Жанр: Электронное издание
nudqueen
... от промаха, не успел сообразить, что случилось.
А когда сообразил - было поздно. Аля была надежно защищена дверью, запертой на
ключ.
- Открой, дрянь! - кричал он отчаянно и колотил в дверцу, - открой!
Аля молча сидела на матрасе по-турецки, созерцая дверцу,
содрогавшуюся под его ударами. Ее занимали два вопроса: разбился ли телефон
окончательно и может ли Филипп вышибить дверцу?
Телефонный звонок заставил подскочить обоих по разные стороны от
двери.
- Звонила? - Раздался голос Марго в трубке.
- Нет, - переводя дух, ответил Филипп.
- То есть как это - нет?!
- Отказалась.
- Как она могла отказаться? Ты что с ней делал, Фил? Ты что с ней
делал?! Почему она отказалась?
- Ничего я с ней не делал! Пальцем не тронул! А она отказалась.
- Тут что-то не то. Ты мне что-то не договариваешь, Фил! Она не
могла ослушаться, у нее на это характера нет!
- Значит, ты ошиблась Марго. Ты ее больше четырех лет не видела, и у
нее за это время характер прорезался. Она телефон чуть не расхерачила о стенку.
- А-а-а, черт! Надо было мне самой! Меня бы она не посмела
ослушаться! Ну-ка, дай мне ее к телефону!
- Не могу. Она закрылась в комнате, изнутри.
- Как закрылась?
- На ключ. Могу дверцу выломать, если хочешь.
- Не вздумай! Мы в чужом доме, родители Гены не должны знать о нашем
присутствии... Я сейчас приеду. Жди.
Аля слышала, как приехала Марго. Они о чем-то пошептались с
Филиппом. "Готовятся к разговору со мной, - подумала Аля. - Пусть. Я тоже
готова".
Она им скажет правду. Все, как есть. Только чуть-чуть передвинет во
времени, и то, что она собиралась сделать, выдаст за сделанное. И это
"чуть-чуть" изменит все. Они сами поймут, что все их планы неосуществимы. И,
делать нечего, отпустят ее домой.
- Аля! - раздался вкрадчивый голос Марго. - А, Аля? Открой мне!
Аля спокойно открыла дверцу. Марго бросила победоносный взгляд на
Филиппа.
- Спустись, иди сюда... Присядь... Ну, объясни мне, дорогая, почему
ты не хочешь звонить? - проникновенно заговорила Марго, усаживаясь рядом с
Алей. - Ведь ты мне всегда помогала, ты всегда была хорошей подругой... Я,
конечно, понимаю: пятьсот тысяч, это не то же самое, что дарить шмотки... вещи,
я хотела сказать. Но твой муж не обеднеет, у него их еще много останется, этих
тысяч, не так ли? - Марго внимательно вглядывалась в лицо Али. Но Аля никак не
отреагировала на ее вопрос.
- Ты хорошо выглядишь, Аля... Очень хорошо. Совсем не изменилась,
даже еще красивее стала - правда, Филипп? Вот что значит для женщины быть
богатой! Бедность - это заботы, а заботы старят, Аля, старят. Уносят красоту и
молодость. А на кремы всякие да косметические кабинеты - тоже деньги нужны...
Мы ведь просим у тебя совсем не много, - по сотне тысяч на каждого. Так, только
дух перевести. На ноги встать...
- А кто пятый? – удивилась Алина.
- Какой еще пятый? – вскинула брови Марго.
- Ну, ты сказала: «по сотне на каждого»...
Марго бросила быстрый взгляд на Филиппа.
- Я просто округлила... Ну, пусть сто двадцать пять – что это за
деньги? Так только, квартирку купить... Еще немножко останется, чтобы жизнь
новую начать... А, Аля?
Аля молчала.
- А? Хорошо - жизнь новую начинать, правда? Ты ведь это знаешь, по
себе знаешь, правда ведь? Я тоже хочу, подружка. И ты должна мне помочь. Ведь
это - просто удача, слепая удача, что ты вышла замуж за богатого. А удача
несправедлива! Почему у тебя есть все, а у меня - ничего? Ты этих мужниных
денег не заработала, Аля, не твоим трудом они нажиты... Так что ж ты их так
бережешь? Мужа своего бережешь, деньги его бережешь, а друзья, значит, побоку?
Нехорошо это, подружка. Я для тебя столько сделала! Неужели ты забыла? Все
добро, которое ты видела от меня? Как я о тебе заботилась? Кто, скажи мне, тебя
из глуши вытащил в столицу? Кто тебе работу нашел? Кто тебя у себя дома
поселил? А, Аля?
На лице у Али отразилось сомнение и почти раскаяние, она снова себя
чувствовала беспомощной и бестолковой, маленькой девочкой, ведомой по жизни
заботливой старшей сестрой, доброй подругой Марго.
- Если хочешь знать, - с упреком вразумляла ее Марго, - даже своим
замужеством ты обязана - мне. Сидела бы ты до сих пор в своей деревне, если бы
не я! И никакого бы издателя - не то что дорогих книжек, даже туалетной бумаги!
- сдержанно улыбнулась Марго, легонько стрельнув глазами в сторону фыркнувшего
от смеха Филиппа - не встретила бы. Вот так-то! Ты разбогатела - благодаря
мне. Все, что у тебя теперь есть - это благодаря мне. И неужели, Аля, ты хочешь
остаться неблагодарной, неужели ты не хочешь мне отплатить добром за добро,
неужели ты не хочешь поделиться хотя бы малой частью своих преимуществ с
подругой, которой ты обязана...
Через силу, преодолевая власть обволакивающей речи Марго,
гипнотическую власть этой песни Сирены, которая заставляла ее испытывать
необъяснимый стыд и раскаяние, Аля произнесла заготовленные слова:
- Это невозможно, Марго. Я ушла от своего мужа.
Глава 17 [TGR19].
- … Как я вам уже говорила, - начала Катя, нервно переводя дыхание,
- Виталий Петрович был человеком аскетичным, любил походы, жизнь в палатке, у
костра… И Алю приучал к такой жизни… Только Аля все это не любила…
Кис усиленно закивал головой, боясь, что Катя снова пустится в
долгие объяснения.
- Ну да, я вам это уже рассказывала…. И вот, в то лето, когда мы
закончили школу…
Кис ловил каждое слово, слетавшее с ее губ, угадывая между
мучительными паузами и прерывистыми вздохами все то, что не договорила - по
неведению или по умолчанию, - все то, что не посмела выговорить Катя...
… В то лето, когда Аля закончила школу, Виталий Петрович привычно
наметил расписание походов в лес. Он прекрасно знал, что Аля не любила этот
летний аскетическо-туристический образ жизни, но не придавал ни малейшего
значения ее эмоциям. "Хочу - не хочу", "люблю - не люблю" - это все капризы. А
капризам он потакать не будет.
Алина так и осталась для него чужим ребенком, хоть и племянницей.
Впрочем, своих детей он никогда не стремился иметь, представляя себе некое
существо, которое начнет требовать от него внимания и любви, исключительно как
обузу.
Он и женщин сторонился, время от времени удовлетворяя свои
сексуальные потребности со случайными партнершами, как правило, одинокими и
опустившимися. Подавляя брезгливость, он все же предпочитал именно этот сорт
женщин по одной простой причине: они не ждали и не требовали от него ни эмоций,
ни продолжения отношений. Виталий Петрович не собирался заводить отношения с
кем бы то ни было, в нем не было ни малейшей потребности в привязанностях, в
эмоциях, в чувствах. Если они у него и возникали, то только от общения с
природой, от преодоления трудностей, которые он искал и любил в походах.
Природа давала ему все, но при этом ничего не требуя взамен; она безвозмездно
насыщала его энергией, а преодоление трудностей концентрировало его жизненные
силы, укрепляло, возвращало собственные потраченные усилия новой энергией –
опять же, ему, Виталию Петровичу. И в этом энергообмене ему не нужен был
третий, ему не нужен был ни объект приложения его забот, ни источник сил – все
уже было воплощено в его отношениях с природой… Если можно назвать отношениями
одностороннее потребление.
И осиротевшая Алина, дочка брата, была большой и неприятной
неожиданностью в его жизни. Но, не смея отказаться от родственного долга, он
изначально строго ограничил присутствие Алины в своей жизни, в своей среде
обитания. Она не имела права ему помешать, она не смела изменить привычный
образ и ритм жизни – она должна была ему подчиниться, и при этом стать не
видной и не слышной. Слово "нет", как и слово "не хочу" не существовали в
языке, которым пользовался Виталий Петрович.
Алина его боялась. Он никогда не повышал на нее голоса, не поднял на
нее руки, но она испытывала страх перед ним. Всегда щедро любимая родителями и
бабушкой с дедушкой, она столкнулась с чем-то, ей непонятным. Неразговорчивый и
неласковый, дядя Виталий обращал на Алину взгляд только тогда, когда отдавал
распоряжение или делал замечание. Она и не искала ни его взгляда, ни его ласки
– она приняла его таким, как он есть. Травмированная смертью родителей,
семилетняя Аля, и при их жизни толком не имевшая семьи, стала безразлична к
миру, который обошелся с ней столь сурово, и уже больше ничего не ждала от
него. И от дяди тоже. Помыть посуду? Пожалуйста. Погладить? Сию секунду. Аля
научилась мыть посуду, стирать и готовить простейшие блюда, начиная с восьми
лет. Она никогда не перечила, беспрекословно и старательно выполняя все его
распоряжения, кося испуганным глазом в его сторону, когда яичница
пережаривалась или тарелка выскальзывала из рук и с грохотом билась. И под его
суровым, осуждающим взглядом, тарелки бились еще стремительнее, а яичница
мгновенно превращалась в угли...
«Ты на редкость неловкий ребенок, - говорил дядя Виталий. – Так у
нас скоро совсем посуды не останется. Мне придется вместо конфет (он давал
Алине пару конфет по воскресеньям), идти покупать посуду...» И она чувствовала
себя безмерно виноватой и справедливо наказанной лишением конфет.
Как это свойственно детям, Алина приняла дядино требовательное
равнодушие как норму, и относилась к нему примерно так же, как к воспитателям в
интернате: слушаться их нужно, а любить – вовсе не обязательно.
Она проводила время за чтением – нет, за поглощением книжек,
погружаясь жадной мечтой в вымыслы Дюма и Вальтер Скотта, и мыслями делилась с
маленькой, когда-то плюшевой собачкой, повязанной розовой ленточкой – ее
единственной игрушкой и подружкой, не считая Кати. Дядя ей кукол не покупал,
считая это блажью, как и нарядную одежду, впрочем. Алина в десять лет кое-как
научилась держать иголку в руках и обшила свое старое, серое, вытертое
шерстяное одеяло розовой оборкой: так она, безмолвно принимая навязанный ей
образ жизни, пыталась свить свое одинокое, бедное гнездышко уюта на
неприветливом склоне дядиной жизни...
... Кис вспомнил кружевную спальню. Вот оно откуда: и
сверхопрятность - дядина дисциплина; и неуместная, старинная, старательная
романтичность - она уже тогда вычитала ее в романах, она уже тогда видела ее в
своих детских девчоночьих мечтах… Которыми делилась с плюшевой собачкой. Это ее
потертый носик до сих пор торчит из-под подушки. И еще, может быть, с Катей.
Простоватая и нетонкая, хотя отзывчивая и любвеобильная, готовая всегда
помогать и покровительствовать, - Катя, с ее врожденно-щедрым материнским
инстинктом, обрушившимся на Алину в виде несколько навязчивой опеки, осталась
ее единственной привязанностью в жизни…
...В то лето Виталий Петрович, собираясь в первый в этом сезоне
поход, привычно и педантично проверил Алин рюкзак, поднял Алю затемно и с
первой электричкой они выбрались за город, в лес.
Погода стояла великолепная и они, прошагав целый день, набрав лесных
ягод и трав, стали устраиваться на ночлег. Аля возилась вокруг палатки,
распрямляя и натягивая ее края, а Виталий Петрович, наблюдая за ее привычными и
ловкими действиями, думал о том, что девочка из джинсов выросла и придется
покупать ей другие. Да и маечка стала тесновата в груди…
Вот тут-то и екнуло где-то меж ребер. Уставившись в голубую маечку,
словно впервые в жизни, он с изумлением разглядывал две нежно очерченные
округлости, аккуратно обозначенные соски, симметрично приподнимавшие майку…
Виталий Петрович стряхнул с себя наваждение и угрюмо улегся на ночлег. Они
спали в разных палатках – Аля всегда тащила на себе свой рюкзак, вздымавшийся
над ее плечами, как гора, в котором было все для ее личного, индивидуального
пользования, начиная от ее палатки и кончая запасными носками. Бывший
пионервожатый не делал поблажки ни девочкам, ни детям вообще: все обязаны были
уметь жить в экстремальных условиях, по-спартански, на хлебе и воде, на
подножном корму, орудовать топором и пилой, разбираться в лесных травах, грибах
и ягодах – в общем, если вдруг война случится, то Алина выживет одна посреди
глухого леса.
Казалось, ничего особенного не произошло, и он тогда легко заснул и
больше не думал о девичьих формах, введших его в столбняк на пару-тройку
секунд… Но с тех пор взгляд его сделался другим. Он замечал теперь и голенастые
стройные ноги, в которых цыплячья подростковость уже нахально заявляла о своей
женственности, и схваченные тугими джинсами крепкие ягодицы, и нежную шею, и
маленькое ушко… Он даже потащился в магазин и купил Але платье!
Он был недоволен собой, даже зол; но ничего не мог с собой поделать.
Жар разгорался медленно, но упорно и неотвратимо. Месяц спустя в
очередном походе у Виталия Петровича не оказалось палатки.
- Как такое могло быть? – театрально сокрушался он. Согласись,
Алечка, это на меня не похоже! Как я мог забыть ее!
Он впервые назвал ее «Алечкой», как когда-то давно, в другой жизни,
звали ее родители, но она не обратила внимания. Эмоции так давно и привычно не
текли в русло родственных чувств к дяде, что ее нисколько не заинтересовала
неожиданная и неуклюжая смена тона.
- Ты ведь не позволишь мне спать под открытым небом, пустишь меня в
свою палатку? - хитрил-юлил он, боясь, что сейчас она все поймет и откажет.
Алина равнодушно согласилась. Ночью он осторожно потянул молнию на
ее спальном мешке и положил свою обжигающую руку на ее нежную грудь. Алина
что-то пробормотала во сне и перевернулась вместе с мешком. Он замер.
Проснулась? Поняла, что к чему? Или это во сне? Или она только делает вид, что
спит, а сама с ним заигрывает?
Ему почему-то не пришел в голову вопрос, с какой стати Аля, никогда
не проявлявшая к дяде ни малейших чувств и даже просто интереса, стала бы с ним
заигрывать…
Он снова потянулся к Але. Обвив ее рукой, он запустил ладонь в тепло
ее тела. Аля вдруг напряглась. Проснулась? Испугалась? Или ждет от него
дальнейших действий?
И снова не мелькнуло ни тени сомнения, что Алина, еще ребенок и при
всех условиях - племянница, диковатая и мечтательная, не может ждать от него
каких бы то ни было действий! Потому что – дядя; потому что – старый; потому
что такие, как Алина, не занимаются сексом, такие натуры любят - и тогда себя
отдают. О любви же к Виталию Петровичу – даже родственной – не могло быть и
речи...
Аля, окончательно пробудившись, не могла поверить собственным
ощущениям: ее обвивала рука дяди, лезла куда-то в клетчатую ковбойку, в лифчик,
ухо щекотало от шумного дыхания с астматическим присвистом…
Алина замерла. Как нужно себя вести в таких случаях? Она не знала.
Это был ее дядя, человек, который научил ее всему... Он научил ее разбираться в
грибах и ягодах, он научил ее за одну минуту заправлять свою постель и держать
дом в чистоте и порядке, он научил ее жить самостоятельно и ничего не
просить...
Но он не научил ее, как себя вести, когда покушаются на твое тело и
при этом полностью игнорируют наличие души!
Кричать?
Сопротивляться?
Молчать?
Протестовать?
Она не знала.
Но то, что делал дядя, не нравилось Але. И очень сильно испугало ее.
Она рывком села.
- Что случилось, дядя Виталий? – голосок ее дрожал.
- Спи-спи, я просто тебя поглажу.
- Не нужно меня гладить! Я не люблю. И ты меня разбудил к тому же!
- Ну-ну, больше не буду. Спи.
Он и в самом деле убрал с нее руки и откинулся на спину рядом,
пытаясь понять, чего хочет Аля. И опять, в его голову не пришло, что Аля просто
хочет спать, Аля хочет чтобы ее оставили в покое, Аля хочет, чтобы дядя больше
никогда не прикасался к ней так.
Его размышления сводились к следующему: поняла она, к чему он ведет
свою игру или нет? И если поняла, то значит прикидывается такой невинной
девочкой… Которая не знает, что бывает между мужчинами и женщинами… Может, и
вправду не знает? Ей уже шестнадцать, не может быть, кто-нибудь да просветил! А
вдруг у нее уже кто-то был? А вдруг она уже не девушка?
Сначала такое предположение его порадовало: с девственницей возни
много!… Но тут же больно прихватило в груди от ревности.
Он тронул Алю за плечо.
- Ты спала с кем-нибудь?
Аля ответила не сразу. Он уж было подумал, что она заснула и не
слышит его вопроса, но она вдруг произнесла: "Нет".
Всю долгую паузу перед ответом Аля пыталась проанализировать, что
творится с ее дядей…
И поняла. И сказала себе, что это их последний совместный поход. И
уж тем более с единственной палаткой…
Как это ни странно, ему удалось заснуть, а утром он обнаружил, что
Али в палатке нет. Он застал ее за приготовлением простенького завтрака из
консервов, и его плотоядный взгляд выхватил круглые коленки, тонкую талию,
стыдливо отведенные от него глаза…
Она все поняла, - мелькнула догадка.
Но почему-то ему не пришло в голову, что поняла – не значит, что
согласилась!..
И понимание, которое, он прочел в ее стыдливом взгляде, словно
отворило шлюз, в которую ринулась потоком его страсть.
Виталий Петрович распластал Алю на траве.
Она не вырывалась – понимала, что не справится с превосходящим ее по
физической силе дядей…
Он же усмотрел в этом согласие. Впрочем, попытайся Аля оказать
сопротивление, он усмотрел бы в этом кокетство…
Алина оказалась девственницей и, возможно, он причинял ей боль, но
она не обронила ни звука. Закончив, Виталий Петрович встал и посмотрел с легким
выражением извинения на нее. Она отвела глаза. Она ничего не сказала, не
упрекнула, не высказала обиды…
И он решил, что Алина принадлежит ему.
Он выждал пару дней, полагая, что девственница должна за этот срок
оправиться от нанесенного ей ущерба. На третий день, уже дома, ближе к ночи,
просто дернул ее за руку и посадил к себе на колени. Ему хотелось посмотреть,
как она поведет себя – вдруг понадобилось выражение ее эмоций, вдруг сделалось
небезразлично, как к нему относится другой человек…
Аля, посидев секунду, молча встала и ушла в свою комнату, не
обернувшись. Она была уверена, что этим сказала дяде все...
Виталий Петрович остался в некотором недоумении, но быстро заверил
себя, что Алина его дразнит.
И он пошел за ней.
На этот Алина раз попыталась оказать сопротивление, но это только
распалило его. Он снова овладел ею, на этот раз уже по-настоящему, со всей
страстью, не сдерживаемый мыслью о девственности и прочих неприятностях. В
какой-то момент ему показалось, что еще немного, и он просто проткнет ее
насквозь… Но она снова молчала, вскрикнув лишь один раз, когда он посадил ее на
себя и его изголодавшийся по женской плоти член уперся, как таран, в нежную
девичью матку.
Несколько дней потом Аля болела. Он пытался быть с ней ласковым,
даже немного заискивал - она снова молчала и отводила глаза. Что-то нашептывало
ему, что она вовсе не кокетничает, что она его не хочет. Хуже: что она его
ненавидит… Но он не хотел вслушиваться в этот мерзкий голос, шептавший столь
невыносимые вещи.
Он насиловал ее теперь регулярно. Впрочем, он сам так не считал. Он
избегал давать их отношениям название, и уж, конечно, он не называл их словом
"любовь", - хотя бы потому, что не знал, что это означает… Просто –
«отношения». Тот факт, что Аля ни словом, ни взглядом, ни жестом не давала ему
повода заподозрить, что с ее стороны может существовать некое отношение к нему,
ему как-то не мешал. За ее молчаливой покорностью зрела и наливалась ненависть,
но дядя, дорвавшийся до юного женского тела, ничего не замечал и не хотел
замечать.
Никогда, никогда в жизни он так не жаждал обладания женщиной! С Алей
он просто потерял последний разум… К тому же Аля ничего не требовала. Ее не
надо было любить, ей не нужно было его внимание, его нежность.
И оттого-то он любил ее.
Виталий Петрович стал входить во вкус. Он вдруг открыл, что многое
упустил в своей жизни, и резво принялся наверстывать. Крепкий и плотный, он
крутил ее хрупкое, еще не до конца сформировавшееся тело, как циркач, он
замирал, выжидал и нападал, вонзаясь в нее неожиданно и сильно, словно хищник в
трепетную плоть. Будучи человеком беспредельно эгоистичным, он при этом
совершенно забывал об Алином удовольствии, полагая, что если ему хорошо, то и
ей тоже. Он не знал ласк, нежных касаний, способных снять напряжение,
возбудить, расположить – пусть не душу, но хотя бы тело к любовным схваткам.
Нет, он приступал сразу же, кидая ее на кровать и крутя во все стороны, – так
он демонстрировал свое мастерство, так он наверстывал упущенные им годы.
И Алина молчала, уступая с холодной покорностью дядиному натиску.
Привыкшая к дисциплине, приученная не проявлять свои эмоции, – Алина не знала,
как должна выражать себя душа. Она не представляла, как выглядит протест, она
не умела выкричать свое несогласие с насилием.
Ей казалось, что она его уже ясно выразила – всем своим видом, своим
холодным отчуждением, своим молчанием, своим «нет»! Но дядя ничего не хотел
понимать, не желал вникать в ее чувства. Они были несущественны, не важны, не
интересны и полностью им игнорируемы, как долгие годы игнорировались
несуществующие в его языке слова «хочу» и «не хочу», «люблю» и «не люблю»...
Виталию Петровичу было невдомек, что на этом языке говорит душа. И
даже само ее наличие ему было невдомек. Его занимало только нежное девичье
тело. Примерно так же, как природа: источник одностороннего насыщения его
потребностей.
Но душа наличествует.
И протестует.
В один прекрасный день Виталий Петрович смертельно отравился
маринованными грибами.
Экспертиза показала, что в банке грибов содержалась крайне ядовитая
волоконница Патуйара. Как она могла попасть в банку, как она могла затесаться
среди хороших грибов, когда всем было известно, что Виталий Петрович опытный
грибник – уму непостижимо! Все качали головами и сочувствовали Алине: бедняжка,
видно суждено ей оставаться сиротой – то родители погибли, а теперь, вишь, и
дядя…
Алина молчала, только сделалась бледной, синие глаза зияли на
прозрачном лице в половину пространства. Все отнесли ее бледность за счет
печали.
Но однажды Аля не выдержала. Катя просидела с ней все ночь, пытаясь
утихомирить внезапную истерику. "Водки выпей, это лучше валерьянки, полегчает",
- советовала она.
Аля выпила. Катя была единственным человеком, которому она доверяла
и которого она любила, чувствуя в ней искреннюю и бескорыстную (ну, разве
чуть-чуть корыстную: Кате льстила дружба красивой девочки, которая сильно
поднимала ее престиж среди знакомых) – преданность.
И под утро было обронено признание, что она замариновала волоконницу
Патуйара вместе с другими грибами, надеясь, что рано или поздно дойдет до этой
банки очередь, и тогда дядя ее съест…
Очередь до отравленной банки дошла в декабре.
Милиция, если и подозревала Алину, то доказательств у них не было; к
тому же девочка осталась сиротой; к тому же прехорошенькая; к тому же
несовершеннолетняя…
Дело было быстро списано в архив.
Некоторое время Кис потрясенно молчал, уставившись невидящим
взглядом в голубой пластик стола.
Катя нервно кусала губы.
- Как об этом узнала Марго? – заговорил, наконец, Алексей. - Неужто
Алина была так неосторожна и доверила ей свою тайну?
Катя не ответила, по-прежнему кусая губы и отводя глаза.
Что ж, понятно, как узнала об этом Марго…
- Зачем вы ей рассказали? - сурово спросил Кис. - Вы ведь, Катя,
сами утверждали, что Марго - средоточие всех мыслимых пороков! Как же вы так
оплошали?
Катя залилась слезами.
- Я пошла к ней… - рыдала она, - я хотела ее попросить, что она
оставила Алю в покое… Чтобы не подбивала уехать… И Марго… Марго стала…
Издеваться надо мной…
Кис вынул из кармана пакетик с бумажными носовыми платками и
протянул один Кате. Та шумно высморкалась, но плакать продолжала.
- Она смеялась над нашей дружбой… Говорила… Говорила, какая, мол,
такая дружба?… Ты на себя посмотри и на Алю - кто ты ей? Аля, мол, так просто,
от нечего делать с тобой связалась, просто, чтобы время провести, а то в этой
дыре ни мужика приличного не найти, ни даже подружки-и-и…
Очередной носовой платок проследовал по тому же назначению.
- И вы похвастались, что пользуетесь безграничным доверием Алины? И
в доказательство рассказали Марго ее тайну?
Глядя на потоки слез, которые с новой силой хлынули из Катиных глаз,
Кис выложил пачку платков на стол и покинул кафе, оставив Катю в одиночестве
доплакивать свое предательство.
- Ты опять врешь! - кричала разъяренная Марго. - Ты пытаешься нас
всех надуть! У тебя все время отговорки! Ты вечером была дома! Никуда ты не
ушла, врешь, гнусная обманщица!
- Нет, Марго, это правда, - твердо произнесла Аля. Она чувствовала
прилив решимости - так с ней бывало всегда, когда он чувствовала себя
окончательно припертой к стенке.
- П
...Закладка в соц.сетях
