Жанр: Электронное издание
nudqueen
...ра, которую они снимали с
Марго, была двухкомнатная...
... Это было ужасно. В соседней комнате громыхала кровать
(«сексодром» - называла ее Марго) под любовными баталиями Марго с Антоном. Ее
стоны и его рычание долетали до них. Алина не могла отделаться от чувства, что
она подслушивает.
И не могла заниматься любовью с Филиппом. Она тянула время. Он
смотрел недоверчиво, когда она попыталась объяснить Филиппу, в чем дело и что
ее смущает. Он ей не верил. Он считал, что она ищет предлог, чтобы не быть с
ним.
Алина не сумела убедить его, не смогла выразить запредельные для
Филиппа ощущения некоей моральной нечистоплотности, которые она испытывала от
этого параллельного секса. Он смотрел на нее тяжелым взглядом. «Ты все
усложняешь, - сказал он. – Не строй из себя принцессу».
Как позже, несколько лет спустя, Георгий ей посоветовал «быть
проще»...
Алина не понимала, что значит «быть проще» и «не строить из себя
принцессу». Ей не нравилось так, и все! Но если она, изо всех сил барахтаясь и
выныривая из мутных вод прошлого, окрашенных в тона насилия и нелюбви, сумела
поверить в любовь, - то она так и не научилась протестовать. Это оказалось
труднее, чем любить.
Она молча пошла в ванную. И в коридоре столкнулась с Антоном. Антон
был совершенно голым.
Алина остановилась, остолбенев. Антон окинул ее двусмысленным,
понимающим взглядом и, по своей привычке, ухмыльнулся. И оттого, что ей стало
неимоверно противно и стыдно от этих запараллеленных половых актов, она
растерялась окончательно. Вжавшись в стенку, давая пройти Антону, она смотрела
на него, заливаясь краской и не зная, куда девать глаза, всю себя...
По лицу Антона, вдруг разом потерявшему ухмылку, она поняла, что
сзади стоит Филипп. Алина обернулась. Филипп молча взял ее за руку, отвел в их
комнату и, прикрыв за собой дверь, ударил.
Рука его была тяжелой. Он разбил ей губы.
Он посмотрел на нее несколько мгновений, заметно борясь с искушением
ударить ее еще раз. Затем круто развернулся и отошел к дивану. Уселся, закинул
ногу на ногу и с деланной небрежностью спросил: «Ну, и как тебе он?»
Ах, почему она тогда, сразу же, не повернулась и не ушла? Почему не
выгнала его, не сказала, что ничего больше между ними не будет и не может
быть?! Почему вместо этого она пыталась прилежно понять, чем заслужила такое
обращение и стала вникать: кто «он» и что значит «как тебе?»
Оказалось, что Филипп, наблюдавший за ее столкновением с Антоном со
стороны, решил, что она с любопытством рассматривает его голое тело...
Алина принялась оправдываться (Зачем, Бог мой, зачем? Не надо
было!)...
Филипп слушал ее лепет недоверчиво; потом лицо его смягчилось, он
притянул ее к себе, стал просить прощения, ласкать... Потом было упоительно
хорошо в его объятиях, и наутро все забылось – ну, не забылось, а отошло, как
плохой сон.
Но только спустя какое-то время повторилось, – уже по другому
поводу, но он снова ее ударил; потом это стало происходить регулярно...
И однажды Алина сбежала. Она знала, что Филипп ни за что на свете не
отпустил бы ее добровольно. А она больше не могла так жить – ни с Марго, ни с
Филиппом, ни вообще такой жизнью, в которой безделье перемежалось планами
разбогатеть, алкоголь с наркотиками, секс - с побоями...
Ей хотелось нормально, здорово организованной жизни, в которой есть
дом, есть постоянная зарплата, есть семья... И если семья пока не была в ее
власти, то остальное можно было устроить: это зависело только от нее, от ее
дисциплины (которой Алине было не занимать), - и ее работоспособности. И она
начала жизнь заново.
Когда она встретила Алекса, она решила, что Бог внял ее мольбам и в
награду за ее старания послал ей этого человека.
В нем было все, чтобы осуществить ее мечту о семье.
Нет, тогда она еще не понимала, что Бог вовсе не раздает подарки
прилежным девочкам за хорошее поведение. Алекс оказался просто человеком,
которому она попалась на дороге ровно в тот момент, когда ему надо было
жениться. И о любви тут не могло быть и речи...
Аля вспомнила, как частенько, особенно после их свадьбы, она бросала
взгляды на сосредоточенного за работой мужа, и ей безумно хотелось встать,
приблизиться к нему, запустить свои пальцы в его каштановые вьющиеся волосы,
развернуть это красивое, породистое лицо к себе, сесть к нему на колени,
заставив отложить работу, впечатать поцелуй в его полные чувственные губы... Но
она никогда не посмела бы этого сделать. Он работал; он был занят серьезными
делами; он, в конечном итоге, если бы хотел, сам подошел бы к Але или позвал бы
ее... Но он ее не звал - значит, не хотел отвлекаться. Не хотел Алю.
Что ж, она не станет навязываться. Она будет смотреть никому не
нужный телевизор, пить свой холодный лимонный чай, отламывая тонкими пальцами
кусочки шоколадного печенья... И будет играть роль примерной жены, будет
заботиться о нем, появляться с ним в свете, ни на что большее не претендуя.
Образец тактичности и ненавязчивости. Именно то, что Алексу нужно.
Он и сам такой: тактичный и ненавязчивый.
Слишком тактичный и слишком ненавязчивый.
Заботливый до приторности.
Внимательный до тошноты.
Словно он тоже взял на себя роль, но не справляется, переигрывает.
Роль?
Аля так удивилась этой мысли, что даже привстала с тюфяка.
Алекс?
Но зачем?!
А зачем она приняла свою роль? Ну, это понятно: ее с самого начала
не отпускало чувство, что ее облагодетельствовали, что их неравное положение
всем бросается в глаза; что все уверены, что с ее стороны это брак по расчету;
что Алекс «пригрел» ее, потому что почувствовал, что она нуждается в
поддержке... И коль скоро ему пора было жениться, он и выбрал - ее, Алю, без
роду без племени, "маленькую секретаршу", которая будет ему всю жизнь
благодарна...
Поэтому Аля старалась всячески показать свою независимость, свою
ненавязчивость; поэтому она старалась не воспользоваться через меру теми
внезапными благами, которые ей дал Алекс - материальными, социальными; поэтому
она не любила выходить в качестве его жены; поэтому она крайне редко делала
покупки для себя и вообще тратила деньги. Его деньги.
Ну а он - зачем? Алексу не нужно играть никакие роли! У него все в
порядке, он хозяин положения, он "благодетель" - никаких комплексов, никакой
нужды к кому-то приспосабливаться или что-то доказывать... Он сильный, он
хозяин положения, он хозяин ее самой...
Или?..
Аля снова опустилась на тюфяк, подобрав колени.
Вот оно что... Он пытался показать мне, что он вовсе не хозяин! Ни
мне, ни моему времени, ни моим чувствам, ни деньгам! Что я ему ничем не
обязана!
Он просто-напросто дал мне свободу...
Которая мне не была нужна.
Но он этого не понял.
Аля, не замечая того, раскачивалась на соломенном матрасе из стороны
в сторону, улыбаясь с горькой иронией.
«Бог мой! - думала она, - какие мы оба милые, какие мы оба
деликатные, какие тонкие: мы убили собственную любовь, потому что, едва она
успела завязаться - как мы кинулись давать друг другу свободу и независимость!
И каждый из нас принял от другого этот жест как знак равнодушия, как
знак не-любви.
Потому что любовь – это добровольная не-свобода, это зависимость,
это право собственности. Это право выразить себя и быть понятым и принятым в
своих притязаниях... От этого возникают свои проблемы в отношениях, но это уже
другой вопрос.
Во всяком случае, это - любовь.
То, чего у нас нет».
Глава 15[TGR17].
Катя отсутствовала неожиданно долго, и Кис уж начал было терять
терпение, когда она, наконец, вернулась и вручила Алексею небольшую стопку
писем. Пообещав все непременно вернуть в целости и сохранности, Кис шагнул на
улицу из пропахшей стареющей бумагой библиотеки. Жара начинала спадать, день
клонился к вечеру. Кис нашел маленькое, не очень чистое кафе, в котором в этот
час не было ни души, заказал себе пиццу и пиво и в ожидании заказа позвонил
Мурашову.
К телефону подошел Георгий и, покашливая, сказал, что если в этом
нет большой необходимости, то он не хотел бы будить хозяина, который только что
сомкнул глаза после бессонной ночи и всей этой нервотрепки в ожидании звонка от
вымогателей. Никто однако ж, не звонил - ни жена, ни похитители. Кис сообщил,
что у него есть кое-какие соображения, но это не срочно, и будить Алекса не
стоит. В ответ Георгий прощально раскашлялся.
- Где вас угораздило простудиться? – не удержался Алексей, уже
собираясь положить трубку.
- Не знаю. По жаре, знаете, все время потеешь, и чуть ветерок – вот
и простуда.
- И где же это вы ветерок подхватили?
- В субботу в город ездил, должно быть, в машине продуло…
- Дела?
- Да нет... Так, с друзьями пивка попил.
Кису до смерти хотелось разузнать что-нибудь о друзьях этого
скользкого типа. Если бы ему удалось выудить что-нибудь более конкретное, чем
собственная интуитивная неприязнь к Георгию, он бы не преминул выложить
Алексу: нате вам, господин издатель, вот ваша беспечность, вот ваши игры в
лояльность – вот кого вы в дом взяли! Но как узнать, кто водится у Георгия в
друзьях?
- Это хорошо, - осторожно начал он, - что у вас друзья есть в
Москве. Вы ведь не москвич, а столица, знаете, не очень приветлива к своим
«гостям»...
- Хароший человэк всэгда найдет друзэй, - произнес Георгий с
грузинским акцентом и, резко сменив тон, сухо обрезал: – Если у вас ко мне
больше нет вопросов, то я бы предпочел заняться делами.
Кис разочарованно отключился.
Покончив с пиццей, он взял картонный стаканчик с дурным жидким кофе
и стал просматривать письма Алины. Надо отдать должное Кате: при всей ее
ревнивой тенденциозности в описаниях, она довольно верно набросала портреты
Алины и Марго. Но при всем при том она кое-что упустила.
Стиль! Вот на что люди редко обращают внимание, а ведь выбранное из
ряда возможных слово часто содержит в себе целую историю. Между словом
"выпросить" и словом "требовать" пролегает пропасть... Должно быть, Кате было
куда приятнее представлять Марго выпрашивающей подачку.
Но Марго не выпрашивала вещи. Она их, по выражению Алины, "стала
требовать".
Кис задумался. Что это, собственно меняет? Ну, требовала. Мелкий
шантаж: дай мне вещи, а то всей компанией приду к твоему мужу на глаза?
Допустим. Значит, Алина для нее последние два месяца вещи собирала. "Последнее
время все больше сама", - сказал Георгий.
Интересно, в самом ли деле Георгий подслушивал телефонные разговоры
Алины, или ей только почудилось? Почудилось. Если бы подслушивал – уже бы давно
настучал Алексу про сомнительных дружков! Потому как завистливый Гоша не
упустил бы такой шанс свергнуть конкурентку, потеснившую его в доме Мурашова, и
обливающую его ежедневно ледяным душем равнодушия...
... Пакет Алина приготовила к четвергу - тоже для Марго? Или
все-таки для себя?
Это лиловое платье, по которому так убивалась Мария Сергеевна...
Алина сказала мужу, что оно ей надоело. Чтобы оправдать исчезновение этого
платья из дома? Передачу этого платья в "благотворительную организацию", то
есть - Марго?
Предположим. Тогда, это должна была быть машина Марго. Она приезжала
за пакетом... А Алина при этом - куда ушла? Зачем? Не взяв с собой даже минимум
одежды? Жить с Марго? Вернуться к прошлой жизни, от которой уже один раз
сбежала, не оставив адреса?
А если пакет был сложен все же для нее самой? Могла ли она сбежать
от мужа из-за этого шантажа? Боясь, что муж увидит, узнает ее старых друзей?
Друзья, наверно, не слишком симпатичные, раз она их боялась показывать... Но -
сбежать из-за этого? Маловато для такого серьезного решения.
А что - не "маловато"? Выходя замуж, Алина поделилась с Катей
«теорией» о том, что любовь – не самое главное в браке. Но в неоставленном
письме она пишет именно о любви, вернее, о ее отсутствии. «Теория», стало быть,
не выдержала проверку практикой.
Отсутствие любви - это «маловато», чтобы разрушить удачный в
житейском смысле брак? Или, наоборот, веское основание?
Смотря кому. Сколько супружеских пар живет без любви, даже не
задаваясь вопросом о ее наличии или отсутствии... Но для Алины, похоже, это
действительно важно. Кружевная спальня, символ счастья… Должно быть, все
долгое, спартанское и одинокое детство ей мечталось о счастье. И, как это часто
бывает у обделенных людей, Алина в понимании своего счастья оказалась очень
требовательна и не согласна разменивать его ни на комфорт, ни на покой… Ей
нужна полнота счастья, на всю катушку. В полном противоречии с расхожим
преставлением, по которому, казалось бы, человека, обделенного с детства,
весьма легко облагодетельствовать: тот, у которого нет ничего, будет рад и
малости. Ан нет! Именно обделенные имеют сверхвысокие запросы и не
останавливается ни перед чем в их осуществлении. Не потому ли среди звезд
шоу-бизнеса ярче всего блещут провинциалы, задыхавшиеся в детстве в пыльной
тиши маленьких городов? Не потому ли самые крупные состояния добыты бывшими
бедняками, которым детство отказывало даже в пустячных удовольствиях? Не потому
ли, не найдя с Алексом любви – обязательного и основного компонента ее счастья,
– Алина решила отправиться на ее поиски?
С другой стороны, расстаться с мужем, с обеспеченным, комфортным
бытом - очень уж непростое это решение. Все начать сначала, самостоятельно;
найти работу, жилье. Она уже не девочка, питающая иллюзии - опыт есть и,
кажется, не слишком сладкий. Должна понимать, что это такое: все начать
сначала... И при этом решиться уйти в неизвестность, ночью, с одним пакетом
личных вещей, не поговорив с мужем, не оставив ему даже письма?
Но может, ей так легче, так проще было выполнить свое решение? Как
сказала Катя, "то она такая тихая, всего боится, то вдруг решит, что знает, как
надо поступать - и поступает, советов не слушает". И объяснений избегает.
Тогда – на чем она уехала? И, опять, куда? Машина Алины стоит в
гараже...
Кис развернул последнее письмо и рассеянно пробежал глазами текст.
Ага, Марго Алину по-прежнему шантажирует… Нет, не по-прежнему: теперь она уже
просит деньги, хотя пока только маленькие суммы «на жизнь»… «Деньги – ерунда,
- писала Алина, - к тому же такие маленькие суммы Алекс вряд ли заметит… (если
заметит – то не представляю, как и что буду ему объяснять!!!) Дело в другом:
этот призрак прошлого меня пугает… И самое ужасное заключается в том, что я не
могу понять, откуда она узнала… Прости, что задаю тебе снова вопрос, который
уже задавала в прошлом письме: не говорила ли ты об этом Марго?»
"Об этом" – это о чем? – запустил пятерню в волосы Кис. И что там в
прошлом письме Алина спрашивала? Кис принялся перечитывать предыдущее письмо,
но безрезультатно: в нем Алина не задавала подруге никаких вопросов. Означает
ли это, что существует еще одно письмо, которое Катя не отдала Алексею?
"…Прости, что задаю тебе снова вопрос…"
Конечно, существует. Катя слишком долго возилась дома: стало быть,
отбирала письма. И письмо это содержит тот самый вопрос Алины к Кате, который
для Киса мог бы послужить ответом на его собственный вопрос: чем шантажирует
Марго Алину? Если кое-какие шмотки еще укладывались в схему: "не дашь – явимся
твоему мужу на глаза", то уже деньги… Деньги пока еще относительно маленькие,
но аппетиты Марго явно прогрессируют… И Алина, вместо того, чтобы послать
бывшую подругу по хорошо известному адресу, боится, что Алекс прознает. И тогда
ей придется это как-то объяснять. А объяснять не хочется. "Призрак прошлого",
должно быть, выглядит не очень привлекательно… И Алина платит Марго за
молчание.
Что ж, с Катей ему расставаться рано.
Он поймал ее уже на выходе из библиотеки. Не церемонясь, Кис
спросил:
- Вы мне дали не все письма. Где оставшиеся?
Катя попыталась сделать честное лицо, но Кис быстро пресек ее
неумелые актерские попытки. Он сжал ее локоть и произнес прямо в ухо:
- Мне нужны все письма Алины, все. Понятно?
Катя густо покраснела, отчего ее прыщи проступили еще ярче.
- У меня его нет… - пролепетала она. – Я его выбросила…
- Неправда!
- Честное слово!
Кис отступил на шаг и посмотрел, склонив голову набок, на девушку.
Похоже, что так оно и было. Более того, Алина наверняка тоже уничтожила письма
от Кати, в которых обсуждался тот самый "вопрос" и "призрак прошлого", - иначе
бы Кис нашел его. Может, боялась излишнего любопытства секретаря...
- Зачем?
Катя повесила голову.
- В письме было написано нечто такое, что вы побоялись его хранить?
Катя бросила на Алексея взгляд, полный ужаса.
- Вы понимаете, что этот секрет и стал основой шантажа? И что Алина,
может быть, теперь в опасности? – нажал Кис.
В лице ее изобразилось неподдельное отчаяние.
- Та-а-к, - протянул Кис, - тут явно требуется время и место для
разговора!
И он потащил Катю в кафе, из которого вышел четверть часа назад.
Прижав руки к груди, глядя на него умоляющими глазами, в которых
блестели слезы, Катя заклинала его никому, никому и никогда, никогда не
рассказывать о том, что она собирается ему поведать…
...Он сидел на кровати возле нее и смотрел на нее. Она ощущала его
взгляд сквозь закрытые веки. "Алекс, - растроганно подумала Аля, - ты
пришел..."
Постепенно просыпаясь, она почувствовала нестерпимую головную боль и
хотела пожаловаться на нее мужу, встретить участие в его карих глазах и
услышать его ровный и ласковый голос: "Это не страшно, дорогая, я тебе принесу
таблетку, хочешь?"
- У меня голова болит, - сказала она жалобно, и вдруг вспомнила: она
решила уйти от Алекса!
Она решила уйти. От Алекса.
Она решила уйти? От Алекса?
Нет, надо это получше обдумать; нельзя принимать такие решения под
настроение; это несерьезно. Пока ничего не надо ему говорить, ничего. Она не
готова к этому.
Аля открыла глаза.
На кровати сидел Филипп.
- Ты разговаривала во сне, - сказал он, склонившись над ней.
- Да? - с трудом разомкнула губы Аля, - и что я сказала?
- Не знаю, я не разобрал.
Аля усилием воли стряхивала с себя тяжелый сон и постепенно
припоминала чердачную комнату, окно, Марго... Все, что из ее сна оказалось
правдой - это головная боль, бившаяся в левом виске.
- Я, наверное, сказала, что у меня голова болит.
- Может быть. Вставай. Уже без двадцати три.
- У меня голова болит, - настаивала Аля.
- У меня тоже, - сухо сообщил Филипп.
Аля мельком взглянула на его лицо, находившееся так близко от нее, и
сочла за лучшее встать.
- Пусти, сказала она, - я встану.
Но он не двинулся с места, он сидел на ее постели, не сводя с нее
глаз и не давая ей встать. Он медленно запустил руку ей под спину, в обхват,
вокруг талии, где трикотажная майка задралась, открыв горячую от сна, упругую
кожу... Он потянул ее тело на себя - гибко выгнулась поясница, живот обнажился
навстречу его губам, - нежный, незагорелый еще живот - и лицо Филиппа стало
наклоняться...
Алекс! Мне Алекс приснился! Вот странно, мне приснилось, будто я его
люблю... Чушь. Это близость Филиппа меня волнует. Волнует, да, - всегда
волновала... И во сне это связалось с Алексом. Но только во сне, на самом деле
между нами все совсем не так, между нами нет этого, нет того, что было с
Филиппом, того головокружения и...
- Ай! Ты что, с ума сошел, Филипп? - Она села рывком на кровати.
Филипп оторвал свои губы от нее и поднял глаза. На ее коже стыла
влажная полоска от его языка.
Он посмотрел на нее вопросительно, не понимая. Потом в его глазах
мелькнула ярость. Потом он ее спрятал. Потом он выпростал свои руки из-под ее
одежды. И сказал, как ни в чем ни бывало: "Пошли звонить".
И Аля поняла, что ступила на минное поле.
... Алина заворожила Филиппа с первой встречи. Светлая головка – как
у эстонок, с пепельным оттенком в легких волосах, задумчивые, загадочные синие
глаза, тихая и нежная, сдержанная и немногословная, как эстонки – она идеально
подходила под девушку из легенды. Ей бы синюю ленточку вокруг лба да платье
хуторянки – и она стала бы ожившей иллюстрацией из той, детской книжки.
Он влюбился в Алину – как никогда сильно. И ни за что на свете он не
хотел бы, не мог бы сделать ей больно. Он был готов носить ее на руках, он был
готов посвятить ей свою бессмысленную жизнь...
До первой ревности.
Это потом, час спустя, с невыразимым раскаянием глядя на ее разбитые
губы, он не мог понять, что на него нашло.
Это потом, час спустя, он с удивлением осознавал, что ревность была
совершенно беспричинной.
Это потом он плакал и просил прощения...
А тогда свет в его глазах померк, наступили беспросветные багровые
сумерки, как если бы солнце внезапно рухнуло за горизонт, обдав землю
прощальным кровавым лучом...
Как ни раскаивался Филипп, как ни клялся больше никогда – слышишь,
Аля, я тебе обещаю: ни-ког-да! – не поднимать на нее руки, но единожды
прорвавшаяся жестокость словно отворила створки подсознания, и волк-оборотень
вышел на охотничью тропу.
Сколь нежен и предупредителен был он с ней в любви, столь жесток
становился он при малейшем всплеске ревности. А ревность всплескивалась с
отчаянной и регулярной беспричинностью. Может, это то странное, звериное
желание перегрызть горло любимой женщине искало таким образом свой выход?
Может, невозможность это сделать – он любил ее, боже, как он любил ее! –
компенсировала себя таким образом? И тогда он находил предлог, чтобы выплеснуть
скопившуюся жестокость, ту глухую, яростную ненависть, которую он никогда не
знал, куда приложить?
Может, может... Филипп не умел заниматься самоанализом, во всяком
случае таким, который высвободил бы подсознание и помог бы с ним разобраться.
Ему было давно ясно, что в душе его соседствуют два противоположных начала, и
все, что он мог сделать – это обуздать в себе волка-оборотня. Задавить его,
загнать, забыть.
И он пытался. Честно пытался. И безрезультатно. Волк стал выходить
на тропу все чаще и чаще...
Все кончилось однажды и разом. Алина, до сих пор прощавшая его и
каждый раз верившая новой клятве: «больше никогда, Алина, слышишь, клянусь,
никогда!» – Алина сбежала от него.
Он дернулся, разъяренный – найти!!!
Марго пустилась в крик. Антон и Гена были на ее стороне...
Филипп никогда не отличался инициативой. Он привык подчиняться своей
властной матери, властной бабушке – он всегда делал то, что скажут. Он не умел,
не научился жить самостоятельно, занятый дрессировкой поселившегося в душе
волка. У него не было никаких целей в жизни, он не думал ни о карьере, ни о
деньгах – хотя бы в той минимальной степени, которая обеспечивает минимальные
потребности. Его ничего не интересовало, кроме волков-оборотней, саксофона, и
потом – Алины. Поэтому он легко принял создавшееся положение, при котором
распоряжалась Марго. С женщиной он не мог соперничать – самцы бьются с самцами,
а самкам уступают. Марго, под силовым обеспечением Антона, взяла на себя
функции лидера их маленького отряда – ну и пусть. Зато с утра, открывая глаза,
он знал, что нужно ехать туда-то и туда-то, делать то-то и то-то: Марго ему и
всем указывала. Это избавляло от мучительной необходимости обозначать самому
список собственных дел и искать для этих дел цель...
И потому, когда Марго стала исходить криком: « не смей Альку искать!
Или я, или она!» - он смирился. Просто он подумал: если я ее найду – перегрызу
горло.
Лучше не надо.
Потому что потом я покончу с собой.
И еще он подумал: эти – Маргошка с ее командирскими ухватками,
дебильноватый Антон, женственный Гена – это все, что у меня есть из людского
племени. Если я их потеряю, то мне останется только уйти в лес, к волкам...
Аля привела себя наскоро в порядок, плеснула в лицо холодной водой,
протерла очки.
Филипп терпеливо ждал.
- Ты поняла, что говорить? - наконец спросил он, протягивая ей
телефон.
- Я не представляю, как я все это могу ему сказать!
- Сделай голос такой... Подходящий для ситуации. Растерянный.
Поплачь в трубку. Он должен тебе поверить. Скажешь, чтобы шел в банк
немедленно...
- А если я не сумею?
- Тогда я сам позабочусь, чтобы ты плакала натурально, - его глаза
приобрели блеск. - Тогда ничего и играть не придется. Ясно?
- Ясно...
- Звони.
Аля молча смотрела на трубку, которую Филипп вложил в ее руку.
- Чего ждешь? Звони!
Она перевела глаза на Филиппа.
- Звони, я сказал!
- Не буду.
- Что-о-о?
- Не буду, - повторила Аля.
- То есть как это - не буду? Ты что?!
- Не буду. - Она швырнула телефон в стену.
Рука Филиппа взлетела, тогда как все его тело одновременно рванулось
поднимать телефон, от которого отскочил кусочек пластмассы. Аля проследила за
его рукой - и, поднырнув под нее, бросилась к лестнице, выдернула торчащий в
замке люка ключ, влетела на чердак и закрылась изнутри дрожащей рукой.
Филипп, покачнувшись
...Закладка в соц.сетях
