Жанр: Электронное издание
Ustin-17
...кое?
- Илья мне всегда своего водителя дает.
- И что это за водитель?
- Гена, - вмешался Илья Решетников. - Он у меня один. Это мой личный водитель.
Анфиса посмотрела на него, не выходя из задумчивости.
- А... домой он к вам поднимается?
- Ну конечно! Когда помогает мне сумки нести.
- И когда в последний раз поднимался?
- Дня... два или три назад. А что такое?
- А вы часто готовите? Ну, еду готовите часто? Раз в неделю или каждый день?
- Какое это имеет значение?!
- Такое, что она пытается узнать про нож! - рявкнул Решетников, неожиданно
начавший соображать. - Да не готовит она вовсе! Она бы этого ножа еще три года не
хватилась!
- А нож приметный, - сама себе прокомментировала Анфиса. - С клеймом.
Практически именным.
Они все некоторое время помолчали, каждый думая о своем.
- Ты понимаешь, да? - спросила Анфиса у сэра Квентина. - Это мог быть только
кто-то свой. Кто мог беспрепятственно заехать на базу, ведь труп-то он привез на своей
машине! Если у тебя здесь камеры, и ты сидел ночью допоздна, значит, Ершова он прикончил
не здесь, а откуда-то привез и именно... в виде трупа. Кто отнес огнетушитель в подъезд.
Чужой разве понес бы в подъезд огнетушитель?! Он заехал на базу как обычно, потому что это
не вызвало у охранников никаких подозрений, поставил машину на стоянку, ушел и ночью
вернулся. Кто знал, что ты будешь тут допоздна? Водители знали?
- Да. Я вышел в приемную, разогнал их, потому что они галдели очень, и сказал, что
буду сидеть до ночи.
- И... Гена там был.
Решетников кивнул сосредоточенно.
- А еду тебе не он, часом, покупает, дорогой ты мой начальник?
У Ильи Решетникова на лице отобразился сразу такой набор чувств, что Анфиса поняла
- она попала в точку.
Он вскочил, потряс пустую сигаретную пачку, пнул ногой бушлат, так что тот,
растопырив рукава, отлетел к подоконнику.
- Илюша, - пролепетала дочка академика Тягнибеды, - Илюша...
- Вот и отравление твое, и обмороки, - продолжала Анфиса. Руки у нее похолодели, как
во время сдачи трудного экзамена по химии, когда уже становилось понятно, что она знает,
знает, вот-вот, и барьер будет взят! Пятерка в зачетке уже очень близка. - Только зачем? Он
хотел тебя подставить, свалить на тебя убийство. А убил он зачем? Чем ему мешал твой Дима
Ершов?
Илья Решетников смял в кулачище пустую пачку, кинул в корзину и не попал.
- Генина жена к нему ушла. К Диме. Помнишь, я тебе говорил? На шесть лет старше и
все такое!
Анфиса помолчала.
- Ну, вот как прекрасно. И мотив есть. Все у нас есть, только майора Пилипенко нет.
- Никоненко! - рявкнул сэр Квентин. - Но я и без майора разберусь, блин!
Он в два шага добрался до двери в приемную, распахнул ее - Анфиса подошла и стала у
него за плечом - и мрачно бухнул в небольшую толпишку мужиков:
- Гена, зайди ко мне!
И тут произошло следующее.
Все умолкли и какое-то время просто стояли, как в детской игре "Море волнуется раз""
кто как был.
Красавец Гена улыбался.
Потом он вдруг с силой пихнул стул. Стул повалился, перегородив узкий проход между
стеной и секретарской конторкой. В проеме двери, ведущей на лестничную площадку, возникла
Раиса с цветастым пакетом в отставленной руке.
Водитель Гена прыгнув на нее, она завизжала, в руке у него невесть откуда взялся нож, и
он страшно закричал, так, что стекла задрожали:
- Не подходи! Я ее зарежу! Не подходить никому!
Это было слишком неожиданно, и слишком похоже на кино, и как-то страшно и
ненатурально.
Илья сделал шаг, но прыгнуть не мог, ему мешал стул, заклинивший проход. У кого-то из
водителей изо рта вывалилась незажженная сигарета.
- Не подходить, сказал! Зарежу, как куру!
Раиса еще раз взвизгнула и стала хрипеть и закатывать глаза.
Илья поднял руки, и этот жест был тоже словно из кино.
Гена спиной продвигался на лестницу, волоча за собой Раису.
Выбравшись из приемной, он ногой захлопнул дверь - какие-то бумаги от удара
разлетелись по полу. Потом раздался короткий шум, удар, а когда Решетников вывалился на
площадку, Раиса сидела у стены, таращила остекленевшие от ужаса глаза, а больше на
площадке никого не было.
Внизу взревел мотор, страшно взвизгнули шины, и все смолкло.
Во "Французской кофейне" как обычно было прохладно. Специфический, очень
сдержанный и некоторым образом даже интеллигентный шум радовал ухо и сердце. Возможно,
оба уха.
А сердце только одно.
Единственное Микино сердце стучало так, что вполне могло заглушить шум не только
кофейни, но, кажется, даже стадиона.
- Здравствуйте! - сердечно сказала Мике девушка-распорядитель, которая хорошо ее
знала. - Я провожу. Вас уже ждут.
Мика оглянулась на хмурого дядьку, который зашел следом за ней и теперь рассматривал
витрины с "кондитерскими изделиями". Изделия были хороши, и если не знать, что их можно
есть, то они вполне могли сойти за произведения искусства. Мика любила именно
рассматривать, а не есть.
Нет, есть тоже любила, но "ограничивала себя".
Господи, подумала она с тоской, какая ерунда лезет мне голову. Когда я на пороге смерти,
нельзя думать о пирожных.
Или нет, не так. Не на пороге, а на волосок от смерти.
Господи, опять ерунда выходит!..
Хмурый дядька, который был представлен ей как Юрий Латышев и который должен был
ее прикрывать, на Мику вовсе не смотрел. Любезничал с кондитершей, у которой, как в
рассказе Бунина, были розовые ноготки, похожие на миндальные орешки. Может, из-за этих
ноготков, а может, из-за того, что она находилась в милом, уютном и таком привычном кафе,
все предстоящее казалось Мике совершенно нереальным, словно она из яви вот-вот должна
шагнуть в сон, и хорошо об этом знает, и шагать не хочет, но... должна, должна!..
Она помялась некоторое время, ожидая, что он хотя бы взглянет на нее, так сказать,
поддержит ее взглядом, но он тыкал пальцем в розаны и корзиночки, смаковал свой выбор -
кондитерша млела, - и Мике ничего не оставалось, как двинуться следом за
распорядительницей в прохладную полутемную аквариумную глубину.
Валентин Певцов, который еще вчера составлял основное счастье ее жизни и надежду на
лучшее будущее заодно, сидел у зеркальной стены к ней лицом и смотрел на нее, не отрываясь.
У Мики вдруг вспотела спина.
- Сюда, пожалуйста. - Девушка отодвинула ей стул. Мика прижимала к груди пакет, в
котором обозначался контейнер. Ладони были липкими. - Что-нибудь закажете сразу?
- Кофе, - пролепетала Мика. Под его взглядом ей делалось нехорошо. - И сок.
- Свежевыжатый?
- Да.
- Апельсиновый, морковный, яблочный, ананасовый, грейпфрут?..
- А... апельсиновый.
- Принесете через десять минут, - распорядился Валентин Певцов, бывшее счастье ее
жизни. - Раньше не надо.
- Хорошо, сказала девушка несколько удивленно. - А кофе сразу? Или тоже через
десять минут?
- Все, все через десять минут, черт подери!..
В зеркале Мика видела, как Юрий Латышев покрутил головой, выискивая местечко,
плюхнулся у выхода и развернул газету.
Как ей хотелось вот прямо сейчас, здесь, сию минуту, снова стать свободной и легкой,
положить ногу на ногу, развернуть газету, покачать ногой, рассматривая собственный
замысловатый сапожок! И чтобы не было ничего гадкого и ужасного, случившегося с ней этой
ночью, и чтобы она снова стала независимой и гордой, и, чтобы не было тех ужасных слов,
которые этот человек напротив говорил ей с такой отвратительной яростью!
Но она знала, что никогда, никогда не сможет их забыть.
Никогда - трудное слово.
- Давай, - велел Певцов, как только распорядительница отошла. - Да не под столом,
дура! Так давай! Я не шпион, твою мать!..
- А... кто ты, Валя?
- Я никто. Я идиот, который доверил овце важное дело, только и всего!
Глаза у Мики вдруг налились слезами. Она не собиралась рыдать, но, кажется, уже
рыдала.
- Прекрати! - велел он. - Я уйду через пять минут, и тогда начнешь свои концерты, а
сейчас мне представлений не надо, твою мать!..
- Валя, ты говорил, что папа, что папины бумаги... Что, если мы не переправим их за
границу, папу посадят и... А на самом деле...
- Что на самом деле? - вдруг перебил он и глянул внимательно. - Ты что? Влезла в
коробку?
- Что? А... нет. - Кажется, она играла плохо, неумело, хотя всю жизнь считала себя
виртуозом по части обвести мужчину вокруг пальца.
Видимо, имело значение не только, какой мужчина, но еще и какой палец!
- Нет, я никуда не лезла, но... там же ведь нет никаких папиных, бумаг, да? Да?! Зачем я
была тебе нужна? Чего ты от меня хотел?
- Знал я, что все бабы - дуры, - сказал он равнодушно. - Но что такие, даже не
подозревал. Курица, твою мать! Без мозгов.
Он отвернулся и помешал соломинкой в стакане с водой. Даже в такой драматический
момент он пил воду без газа, с лимоном и льдом.
- Валя, - проскулила Мика, - я же пошла туда! Я же все сделала так, как ты мне велел!
Но что-то случилось, понимаешь?! Я не видела, как его убивали, я вышла оттуда, а он уже...
труп!
- Трупом его сделал твой муж?
- Я не знаю, Валя!
- Связался, черт, - выговорил он почти добродушно, - семья кретинов. И уголовников!
Отец твой кретин, муж убийца. А ты... овца безмозглая.
Она помолчала. Слеза капнула на руку, и Мика быстро ее стерла.
Наверное, она на самом деле дура. Идиотка. Последняя тупица.
Зачем она согласилась еще и на это? Как она могла?
Они умные, сильные, - она чуть было не подумала "взрослые"! - пусть сами улаживают
свои проблемы, без нее! Ей надо домой. В ее уютную квартирку. Домашние туфли, плед, и
чтобы кто-нибудь над ней хлопотал, укутывал, жалел.
А ей все приказывают!
Ей опять приказали, и она опять пошла... на задание.
И это "задание" ей нужно довести до конца, во что бы то ни стало.
- Валя, расскажи мне.
- Да не буду я тебе ничего рассказывать, сдалась ты мне! Я думал, ты мне поможешь, а
ты... идиотка.
Мика вдохнула и выдохнула:
- Валя.
- Я пошел.
- Валя, что в контейнере?
- Бывай, овца!.. - Он поднялся и потянул со стола пакет с контейнером.
- Золото? Бриллианты? Метадон?
Так спросить ее научил хмурый дядька Латышев. Он сказал... как же он сказал?.. Он
сказал, что попасть надо один раз из трех, вот как.
Певцов быстро плюхнулся обратно и уставился на нее подозрительно.
- Ты что?! - спросил он тихо и пронзительно. - Открывала контейнер, или как?
- Я не открывала, - сказала Мика с ударением на слове "я".
- Значит, кто-то еще открывал?..
Она молчала.
- Отвечай, овца паршивая! Отвечай быстро, ну!.. Сдала меня, да?! Сдала, говори,
сука! - Под столом он стиснул ей коленку так, что у нее от боли чуть глаза не полезли на лоб,
видимо, он попал в какое-то чувствительное место, или специально так прицеливался?!
- Кто знает про бриллианты, говори?! Как ты вообще его вернула?!
В эту секунду он неожиданно понял, что это и есть главной вопрос, а он ни разу его не
задал, а сейчас задавать уже поздно!.. И надо было думать сразу, а он... Но он не мог упустить
контейнер. В цепочке он был не один и знал, что с ним может случиться, если груз пропадет.
Один раз он даже видел собственными глазами, что стало с человеком, который сделал что-то
не по правилам.
От воспоминаний его затошнило.
"Со мной этого не случится. Со мной ничего никогда не случится. Просто быть такого не
может! Не может, и все тут! Никогда!.."
Он вдруг понял, что страшно боится, так боится, что потеет, и пот проступает на рубахе
под пиджаком, и сочится из всех пор, и стекает за ремень, и пропитывает одежду, и так потеть
- значит, признать свое поражение и свой страх, а он победитель, а не побежденный!..
- Как ты вернула контейнер, говори! Быстро! Быстро говори! - Во рту было сухо, и он
опрокинул в себя воду, сильно глотнул, закашлялся, покраснел. Пакет он держал одной рукой,
цепко, как будто когтями.
- Да так, - сказала храбрая Мика. - Пошла к Илье и вернула его.
- Как?
- Так.
- Ну говори, дура! Ну!..
- Я сказала Илье, что под днищем одной из машин контейнер. Я сама его туда
прицепила. Он велел его достать, только и всего.
- Ты... знаешь, что в нем?!
- Ну, конечно, - сказал из-за ее спины Юрий Латышев. - Подумаешь, фунт изюму -
контрабанда. И не такое видали.
Он выдвинул стул и сел рядом с Микой. Напротив Валентина Певцова.
- Вы кто?!
- Я никто, - сказал Ладашев. - Посторонний. Но со связями.
Валентина Певцова взял ужас.
Просто подошел и взял голыми руками.
Он вдруг как будто забился, стал отъезжать назад со своим стулом, потянул пакет, не
удержал, и тот с грохотом рухнул на пол.
Юра не шевельнулся. Певцов полез под стол и долго не вылезал, как будто там, под
столом, решал вопрос, как ему теперь спасаться и куда бежать.
- В коробочке бриллиантики, да? - спросил Юра ласково, когда тот вылез. - Якутские,
да? Или смоленские? Тебе большие дяди поиграть дали или ты сам решил побаловаться,
мальчик?
- Ты... ты кто?! Урод! Ты... пусти, я пойду!..
- Ты сейчас не пойдешь, а поедешь. На Петровку, 38, знаешь адресок? Я же говорю тебе,
что у меня связи! У тебя в академических кругах, а у меня... вокруг Петровки. Все свои. Так
что можешь запевать.
- Что... запевать?
- Строевые песни.
Тут вдруг Валентин Певцов неожиданно взял себя в руки. То есть на несколько секунд
отогнал от себя ужас.
- А ты все равно ничего не докажешь, мент позорный! Слышишь, ты, урод, блин!..
Латышев Юрий пожал плечами и неожиданно подмигнул Мике.
- Да зачем мне доказывать-то? Мне не надо. - Он прикурил и посмотрел на свою
сигарету. - Ты зря старался, папку ей подсовывал, а потом ее в контейнер положил! Зачем?!
Для отпечатков, что ли? Да кому нужны ее отпечатки?! По ней за версту видно, что она к
контрабанде никакого отношения не имеет, у нее ни связей, ничего! Зря старался. Так
доказательства не фабрикуют. И доказывать мне ничего не надо! Тебя на Петровку отвезут,
показания снимут, и гуляй себе. Только далеко ты без бриллиантов уйдешь?
Певцов переменился в лице.
- Вот именно, - похвалил его догадливость Юра. - Так оно и есть. А камушки мы
вынули, конечно. И не вздумай на меня кидаться, я же не идиот и в кармане их не ношу! Так
что...
Он затянулся. На то, что еще пять минут назад было лицом Валентина Певцова, было
жалко смотреть.
- Марина, вы записали разговор?
Мика кивнула и выложила на стол узкий диктофончик, наспех купленный в большом
магазине на Триумфальной.
- Вот и хорошо. - Юра поднялся. - И как это тебе в голову пришло в контрабандисты
податься, мужик! Ты же... администратор! В научном институте! Какой из тебя
контрабандист?! Да еще бабу втянул! Тьфу!
Он кивнул двум молодым мужчинам, сидевшим в отдалении, и они сразу встали и
направились к ним.
- Ну пока, - попрощался Юра. - В следующий раз, если жив будешь, мужик, головой
думай!
Он вытащил Мику с ее места, повел к выходу.
Она шла и все время оглядывалась.
Анфиса вылезла из машины и немного постояла, приходя в себя. Она всегда сильно
уставала к вечеру, а сегодня день на самом деле выдался нелегкий.
Анфиса, которая обожала свои "детективные истории", на этот раз еле дотянула, до дома.
И чувство ответственности угнетало ее ужасно.
Никогда раньше "детективы" не имели лично к ней никакого отношения, и она
решительна не знала, что нужно делать, когда они вдруг стали иметь!
На улице было свежо - в пиджаке она быстро замерзла, а доставать из машины дубленку
ей не хотелось. Деревья шумели высоко-высоко, и в воздухе чувствовалась уже не просто
весна, а предчувствие лета, ожидание тепла и света, которое нелегко дается всем жителям "так
называемой средней полосы. Под каблуком чуть поскрипывали мокрые иголки, и туфля
проваливалась в них, и тонула, как в подушке.
- Зачем я во все это влезла? - спросила она себя негромко и сразу застыдилась.
В конце концов, не происходило ничего такого, из-за чего можно было вести себя как
барышне, выражаясь бабушкиными словами. А если и происходило, такое поведение все равно
считалось "недостойным".
Сейчас она пойдет в дом, поднимется на широкое и чистое крыльцо, простучит каблуками
по плитке, и бабушка услышит, позовет ее, и она пойдет на зов, и все-все ей расскажет, а та
будет слушать и отпускать язвительные замечания.
Как хорошо, что у нее есть бабушка, и никто ей больше не нужен и не будет нужен
никогда!
Анфиса всхлипнула, утерла рукавом мокрый нос, как сельская дурочка, уличенная в
воровстве огурцов, и побрела по дорожке к дому.
Идти било неблизко. Бабушка всегда повторяла, что терпеть не может; когда с "проезжей
дороги каждый-всякий проходимец" рассматривает ее владения, и потому дом стоял в глубине
участка, так чтобы уж ни один проходимец ничего рассмотреть не смог.
Анфиса шла, каблучки цокали. Ветер стих, и сосны тоже моментально притихли. Фокари
еще не зажгли, усадьба была сумеречной и очень романтичной.
Она дошла почти до крыльца и остановилась как вкопанная.
На лавочке под нераспустившимся жасмином сидел Юра в джинсовом комбинезоне я
читал... глянцевый дамский журнал.
- Здравствуй... те, - пробормотала непомерно удивленная Анфиса.
Юра поднял голову, обнаружил Анфису перед самым своим носом и неловко вскочил,
неловко скатал журнал в трубку и неловко же засунул его за спину, как подросток свою первую
сигарету при виде грозного родителя.
- Здрасти, - пробормотал он и сделал за спиной движение рукой, будто собирался
зашвырнуть журнал в кусты. - И не слышал, как ты подъехала, - после всех этих маневров
сказал он и посмотрел поверх ее головы. - Я бы гараж открыл! То, есть вы подъехали.
- Я подъехала, - согласилась Анфиса и заглянула ему за спину. - Ты... читаешь?
Он неуклюже повернулся, словно пытаясь рассмотреть, что там такое, у него в руке и
читает ли он на самом деле.
- Я читаю Чувствуя свою невесть откуда взявшуюся власть над ним, она потянулась и
вытащила у него из руки тяжелую глянцевую трубу.
- Юра, ты перешел на чтение глянцевых журналов?
Он помолчал.
- Нет, не перешел.
- Ты хочешь сказать, что всегда их читал?! Тебя интересуют гороскопы и рецепты масок
из клубники?!
Он вдруг вспылил и вырвал у нее журнал.
- Можно подумать, что, кроме масок, там ничего больше нет! Я купил его потому, что
она очень похожа на тебя, - свирепо сказал он. - Я про нее и читаю!
- Про кого?!
Он развернул журнал, яростно перелистал глянцевые страницы и сунул ей под нос.
- Про нее! Она очень на тебя похожа. То есть, наверное, ты на нее!
Статья называлась "Непревзойденная Одри" - и фотографии олененка Бэмби в женском
обличье, узкие платья, высокие прически, лукавая улыбка, темные блестящие глаза, длинные
перчатки и крохотные сумочки.
Одри Хепберн. Баронесса. Звезда.
Он не верил в сказки и в законы волшебства и гордился этим, и точно знал, что не
относится к этой категорий "романтических мужчин". Но Одри, как и Анфиса, как раз
подчинялись законам волшебства, и никаким другим.
- Я все думал, на кого ты похожа, - тихо произнес за Анфисиным плечом садовник ее
бабушки. - Думал, думал, а потом понял. На нее. Одна барышня в кафе читала про Одри, а я
увидел.
- Ты подглядываешь за барышнями в кафе? - не удержалась Анфиса, но он был мрачен.
- Я не подглядываю. Но она очень на тебя похожа. - Он кивнул на лукавую Одри,
которая улыбалась им с черно-белых фотографий. Почему-то именно черно-белые фотографии
очень похожи на человеческое лицо.
Анфиса вздохнула и не удержалась - перелистала журнал.
- А сто ты... по гороскопу?
- А?
- По гороскопу ты кто?
- Понятия не имею.
- А день рождения твой когда?
- А?
- День рождения у тебя когда?
- А... - Он улыбнулся. - Пятнадцатого августа.
- Тогда, значит, ты Лев. - Она снова перелистала яркие страницы. Смотреть на Одри,
которая была на нее похожа, ей было почему-то неловко. - Вот. Лев. В этом месяце тебя ждут
неожиданные события. То, что всегда казалось тебе невозможным, станет простым и понятным.
И вообще для тебя это переломный месяц во всех отношениях. Ты долго готовился к этому, и
теперь оно наступает. К чему ты долго готовился, Юра?
Она подняла глаза и наткнулась на его взгляд. У него были очень темные и очень
внимательные глаза.
- Долго готовился? - спросил он.
Анфиса кивнула, не отводя глаз.
- Ну да. Впрочем, это женский гороскоп, наверное.
- А они бывают женские и мужские?..
И вот тут он взял и поцеловал ее.
Из-за Одри Хепберн.
Из-за того, что вокруг были сумерки и сосны стояли, притаившись. Из-за всего того, что
они сегодня пережили.
Целоваться не следовало бы, кроме того, Клавдия могла выйти в любой момент, и
бабушка была где-то поблизости... и вообще этот поцелуй не имел никакого отношения к
жизни!..
Вернее, не мог иметь.
Они вдруг отстранились друг от друга, и Анфиса даже сделала шаг назад, на всякий
случай.
- Как твой подопечный?
- Какой?..
- Ну, этот с автобазы.
- А... все нормально. Он в некотором расстройстве чувств.
- Ну, это все понятно.
- А ты? Как все было в кафе?
- Нормально, - сказал Юра Латышев. - Этот Валентин Певцов - слизняк и дурак.
По-моему, он своих боится гораздо больше, чем... наших.
Анфиса посмотрела на него и поддала носком сапожка шишку. Шишка подскочила и
мягко стукнулась в ствол сосны.
- Ваши... это из милиции?
- Да.
- Юра, ты никогда и ничего про себя не рассказываешь. Почему?
- А зачем?
- Что... зачем?
- Зачем мне рассказывать? Да никто особенно и не спрашивает!
Анфиса помолчала.
- Ну бабушка-та знает наверняка, да?
Он улыбнулся.
- Знает, да?
- Знает.
- Юра, - попросила Анфиса, - ты должен немедленно, прямо сейчас, рассказать мне
историю своей жизни.
На этот раз он засмеялся.
- Да в ней нет ничего романтического. Правда, клянусь тебе! Меня не бросала жена, у
меня не убивали напарника и в службе я не разочаровывался!
- А как тогда ты к нам попал?!
Он посмотрел на нее.
- Ты точно хочешь знать?
- Да! Ну, не кокетничай уже, расскажи!
Он вздохнул.
- У меня редкая болезнь легких, - сказал он тихо и неохотно. - Жить могу только в
лесу и только в сосновом. Все. Конец истории.
Анфиса смотрела на него во все глаза;
- Ну что ты смотришь? - спросил он сердито. - Не надо на меня смотреть! Я не
инвалид, слава богу, но служить не могу. И вообще гожусь только... в лесники. А ты что
хотела? Полицейского в исполнении Мела Гибсона?
Пожалуй, чего-то в этом роде она и хотела. Ну, уж точно, не... редкую болезнь легких!..
- Генерал Калитин, спасибо ему, определил меня на работу к твоей бабушке. А то
пришлось бы в тайгу уезжать. А тут у нас тайга под боком, своя... собственная. - И он повел
рукой окрест, и Анфиса вдруг подумала, что он врет.
Врет, и все тут. Никаких объяснений или подтверждений этому не было, но она знала -
врет.
Впрочем, расспрашивать дальше не имело смысла.
Он все равно ничего не скажет.
Она помолчала и спросила "про другое":
- А про Петра Маршновича и портрет узнал что-нибудь?
- Твоя бабушка все узнала.
- Как?!
- Очень просто. Она же у нас тоже... великая сыщица. - Он улыбнулся. - Она все
правильно решила. Портрет вытащила из рамы, и там оказалось письмо.
- Что?!
- Письмо. От его матери. Она перед смертью призналась сыну, что его отец - немецкий
офицер. В войну она жила на оккупированной территории и у нее был роман с фашистским
офицером. Мы так поняли, что тип на портрете - отец... нашего соседа. От него у матери
остались награбленная церковная утварь, несколько икон и монеты. Она их спрятала в стене, в
подвале. Вместе с письмом мать передала соседу портрет отца.
- То есть ты хочешь сказать, что... в подземном ходе... клад?!
- Ну да. Или когда-то был спрятан. Какой-то человек, которому Петр Мартынович про
это рассказал, решил его... получить. Он бродил по саду, изучал подступы - помнишь, ты
видела привидение? Или тебе казалось, что там кто-то бродит? Помнишь?
- Ну да, - согласилась Анфиса. - Помню.
- Он решил, что напугает Петра Мартыновича, и тот в город уедет или помрет, что одно
и то же, и он сможет поискать клад. На свободе, так сказать. А сосед его... застал. Он был
уверен, что тот так напуган, что шагу ступить не сможет, особенно ночью, а тот все же не дурак
был. Как только сосед понял, что это никакое не привидение, он сразу перестал... бояться.
Ночью тот забрался к нему в подвал, между прочим, через наш потреб. Сосед услышал шум,
открыл крышку, взял свечу, стал светить, и даже спустился в свой подпол, потому что он не
боялся того, кого там увидел! Это был кто-то свой, я же тебе говорил. Кто-то из его родных,
может быть.
- Племянников?
- Или внуков. Мы же ничего не знаем про внуков. Ну вот. Он туда спустился, и тот его
задушил. Сначала усыпил, тряпку с хлороформом помнишь? А потом отнес в постель и
задушил подушкой.
- А тряпка у него откуда взялась?
- Он ее с собой принес. На всякий случай. Если старик проснется или поднимет шум. Он
такой... предусмотрительный преступник.
- И что теперь?
- Я постарался его выманить.
- Как?!
- Я позвонил племянникам и сказал, что мы хотим купить у них дом и участок. - Он
улыбнулся. - Мы с Марфой Васильевной так придумали. Я сказал, что мы готовы предложить
им любую сумму, потому что хотим на этом месте построить бассейн.
- Что... построить?!
- Бассейн. Что мы хотим тот дом снести и сделать на его месте бассейн. Преступник
должен клюнуть. Он не может допустить, чтобы какие-то работяги раскопали его собственный
клад. Он ради него убил. А ценности он, судя по всему, не нашел. Я осмотрел весь ход, кладка
нигде не нарушена. Значит, он рассчитывал вернуться. И он понимает, что его родственники
скорее всего, согласятся продать дом, потому что денег у них... не слишком много. Он приедет.
Вот увидишь.
- А ты будешь его караулить?
- Не я один, - непонятно сказал Юра Латышев. - В конце концов, у нас есть Иван
Иванович, который обожает твою бабушку. Только тебя я в засаду не возьму.
- Я и сама не пойду, - сказал Анфиса гордо. Я ищейка, а не бультерьер. Я Майкрофт
Холмс, а ты инспектор Лестрейд.
Он вдруг быстро ее поцеловал и сказал тихонько:
- Не тянешь ты пока на Майкрофта Холмса. Но уже приближаешься, по-моему!
Маршрутки долго не было, и Наталья в очереди совсем измучилась. От пакета еще в
метро оторвалась ручка, и теперь он вс
...Закладка в соц.сетях
