил Побужинского, вытер ему лицо одеколоном, запер за ним
дверь, надел на себя кожаное короткое пальто, подбитое белым бараном, и
постоял посредине комнаты.
Ему захотелось позвонить Балашовой, но он не знал, о чем сейчас с ней
говорить, и не позвонил. Вынув из стола кольт - оружие, с которым не
расставался больше десяти лет, - Лапшин проверил его, надел шапку-ушанку,
фетровые бурки и позвонил вниз в комнату шоферов. Когда он выходил из
кабинета, народ уже ждал его в коридоре.
- Давайте! - сказал Лапшин. - Можно ехать.
Рядом с ним по старшинству сел Бочков, сзади Побужинский, Окошкин и
шофер.
- Тормоза немножко слабоваты, - сказал Кадников, - так что вы не
надейтесь, товарищ начальник.
Машина тронулась, и было слышно, как глухо захлопали дверцы во второй
машине, идущей следом. Там командовал Криничный.
Окошкин сзади шепотом спросил Побужинского что-то о дне похорон Толи
Грибкова. Побужинский ответил коротко и, как показалось Лапшину, сердито.
Кадников поддержал Побужинского.
- Тоже солдаты! - сказал он неодобрительно. - Кто это, спрашивается,
перед боем убитых поминает. Убитого надо в сердце иметь, а не на языке.
- А что ж, анекдоты рассказывать?
- Неплохо и анекдоты, - согласился шофер. - Верно, Николай Федорович?
Бочков промолчал.
- Тогда слушайте про попа, попадью и работника, - сказал Окошкин. Скоромно,
а неплохо. Народный рассказ.
Машина вылетела на Невский. Не доезжая Садовой, Лапшин рванул поводок
сирены, и регулировщик сразу же дал зеленый свет, перекрыв поперечное
движение.
- Дорогу орлам-сыщикам! - сказал Бочков.
Был подвыходной. Невский в этот ветреный, теплый, почти весенний вечер
кишел народом. Дворники в тулупах и белых фартуках ломами сбивали с торцов
мокрую ледяную кору. Ревело радио, и даже в машине было слышно шарканье ног
гуляющих, смех, голос какой-то девушки, которая звала:
- Нина! Нина, куда же ты подевалась?
Над подъездом кинематографа вилась и блистала огненная реклама, со
скрежетом тормозили трамваи, весело сверкали огромные витрины
гастрономических магазинов...
- Живет наш городишко, а, товарищ начальник? - спросил Бочков.
- Поживает помаленьку, - озабоченно ответил Лапшин.
Несмотря на то что он уже дважды дергал поводок сирены, регулировщик не
давал дорогу.
- И не даст! - сказал Бочков. - Хозяева нового мира идут.
И действительно, под грохот дюжины барабанов Невский пересекали
пионеры. Их было много, отряд шел за отрядом, барабаны мерно и в то же время
возбужденно выбивали и чеканили шаг. Ощущение предпраздничного, мирного и
спокойного города вдруг с такой силой охватило Лапшина, что он с трудом
представил себе, куда и для чего спешат через этот город его две машины с
вооруженными людьми и что предстоит этим людям делать через какой-нибудь
час, и, представив, озлобился. Все было просто и ясно - под грохот барабанов
шли дети с какого-то своего праздника, в театрах люди жадно смотрели на
сцену, в Филармонии слушали музыку, в кино следили за тем, что происходит на
экране, в квартирах накрывали столы, а здесь...
- Эх! - гро
...Закладка в соц.сетях
