Жанр: Электронное издание
nudqueen
...аса, потом четыре. Еще час – дал себе Филипп, - и, если она
не покажется, я поднимусь к ней. Иначе будет поздно – проклятый Алекс придет с
работы...
Еще час.
И все будет кончено.
... Ох, как не понравилась Кису старинная легенда! Ох как не
понравилось ему, что волк-оборотень похищает синеглазую, светловолосую девушку!
Но хуже всего был конец: «И стала она волчицей».
Кис не смог бы сказать точно, что именно его так напрягало в этой
концовке, но в ней было что-то ужасное: в ней было насилие, в ней было жестокое
изъятие девушки из мира людей и ее посвящение, как в секту, в хищники...
Но, по крайней мере, теперь он знал с точностью две вещи: что
интуиция его не подвела, и Филипп действительно отирался у дома Алины, и что
Филипп – теперь это ясно – намерен Алину похитить.
Впрочем, теперь Кис знал и еще одну вещь: Филипп по-настоящему
безумен. И крайне опасен.
Первым делом Кис сообщил на Петровку все, что сумел узнать и понять
за эти дни. И, немного успокоившись – ребята немедленно выехали в
Замоскворечье, - забрел в какое-то кафе: было совершенно необходимо опрокинуть
в себя чашку-другую горячего кофе, да и съесть что-нибудь не помешало бы...
Подкрепившись, Кис почувствовал себя получше и даже повеселее и,
задымив, пустился в размышления.
Положим, Филипп действительно хочет похитить Алину. Он совершил ради
нее три убийства и теперь убежден, что Алина должна принадлежать ему в качестве
трофея в выигранной битве. И все это время, пренебрегая опасностью быть
пойманным, он следит, выжидая, пока представится возможность трофеем завладеть.
Тогда – куда он делся? Он же должен быть все время на посту! А его
что-то не видать... Так ловко прячется?
Или - ...
Кис дернулся и грохнул металлическую пепельницу на пол. Та противно
зазвенела, рассыпая пепел. Но Алексей даже не шелохнулся, додумывая мысль.
Официант не спеша подошел и, глядя с ухмылочкой на странного
посетителя, поднял пепельницу и водрузил ее на место, поленившись протереть
стол.
«Он просто сменил внешность. Он просто больше не носит кепи и очки.
А я, как последний дурак, высматриваю парня в кепи... Потому что молодежь носит
такие вещи, как униформу, всегда и везде, не снимая и не меняя избранный стиль,
в котором чувствует себя комфортно... И, если бы этот парень не был Филиппом,
он бы так и продолжал маячить повсюду в кепи и черных очках. Но в том-то и
дело, что это был Филипп... И именно потому-то его больше не видно: он изменил
облик. А я, козел... Скажите на милость, ну можно ли быть таким идиотом?!»
Кис, прикрыв глаза, попытался представить, как мог сменить внешность
Филипп. Он перебирал увиденные накануне на улице типажи, – особенно из тех, кто
провожал глазами счастливую пару, - Филипп просто обязан был быть где-то
поблизости! - и как бы примеривал к ним Филиппа.
Тот, в зеленой куртке, который стоял у магазина и смотрел им вслед?
– Нет, он старше.
Тот, в черном пальто, который сидел на скамейке? –Тоже нет, как ни
плоха фотография Филиппа, а все же это явно не он...
Тот, в черной коже, у киоска с мороженным? – Опять мимо, он был и
толще, и ниже...
Тот с бородой? Филипп загримировался под старика? – Да это что-то уж
чересчур...
Ну не тот же молодой человек, которому стало плохо с сердцем? В
искаженном болью лице трудно признать черты Филиппа... И, право, это совсем не
Филиппа стиль – скорей Алекса, костюм-галстук... Да и «сердечник» был шатен, а
Филипп – блондин...
Как же он может выглядеть, на что сменил старые джинсы, вытертый
свитер, кепи и очки?
... Строго говоря, если бы Кису, к примеру, понадобилось для
конспирации изменить внешность... То он бы примерно так и сделал: взял бы стиль
прямо противоположный, то есть костюм-галстук!
Та-ак, приехали. Ты бредишь, милок. Ну не Филипп же это был с
сердечным приступом? Тот был шатен! А Филипп – блондин. С длинными, к тому же,
волосами.
... Но, строго говоря, если бы Кису понадобилось изменить для
конспирации внешность... Он бы постриг и покрасил волосы!
Еще несколько мгновений, прижав руки к лицу, он вглядывался в
запечатленный в памяти образ «сердечника»...
И его кулак неожиданно обрушился на стол.
Это был Филипп!!!
Когда Кис, как метеор, вылетел из кафе, ленивый официант покрутил
пальцем у виска: то мужик сидел, как замороженный, ничего не видел и не слышал
вокруг, а то его словно в задницу ужалили – так подскочил! «Чесс слово, вокруг
одни сумасшедшие...» - пробормотал он, заметая окурки с пола.
... Оглядываясь по сторонам, Филипп выбрался из своего убежища и
неспешно направился ко двору Алины. Сегодня он надел поверх костюма свой старый
плащ – было холодно, но его финансы, сильно истощившиеся после покупки костюма,
не позволяли купить еще и элегантный плащ, и он решил надеть старый. У Гены он
прихватил потертую кожаную кепочку, очень подходившую свои потрепанным и унылым
видом к мешковатому плащу, и закончил свой сегодняшний туалет приклеиванием
усиков, – так он совсем неузнаваем. От этого маскарада он избавится, как только
увидит Алину.
Он остановился у входа во двор и окинул его беглым взглядом.
Кажется, ничего подозрительного... Однако, сделав несколько шагов по
направлению к ее подъезду, Филипп вдруг замер: в окошке подъезда на втором
этаже что-то мелькнуло.
Кто-то из жильцов поднимается к себе? Но в подъезд никто не входил
за последние минуты.
Кто-то из жильцов спускается? Но никто из подъезда не вышел за
прошедшие секунды.
Оставалось два возможных варианта: кто-то вынес ведро в
мусоропровод, если он там имеется. Или кто-то кого-то поджидает.
Филипп сделал вид, что шарит по карманам в поисках ключей, чтобы
оправдать – на случай, если за ним наблюдают – свое замешательство. Найдя, он
покрутил их на пальце и проследовал к совсем другому, крайнему подъезду, где,
осторожно выглянув в окошко, попытался понять, точнее, почувствовать: не по его
ли душу кто явился?
Чувство опасности не замедлило появиться. Филипп снова пошарил по
карманам: денег было немного, десятка. Но тоже деньги.
Он спустился вниз и позвал, не высовываясь из дверей, мальчишку лет
двенадцати, возившегося с роликами у подъезда. Сунув ему десятку «на
мороженное», Филипп послал его в соседний подъезд на разведку.
Пацан не замедлил доложить: в соседнем подъезде торчит между
лестничными пролетами мужик. Обычный мужик, в серой куртке, среднего возраста,
ничего особенного... «Что, за долгом пришел?» - спросил с понимающим видом
мальчишка. Филипп молча потрепал его по вихрастой голове и парнишка умотал на
своих роликах.
«Менты? – размышлял Филипп. – Охрана? Аля пожаловалась Мурашову и он
нанял кого-то?»
Но, кто бы это ни был, вход в подъезд ему был заказан.
Ох, как это ломало его! Ох, как это было поперек всех его планов!
Филипп пощупал спрятанный в кармане нож с острым двусторонним
лезвием. Может...? Он справится. Ему терять нечего. Где три убийства, там и
четыре.
А где четыре, там и ...
Аля, Аля, я не хочу тебя убивать. Лучше соглашайся в лес.
Но как же найти к ней доступ? Он снова потрогал лезвие.
Где три убийства, там и четыре!
Уже спустившись, уже взявшись за ручку двери подъезда, Филипп снова
остановился.
Если это менты... Если это милиция, то мужик не один. Где-нибудь
торчит еще парочка.
Он снова внимательно окинул взглядом двор: вроде бы никого. Впрочем,
они могли, как и он, прятаться по другим подъездам, за домом. С рациями они за
одну секунду будут на месте. Того мента он, конечно, успеет пришить, но ведь не
он ему нужен, - ему нужен доступ к Але. А они припрутся. Не годится.
Уже стемнело, а он все еще стоял в подъезде у окошка, не зная, что
предпринять. До тех пор, пока не увидел, как Аля вышла из дома и села в такси.
Забыв обо всех предосторожностях, Филипп кубарем скатился с лестницы
и выскочил на улицу. Такси уже выезжало со двора.
Филипп помчался ему вслед. На улице, стараясь не упустить ее такси
из виду, он стал отчаянно размахивать рукой, чтобы остановить какую-нибудь
тачку. Но все его аккуратно объезжали: начинался пик, и народ желал попасть
незамедлительно домой.
Вне себя от бешенства, видя, как медленно, но неотвратимо удаляется
в пробках ее такси, Филипп едва не выскочил на дорогу, перегораживая путь
машинам.
Наконец, на противоположной стороне притормозил старый голубой
«Москвич», и водитель сделал ему знак, что готов его обслужить. Одно мгновенье
Филипп колебался: «Москвич» ехал в прямо противоположную сторону! Однако
решился, быстро вычислив в уме, как по параллельной улице они могут нагнать
Алино такси на перекрестке, и шагнул на проезжую часть, готовясь ее пересечь...
И в этот момент он увидел, как к нему с двух сторон направляются
двое мужчин.
Филипп рванул наперерез транспорту, уворачиваясь от тормозящих на
красный свет машин. Но и с противоположного тротуара, оттуда, где стоял
вожделенный «Москвич», пружинисто и нетерпеливо шагнул на мостовую мужчина,
глядя прямо на Филиппа. Тот самый, который помог Але ночью на даче сбежать от
Филиппа!
Обложили, сволочи!!!
Филипп метнулся назад, - но там уже сгруппировались, готовясь к
броску, двое первых.
Снова вперед, - но к тому гаду присоединились еще двое!
Все. Кончено. Поезд дальше не пойдет, просьба освободить вагоны.
... И тогда Филипп, круто развернувшись, побежал посреди проезжей
части вперед - туда, где еще маячило, удаляясь, такси, увозившее его Алю...
Дали зеленый, машины взревели, завизжали тормоза, посыпались
ругательства, но Филипп не обращал внимания на скрежещущий железный поток,
глядя только в одну сторону: в сторону ее такси.
... Он даже не успел понять, что случилось. Просто его тело
взлетело, потом рухнуло. Даже умирая, он искал в багровом тумане, застилавшем
его взгляд, ее ускользавшее от него такси, и ему казалось, что он кричит
вдогонку: «Аля-я!!! Вернись!!!»
Нет ответа.
Аля, его Аля, его хуторянка, его волчица - обманула его!...
Она не захотела с ним в лес.
Она бросила его одного в смерти.
Но ведь легенда написана!..
Обман...
Все обман...
Все.
... Свидетель дорожно-транспортного происшествия говорил потом, что
молодой человек, сбитый машиной, выл, умирая, по-волчьи.
От боли, должно быть.
Глава 40.
Лина решила приехать немножко пораньше, чтобы успеть освоиться,
рассмотреть дом, в котором она когда-то жила, привыкнуть к его виду и
атмосфере, - чтобы во время их разговора дом уже не отвлекал ее.
Подумав, она решила не звонить Мужу. Конечно, если она приедет без
предупреждения, у нее есть шанс не застать его: мало ли, он мог поехать куда-то
после работы. Но зато это давало ей преимущество: она была готова к разговору,
а он - нет. Она сочла, что лучше рискнуть зря потраченными деньгами на такси,
но приехать без звонка.
Не рассчитав правильно время на дорогу, Лина оказалась на месте на
все сорок минут раньше. Найдя нужный адрес, она отпустила такси и остановилась
перед витиеватой решеткой ворот.
Было уже темно, но в свете фонарей можно было разглядеть за воротами
большой участок, посредине которого возвышался трехэтажный дом из
крупноотесанного камня с остроконечной черепичной крышей. К входной двери вело
крыльцо в несколько ступенек, которое заканчивалось небольшой площадкой под
навесом. Ступеньки и площадка были уставлены по бокам подвявшими хризантемами в
больших горшках. И кто же это в доме любил цветы, кто ими занимался? Она, Лина?
Наверное...
Слева и справа от крыльца были какие-то кусты, а дальше ей ничего не
было видно.
Окна дома были темны. Лина нажала кнопку звонка, никто не ответил.
Никого. Интересно, там живет кто-нибудь, кроме них? То есть кроме ее мужа?
Какая-нибудь домработница? Или она приходящая? Или - вообще никакой
домработницы нет и Лина все сама делала в этом огромном доме?
Сорок минут надо было как-то занять. Лине очень хотелось попасть
хотя бы за ворота, хотя бы в сад, чтобы приблизиться к дому... Она осмотрела
внимательно ворота и калитку - нет, не войти, все заперто. Перелезть? Высоко
слишком, да и неловко к тому же: вдруг кто-то увидит?
Ничего не оставалось делать, как ждать. Чтобы не торчать у ворот,
она начала прогуливаться по улице, представляя себе, как Муж приедет...
Он приедет. Она подождет, пока он войдет в дом, не будет к нему
подходить на улице: она не хочет, чтобы он догадался, что она его тут
поджидает...
Он войдет в дом. Она подождет еще минут пять и позвонит.
Он откроет.
Она ему скажет: "Ну, здравствуй, ...Александр". Нет, лучше
"Здравствуйте" - мало ли, что он муж! Она с ним не знакома, она с ним на "вы".
Лучше сразу дать ему понять, что между ними дистанция и нарушать ее она не
собирается.
«Я к вам приехала специально, чтобы с вами поговорить. Вы, полагаю,
недоумеваете, куда и каким образом я исчезла из больницы... Ну вот, я приехала,
чтобы все вам объяснить.
Вы, конечно, знаете, что у меня амнезия. То есть, я ничего не помню.
И вас я тоже не помню. Соответственно, никаких чувств у меня к вам не
осталось... Мне приходится начинать мою жизнь совершенно заново, и в этой новой
жизни я успела – совершенно случайно! – встретить человека, которого
полюбила... Так что нам с вами придется расстаться – нас больше ничего не
связывает...»
Лина, задумавшись, сворачивала уже на третью улицу и вдруг
остановилась, испугавшись, что потеряется. Она стала оглядываться. Как она сюда
пришла? Видимо, она вышла из-за того угла...
Она повернулась и пошла обратно, внимательно вглядываясь в дома - в
большие, новые дома, со вкусом и без, с фантазией и с претензией, отделанные
кирпичом и цветной кафельной плиткой, наподобие ванных... Один из домов был еще
не достроен, и пустые глазницы его окон слепо чернели в ночи. Одинокая голая
лампочка за прочными металлическими воротами выписала острую тень,
отбрасываемую мордой огромной овчарки, охранявшей недостроенное имущество
имущих людей. Лине сделалось страшно. Овчарка ей чем-то напомнила волка. Того
самого волка, чье изображение на открытке ей несколько раз зачем-то подсовывали
в дверь...
Где же дом Мужа? С трудом подавив желание побежать прочь отсюда,
она заставила себя идти медленно, пытаясь узнать хоть один из них и найти
обратный путь. "В крайнем случае, позвоню в какой-нибудь дом и спрошу, как
найти Мурашова. Мне непременно укажут, так что не потеряюсь", - убеждала она
себя.
Неожиданно ей показалось, что она узнала один дом. Не может быть...
Что, это память к ней стала возвращаться?
Нет. Она узнала то, что видела пятнадцать минут назад: дом Мужа.
Только с обратной стороны.
Впрочем, он ли? Тот ли дом?
Лина остановилась, разглядывая. На этой улице света было совсем
мало, вернее, здесь он был приглушен мощными кронами старых полуоблетевших лип,
которыми была обсажена улица.
Да, это он, тот самый дом. Трехэтажный, с остроконечной черепичной
крышей, с темными окнами. На эту улицу выходил сад и в него вела калитка.
Лина ее подергала. Закрыта. Но ощущение такое, что... Она пропустила
руку меж деревянными планками. Влажный от вечерней осенней росы, металл
задвижки неприятно холодил кожу. Рука ее пошарила с обратной стороны, и пальцы,
нащупав круглую головку, сдвинули ее вбок. Калитка бесшумно растворилась.
Постояв в нерешительности, Лина все же шагнула в темноту. Тихо
закрыла за собой калитку. И вошла в сад.
Она медленно приближалась к дому. Узкая дорожка едва мерцала у нее
под ногами, и трава по обеим сторонам от нее казалась черным опасным провалом.
Из мрака постепенно выплывало размытое белеющее пятно террасы, притулившееся у
темной, безмолвной громады дома. Было немножко страшно.
"Что тут страшного? - уговаривала себя Лина. - Правильно Андрей
говорит, нужно поменьше было телевизор смотреть в больнице. У Андрея, между
прочим, вообще телевизора нет, и он прав. Ничего и не страшно. Сейчас, кстати,
даже еще не ночь, сейчас просто вечер, люди возвращаются домой с работы,
садятся ужинать с семьей...
Как это хорошо, семья! Но моя семья - это Андрей. И Муж должен будет
это понять".
Она остановилась у террасы, рассматривая, насколько позволяла ей
темнота, ее очертания: снова большие цветочные горшки, несколько пластмассовых
стульев, сложенных горкой, сиротливый столик, покрытый клеенкой, ждущий
следующего лета...
Она обошла дом. Гравий, покрывавший участок непосредственно возле
дома, тихо шуршал под ее ногами. Это был тот самый дом, без всякого сомнения,
- она узнала фасад.
Здесь Лина жила. Счастлива она была или нет? Наверное, нет. Ей
кажется, что нет. При мысли о прошлом ей делается неуютно. А при нынешнем
воспоминании о Муже ей делается вообще не по себе.
Что-то в нем есть такое... Какое-то такое... Жесткое. Жестокое. Как
она будет с ним говорить?
Ничего-ничего, поговорит. Поговорит, все будет нормально.
Как там она придумала? «Так что нам с вами придется расстаться – нас
больше ничего не связывает... Я понимаю ваши чувства, но, к сожалению, не могу
их разделить».
Вот так она ему скажет. И ему нечего будет возразить.
Вообще-то следовало бы его расспросить о преступлении, совершенном
ею. Но очень не хочется... Ей трудно поверить в то, что она могла сделать
что-то плохое. С тех пор, как Лина вышла из комы, она достаточно хорошо изучила
себя и была уверена, что в ее душе нет места, в котором могло бы поместиться
это черное, тяжелое слово: «преступление»...
Но, может, раньше было?
Нет, в это невозможно поверить! Он меня просто обманул, чтобы
вынудить уйти из больницы поскорее!
Или... В крайнем случае, я это сделала нечаянно. Толкнула
кого-нибудь или – что хуже – на машине сбила... Или, наоборот, защищаясь. На
меня кто-то напал, мне кто-то сделал плохо и больно, пытался, например,
изнасиловать... Или даже убить... И я, защищаясь, могла...
Хватит, однако! Вот уж сюжет, не подходящий для размышлений в чужом
темном саду! Нужно сосредоточиться на предстоящей встрече! Ясно, что никаких
разговоров о преступлении сейчас вести не следует – это неуместно, это уводит в
сторону, он психологически окажется в более сильной позиции, чем Лина. Только
обсудить их отношения, вернее, невозможность их продолжать, и все. И поскорее
уехать. Право, ей здесь сильно не по себе.
Лина вошла в световое пятно, падавшее от фонаря с улицы, и
вгляделась в циферблат часов: до семи оставалось десять минут.
Лучше эти десять минут ни о чем не думать. Занять свои мысли,
например, Андрюшей... Надо было прихватить с собой какую-нибудь книжку или
журнал. Света здесь, конечно, мало, но теперь с линзами у Лины нет проблем...
Лина открыла сумочку и пошарила. Ей попался рекламный листок,
который ей вручил тот парнишка в кепи накануне. Что ж, хоть это.
Листок оповещал об открытии нового магазина фирмы «Аристон», в
котором, разумеется, имеется самая лучшая бытовая техника и, разумеется, самые
низкие цены. Лине бытовая техника не была нужна, но она исправно перечитала
листок еще раз, боясь, что мысли и страхи снова займут ее воображение. Дойдя до
мелких букв «отпечатано в типографии...», она перевернула его. С обратной
стороны рекламы не было.
Однако там был текст.
Написанный от руки.
Корявым почерком.
Лина вгляделась. Кривые буквы не сразу сложились в слова, а когда
сложились, ноги ее подкосились и она бессильно опустилась на влажную ступеньку
крыльца.
Текст гласил:
«Ты обязана жить со мной.
Иначе я убью тебя».
Подписи не было, но и без нее было ясно, кому принадлежала записка.
Но как она могла оказаться у того паренька с усиками? Должно быть,
Муж заплатил ему за то, чтобы он дал этот листок ей в руки. Значит... Значит
это был он тогда, в зеркале! Он выследил Лину! Он все о ней знает! И где она
живет, и с кем!
Боже мой, Боже мой, - задрожали ее губы, - а я еще сюда приехала,
прямо в волчью пасть!!! Теперь он меня либо не отпустит отсюда, либо убьет!!!
Бежать!!!
Скорей!!!
Пока он не приехал!!!
Лине показалось, что из темноты за ней наблюдают настороженные
глаза, глаза охотника, выслеживающего добычу. Ее всю передернуло от страха.
Ухватившись за перила, она поднялась. Ноги ее не слушались, сердце
отчаянно колотилось. Она сделала несколько слабых шагов, мысленно погоняя
себя...
Но она опоздала.
Поблизости заурчал тихонько мотор, зашелестели шины, свет фар окатил
ворота.
«Ты обязана жить со мной. Иначе я убью тебя».
Лина буквально вломилась в кусты у крыльца.
Ворота беззвучно разъехались, послушные дистанционному пульту,
великолепная машина въехала во двор и остановилась перед гаражом.
Лина сидела в кустах, затаив дыхание.
Фары погасли, и ее ослепила темнота. Она щурилась, стараясь
привыкнуть к мраку, разглядеть хоть что-нибудь...
Хлопнула дверца.
Тихо, Лина, не дыши! Он не должен догадаться, что она здесь. Она
пересидит в кустах, пока Муж войдет в дом, а потом – бегом отсюда! Долой!
Домой! К Андрею!
Андрей. Андрей! Забери меня отсюда, Андрей!
Темный силуэт приближался к ступенькам.
Как она его ненавидит! Почему этот человек встал между ней и
Андреем? Почему он мешает ее счастью? Он, мерзкий, гнусный , эгоистичный
человек, который не желает ее понять, человек, с которым нельзя ни о чем
договориться, человек, который хочет только обладать ею по праву мужа,
какого-то дурацкого закона, как будто она вещь какая-то! Это вот такая любовь?
Это то, что называется любовью? Нет, это не любовь. Это звериное,
собственническое, насильническое... Да, он насильник! И убийца! «Ты обязана
жить со мной. Иначе я убью тебя».
Он поднимался по ступенькам. Он был в метре от нее. До Лины
доносился слабый запах его дорогой туалетной воды. Ее тошнило от этого запаха,
от ненависти, от страха, ее била нервная дрожь, в голове звенело.
Почему он не забыл ее, как она его? Почему так несправедливо, так
неправильно получилось? Стукнулся бы он головой обо что-нибудь - не насмерть,
смерти Лина ему не желала, - а только чтобы ее забыть! Ну пусть он споткнется,
упадет, ударится! Вот об эту ступеньку, на которую он заносит ногу! Пусть у
него будет амнезия! Потому что он иначе никогда не согласится на ее счастье с
Андреем, никогда.
«Ты обязана жить со мной. Иначе я убью тебя».
На крыльце зажегся свет. Он шарил в кармане в поисках ключей.
Лина осторожно вытянула шею. Он стоял спиной к ней, высокий, в
элегантном костюме, с аккуратной свежесделанной прической, чисто выбритый,
враждебный, ненавистный. Он все еще шарил в карманах...
«Ты обязана жить со мной. Иначе я убью тебя».
Ударить его, ударить по голове, чем-нибудь тяжелым, чтобы он забыл
меня навсегда!
О Господи, что это я, что я такое...
«Ты обязана жить со мной...»
Ключи звякнули об пол. Он наклонился, чтобы их поднять. Лина, как
завороженная, смотрела на его стриженый затылок, словно он нарочно подставил
его...
«...Иначе я убью тебя».
Ударить!
Бред.
Чтобы забыл!
Что ты делаешь, Лина!..
Забыл навсегда!!!
Она уже выскочила из своего укрытия и ринулась на ступеньки, хватая
на ходу тяжелый цветочный горшок.
Он вставлял ключ в замок, слегка склонившись.
Лина начала заносить горшок над ним.
Он стал оборачиваться.
Горшок был слишком тяжел, она никак не могла поднять его достаточно
высоко...
Он обернулся окончательно, удивленный.
Это был не Муж.
Лина, размахнувшись и не сумев удержаться, падала на него с горшком.
Это был не Муж!
Она ударила его, уже того не желая, влекомая силой инерции, тяжелым
горшком в грудь.
Она что, дом перепутала?!!!
Он попытался поймать, и горшок, и Лину, он сказал: «Что ты? Что с
тобой?»; он сделал неверный шаг назад...
Это был Андрей.
Она узнала его голос, она поняла, что это он; больше она ничего не
понимала, но это был Андрей, Андрей!..
Поздно. Они падали. Они летели оба, вместе с горшком, прижатым между
их тел; он - навзничь, назад, Лина на него...
Потом было больно.
Потом не было ничего.
... Лина открыла глаза. Где она? Должно быть, в больнице. Тусклый
свет. Неудобно, жестко. Холодно, ужасно холодно.
Где ее одеяло?
Лина открыла глаза, на этот раз на самом деле.
Она лежала на крыльце, на каменном полу, ее голова очень болела.
Даже не болела, а раскалывалась, разрывалась от боли.
Она села, придерживая голову руками, словно пытаясь утихомирить
жгучие волны, захлестнувшие ее.
Что она тут делает, на крыльце? Почему она не дома?
Упала она, что ли? Не мудрено, она такая неловкая.
Она с трудом повернула немножко голову.
Рядом с ней валялись черепки разбитого горшка, цветок поломался,
корни его жалобно торчали вверх, земля рассыпалась, покрыв комками каменный
пол.
Вот, горшок разбила...
Нужно еще немножко, осторожненько так, повернуть голову, потому что
там еще что-то лежит. Что она еще разбила?
Закладка в соц.сетях
