Жанр: Электронное издание
Ustin-17
...е время кособочился на одну сторону, полз из перчатки,
и приходилось перехватывать его, чтобы не выпал окончательно.
Из ближайшего музыкального киоска грохотал рэп, так, что уши закладывало и
невозможно было расслышать, что говорит объявляющая девушка.
- Автобус "Выхино - Егорьевск" отправляется в...
- А мне плевать, я под кайфом лечу, потому что ждать не хочу! - неслось из киоска. -
Твоя подружка так мила, всю ночь мне спать не дала!..
- ...по маршруту: Люберцы, Малаховка, Быково, Островцы...
- Я в школе вчера так устал, что даже пить перестал! И солнце похоже на орех, а все
потому, что вокруг грех!..
- ..."Совхоз", Луховицы, Егорьевск. Приобретайте билеты...
- ...у подруг, которые возьмут и кинут вдруг! Твоя любовь им до звезды, у них нет
душевной красоты! Только бабки им подавай, рядом с ними не зевай!
Рядом в очереди пили продвинутое пиво какие-то продвинутые маломерки от
продвинутости невыносимо матерились.
Подлый пакет без ручки выскользнул из перчатки и плюхнулся в грязь.
- Ну что такое! оааюое! - шепотом воскликнула Наталья и подхватила пакет. - Вот
наказание-то!
С полиэтиленового днища текла вода, теперь на колени его не поставить, придется или
держать на весу, или пристраивать на пол в этой самой маршрутке. Все будут наступать,
толкаться, перелезать, а в пакете у нес батон, и колбаса, и книжка - жалко, если раздавят!
Вдалеке показался микроавтобус, и все сотоварищи по мытарству в очереди
насторожились, несколько напряглись и вытянули в его сторону головы. Неизвестно было,
"наша" это маршрутка или "не наша".
Она оказалась "нашей" и вся очередь моментально приготовилась брать ее на абордаж -
все замучились, хотелось домой побыстрее. Только что усталые люди стояли рядком, но
машина подкатила, и они превратились в штурмовое подразделение времен Второй мировой
войны.
Все лезли, орали, давились. "Продвинутые" отшвырнули Наталью, которая стояла почти
первой, и она поняла, что на переднее сиденье ей не попасть. Когда она взобралась по
скользким и высоким ступеням, свободным оказалось только одно место - в проходе,
откидное, то есть без спинки и прямо посередине "транспортного средства".
Значит, всех, кто будет входить и выходить, ей придется "впускать" и "выпускать", то
есть приподниматься, согнувшись и неудобно и слегка неприлично отклячив зад, собирать свое
кресло, подхватывать пакет, придерживать рукой шапку, чтобы не сбили, и все это за тридцать
рублей.
- Передавайте деньги! - хриплым голосом закричал водитель из глубины ада, в котором
усаживались, пихались, отвоевывали лишние сантиметры и ненавидели друг друга. - Без
сдачи передавайте! У меня сдачи нету, считайте сами там!
- Мужчина, мужчина, куда вы портфелем своим, у меня тут ребенок!..
- У вас сколько?
- У меня пятьдесят одной бумажкой, а у вас?
- Вот возьмите за двоих, только там мелочь.
- Ой, блин, какая еще мелочь!
- Предупреждать надо, все рассыпалось!
- Так я вас предупредила!
- А мне наплевать, только собирать я не буду!
- Граждане, пока все не передадут, не поедем!
- Хто это там ползает?! Господи Иисусе, ползает хто-то!
- Я деньги собираю. Деньги рассыпались. Ногу подвиньте, подвиньте ногу-то! Все
инвалиды, как один!
- Милый, а место для ветеранов бесплатное есть у тебя или нету?
- Нет у меня бесплатных мест, мамаша!
- Да как же нет; когда у тебя над головой написано, что одно место для инвалидов
бесплатное!
- На заборе тоже много чего написано, мамаша! Или оплачивайте, или вылезайте!..
Наталья сидела, сгорбившись над пакетом и сумкой, зажав в руке тридцать рублей.
- У вас какими купюрами? - прошелестел рядом старичок в облезлой кроликовой
шапке. - У меня только пятьдесят, а водитель просит без сдачи...
Наталья показала ему "купюры".
- А вы мне не разменяете?
В сумке у Натальи были еще десятки, но лезть пришлось бы очень далеко. Она ни за что
не полезла бы, но старичок был такой смирный и чистенький, морщинистая шея замотана
трогательным клетчатым шарфом, кое-где протертым до дыр. Наталья поглядела на шарфик,
вздохнула и открыла сумку.
- Давайте я пакеты подержу, голубушка, - переполошился старичок, - давайте!
Наталья передвинула к нему тяжеленный пакет, и старичок с готовностью за него
ухватился. Наталья стала рыться в сумке, искать кошелек. Все время попадался телефон, а
кошелек, зарытый для безопасности на самое дно, где-то затерялся.
- Вот какое вам беспокойство, - прошелестел рядом старичок, - вы уж извините меня,
голубушка.
Голубушка кивнула. Шапка съезжала на нос, мешала, и жарко было, и хотелось, чтобы
маршрутка уж побыстрее поехала и доехала до Натальиной остановки, а оттуда до дома рукой
подать.
- Передавайте, передавайте, - надрывался водитель, - пока все не передадут, не
поедем!
Наталья нашла наконец кошелек, прижала раззявленную сумку к животу и отсчитала пять
бумажек. Старичок принят их и вручил ей свою. Обмен состоялся.
Наталья вытерла лоб, выдохнула, зарыла кошелек поглубже и улыбнулась старичку.
Сил у нее не осталось.
- Давайте мне ваши купюры, я передам, - предложил старичок, и Наталье вдруг
показалось, что она где-то его видела.
Какой-то он был очень знакомый, свой, что ли, с его клетчатым шарфиком, морщинистой
шеей и кроличьей шапкой.
Может, в аптеку приходил?
- Что, вы, голубушка? - спросил старичок негромко. - Я вам напомнил кого-то?
Наталья улыбнулась - она не ожидала такой наблюдательности.
- Не знаю, - сказала она и потянула у него пакет, - показалось, должно быть.
- Такое бывает, - согласился старичок. - Нет-нет, голубушка, я подержу, вам ведь так
неудобно!
- Спасибо, не нужно, - поблагодарила Наталья, которая не любила никакой навязчивой
любезности. Кроме того, она беспокоилась о своем батоне и о колбасе тоже - все это
следовало беречь от чужих ног, а сбережет ли старичок?..
- Нет, нет, голубушка, я не отдам, решительно не отдам, вам ведь... далеко ехать?
- Далеко, - вздохнув, согласилась Наталья и покосилась на пакет, надежно ли стоит.
Пока все было в порядке. - До конечной. А вам?
- И мне далеко, - уклончиво ответил старичок.
Маршрутка дернулась так, что все повалились друг на друга - как видно, водитель
получил свой оброк сполна, - потом вильнула, все повалились на другую сторону. Потом
выровнялась и наддала.
Ну все. Финишная прямая.
- Что-то вы так печальны, голубушка, - вдруг тихо спросил старичок, - или случилось,
что?
Наталья глянула на него и стала смотреть в грязный пол.
Вот чего она еще не любила, так это задушевных разговоров со случайными попутчиками,
да еще в маршрутке!
- Вы не думайте, голубушка, я не из праздного любопытства, просто лицо у вас такое...
грустное.
Наталья неожиданно разозлилась.
- А должно быть веселое? - осведомилась она грубо. - Я целый день на работе,
маршрутку ждала сорок минут, я есть хочу, спать хочу и сижу на... приставном стуле. А у меня
спина болит!
Зачем она только познакомилась с Ильей?!
Все было бы замечательно - сидела бы до конца дней своих с другом Виктором и его
трепетной мамашей, варила бы гороховый суп, вязала бы носки и отдала бы ребенка в
районный детский садик, где все такие же, как она. Где у каждой "мамочки" по своему
Виктору, носкам и ребенку, а у ребенка сопли, а дома свекровь, и все озабочены проблемой
"съема", желательно, чтобы недалеко от метро, и от детского сада недалеко, и от магазина
недалеко.
Такого "съема" отродясь не бывало - только если палатку поставить на каком-нибудь
газоне, вблизи магистрали или станции метрополитена.
Магистраль - артерия нации.
"Мы работаем, чтобы не закупоривались артерии нации!" - восклицал мистер Питкин
каком-то старом кино.
Пойдем в кино, пригласил ее Илья, а она отказалась.
Ну что он, дурак? Ну как она может пойти с ним в кино?!
Ну пойдет она в кино, ну, поверит во все на свете, ну, расслабится непозволительно.
А дальше-то что?!
Она сто лет ни с кем не ходила в кино. Нет, не сто, но лет десять точно.
На первом курсе Наталью позвал в кино ее тогдашний "молодой человек", так это
называлось.
Она пошла. Очень гордилась собой, наряжалась и прихорашивалась. У нее было серое
финское пальтецо с капюшоном - на капюшоне опушка неопределенного меха. Еще был
красный капроновый шарфик, гофрированный, яркий, но очень неудобный и жесткий. Он кусал
шею и все время вылезал из-под воротника, зато очень оживлял пейзаж. Еще были боты,
правда, резиновые, но тоже красные! В резиновых ботах на сухом асфальте было не слишком
приятно, но очень, очень, очень "красиво" и в тон шарфику.
Украсившись шарфиком и ботами, она еще напоследок вытянула челку перед зеркалом.
Тогда все носили челки, и Наталья свою челку не любила, она все время закручивалась в разные
стороны, потому что волосы кудрявые, а Наталья, понятное дело, мечтала о прямых.
Почему-то все девчонки мечтают именно о том, чего у них нет и быть не может. Кудрявая
- о прямых волосах. Маленькая - о длинных ногах. Высокая - о том, чтобы как-нибудь
стать поменьше.
Наталья тоже мечтала. Обо всем.
Она мечтала похудеть, уменьшиться в росте, обрести короткие прямые волосы и
"приличный" размер ноги. У нее размер был исключительно "неприличный" сороковой.
Ну вот. Она вытянула челку, налачила ее так, чтобы та стояла колом и уж никак не могла
закрутиться ни в какую сторону, и пошла к кино.
С "молодым человеком".
Кино называлось "Легенда о Наройяме", и повествовало оно о жизни японской деревни
конца девятнадцатого века. Там, в кино, людей закапывали живыми в ямы, насильно женили, а
те, которым жен не хватало, проделывали всякие ужасные вещи с козами и овцами, некоторые с
собаками, стариков отводили умирать в горы - не потому, что они были плохи, а потому, что
"время пришло".
После кино у Натальи осталось такое чувство, будто она два с половиной часа просидела
по горле в бочке с холодными, жирными, копошащимися червями.
- Концептуально, - оценил "молодой человек", когда они досмотрели "Легенду" до
конца. - Фильм о нас.
Наталья решительно не была согласна, что фильм о ней.
Она ни за что не стала бы закапывать мальчишку, укравшего хлеб, в землю и не повела бы
маму в горы, чтобы та умерла там от жары и хищных птиц!
- Ты ничего не поняла, - объяснил ей приятель. - Ты что? Тупая? Тогда были... такие
условия. Закон выживания. Если не придерживаться определенных правил, все умрут. Община
жертвует кем-то ради остальных. Неужели это не понятно?
- Понятно, - согласилась Наталья и сглотнула - все вспоминался глупый голодный
мальчишка, укравший хлеб. Как его засыпали землей, а он кричал и рвался наверх. У него были
перепуганные, остекленевшие от ужаса глаза и разинутый в крике детский рот, в который
попадала земля. - Мне только одно непонятно - зачем мы пошли на этот идиотский фильм!
- Ты слишком любишь свое спокойствие, - констатировал "молодой человек", видимо,
почитывавший на досуге Белинского и Писарева. - Человек не может жить в теплице. Ему
нужны потрясения, чтобы не закиснуть.
- В кино?!
- Что в кино?
- В кино - потрясения?! - крикнула Наталья и тряхнула своей залаченной картонной
челкой. Кажется, челка даже стукнулась о лоб, по крайней мере, звук был такой, как будто
стукнулась.
- А почему в кино не может быть потрясений? Это не просто ерунда какая-то, это
фестивальное кино, первоклассное...
- Я не хочу первоклассное кино, - пробормотала Наталья, думая о том, что мама в
командировке, и поговорить ей не с кем, и жизнь испорчена из-за этого мальчишки,
засыпанного землей.
- У тебя вкус неразвитой, - равнодушно объяснил "молодой человек", - и вообще ты
слишком... мягкая какая-то. Ты боишься правды жизни.
Может, это верно, может, она и боялась "правды жизни", но слишком много ее было...
вокруг, этой самой правды, чтобы еще убиваться над японской, из кино.
Тогдашний "молодой человек" из ее жизни быстро пропал. Видимо, не вынес неразвитого
вкуса в отношении кинокартин и всей прочей жизни. А больше ее в кино никто не звал.
Она несколько раз пыталась сходить с Витькой, но все никак не получалось, все
препятствия какие-то возникали.
Это называлось "вытащить". Ома никак не могла "вытащить" его в кино.
Зато в кино ее пригласил Илья. Именно ее пригласил, а не Анфису, которая так ему
помогала и которая была в сто раз красивей и умнее!
Он позвонил и сказал:
- Наталья, пойдем вечером в кино.
Он даже "здравствуй" не сказал, забыл, наверное.
Она так растерялась, что не сразу смогла отказаться.
- А... что мы будем смотреть? И где?
- Да какая разница - где, - сказал он нетерпеливо. - В кинотеатре...
- А... на что мы пойдем?
- Вышел "Заповедник" новый. Там спецэффекты, ужасы, все взрывается. Гномы, черти,
нечисть всякая. Мне такое нравится. Пошли? А потом съездим, поедим где-нибудь, а? Ты что
любишь поесть?
Наталья молчала.
Она с трудом собрала силы, чтобы отказаться, и отказалась, а Илья, кажется, очень
удивился. Огорчился даже.
По Натальиным представлениям о жизни, огорчиться он не мог. Почему он огорчился-то?!
С кем угодно можно пойти в кино, сдалась ему именно она! И жену его бывшую она видела -
та была хороша, как фотография из глянцевого журнала, сказка! Стройная, высокая, ухоженная,
с нежной и насмешливой улыбкой, открывавшей белоснежные зубы.
Куда Наталье до нее!
В общем, в кино с Ильей она не пошла.
И даже Анфисе не сказала, чтобы та не стала ее ругать. Наталья очень не любила, когда ее
ругали.
- Напрасно вы так огорчаетесь, - прошептал рядом давешний старичок. - Не из-за
чего, голубушка. Ей-богу, не из-за чего.
- Откуда вы знаете, есть из-за чего или нет?! - вспыльчивым шепотом спросила
Наталья.
- Да неужто трудно догадаться, голубушка? - Совсем рядом, у нее под носом был его
вытертый клетчатый шарф, морщинистая щека в красных прожилках, и пахло от него
нафталином и старостью.
- И о чем же таком вы догадались?!
- Да вы не обижайтесь, не обижайтесь на меня, - заторопился старичок и, стараясь быть
как можно более убедительным, придвинулся к ней еще ближе. Наталья несколько сдала назад
и чуть не свалилась со своего откидного места без спинки.
Старичок вздохнул. Наталья посмотрела на его руки. Одна была в коричневой вязаной
перчатке - на большом пальце дырка, - а вторая, которой он придерживал пакет, без всякой
перчатки. Ей вдруг показалось, что ему как минимум тысяча лет, такими старыми были руки. С
набухшими и перекрученными венами, сморщенной, истончившейся кожей, из которой
вылезали шишковатые кости, и кожа не могла ни скрыть, ни приукрасить их рельефа,
страшного в своих голых подробностях, как человеческий череп.
Тысяча лет?..
- Не надо так переживать, - зашептал старичок убежденно, - и не потому, что оно того
не стоит. Что тогда стоит, если не это?
- Что? - опять переспросила Наталья, чувствуя себя очень глупо.
- Все будет просто прекрасно, - пылко сказал старичок. - У вас все будет просто
прекрасно, я-то знаю.
- Если это вы про то говорите, что все - она хотела сказать "старые", но в последний
момент спохватилась и сказала "пожилые" - из деликатности. - Все пожилые все знают про
молодых и про то, что их проблемы - ерунда, а вот раньше было время...
- Позвольте, голубушка, как же ерунда, когда совсем никакая не ерунда, - перепугался
старичок. - А время ни при чем, дорогая. Время всегда одинаково плохо или одинаково
хорошо. Доживете до моих лет, поймете.
В этом тоже было что-то наигранное и театральное, будто из пьесы про "вечную
проблему отцов и детей", как писали в критических статьях о "современном театре и
драматургии сегодняшнего дня".
- Нет-нет, - шепнул старичок ей в самое ухо-Драматургия тут ни при чем. И театр тоже.
Я, знаете ли, и сам театр не жалую. А уж греки-то... знаете, это было очень смешно, а им
казалось, что они играют... трагедии. Голубушка, а маски!.. А царь Эдип? А Орфей вместе с
Эвридикой! Впрочем, Эсхил был довольно милым человеком, а Софокл...
Наталья кивала, как заведенная, и, заметив это, старик остановился и засмущался.
- Это я, как говорится, не в том смысле, - жарко зашептал он, - вы не думайте,
голубушка, что я сумасшедший и что меня бы надобно упечь.... Как один из ваших написал... к
профессору Стравинскому в клинику. Шизофрения, мол, и всякое такое. Тоже талант, большой
талант, хоть и не Софокл, конечно.
- Кто... не Софокл? - переспросила Наталья, краем сознания опасливо отмечая, что
старичок, может, и безобиден, но ненормален, это уж точно.
- Да этот ваш, - охотно объяснил старичок. - Писатель. Они все, писатели, знаете ли,
немного якшаются с сатаной. Уж я-то знаю. Но когда это не переходит границ, мы смотрим
сквозь пальцы, голубушка. Ну, куда же деваться! Гении, гении, мы их бережем, они наперечет.
Во все времена наперечет. Да и посылать их часто нельзя, тонкие натуры, чистота восприятия,
болезненность реакций... Вот и приходится ездить, а что поделаешь?.. Нынче все заняты!
- Кто?.. - тупо спросила Наталья и сглотнула. В горле было сухо. - Куда ездить?
- Гении, - сказал старичок с чувством и махнул рукой в коричневой вязаной
перчатке. - А ездить к вам, сюда. Я очень люблю ездить, хотя мне это тоже тяжело. Слишком
много впечатлений.
- Где? - снова тупо спросила Наталья.
- Да здесь у вас! - воскликнул старичок с негромкой досадой, а потом словно
спохватился:
- Ох, простите, голубушка! Заболтал я вас совсем, но вынужден, вынужден был
вмешаться! Нельзя никогда не вмешиваться, эдак с ума сойдешь совсем.
- С ума сойдешь?
- Ну да, - сказал старичок нетерпеливо. - Так вот говорю вам, голубушка. У вас все
будет хорошо. Только прошу...
Он опять придвинулся, перехватывая ее пакет, и на нее опять пахнуло нафталином и
лавровишневыми каплями - глубокой, неотвратимой, печальной старостью, у которой впереди
только смерть.
- Прошу вас, голубушка, вы не раздумывайте слишком долго. И не берите ничего в
голову. Ведь это так просто. Проще и не придумаешь!
- Что просто? - как зачарованная, вновь переспросила Наталья.
- Любовь, - нетерпеливо сказал старичок. - Как хороша была задумка, а? Как хороша!
А люди все испортили. И портите раз за разом, вот что скверно! А вас я попрошу, уж раз я
сам... Слушайте только себя, поверьте: все возможно, перестаньте страдать, и все будет просто
отлично.
- Как можно перестать... страдать?
- Перестаньте, и все, - приказал старичок нетерпеливо. - У вас точно нет никакого
повода, я-то знаю!
- Да откуда вы знаете?! - крикнула Наталья, и тут в сумке у нее зазвонил телефон.
Звук был резкий, сверлящий - трли-инь, трли-инь!..
Наталья сильно вздрогнула и как будто проснулась.
Маршрутка ехала по скудно освещенной дороге, ее трясло и качало, и пассажиры
тряслись и качались вместе с маршруткой, сгорбив спины, прижимая сумки. Полотнище газеты
трепетало перед Натальиным носом, сбоку дремал старичок с ее пакетом, а в сумке звонил
телефон.
Что это было?
Сон?.. Бред?.. Галлюцинации?..
Она полезла в сумку и, как давеча кошелек, долго искала телефон, который трясся на
самом дне и все заливался, заливался, и сосед вынырнул на поверхность своей газеты и
покосился с неудовольствием. Кажется, хотел что-то сказать, но промолчал.
Телефон звонил, двигатель надсадно гудел, газета плавала перед носом.
Тоска, тоска...
Она нашла телефон, запястьем вздернула на лбу шапку и нажала кнопку:
- Да.
- Наташ, выходи, а?
- Да, - повторила она растерянно. - Да, я слушаю!
- А я говорю, - сказали в трубке с неудовольствием. - Ты слушаешь, а я говорю.
Выходи, а?
- Откуда... выходить?
- Выходи из своей маршрутки.
Наталья зачем-то отняла от уха телефон и посмотрела на него. "Частный номер" - было
написано в окошечке.
Частный номер означает, что звонит Илья. Больше ни у кого из ее знакомых не было
никаких "частных номеров". "Частные" телефонные номера бывают в другой жизни.
- Алло, - сказал из телефона "частный номер" приглушенным голосом Ильи
Решетникова" - ты где?.
- Я здесь. - Она рывком сунула трубку обратно к уху и замерла, стискивая сумку.
- Наталья, выходи. Ну что за ерунда, а? - спросил он жалобно. - Я за тобой гоняюсь,
как идиот, а на самом деле я не идиот, хоть, может, и произвожу такое впечатление.
- Как... выходить? Куда выходить?
- Да на дорогу выходи! - сказал он нетерпеливо. - Попроси водилу остановиться, и
выходи.
- Зачем?
- Затем, что я хочу с тобой поговорить. Очень сильно хочу. Поговорить, в смысле.
- А ты... где?
- На звезде, - произнес он раздраженно. - Я еду рядом с твоей маршруткой, блин. Я
тебя вижу. Ты сидишь за какой-то газетой.
Наталья моментально уронила сумку, неловко приподнялась и уставилась в окно. Сосед с
газетой двинул локтем, так что чуть не заехал ей в глаз. Ничего не было видно, только
непроглядная мокрая гадкая темень, кое-где размытая мутным светом желтых фонарей.
Какие-то машины и впрямь ехали мимо, и их было довольно много. Дурацкая газета ей мешала,
и она смяла ее рукой.
- Послушайте, женщина, что вы делаете?!
- Ты что...едешь за мной?
- Давай ты выйдешь, и мы поговорим уже, а?
- Я не могу, - неизвестно зачем пропищала она в смятении, - я домой еду.
- Да ну тебя на фиг! - сказал он и пропал из трубки.
- Женщина, вы чего? Ненормальная, да?! Чего вы хватаете?!
- Извините, пожалуйста.
- Извиняться будешь в суде. Хватает она! Я читаю, а она!..
Маршрутка вдруг резко затормозила, так что граждане повалились вперед, а потом назад,
и странный старичок проснулся, и сосед выронил свою газету.
- С ума сошел, твою мать?.. - заорал водитель. - Вчера, что ль, права купил, твою
мать?! Ездить сначала научись, мать, мать, мать!..
- Молодой человек, здесь дети!
- Да что вы напираете, вы не напирайте!
- Держитесь, держитесь, я вам не клумба!..
- Да что ж ты, гад, делаешь?! - надрывался водитель. - Сволочи!.. Раз у них "мерины",
значит, им можно все, да? А я твой "мерин" в гробу видал!
- Мужик, мужик, ты на дорогу смотри! Смотри на дорогу, не дрова везешь-то!
Маршрутка еще раз затормозила, вильнула и, съехав на обочину, еще некоторое время
потряслась по кочкам, а потом встала.
- Ну, я тебе щас! Ну, блин, щас я тебе покажу, как подрезать на темной дороге! Козлина,
блин!..
Граждане пассажиры привстали со своих мест, чтобы во всех подробностях рассмотреть,
как водитель будет показывать "козлине", что именно следует, а чего не следует делать на
темной дороге.
Все жаждали хлеба и зрелищ.
Прежде всего зрелищ.
Водитель наотмашь распахнул дверь - моментально потянуло сыростью и запахом
автомобильной дороги, - выпрыгнул и в свете фар перебежал к обочине. Граждане пассажиры
присобрались и поднапряглись.
Что там происходило на обочине, так и осталось неясным, потому что заняло всего три
секунды. Потом с лязгом отъехала дверь маршрутки, сидящие близко подались назад, как в
комедии положений, и молодой, наголо бритый мужик всунулся в салон почти по пояс.
Наталья стянула с головы шапку и прижала ее к груди, как последнее богатство бедной
девушки.
- Здрасти, поприветствовал мужик собравшихся. - Наташ, ну чего? Выходи давай.
Черная иномарка, перегородившая маршрутке дорогу, мерно помигивала аварийной
сигнализацией. Водитель на обочине курил папиросу, которая скакала у него в зубах, словно он
ее жевал. Двигатель стучал. Дождь моросил. Машины неслись мимо.
В маршрутке было очень тихо.
Наталья приподнялась со своего места и полезла вперед с извиняющейся напряженной
улыбкой.
Про пакет с колбасой и хлебом, который держал странный старик, она позабыла.
На полдороге Илья протянул руку в коричневой перчатке, и схватил Наталью за запястье,
и выдернул из людской плотности - вместе с ее сумкой, телефоном и шапкой, прижатой к
груди.
- Ну и отличненько, - сказал Илья и стащил ее со скользких ступенек. Она покачнулась,
и он сильно схватил ее за локоть. - Не обижайся, мужик. Чего ж делать, когда надо!..
Это было сказано в сторону водителя.
- Да, ладно, - пробормотал тот и посмотрел на Наталью странно, - я и не обижаюсь.
Илья выудил из кармана какую-то бумажку и сунул водителю в куртку.
- Заправишься за мой счет, мужик. Ну, бывай. И на дороге осторожно, мало ли козлов на
"меринах"!..
Тут они улыбнулись друг другу, как парочка закадычных друзей, встретившихся после
долгой разлуки, и Илья с металлическим лязгом захлопнул дверь. Граждане, ловившие каждое
слово, отшатнулись и замерли внутри салона, как рыбы в большом грязном аквариуме.
- Ну чего? - совсем отпустив водителя, спросил Илья. - Поехали, что ли?
- Ку... куда?
Он вздохнул.
"Ну" не умеет он с женщинами! Не знает он, как с ними надо! С той, которая ему
помогала, было проще - она его совсем не волновала, и он ее не волновал.
- Как ты меня нашел?
- Да чего тебя было искать-то?! Пошли. Давай мне сумку.
Господи, а пакет-то? С хлебом и колбасой?! Она совсем забыла про пакет! Он так и
остался у старичка.
- Илья, я забыла пакет, у меня там...
Он мягко вытащил пакет у нее из пальцев и сказал проникновенно:
- Чокнулась совсем.
И пошел к своей машине. Пакет с одной оторванной ручкой он тащил под мышкой.
Наталья смотрела на него во все глаза.
Маршрутка вырулила наконец, водитель посигналил, прощаясь, Илья, не выныривая из
багажника, махнул рукой в ответ. Пассажиры таращились в окна, некоторые даже со своих мест
встали.
Выходит, пакет-то она забрала?!
Ее сосед, удрученный всем увиденным, не к месту и не ко времени размякший, вспомнил
свою Верку, и как все у них было, и как он ее любил, и как она его любила, и как в парке
однажды он отогнал от нее какого-то алкогольного стручка, и потом свадьбу играли, и
целовались в огороде, чтоб мамашка не застукала, а строгая была мамашка!.. Куда все делось,
почему ушло? И лет-то им немного, ему сорок, а ей... сколько ей-то? Тридцать восемь, что ли?
Или тридцати семь?.. Вот и лет немного, а вон какая жизнь вышла - скучная, убогая,
нерадостная, унылая, как кастрированный тещин кот. И ведь не денешься никуда, куда ж
деваться-то, когда квартиру на комбинате "на семью" получали, и пацан растет, отца, правда,
не уважает, но ведь свой пацан-то, единственный!
Он утешился было тем, что у этих, что сейчас выкидывали эдакие коленца, все то
...Закладка в соц.сетях
