Жанр: Электронное издание
Troicky9
...ках уголовного дела, возбужденного по статье 205 УК РФ
(терроризм). Когда главврач закончил знакомство с документом и пять раз подряд
по слогам прочитал пугающее, приводящее в трепет слово "терроризм", его
физиономия как-то вытянулась, сделалось напряженной. На лбу высыпали капли пота.
Колчин придвинул ближе к себе графин, перевернул стакан. - Терроризм? - Русаков
вытер лоб платком. - Кто-то из наших пациентов отличился? Колчин опустошил
стакан в три глотка. Вода отдавала железом и хлоркой.
- Возможно, - ответил Колчин, в такую-то жару вдаваться в долгие объяснения не
хотелось. - Пока проверяем. Мне нужно ознакомиться с кое-какими бумагами. Как
долго вы храните истории болезней пациентов?
- Живых пациентов - пятьдесят, умерших - семьдесят пять лет.
- Я как раз насчет умерших, - кивнул Колчин. - Меня интересует Вера Романовна
Людович. Она скончалась пять лет назад.
- Тогда я еще здесь не работал.
Русаков облегченно вздохнул, успокоился. Вскочил, подбежав к телефону, вызвал
своего заместителя по лечебной части Василия Кожевникова. - Он проводит вас в
архив, - сказал Русаков. - Пять лет назад Кожевников здесь тоже не работал, как
и я. За это время сменилось руководство больницы и почти весь медицинский
персонал. Включая сиделок и медсестер.
- А врач Сомова еще работает?
Русаков скорчил плаксивую гримасу.
- Она трагически погибла, - ответил он. - Но это было до меня, вернее при мне,
но дела я еще не принял.
- Так что случилось с Сомовой? - Она возвращалась домой после работы, - Русаков
принялся с удвоенной энергией раскручивать на столе пробку от графина. - Дело
было зимой. Как раз прошел дождь со снегом, платформа обледенела. Сомова упала
прямо под электричку. Телесные повреждения относительно небольшие. Ей отрезало
руку выше локтя. Ее перенесли на платформу. Пока поднялись на гору за врачами,
то, да се... Короче, она истекла кровью.
- Понятно, - кивнул Колчин.
- Между нами говоря, Сомова здорово выпивала, - сказал Русаков. - В прежние
времена в архиве, куда вы сейчас пойдете, мы хранили не только истории болезней,
но и спирт. Сомова сдружилась с архивариусом, бывшей зэчкой. И после работы они
квасили в архиве. Позднее я уволил ту зэчку за разбазаривание спирта. Русаков
оборвал свое повествование и горестно вздохнул, то ли пожалел о скороспелом
увольнении несчастной старухи зэчки, то ли о разбазаренном спирте.
* * * *
Заместитель главврача по лечебной части Кожевников, молодой безусый парень,
провел Колчина в глубину двора, мимо длинных деревянных бараков, бывших
солдатских казарм, а ныне лечебных корпусов. Подошли к одиноко стоящей
потемневшей от времени избушке, где помещался больничный архив, Кожевников отпер
дверь своим ключом, пропустил Колчина в помещение. Четыре комнаты были с пола до
потолка заставлены стеллажами, забитыми историями болезни и амбарными книгами. В
окно бились мухи, а жара стояла, как в парной на исходе дня. - Архивариуса
сейчас нет, но мы и без него разберемся, - сказал врач.
- А вы давно здесь работаете? - спросил Колчин.
- В следующем месяце исполнится четыре года.
Кожевников открыл форточку, усадил Колчина за шаткий столик у окна. Вытащил
амбарную книгу пятилетней давности, страницы которой были разделены
вертикальными линиями на три столбика и исписаны мелким кудрявым почерком.
Колчин прочитал слова, вынесенные в заглавие граф: "Прибыло. Убыло. Умерло".
- А разве "убыло" и "умерло" - это не одно и тоже?
- Не совсем, - покачал головой Кожевников. - В последнем случае нам остается
труп. Он-то никуда не убывает. К сожалению.
Кожевников через голову гостя заглянул книгу, перелистал страницы, ушел куда-то
за стеллажи и вернулся с довольно тощей историей болезни, на которой было
написано имя и дата смерти больной. История болезни открывалась документом,
отпечатанном на бланке областной администрации. "Отношение", - прочитал Колчин.
Далее следовал текст письма, адресованного главному психиатру города. Некто
Евгений Щербаков, министр жилищно-коммунального хозяйства области, просил
тогдашнего главного психиатра принудительно обследовать старшего инспектора по
строительству Веру Романовну Людович. Следующим документом оказалась служебная
характеристика на Людович, подписанная все тем же министром Щербаковым. "В
поведении Людович отмечаются аномалии: перепады настроения, истерики, угрозы в
адрес сослуживцев, - писал Щербаков. Она постоянно компрометирует руководство
областной администрации по бредовым мотивам. Людович в присутствии посторонних
лиц разглашает коммерческие и иные тайны, клевещет на высокопоставленных
чиновников. Кроме того, Людович страдает манией преследования". И далее в том же
духе. Характеристика больше напоминала донос в духе сталинской эпохи,
написанный кондовым бюрократическим языком. Далее начиналась непосредственно
история болезни: результаты анализов, заключения лечащего врача Сомовой. И,
наконец, диагноз, поставленный главврачом больницы Гойзманом: параноидный психоз
(бред отношений). В истории болезни не было ни слова о процедурах назначенных
врачами. Коротко сказано, что Людович прописан курс лечения нейролептиками. -
Вот тут написано, что Людович лечили нейролептиками, - Колчин провел пальцем по
неровным рукописным строчкам. - А какие именно препараты ей кололи?
- У нас не Москва, - усмехнулся Кожвников. - Нам достаются самые дешевые
лекарства. Используем, что есть на складе. Лечащий врач вела историю болезни от
случая к случаю, интервалы между записями - две-три недели. Сомова писала.
"Больная Людович забывает имена и внешность окружающих людей, ничем не
интересуется, не следит за собой. Жалуется на то, с каждым днем у нее то слабеет
зрение. Медперсонал заставляет ее пройти гигиенические процедуры принудительно.
Переведена из отдельного бокса в палату на пять мест". Через пару страниц
другая запись, сделанная спустя два месяца: "У Людович отмечается обостренный
беспочвенный страх, бред преследования. Людович утверждает, что с ней хотят
свести счеты ее враги. Они охотятся за больной, хотят ее отравить, зарезать
столовым ножом, выбросить из окна, утопить в ванной. Людович переведена в общую
палату на десять мест". За две недели до смерти Людович Сомова сделала
последнюю запись: "При встрече с мужем Людович не проявляет радости, часто не
узнает его. Новостями не интересуется, новые факты не воспринимает. Апатична,
наблюдается деградация интеллекта и памяти. Целыми днями лежит на кровати,
отвернувшись к стене. С больными контакта не поддерживает. В то же время на
аппетит жалоб нет. Людович с жадностью ест все, что приносит муж. Жалуется на
ослабленное зрение". - Что произойдет, если нейролептики в течение пяти месяцев
колоть здоровому человеку? - спросил Колчин. - У нас девочки медсестры колют
себе инсулин, чтобы похудеть, - сказал Кожевников. - Инсулин в небольших дозах
даже полезен, он разлагает сахар. Если вам, здоровому мужчине, сделать сорок
единиц инсулина, простите, вы дуба врежете. У вас случится инсулиновый шок. То
же самое с антибиотиками. Они убьют всю микрофлору организма. А про психотропные
средства и говорить не стоит.
- Конкретнее, если можно...
- Через некоторое время, скажем, через три-четыре месяца после начала регулярных
инъекций наступает слабоумие, - ответил Кожевников. - Происходит токсическая
энцефалопатия с признаками снижения памяти и интеллекта. От хронического
отравления нейролептиками может наступить смерть.
- Например, вследствие сердечно-сосудистой недостаточности? - Совершенно верно.
Колчин закрыл историю болезни. - Да, не хотел бы я стать вашим пациентом, -
сказал он.
- Вам это не угрожает. Если вы интересуетесь этой Людович, то надо покопаться в
архивах областной администрации, где она работали, а сидеть не здесь, -
посоветовал врач. - Там вы найдете...
- Там я уже был, - покачал головой Колчин. - Ни черта не нашел.
Кожевников придвинул табурет, сел к столу.
- Слушайте, мне до фонаря, что происходило в этой больнице до моего появления, -
усмехнулся он. - Я вообще за свое место не держусь. Окончил институт, попал сюда
по распределению, год назад стал заместителем главного. Потому что других
кандидатов на должность не оказалось. Но никаких перспектив тут не светит. Ни
квартиры, ни фига подобного... Поэтому могу вам сказать пару слов про эту
Людович. Что слышал от нянек и сиделок в свое время. Все на уровне слухов. Вы
ничего не сможете доказать в суде, даже если очень этого захотите.
- Я ничего не стану доказывать в суде. Не тот случай. Говори. - Людович прибыла
сюда совершенно нормальным человеком. Это не я утверждаю, а некие злые языки. Из
областной администрации главному врачу посоветовали внимательно отнестись к этой
больной. Ну, вы понимаете, о чем я говорю? Лечащий врач Сомова была пьянчужкой,
которая панически боялась потерять работу. Заведующий вторым женским отделением
Ерофеев незаконно брал больных для лечения от алкоголизма. - Это как?
- Ну, по закону требуется согласие на лечение самого алкоголика. Иначе нельзя
его госпитализировать. А тот, естественно, ни о каком лечении слышать не хочет.
Понимаете?
- Не совсем.
- Тогда родственники суют взятки врачу, тот присылает к клиенту фельдшера и
санитара. Алкоголика упаковывают в такую рубашку с длинными рукавами, берут за
рога и уводят в стойло. То есть в психушку. Лечат принудительно в нашем
наркологическом отделении. Условия там - не сахар. Одна общая комната почти на
сто рыл - бывшая казарма. И от нас убежать трудно, все равно, что с зоны.
Решетки на окнах, охрана. Главврач Гойзман знал о левых больных, поэтому Ерофеев
был у него на крючке. Слушал все, что скажет главврач, и брал под козырек. - А
в чем интерес самого Гойзмана?
- Он стоял в очереди на муниципальное жилье. Должен был получить двухкомнатную
квартиру. Возможно, это простое совпадение не более того. Но после смерти
Людович Гойзман получил три комнаты, отличную хату в центре города. А вскоре
уволился из больницы. Он здесь работал только из-за этой квартиры. Насколько я
знаю, квартиру Гойзман продал, а сам уехал за границу. В Израиль, кажется.
Короче говоря, в этом деле все замазаны. И все говном заляпаны. Но только...
- Что "только"? - переспросил Колчин.
- Только если вы хотите разоблачить какую-то мифическую мафию, состоящую из
врачей и городских чиновников, - напрасные труды. Людьми двигал простой шкурный
интерес. Меркантильные соображения.
- Спасибо за рассказ, - Колчин встал. - Вы облегчили мою задачу.
- Я вам чем-то помог, серьезно? - удивился Кожевников.
* * * *
Московская область, Орехово-Зуево. 3 августа.
Стерн уже третий час сидел в кабине фургона и глазел на противоположную сторону
улицы, на ядовито желтую вывеску и входную дверь аптеки. Он рассчитывал, что к
десяти утра, не позже, сюда обязательно подтянется кто-то из местных торговцев
героином, но и в час дня к аптеке так никто не подошел. По тихой улице брели
редкие пешеходы, проезжали машины. Какая-то женщина в рабочем халате, видимо,
уборщица вынесла на улицу пластиковое ведерко и швабру. Принялась протирать
витрину аптеки, часто нагибаясь и споласкивая тряпку в пенистой воде. Стерн
посматривал на часы, время едва двигалось, а на тротуаре перед аптекой попрежнему
никого не видно. Стерн, чужой в городе человек, сумел без труда узнать
у парня, случайного прохожего, которого угостил пивом, добрый десяток мест, где
собираются толкачи героина. Они заранее, используя пейджер, а не телефонную
связь, забивают стрелки с покупателями или просто стоят, засунув руки в карманы,
и терпеливо ждут клиентов, которые приезжают сюда из ближних районов и даже из
Москвы. Потому что всем известно: в Орехово-Зуево самая дешева дурь по области.
Взять здесь героин в сто раз проще, безопаснее, чем, например, в Москве. А по
столичным мерка здешние цены - просто демпинг. В начале второго Стерн пришел к
твердому убеждению, что вчера менты устроили общегородскую облаву на толкачей,
наверняка кого-то взяли. Чтобы дня через три выпустить на волю, потому что
предъявить толкачам конкретное обвинения менты не могут, торговцы никогда не
имеют на кармане больше одной-двух доз на продажу. Во время облавы успевают
выбросить или проглотить товар. Теперь в назидание остальным задержанных так
отделают дубинками, что те будут мочиться кровью не меньше недели. Стерн еще
раз глянул на часы, засек время, решив: если у аптеки никто не появится в
течение следующих сорока минут, он меняет позицию, едет в другое место
популярное среди толкачей и покупателей, на центральную площадь. Там продавцы
собираются мелкими группами, Стерна запросто запомнят, срисуют. Впрочем, это
дело десятое. Главное - достать героин именно сегодня, не откладывая это дело в
долгий ящик. Времени в запасе остается всего ничего. Трещалов оказался крепким
орешком, его с одного удара не расколешь. Дважды Стерн избивал Трещалова до
потери сознания. Во время второго разговора, Стерн даже испугался, что
ненароком, поддавшись азарту, забьет своего пленника до смерти. И отступил. Все
равно толку никакого, только кулаки испортил. Трещалов, матерился, крыл Стерна
последними словами, терял сознание от боли, снова приходил в себя и снова
вырубался. Но так и не согласился взять телефонную трубку и передать условия
Стерна о выкупе кому следует. Разумеется, Трещалов без всяких побоев и пыток
сломается. Человек ведь не из железа сделан, он слеплен из куда более мягкого и
нежного материала, - это Стерн знал по собственному опыту. Дня через четыре, от
силы через неделю из Трещалова можно будет веревки вить. Холод и сырость
подвала, лампочка, горящая днем и ночью, полбуханки паршивого сырого хлеба и
вода, наконец, смердящий труп под самым носом сделают свое дело. Доконают
пленника. Но этих клятых дней, не говоря уже о целой неделе, у Стерна не было.
Значит, надо идти другим путем. Верный способ вытянуть из Трещалова деньги -
посадить его на иглу. Три-четыре инъекции героина, и он превратится в конченого
наркомана. Грязный пол языком вылижет, покойника в зад поцелует, лишь бы выйти
из состояния ломки, получить еще один укол и кайфануть. Значит, нужна дрянь.
Морфий, амфетамины или опий в этом случае не годятся. К этой дури организм
дольше привыкает, да и ломка, скажем, от морфина, чистого медицинского
препарата, куда менее мучительна, чем героиновая.
* * * *
Женщина с ведром и шваброй исчезла за дверью аптеки. Стерн опустил боковое
стекло и прикурил сигарету, когда под желтой вывеской замедлил шаг худощавый
белобрысый парень лет двадцати в грязно-голубых джинсах и четной матерчатой
куртке. Молодой человек остановился перед аптечной витриной и стал озираться по
сторонам, будто ждал минуты свидания со своей девушкой, но она почему-то забыла
придти. Стерн включил двигатель, тронул "Газель" с места, завернул в первый же
переулок и остановился. Он неторопливо выбрался из машины, расправил складки
плаща, зашагал обратной дорогой к аптеке. Молодой человек, увидев незнакомца,
спокойно, не дергаясь, наблюдал, как тот приближается.
- Что-нибудь есть? Стерн остановился в двух шагах от парня. - В смысле, что
есть?
- Ты знаешь, что. Не волнуйся, я не мент.
- Да я и не волнуюсь, - усмехнулся малый. - Сколько надо?
- Две-три дозы. На пробу. Если понравится, возьму больше.
- У меня только два чека.
- Давай, - кивнул Стерн.
- Это ты давай, - покачал головой молодой человек. - Деньги. Тут так заведено.
Ты отстегиваешь. Потом я говорю тебе, где взять дрянь. Ты идешь и забираешь.
Понял?
- Сколько?
Парень назвал цену. Стерн покопался в кармане, сунул мятую купюру в кулак парня.
- Тут только половина.
- Остальное получишь, когда возьму дрянь. Не бойся, я никуда не денусь. Вон моя
тачка.
Стерн показал пальцем на белую "Волгу", стоявшую на противоположной стороне
улицы. Толкач объяснил, как пройти до места, где найти пакетики. Стерн дошагал
до первой арки, свернул в нее, внутри старого двора увидел пятиэтажный дом из
силикатного кирпича. Зашел во второй подъезд, пешком поднялся по лестнице,
остановился на площадке между третьим и четвертым этажом. На серой от грязи
стене кто-то накарябал гвоздем короткое ругательство. Значит, здесь. Стерн
шагнул к трубе парового отопления. Поднял руку, нащупал пакетик, приклеенный к
задней стороне трубы. Стерн оторвал клейкую ленту, вытащил пакетик, вытряхнул на
ладонь два крохотных чека, дозы, завернутые в тонкую вощеную бумагу. Он
распечатал один чек, высыпал на запястье белый порошок, слизал его языком. И
тут же, поморщившись, выплюнул. Ясное дело, героин дерьмовый, вдвое разбавлен
тальком и сахарной пудрой. Стерн опустил второй чек в карман, сбежал по
ступенькам вниз, вышел из подъезда.
Толкач топтался на прежнем месте возле аптеки, ожидая вторую часть гонорара.
Стерн подошел к нему, заглянул в глаза.
- Слышь, я хорошо разбираюсь в этом дерьме, - сказал Стерн. - Меня очень трудно
кинуть. И сейчас мне нужен героин, а не отбросы с помойки. Верхняя губа парня
задергалась.
- Да пошел ты, умник. Не хочешь брать, не надо. К вечеру покупателей много
набежит. Давай обратно.
Парень вытащил из кармана скомканную в шарик купюру, хотел вернуть деньги
Стерну. Руки толкача дрожали. Судя по ускользающему неуловимому взгляду, по
дрожи рук, по верхней губе, которая опускалась и поднималась, будто ее дергают
за нитку, толкач сам баловался дрянью. Зарабатывал на дозу тем, что разбавлял
свой товар. Стерн глянул по сторонам. Пешеходов не видно, аптека закрылась на
обед. Он распахнул плащ, вытащил из-под брючного ремня "ТТ" и ткнул стволом в
живот парня.
- Тебя как зовут? - шепотом спросил Стерн.
- Ю... Ю... Юра.
Парень попятился, Стерн свободной рукой попридержал его за куртку, толкнул к
стене.
- Вот что, Юра... Ты меня прямо сейчас проводишь к тем людям у кого берешь
товар. Иначе, Юра, я шлепну тебя в честь прошедшего праздника. Прямо тут, Юра,
на твоем рабочем месте. А потом сяду в машину и уеду. И меня даже искать не
станут, потому что все заинтересованные лица знают, кто ты есть. А тех, кто
мочит толкачей, никогда не ищут. Ты меня понял?
Юра заглянул в глаза Стерна. В этих глазах, как в зеркале, он увидел то ли свою
скорую смерть, то ли вечную жизнь. - Понял.
- Если я возьму, что мне надо, если все пройдет нормально, ты получишь
премиальные. И, главное, останешься цел. Куда идти?
- Прямо по улице. Я покажу.
Глава тринадцатая
Стерн и Юра прошагали два квартала. И еще долго плутали по городской окраине, по
каким-то дворам и подворотням, среди покосившихся деревянных сараев, помоек,
между полусгнивших, но еще живых тополей и разоренных детских площадок.
Бедность здесь была такая, что впору снимать кино в духе итальянского
неореализма середины прошлого века. Ветхие вросшие в землю дома с облупившимися
фасадами, с бельевых веревок гроздьями свешиваются латаные подштанники, на
лавках расселись колоритные беззубые старухи. Унылую картину дополняют стаи
худых голодных собак, перебегающие со двора на двор. Через полчаса путешествие
подошло к концу. Юра, который всю дорогу изнемогал под тяжестью недобрых
предчувствий, остановился у какого-то ржавого гаража и сказал: - Вон тот синий
дом за моей спиной. Средний подъезд, последний третий этаж, двадцать вторая
квартира. Эту хату снимают два таджика. Торгуют мелким оптом, сами развешивают,
расфасовывают по пакетикам. А я дальше не пойду. Я не могу. Это кошмар...
- Твой главный кошмар - это я, - прищурился Стерн. - Если не пойдешь, не
обижайся. Тебя отсюда увезут. На труповозке, в оцинкованном корыте.
- Я не могу. Я брал у них... Короче, мне доверяют, а я...
- Не терзайся комплексом вины. Думай о премиальных, которые я тебе пообещал.
Сразу станет веселей.
Стерн поднял руку, потрепал своего нового знакомого по щеке. - Вы сами все
сможете сделать, - на глаза парня навернулись слезы. - Пожалуйста, не тащите
меня с собой. Нужно только позвонить в дверь двумя короткими звонками и одним
длинным. Это что-то вроде пароля. Если они дома, то откроют.
Стерн покачал головой.
- Пошли, - тихо сказал он. - Или... Место тут тихое, выстрелов никто не услышат.
Делаю тебе последнее предложение. Ну, выбирай.
Юра плюнул на землю и, понурив голову, зашагал к дому. Вошли в сырой темный
подъезд, пропахший сырой угольной пылью. Юра шел первым, передвигал ноги тяжело,
будто тащил за собой пудовые вериги. Он остановился, не дойдя одного лестничного
марша до площадки третьего этажа. Обернулся к Стерну. От волнения губа парня
снова задергалась, из носа закапала соленая водичка. - Послушайте. Я сделаю,
все, что вы хотите. Только не тащите меня с собой.
- Я хочу только одного. Чтобы ты позвонил в дверь. И сказал, что ты привел с
собой проверенного человека, своего друга, который возьмет сразу грамм десятьпятнадцать.
- Если я это сделаю, то не доживу до вечера. Крышу этим чуркам
делают местные менты. Еще до захода солнца меня найдут, переломают руки, а потом
утопят в Клязьме.
- Если ты не сделаешь, что я сказал, умрешь еще раньше, - пообещал Стерн. Юра
вздохнул, поднялся вверх на десять ступеней, остановился перед дверью, обитой
черным дерматином. В нескольких местах дверную обивку порезали бритвой
мальчишки, наружу вылез желтый поролон. Стерн прижался спиной к стене, он не
хотел, чтобы хозяева, заглянув в дверной глазок, сразу же увидели его
физиономию. - Звони, - скомандовал он.
Вытерев ладонью воду, бежавшую из носа, Юра трижды приложился пальцем к кнопке
звонка. Наступила такая тишина, стало слышно, как за лестничным окном шуршат
листья старых тополей. Юра стоял перед дверью и просил бога о том, чтобы хозяев
съемной хаты не оказалось дома. Но тут в коридоре что-то скрипнуло, видимо, один
из таджиков уже разглядывал гостя через глазок. - Кто там?
- Это я.
Щелкнул сначала верхний, а затем нижний замок. Дверь открылась, Стерн отошел от
стены, встал за спиной Юры. На пороге стоял низкорослый человек в клетчатой
рубахе с длинными рукавами и тренировочных брюках. Хозяин напоминал муравья,
подыхающего от физического истощения. Глаза таджика глубоко запали, кожа на
щеках и на лбу истончилась, сделалась морщинистой, серо-желтой. Видимо, этот
хмырь сам сидел на игле уже не первый год.
- Руслан, со мной товарищ, - Юра показал себе за плечо большим пальцем. - Он
хочет кое-что взять. Мой старый приятель, я за него отвечаю, как за самого себя.
Голос Юры звучал не то чтобы уверено, но не дрожал. Из темноты прихожей Руслан
внимательно смотрел на Стерна и молчал. Видимо, что-то решал для себя. Алчность
и разумная осторожность боролись в его душе. Победила осторожность. Руслана был
опытным человеком, он знал, в каких случаях следует отвечать твердое "нет".
Незнакомый мужчина, которого привел Юра, не наркоман и не сбытчик дряни, это
видно без очков. И не мент из Москвы, иначе Руслана предупредили местные друзья
из городского управления. Тогда кто же он? Если продаешь дрянь первому
встречному, да еще на своей квартире, жди беды. Вопрос задержания, следствия,
суда, наконец, реального лагерного срока - это вопрос времени. - Ты не знаешь,
как дела делаются? - спросил Руслан. - Ну вот. А ты приходишь ко мне, когда тебе
хочется. Без звонка, днем.
- Просто очень надо.
- Сейчас нет ничего, - таджик говорил тихим голосом, почти шепотом. - Заходи
вечером, часов в семь. Один приходи. Поговорим.
- Но мне сейчас нужно, - Юра шмыгнул мокрым носом. - Не хочешь продавать ему,
продай мне.
- Все, разговору конец. Вечером придешь. Только позвони сначала.
Руслан хотел захлопнуть дверь, но тут из-за спины Юры, вперед шагнул Стерн. Он
успел сунуть ногу между дверью и косяком, легко оттолкнул в сторону таджика,
обернулся к молодому человеку.
- Ну, заходи сюда, - Стерн ухватил парня за куртку, дернул на себя.
Едва Юра перелетел порог, Стерн повернул замок, накинул дверную цепочку. Даже в
полумраке прихожей можно было разглядеть, что хозяин хаты побледнел. - Эй, ты
чего делаешь? - голос таджика окреп. - Тебе сказано: ничего нет. Пусть он придет
вечером. Один, без тебя.
- Мне нужна дрянь, - ответил Стерн. - Грамм десять. Таджик стал задом отступать
в глубину прихожей, к приоткрытой двери в комнату.
- У меня нет ничего, - повторил он. Стерн подскочил к таджику, сгреб его за
ворот рубашки и встряхнул. От рубашки отлетела пуговица. Лицо Руслана мгновенно
покраснело, как налившийся спелым соком гранат.
- Ахмет, брат, убивают...
Таджик закричал таким тонким визгливым голосом, что, кажется, его вопль был
слышан во дворе. Двумя пальцами Стерн попытался сдавить кадык противника, но
Руслан прижал подбородок к груди, резко выбросил вперед руку. И тыльной стороной
ладони врезал Стерну под нижнюю челюсть. Так неожиданно, что тот прикусил кончик
языка. Руслан рванулся в комнату. Стерн дотянулся до беглеца, ухватил его за
ворот рубашки, одной рукой притянул к себе. А справа двинул в висок открытой
ладонью. Удар был весьма ощутимым. Руслану показалось, будто в его ухо въехал
старый разбитый трактор на гусеничном ходу. Через пару секунд тот трактор выехал
из другого уха.
* * * * На пороге комнаты уже возник, спешащий на помощь, бритый
наголо огромный мужик. Из одежды на нем были лишь темные спортивные трусы с
красными генеральскими лампасами. Высокий в складках жира живот навевал
противоестественные человеческой природе мысли о мужском зачатье и скором
деторождении. А пухлые сиськи Ахмеда висели, как у доброй бабы, кормящей матери.
В правой руке, выставленной вперед, Ахмет сжимал рукоятку пистолета Макарова. В
его пудовом кулаке боевой пистолет казался детской игрушкой, стреляющей струйкой
воды. Стерн притянул к себе Руслана, пропустив правое предплечье под его
подбородок. Медленно сдавливая горло, стал отступать к входной двери, закрываясь
живым щитом. Ахмет сделал шаг вперед. Рука с пушкой вибрировала из стороны в
сторону, ствол то задирался вверх, то опускался вниз. Ахмет был готов
прикончить незнакомца, не задумываясь о последствиях, но боялся промазать и
вместо ворвавшегося в квар
...Закладка в соц.сетях
