Жанр: Электронное издание
Step-t14
...нибудь этакого? Ну ты
понял меня, нет?"
Ну где было взять Белогурову Дали? Он, правда, пытался по наиву вести переговоры с
одной французской галереей, предлагая обмен один к трем, но ему быстренько указали на
его место. И вскоре он понял, что его смутное восприятие конъюнктуры и спроса
отечественного рынка предметов искусства знакомо и западным коллекционерам и
торговцам антиквариатом. Те словно тоже терялись в догадках: какого рожна этим
русским, "новым", нужно?
Два года подряд Белогуров не пропускал ни одного аукциона - и что же там видел? В
первый раз для наших "новых" привезли из Парижа и выставили на, продажу полотна
импрессионистов, но ни одна вещь - ни Дега, ни Сезанн, ни Мане, так и не нашла
покупателя. На второй год на тот же аукцион (явно потворствуя новорусскому вкусу)
привезли исключительно одни ювелирные изделия. Раритеты знаменитых фирм,
эксклюзивные вещи. Но снова ни бриллиантовое колье в десятки каратов, ни даже
уникальные украшения самой Марлен Дитрих проданы с молотка не были. Запад терялся
в догадках; о, загадочная русская душа. Белогуров же... О, он тогда понял: даже если круто
переориентировать ассортимент "Галереи Четырех" в сторону "митьков", соц-арта и
животрепещущей современности - толку от этого и прибыли будет все так же мало. Увы,
"Галерея Четырех" слишком поздно взяла старт, чтобы кого-то этой самой эпатирующей
современностью уесть в печенку.
Времена 80-х, когда благодаря горбачевскому лозунгу ко всему русскомуперестроечному,
в том числе и к живописи (даже если это была самая убогая мазня) был и
у нас, и на Западе огромный интерес, вещи охотно раскупались на выставках в Брюсселе
Амстердаме, безвозвратно канули в Лету.
Русский самородок, едва научившийся владеть кистью, мазила-бунтарь, полуанархист,
полумонархист, с полотен которого попеременно пугали и умиляли до слез зрителя
Иосиф Виссарионыч Грозный, лапти, серпасто-молоткастый медведь, тренькающий на
балалайке, и аллегорическая птица-тройка, уносящая в светлую даль Троцкого, Павлика
Морозова убиенного большевиками императора-самодержца, стал наводить на того же
самого, прежде восхищенного этой "новизной и свободой" зрителя неодолимую зевоту.
Постперестроечные штучки обрыдли так быстро, как и заинтриговали. Продать их было
еще можно, но с каждым годом, с каждым часом спрос на такую живопись падал, и делать
на нее ставку Белогуров не собирался. Более того, он с ужасом понял, что ставку делать
вообще почти не на что.
И последние три с половиной года он просто выкручивался как мог, ибо его дело, как
он с горечью понял, обанкротилось. Платить долги Салтычихе было бы совсем нечем,
если бы только...
Кое-какое прозрение о вкусах на предметы старины и антиквариата, о том, что сейчас
берут в первую очередь, за чем гоняются, чем хвалятся друг перед другом и во что готовы
вложить крупные деньги те самые их величества покупатели (потому что только таких вот
ублюдков и послал ему Бог), Белогуров получил однажды почти случайно. Среди вещей
деда он обнаружил три китайские акварели по шелку конца прошлого века, именуемые в
дедовском рукописном каталоге как "Картинки Персикового дворца". Это была очень
изящная высокохудожественная порнография - подробное, изощреннейшее пособие по
технике... Черт возьми, сколько ни вертел эти картинки Белогуров в руках, так и не смог
понять, как такая брутальная техника группового полового акта вообще возможна.
Как эта хитрая, развращающая воображение вещица попала к скромнику-деду,
Белогуров понятия не имел. Но решил ее кое-кому показать. И успех был ошеломляющий!
Покупатель кстати, весьма известный в политических кругах человек) буквально глаз не
мог оторвать от этих расписных тряпочек. И ничто (ничто!) уже из вещей, украшавших
стены "Галереи Четырех" - ни "Гималаи" Рериха, ни этюды к декорациям Судейкина, ни
портреты Серова и Борисова-Мусатова (за чем, собственно, он, по его словам, и заглянул)
его не интересовали. Он купил только "Картинки Персикового дворца", сразу и не
торгуясь, за ту цену (очень высокую), которую внаглую брякнул ему удивленный
Белогуров. И.., и, пряча глаза блудливо, попросил "при случае подыскать для него что-то
еще... Этакое... Ну, вы, друг мой, понимаете меня?".
И До Белогурова дошло. Скрипочка-мастурбатор оказалась бы лишь эпизодом в
веренице "антиквариата" такого же пошиба, который в последние годы прошел через его
руки. Но увы, такие вещи нужно было искать по всему миру чуть ли не с фонарем. Как и
все, на что с каждым днем рос спрос и цена, такие вещицы на любителя были
чрезвычайно редки. Приходилось наводить справки, таиться от конкурентов, адски
переплачивать... Доходы с такого бизнеса хотя и были довольно высокими, но поступали
нерегулярно и...
И если бы он делал ставку только на одно это, то... То все равно все бы у над лопнуло
еще в прошлом году, когда дела особенно были плохи: Он тогда уже стал
несостоятельным должником Салтычихи, а это означало,.. То самое неминуемое и
страшное несчастье, призрак, которого словно ореолом окружал подбритый затылок и
печальный изрытый оспой лик Василия Салтыкова. Не Белогуров не желал быть
несчастным по милости Салтычихи. А посему нашел-таки выход, делая ставку на...
Странная штука наша память: сейчас, поднимаясь по лестнице (и всего-то двенадцать
ступенек) на второй этаж гудевшего, как пчелиный улей, ресторана "Колорадо", где в
отдельном кабинете поджидал его Салтычиха, Белогуров успел передумать почти обо
всем важном, существенном для себя - и как все это начиналось, и о том, что терзало и
беспокоило его неотступно, словно все длинные годы, что он промыкался владельцем
"Галереи Четырех", втиснулись в эти крохотные временные отрезки - секунды, за которые
он успел лишь шагнуть со ступеньки на ступеньку. И только об одном, что и было для
него сейчас самым главным, пугающе главным и важным, он подумать так и не успел.
Или просто не захотел? Была ли это защитная реакция памяти, еще затуманенной
коньячными парами? Ибо самое основное, пугающее, главное заключалось в...
- Привет, Ваня, что такой хмурый? Белогуров словно очнулся (сплю на ходу прямо что
же это со мной творится?). Перед ним, прикрывая квадратной спиной двери в кабинет
Салтычихи, стоял Саша Марсиянов - кличка Пришелец - личный телохранитель
Салтыкова, тридцатилетний флегматичный, смертельно скучающий от безделья атлет с
внешностью героя-любовника из бразильского телесериала. Белогуров отметил, что
Пришелец в который уже раз сменил прическу: покрасил волосы и отпустил косые баки,
явно стилизуясь под Антонио Бандераса. И это ему чертовски шло.
- К самому? - Пришелец лениво кивнул на дверь. - Злой сегодня, учти. Шею ему где-то
продуло - не ворочается. Китаеза наша массирует его. Погоди, я спрошу насчет тебя.
Он ушел в кабинет. Белогуров стоял в душней "предбаннике", отделанном фальшивыми
дубовыми панелями, и терпеливо ждал. Эх, хоть и говорят про Салтыкова, что эта его
бабья кличка и подозрение в кое-каких противоестественных склонностях - две веши
несовместные, однако...
Вот, например, личники его - все как на подбор мальчики-картинки. Этот вот Шура
Марсиянов - у Шуры, кстати, судимость за плечами - и второй личник, этот китаец Чжу
Дэ, кличка Пекин... Этот двадцатисемилетний дальневосточный принц всего год назад
вместе с сестрой (они бежали из Таджикистана, где до гражданской войны жило много
этнических китайцев) продавал на Павелецком рынке острые закуски от китайского
ресторанчика: червонец порция в пластиковом мешочке.
И вот на тебе - попался на глаза Салтычихе (у того и на рынке имелись свои "вложения
капитала"), понравился, чем-то угодил. И уже произведен в личники, а точнее, в
домашние холуи: немного ученического карате, немного доморощенного массажа, пушка
в кобуре, да,..
- Заходи, Ваня, - Марсиянов широко распахнул дверь. - Будь как дома. Да не забывай,
что в гостях.
В кабинете тоже было душно, оба окна были закрыты портьерами от солнца. Да еще и
тесно: обеденный стол, стулья - все сдвинуто в угол. Салтычиха, раздетый до пояса, сидел
на какой-то облезлой табуретке (явно принесенной из подсобки), уперев руки в колени. А
над ним трудился Чжу Дэ в роли массажиста-надомника: разминал плечи, осторожно
массировал шею, лопатки. Салтычиха сопел, но видно было, что это лечение ему приятно.
А Белогуров, переступив порог, замер: он впервые так близко увидел этого китайца.
Говорили, что он привлекателен, но...
Парень был потрясающе красив. Хотя и невысокий, но пропорционально сложенный,
мускулистый, гибкий, как кошка. У него были длинные волосы, перехваченные сзади
золотым шнуром, - черные как вороново крыло, блестящие, смуглая оливковая кожа и
совершеннейшая гармония черт - глаза, чувственный изгиб губ, мужественные очертания
скул и подбородка, сильная шея... Он приветливо улыбнулся Белогурову, вытер
испачканные массажным масле" руки, подвинул ему кресло.
- Здоровеньки булы, - Салтычиха усмехнулся потом поморщился. - Шея болит - света
белого, Вано, не вижу. Наверное, в машине продуло. Ехал, сигаретку смолил, думал, вот
она, зараза, и... Сквозняк.
- Шарфом завяжи шерстяным. - Еще когда был жив отец, они перешли с Салтычихой на
"ты" - "вы" в отношениях со своими тот, кажется, вообще не воспринимал. Однако знаки
подобострастного уважения любил. И приходилось ломать голову, как бы в разговоре это
самое "тыканье" не показалось ему нарочито фамильярным и вызывающим.
- Вот и говорю, Вано, ехал вчера из Звенигорода, - (там у Салтычихи был загородный
дом, где жила его сестра с двумя дочерьми), - думал, размышлял... Про тебя, Вано, кстати,
мысли мои были. Все прикидывал, кумекал... - Салтычиха кашлянул. Чжу Дэ накинул ему
на плечи неизвестно откуда взявшийся в этом ресторанном кабинете банный халат.
Салтычиха сейчас, как никогда, был похож на престарелого бульдога, которого душит
слишком строгий ошейник.
- Обо мне думал-прикидывал, дядя Вася? Чем же я такое пристальное внимание
заслужил? - нарочито небрежно осведомился Белогуров, уже зная, что ответит его
собеседник.
- Ну-ка, Пекин, - Салтычиха звал китайца так по-домашнему, не утруждая себя тем,
чтобы выговорить его настоящее имя, - поди скажи, чтоб пожрать нам чего-нибудь сюда
принесли. И молока холодного пусть...
- Холодное сейчас тебе нельзя, - китаец скользнул к двери, - лучше чаю с медом, с
айвой.
- Мне - только не чай - криво усмехнулся Белогуров.
- Обойдется он, - Салтычиха махнул китайцу, и тот скрылся за дверью. - Пьешь ты,
Ваня, последнее время, как буденновский конь. Себя не бережешь. Глянь, глянь, кому
говорю, в зеркало - морда серая, мешки под глазами. Сопьешься - никто ведь не пожалеет,
кроме меня. С чего злоупотребляешь, - не пойму... Деньги, что ли, не знаешь уже куда
девать?
Белогуров молчал.
- Мда-а... Тратишь много чересчур, - Салтычиха плотнее укутался в халат. - Квартира
эта - скромнее не мог, что ль? Девчонка-пигалица... Ну, это не мои дела - тебе жить.
Смотри только, как бы в историю не вляпаться... И эти два твоих... Ну, Егор парень
дельный, а этот его дармоед-братец... Ведь ты и его, инвалида, содержишь?
- Я Егору плачу за...
- Дармоед в твоем доме живет, твой хлеб ест. - Он... Да Женька нужен нам.
- Для чего это? Он же придурок дефективный.
- Он.., он помогает Егору. И потом они так друг к другу привязаны...
- Альтруист ты, Вано, выходит, - Салтычиха прищурился, - Но и дурак. А дураку только
в сказках - счастье. А я вот вчера думал про то, что кончать мне надо с тобой... Канитель.
Белокуров смотрел в пол.
- Дело твое бесперспективное. - Салтычиха изрекал все это тихо и печально, но
неумолимо. - Сколько лет валандаешься, а пользы мне от тебя, Вано; никакой, так что...
- Что? - Белогуров вскинул голову.
- Все. Долги пора возвращать, Вано. Все, что должен заплатить за тот год и не уплатил,
все, что за этот, и еще ссуда моя тебе на хату, плюс... Ну, посчитаем в общем. А галерею,
богадельню эту твою, я на хрен закрываю. Если что продашь до августа - то ладно. А с
осени?..
- Подожди.., дядя Вася, я.., я прошу тебя. - Белогуров даже встал - руки по швам, и
стоял, как школьник у доски перед учителем, как первогодка призывник перед
старшиной-людоедом. - Мы же только весной с тобой обсуждали...
- А сколько вещей ты продал с весны?
- Полотно Бакста.
- Одну штуку? - Салтычиха считал картины, как и тушки цыплят, и кожаные куртки, и
коробки с парфюмерией, и обувь, исключительно на штуки.
- Ну, и эти вещи, НУ, ты знаешь, о чем я... - Последний заказ Павловский для тебя не
исполнил.
"Откуда-то уже знает, - тоскливо подумал Белогуров. - Наверняка от этой сволочи -
Павловского!" - Ну и? - Салтычиха глядел выжидательно снизу вверх - Ты сядь, Вано.
Такие дела за столом делаются, в мягких креслах. На паскудных картинках эти твоих, хоть
они и раритеты и денег стоят, капитала не наживешь. Торговля твоя для меня сейчас -
убытки сплошные. Народу сейчас не до картинок ваших, не до ваз, не до тарелок
щербатых с царскими вензелями - жратву да одежу вон покупают, а не Третьяковку твою...
Тьфу им сейчас на Третьяковку-то... И эти ваша "Галерея Четырех" хромых и нищих у-быто-чна.
Да ты и сам это знаешь. Так что я, пока не поздно, из проигрышной этой лотереи
намерен выйти. И незамедлительно, так что...
- Но я сделку заключил! Два месяца назад. Вещь на заказ. Мне уже уплатили половину
суммы, я... Если ты сейчас заставишь меня все свернуть, если выбросишь с Гранатового -
вся договоренность сорвется и... - Белогуров снова сел. Салтычиха обратил внимание, как
он судорожно стиснул худые пальцы они дрожали.
- Почему я ничего не знаю? - хмуро спросил он. - Что за вещь?
- Амулет... Начало двадцатого века. Редчайшее изделие... Амулет... Тсантса. Это по
нашим прежним каналам из Сингапура... Один уже привезли. И заказали второй. Такой
же. Я звонил в агентство Табаяки в Гонконге, уже о комиссионных договорился, -
Белогуров говорил быстро, страстно. - Если сейчас ты заставишь меня закрыть дело, то...
Все насмарку пойдет. А цена за эту вещь...
- Сколько? - коротко спросил Салтычиха.
- Сто. И за вторую - столько же. Салтычиха присвистнул.
- Из носорожьего рога амулет, что ль? - хмыкнул он. - Колдовать, что ль, кто за такие
бабки намылился.., не иначе как импотент какой раскошелился, носорожье-то как раз для
этого дела... Из Сингапура, говоришь?
- Место изготовления - Малайзия, начало двадцатого века, приблизительно
шестнадцатый - двадцатый годы. Редчайшее изделие. Но это не рог носорога.
- Единорога, значит, - Салтычиха колебался. - Сто кусков, мать честная... Ну, ты
больше моего в этих раритетах сечешь... Говоришь, значит, стоящая вещь?
- Очень редкая. На мировых аукционах ее цена колеблется в зависимости от качества
выделки и материала от ста тысяч до полумиллиона. - Белогуров сейчас смотрел в окно -
рукой отодвинул пыльные гардины: на небе полыхал самый прекрасный из когда-либо
виденных им летних закатов. Небо переливалось всеми цветами радуги от фиолетового до
золотисто-алого и от розового до нежно-салатового.
- А кто платит? Кто заказывает? - Салтычиха все еще щурился: он верил и не верил
собеседнику. И правда, чудно: дела в галерее на ладан дышат, одни убытки сплошные, ни
одной картины не продано с марта, а тут - такая сделка...
- Михайленко. Сын.
Услыхав фамилию заказчика, Салтычиха и сам тяжело поднялся, подошел к окну, еще
дальше отодвинул гардины.
- Видел его я тут как-то в одном гадюшнике, - тихо сообщил он. - Ходить-то после того
раза он теперь вряд ли будет, и протезы там не к чему присобачить даже, на коляске
везли... И на морду без слез не взглянешь. Не врешь ты. Точно, вернулся он из этой своей
Швейцарии, отвалялся по больницам-то, домой пацана потянуло... Только он ведь того, -
Салтычиха постучал пальцем по виску. - Слухи... Говорят, сдвиг у него - хоть и лечили его
там... Да с такого дела сдвинешься... Сто кусков, говоришь, дает? каждую штуку?
- Половина за одну уже, уплачена. Наличными. - Привезешь в счет долга.
- Но... - Однако, наткнувшись на взгляд Салтычихи, Белогуров лишь кивнул. - Да.
Конечно. Я заплачу.
- А когда же будет остальное?
- Как только мы привезем ему вторую вещь.
- На таможне что-то? - Салтычиха подозрительно нахмурился. - Смотри мне! Только с
этой стороны мне неприятностей не хватало.
- Нет-нет, с таможней там все схвачено. Пойдет через дипломатический багаж... Там
только вся загвоздка в сроках.
- Ладно. Это твой дела - я не вникаю. - Салтычиха махнул рукой. - Деньги привезешь
завтра. Остальное - ну, ты и мои личные сроки знаешь, парень. А разговор на этом пока не
кончен. Понял? До осени время есть, так что думай, действуй. Но тема открыта.
- Ты не пожалеешь. Мы все наверстаем. - Белогуров встал. - Этот проект - только
начало, мы... Я сейчас изучаю конъюнктуру спроса... Еще не поздно все изменить: доходы
с этих сделок следовало вложить в приобретение...
- Да ты их получи сначала, деньжонки-то, - хмыкнул Салтычиха. - Кэ-эк ахнет
самолетик, где раритет-то твой везут, в Тихий, так что... Кто везет, какой авиакомпанией
летит? Тоже с Сингапура, что ли?
- Да, - Белогуров с готовностью кивнул. - Славный парень, посольская крыса,
крысенок... Молодой еще, жадный, его русская иконопись интересует, самовары, мы с
ним...
- Это ваши дела, Вано. Я человек темный! Мои класс-университеты не здесь началиськончились.
- Салтычиха печальнейшим образом улыбнулся заглянувшему в дверь
Пришельцу-Марсиянову. - Обедать останешься?
- Нет, спасибо, дядя Вася, дела еще в одном месте, - Белогуров заспешил к дверям.
На лестнице, спускаясь в зал ресторана, он столкнулся с китайцем. Тот уже успел
натянуть на себя рубашку, но от него все еще пахло тем душистым маслом.
- Айда, Пекин, выпьем, - предложил Белогуров, указывая глазами на столики внизу. -
Угощаю.
- Спасибо, Иван, - парень покачал головой, - не могу...
- Да он не заметит. - лимоном заешь и... Он обедает. - Белогуров и сам не знал, отчего
тянул себе в собутыльники этого полузнакомого человека: то ли красота его глаз
радовала, то ли просто тошно пить одному, постоянно возвращаясь мыслями к...
- Нет. Он-то не заметит. Пришелец доложит. - Пекин тряхнул, точно породистый конь,
своим смоляным хвостом. - Собака он. Стучит все, время на меня самому.
- Дятел стучит, Пекин. Так будет по-русски правильно. А собаки гавкают. - Белогуров
обдал его за плечи. - А когда они гавкают, их под зад пинают, понял? Нос Пришельцем ты
лучше не задирайся, не надо. А то изуродует он тебя вконец. У него кулаки как свинчатка;
сломает нос и...
- Я ему хребет сломаю. - Китаец улыбнулся - блеснули белые зубы. То ли улыбка, то ли
оскал. Он как-то враз подурнел: нежные черты лица стали жесткими. - Когда в Печатники
задумаешь ехать, - (там находилась сауна-люкс, принадлежащая Салтыкову, которую
посещал не только он сам, но и все приближенные к его персоне), - позвони мне. Вот мой
номер на мобильный. Буду свободен - поедем вместе. Я тебе сделаю настоящий массаж
Тай Дзин - меня учили. Останешься доволен. Очень. - И он неслышно и мягко, как кошка,
скользнул по лестнице вверх. А Белогуров, спускаясь вниз, недоумевал: о чем этот
херувим? Просто дружеский жест или все же эти штучки насчет сауны... И так ли уж был
не прав тот бедный, изрешеченный пулями, лишенный языка Ося Гурзуфский в своих
грязных намеках? Салтычиха - и два его красавца тел охрана, которые явно на ножах друг
с другим из-за... Из-за чего же? Он хмыкнул. А, плевать на них. Плевать на всех этих
ублюдков. Если б они только знали, как я их всех... Однако телефон Пекина он сунул в
карман. Чисто машинально.
Глава 10
"ВАВИЛОН"
Впереди маячил все такой же пустой и унылый понедельник. Катя поняла это еще в
воскресенье - Кравченко позвонил из Питера и мрачно сообщил, что Чучело из-за
неумеренного потребления алкоголя снова схлопотал "приступ печенки" и теперь...
- Лежит как бревно в гостинице, - хмуро поведал Кравченко. - Билеты на поезд мы с
ребятами уже сдали. Врач говорит - транспортабелен будет не раньше пятницы. Катька,
как, соскучилась без меня, а? Эх... А ты футбол смотрела? Тут везде, конечно, телики, но
ни присесть, ни глазом, понимаешь... Как французы с хорватами вчера сыграли?
Катя отвечала уклончиво: а Бог их знает. Ее крайне опечалило, что драгоценный В. А,
застрял в Северной Пальмире с недужным Чугуновым, но... Но за эти дни она немного
уже свыклась и с тишиной в квартире, и с собственной неприкаянностью: никому-то не
нужна, никто ею не интересуется, кроме...
Этот понедельник прежде она намеревалась посвятить сугубо домашним делам. Но раз
Вадичка задерживался, то и суетиться не стоило. Вытащенная было накануне и
торжественно возложенная на кухонный стол в качестве главного руководства к действию
кулинарная книга, испещренная закладками, помарками на полях и советами великого
повара Мещерского, снова вернулась в шкаф, а квитанции на получение белья из
прачечной по-прежнему сиротливо торчали из ящика в прихожей.
На работе же этот унылый понедельник Катя начала с того, что твердо решила: раз
гора не идет к Магомету, то Магомет, то бишь она, сама должна начинать все с нуля в том
деле, которое ее сейчас интересовало до чрезвычайности.
Как водится, самый легкий путь "начать с нуля самой" был позвонить Колосову. Она
позвонила. Но начальника отдела убийств уже где-то с утра носило по его важным и
тайным оперативным делам. Трубку поднял один из самых молодых сотрудников этого
отдела Андрюша Воронов, с которым у Кати были самые дружеские отношения на почве
общей любви к литературе.
Воронов был поэт-самородок и каждый месяц являлся в пресс-центр радовать Катю
новой героической балладой о буднях милиции или о неразделенной любви к ней (Катя
не имела к этому никакого отношения, это был всего лишь поэтический вымысел). Так
было и на этот раз - по телефону. Она слушала, изредка придушенно ахая от восхищения -
чтоб он слышал, радовался. Господи, ну кто больше юного безусого рифмоплета
нуждается в похвалах и восторгах? А стихи, даже самые наивные и нескладные, если их
читал ей милый молодой человек, всегда вызывали у Кати умиление. От них щипало в
носу, как от газированной шипучки.
Устав наконец хвалить поэтический гений оперуполномоченного Воронова, Катя
тихонько перешла к сути своего шкурного интереса, как-то: есть ли какие-то сдвиги по
делу обезглавленных? Воронов как-то сразу завял, замялся:
- Да нет пока... Шеф вот уехал. В Москве кое-что произошло ночью вроде... - Катя
насторожилась. Колосова вызвали московские коллеги - зачем, куда? На новое место
происшествия? На новый труп без головы?
Однако Воронов мялся и ничего конкретного не говорил, хотя Катя настаивала.
- Не знаю я ничего - меня еще не было, когда Никита Михалыч отбыл... Слушай, Кать, а
тут вот другое... Сейчас ответ принесли для шефа. Но это тоже не по нашему случаю, а по
тому эпизоду, что на Юго-Западе, ну, когда труп на берегу пруда в Олимпийской деревне
нашли. Колосов по дактилоскопии татуировкам банк данных запрашивал на всякий
случай. Так вот, потерпевший из Калмыкии, из Элисты. Дважды судим. Оба раза отбывал
наказание за бытовое хулиганство. Баклан в общем. - "Баклан" значило махровый
нарушитель общественного порядка. На зоне ему спину и грудь так разукрасили - живого
места не осталось. По тем картинкам и установлена личность - Дастерджанов Керим.
Двадцать восемь лет. Но как он в Москве очутился, неизвестно. Видимо, после
освобождения осел. Будем, точнее, московские будут устанавливать, где проживал, что
делал. Установят. МУР, Катенька, есть МУР.
"Объелся кур, - про себя передразнила Катя. - МУР - подумаешь! Устанавливать и
миллион лет можно".
- А что тебя так это дело интересует? - осведомился Воронов.
- Да писать не о чем совершенно, - честно призналась Катя. - Газетам нашим обычный
ряден криминал уже не интересен. Все чего-то этакого требуют, с вывихом, а я...
- Слушай, насчет вывиха... Наши тут в Чудиново минут через двадцать едут, там рейд
сегодня профилактический в "Вавилоне"...
- Где? - Катя напрягла память: в Чудинове нашли первых двух обезглавленных
вьетнамцев. А "Вавилону Колосов говорил, это...
- Общага там интернациональная бывшего комбината, - подсказал Воронов. - Ну и
бардак там сейчас первостатейный! Сегодня местные пинкертоны строгость будут там
наводить - проверка паспортно-визового, ну и все прочее, а наши там... Ну, наши по своим
делам туда едут: Вот мигают мне - могут подбросить тебя. Материал там такой найдёшь о
житухе беженцев из страны Лимпопо в Подмосковье - ахнут твои журналы.
Катя колебалась недолго: в Чудиново ехать стоит. И дело даже не в материалах о
жизни иммигрантов (хотя и они не помешают). А вдруг она узнает в этом "Вавилоне" чтонибудь
новое про тех обезглавленных вьетнамцев? Правда, и Колосов, и следователь
прокуратуры, и оперативники в общежитии уже бывали и не раз допрашивали тамошних
обитателей, но... "Кажется, не глупей я их, - ревниво решила Катя, уже прыгая через три
ступеньки по лестнице вниз - скорей, машина ждать не будет. - И потом надо же хоть чтото
делать! Не сидеть же весь понедельник сложа руки!"
"Вавилон" встретил их, как и полагается, смешением языков, лиц, наречий, нравов и
одежд. Катя сначала даже как-то потерялась в этом гулком шестиэтажном кирпичном
муравейнике, который был битком набит:.. Боже ты мой, кто только не жил теперь в этой
текстильной общаге! Катя робко жалась к местному участковому - степенному
пятидесятилетнему великану в кожаной форменной куртке, галифе старого покроя и
новехонькой пилотке, лихо заломленной набекрень. Фамилия его была Арбузов. И его
кулаки были величиной с хороший арбуз.
В прохладном вестибюле, выложенном давно не мытой кафельной плиткой, во дворе
общежития, на лестничных пролетах собрались, точно на митинг, почти все жильцы
"Вавилона": невозмутимые смут-лью курды, быстрые, точно ртуть, вьетнамцы, афганцы
со жгучими скорбными глазами, окруженные многочисленной родней. Видно было - все
они обосновались здесь давно и надолго, спасаяс
...Закладка в соц.сетях
