Жанр: Электронное издание
natan1-4
...ленькая черная
сумочка с замком.
Когда мы встретились на ступеньках, я улыбнулся, она тоже. От нее хорошо
пахло, но это были не духи, не цветочный запах - это был аромат, который я не
мог определить, может быть, ладан? Что бы это ни было, но на протяжении одного
часа я влюбился во второй раз.
Неожиданно она обратилась ко мне мелодичным, хорошо поставленным
голосом, показавшимся мне немного аффектированным:
- У вас контора в этом здании или вы идете к кому-нибудь на прием?
Я повернулся к ней, облокотившись на перила, что было очень небезопасно, но
зато в духе Рональда Колмэна.
- У меня контора, - ответил я с большой гордостью.
- Замечательно, - улыбнулась она. - Тогда вы, возможно, знаете, в какие
часы принимает мистер Геллер?
- Мистер Геллер - это я, - удалось, наконец, выговорить мне.
- Великолепно! Значит, вы как раз тот человек, к которому я и направлялась.
Когда я пропускал женщину вперед, ее тело неожиданно на какое-то
мгновение прижалось ко мне. Я вздрогнул.
Войдя в контору, я взял у нее пальто и повесил на вешалку. Она оставалась
стоять, прямая, как стержень, держа сумочку обеими руками перед собой, как
фиговый лист.
Молодая женщина невольно приковывала мое внимание: она была мертвенно
бледной, отчасти от пудры, а губы были темно-красные, почти черные. Одетая во
все черное, - облегающее платье без швов, выдающее себя за шелковое, но
бывшее на самом деле из хлопка, с разрезом на колене; черные пятки на
прозрачных черных чулках с рисунком в виде петель - она напоминала мне
платную танцовщицу, но выглядела в то же время слегка наивно.
Короче говоря, во внешности странной посетительницы присутствовала какаято
театральность.
Повесив свое пальто, я указал жестом на стул перед столом, за который и
уселся. Женщина села - с прямой спиной, немного закинув голову назад. Она
протянула мне через стол руку. Мне пришлось немного помедлить, прежде чем ее
взять: я не был уверен - предполагалось, что я ее поцелую или пожму? Так что я,
приподнявшись, просто взял в руку четыре пальца и нежно их сжал,
засвидетельствовав свое почтение, а потом опять сел.
- Меня зовут Мэри Энн Бим, - сказала она. - У меня нет сценической
фамилии.
- Чего нет?
- Это моя настоящая фамилия. Сценическим фамилиям я не доверяю. Я
актриса.
- В самом деле?
- Работала в маленьких театрах, - здесь и в других местах...
"О-очень маленьких театрах", - подумал я, а вслух ответил:
- Понимаю.
Она села еще прямее, расширив глаза:
- Ох! Не беспокойтесь. Я не бедная!
- Что-то сомневаюсь.
- Заработок у меня есть. Я работаю на радио.
- Серьезно?
- Да. Мне это порядком облегчает жизнь, пока я не смогу найти что-нибудь
получше. Вы слушаете радио?
- Иногда. Собираюсь поставить в конторе. Молодая женщина огляделась, как
будто присматривалась, куда бы поставить приемник, словно я его уже купил. Она
заметила раскладную кровать и указала на нее несколько театральным жестом.
- Это не раскладная кровать? - спросила она.
- Не исключено, - ответил я.
Она пожала плечами и, взглянув на меня через стол, улыбнулась и сказала:
- "Знакомьтесь, просто Билл".
- Простите?
- Это сериал, где я играю, "Знакомьтесь, просто Билл". Я говорю разными
голосами, один из которых основной. Это моя работа, я сделала уже много разных
шоу. Вы слышали "Мистер театрал"? Я думаю, там у меня получилось лучше
всего.
- Сам я скорее поклонник "Эймес и Энди".
- Они говорят только своими голосами, - заметила она довольно печально,
потому что ее товар не пользовался таким спросом.
- Я рад, что серьезная актриса, вроде вас, ничего не имеет против работы на
радио. Ведь многие актрисы считают себя как бы выше этого.
- Многие великолепные актеры и актрисы работают на радио в Чикаго,
мистер Геллер. Например, Фрэнсис Буммэн. Айрин Рич. Фрэнк Дейн.
- Эдди Кэнтор, - предложил я.
- Не в Чикаго, - поправила она.
- Что ж, хорошо. Мы установили, что с работой у вас все в порядке. Теперь
выясним, зачем вы меня хотели нанять?
Лицо ее сделалось серьезным. Она пошарила в маленькой черной сумочке и
вынула затрепанный моментальный снимок.
- Это фотография Джимми.
Она через стол протянула ее мне. На фото вместе с ней был изображен парень,
немного на нее похожий, только полнее. На фотографии они были сняты еще
подростками.
- Мы с ним близнецы... - пояснила она.
- Надеюсь, не однополые, - хмыкнул я.
- Нет, не однополые, - холодно ответила она. Мой тонкий юмор пришелся
ей явно не по вкусу.
Я хотел вернуть ей фото, но она отрицательно покачала головой.
- Оставьте его себе, - сказала она. - Я хочу, чтобы вы его нашли.
- А давно он потерялся?
- Видите ли, он не терялся в точном смысле этого слова; ничего такого, с чем
можно обращаться в полицию. Это не совсем исчезновение.
- Тогда что же это, мисс Бим?
- Зовите меня Мэри Энн. Пожалуйста.
- Отлично, Мэри Энн. Так потерялся ваш брат или нет?
- Я приехала из Девенпорта, штат Айова. Это на Миссисипи. Трай-Ситиз?
Слышали о таком? Рок-Айленд? Моулайн?
Я слышал о трех названиях: именно из Девенпорта приехал Бикс Байдербен -
джазовый трубач, который, пока не спился в 1931 году, играл так, что стало
невозможно слушать Поля Уайтмена. Рок-Айленд я знал по железной дороге, а в
Моулайне выступал Барни. Но название "Трай-Ситиз" было для меня новым. Но я
не стал ее беспокоить такими мелочами.
- Мой отец был мануальным терапевтом. Звучит так, будто он умер, но нет,
он жив и здоров. Папа был мануальным терапевтом, Девенпорт - родина этого
начинания. И мой отец увлекся этим. Стал одним из первых студентов. Но он
попал в автомобильную аварию, и у него обгорели руки. И он перестал
практиковать. Несмотря ни на что продолжал преподавать в колледже Палмеров, а
закончил менеджером на радиостанции Даббл-Ю. Оу. Си.
Я остановил ее.
- Как же он из костоправа превратился в руководителя радиостанцией?
- Даббл-Ю. Оу. Си - собственность Палмеров. "Мир мануальной терапии".
Так же, как станция "Трибьюн", Даббл-Ю. Эн. Пи сделана для "Всемирно
известной газеты". Понимаете? Вот там я себя и попробовала в первый раз, на
радиостанции папы. Я читала в эфире стихи еще когда была девочкой. Когда стала
старше, у меня появилась собственная программа для детишек - рассказы, сказки.
Вот откуда у меня опыт, и вот почему я смогла, приехав в Чикаго, сразу найти
работу на радио.
Имея отца в таком бизнесе, который мог подергать за нужные ниточки, это,
вероятно, было совсем нетрудно.
- Мы с Джимми были очень близки, часто мечтали об одном и том же. Я
хотела стать актрисой, а он - репортером. Еще детьми мы оба прочитали массу
книг, и, думаю, это подогрело наши фантазии. Как и наши амбиции... Но так или
иначе, это была мечта Джимми, папа же хотел, как вы уже, наверное, догадались,
чтобы он стал мануальным терапевтом. Джимми провел пару лет, в колледже
Огастена, изучая свободные искусства и планируя изучать журналистику, но папа
захотел, чтобы он вернулся к Палмерам, а когда Джимми отказался, папа перестал
давать деньги. И Джимми ушел из дома.
- Когда это было?
- Примерно полтора года назад... В июне 1932 года, я думаю. Сразу же, как он
ушел из колледжа.
- А сколько вы уже в Чикаго?
- Год. Я надеялась здесь с ним увидеться...
- Чикаго - слишком большой город, чтобы повстречаться случайно.
- Сейчас я это уже знаю. А в Девенпорте и не догадывалась.
- Понятно. Но у вас была причина надеяться, что он приедет сюда?
- Да, он хотел работать во "Всемирно известной газете".
- В "Трибе".
- Ну да. Короче говоря, в любой газете Чикаго.
- И вы что думаете? Что, приехав в Чикаго, он обратился в поисках работы в
разные газеты?
- Думаю, да. Я обзвонила все редакции, спрашивая, не работает ли у них
Джеймс Бим, и всюду надо мной смеялись.
- Они думали, что вы морочите им голову.
- Почему?
- Джеймс Бим. "Джим Бим". Вам понятно?
- Нет.
- Это марка виски.
- А-а. Но я не имела это в виду.
- Ну да. А вот они, вероятно, имели. Он с вашей семьей не общался? С отцом,
с матерью, с тех пор, как уехал летом 1931 года.
- Нет. Мамы у нас нет... Умерла при нашем появлении на свет.
Я не знал, что и сказать. Немного поздновато было разыгрывать участие.
Наконец заметил:
- Я вижу, что это только ваше личное желание - узнать местонахождение
брата... Отец не принимает в этом участия.
- Да.
- Вы еще можете мне что-нибудь рассказать о брате, что помогло бы в его
поисках? Она задумалась.
- Он уехал, забравшись в товарняк. По крайней мере, так он собирался
сделать.
- Понятно. Немного для начала.
- Но вы ведь попытаетесь?
- Конечно. Но я ничего не могу вам гарантировать. Могу проверить газеты и,
может быть, поспрашиваю народ в Гувервиллях.
- А почему там?
- Наивный мальчик в случае неудачи мог попасть к бродягам или в какойнибудь
притон. Если вообще выжил... Но он ведь мог попасть на товарняке и в
какое-нибудь другое место. Хотите знать, что я думаю?
- Говорите.
- Приехав сюда, он попытался найти работу, но не нашел ничего. Потерпев
фиаско, не рискнул вернуться домой и двинулся странствовать. Мне
представляется, что он путешествует по железной дороге, знакомясь со страной.
Дай Бог, чтобы он вернулся в лоно семьи. Но думаю, что когда это произойдет, он
будет уже взрослым мужчиной.
- Почему вы это говорите, мистер Геллер?
- Нейт. Говорю, чтобы сберечь ваши деньги. Я возьмусь за дело, если вы
настаиваете, но думаю, будет лучше, если вы оставите все как есть.
Не колеблясь, она ответила:
- Пожалуйста, беритесь.
Я пожал плечами, улыбаясь:
- Считайте, что взялся.
- Великолепно! - заключила она, ее улыбка осветила комнату.
- Моя такса - десять долларов в сутки. Я буду заниматься этим по меньше
мере в течение трех дней, так что...
Она уже рылась в сумочке.
- Здесь сто долларов.
- Это очень много.
- Пожалуйста, возьмите. Это...
- Я не могу.
- Пожалуйста.
- Ну просто не могу.
- Пожалуйста.
- Ладно, заметано.
- Прекрасно!
- Послушайте, у вас есть адрес? Где я могу вас найти?
- Я снимаю студию на Ист-Честнат. У нас есть телефон. - Она назвала
номер, я его записал.
- Это в Тауер Тауне, верно? - спросил я.
- Да. Смотрю, вы не удивлены? - спросила она игриво.
- Нет, - отрезал я. Район Тауер Тауна был чикагским вариантом Гринвичвиллиджа,
пристанищем городской безумной богемы. - Скажите, а как
случилось, что вы пришли именно ко мне?
Она взглянула на меня с таким простодушием и невинностью, что я сразу и не
осознал, как давно я разуверился в существовании чего-либо подобного на всем
белом свете, а уж тем более в Чикаго.
- Вы были первым в телефонной книге, - объяснила она. Потом встала. -
Должна бежать. После обеда у меня две части в "мыльном" сериале.
- В каком?
- "Торговый центр".
Это происходило в студии Эн Би Си; студии Си Би Эс находились в Риглибилдинг.
- Позвольте вам помочь, - предложил я, выходя из-за стола.
Я помог ей одеться. От нее действительно пахло ладаном. Это выглядело почти
так же уместно, как близок к духам был сам Тауер Таун.
Она взглянула на меня самыми что ни на есть карими глазами, какие только я
видел в жизни, и сказала:
- Думаю, что вы разыщете моего брата.
- Не обещаю, - сказал я и открыл перед ней дверь.
Подойдя к окну, я попытался увидеть Мэри Энн, невзирая на мешавшую
пожарную лестницу, но увидел только ее берет, когда она садилась в трамвай.
- Влюбился я, вот что, - сказал я сам себе.
ГЛАВА 12
Воскресенье - вот когда мне не хватало Джейни. В другое время мне ее тоже,
конечно, не хватало: каждую ночь, например. Днем таких проблем не возникало
- новый бизнес занимал меня полностью и скучать не приходилось. Работал
день-деньской, а вот ночами мучился, правда, когда я приплетался домой, меня
всегда поджидало заведение Барни. Не то чтобы я каждую ночь напивался, но
принимал достаточно, чтобы поскорее заснуть. И чаще всего ром.
Но воскресенье, проклятое воскресенье.
Это был наш день, Джейни и мой. В хорошую погоду мы шли в парк или на
берег реки, или играли в волейбол. Летом играли в теннис и мини-гольф. Зимой
мы ходили на дневной концерт, либо катались на коньках по льду залива, либо
проводили день у нее на квартире - она готовила еду, и мы слушали пластинки
Бинга Кросби или играли в маджонг, или занимались любовью по два, а то и по
три раза. А иногда Элиот со своей женой Бетти приглашали нас как семейную
пару на воскресный обед, и мы немного играли в бридж. Обычно выигрывали
Элиот с Бетти, но нам никогда не было обидно. Предвкушая приятную, спокойную
жизнь, мы с Джейни мечтали о собственном доме, может, даже в таком
респектабельном районе, как у Элиота и Бетти.
Но я жил не в доме наших грез, а в собственной конторе, и это, конечно, имело
свои преимущества, но к ним не относилось одинокое воскресенье. Я сидел,
уставясь на телефон, и думал, не позвонить ли Джейни. Мне потребовалось целых
пять минут, прежде чем я смог уговорить себя, что между нами все кончено.
И сегодня было воскресенье.
Но в это воскресенье на уме у меня была другая женщина: моя клиентка.
Чистый бизнес и ничего больше. На несколько минут мне даже удалось убедить
себя в этом.
Мне пока не удалось достичь какого-нибудь результата в поисках следов брата
Мэри Энн. Я начал действовать сразу после ее ухода из конторы. Действовал
самым обыкновенным образом, то есть проверил все газеты в городе, куда он,
возможно, приходил искать работу, - так бы сделал всякий наивный юноша из
провинции, который ожидает, что большой город тут же перед ним и ноги
раздвинет, не допуская мысли, что город-то его попросту разыгрывает. Проверка
заняла у меня около двенадцати часов. Я показывал фотографию у справочных
столов и кассирам, сидевшим в своих клетках на первом этаже в редакциях
"Триб", "Ньюс" "Гералд-Экземинер". Проверил также в "Бюро городских
новостей". Никто его не вспомнил, да и почему бы им было его помнить? В то
время работу искала масса народу; за эти полтора года никого не нанимали даже в
дворники. Никто не давал работу внештатно, потому что те репортеры, которых
нанимали, были профессионалами, и они обращались прямо к городскому
редактору и спрашивали, есть ли у него что-нибудь для них. План Джимми Бима
сделаться репортером в большом городе был несбыточной мечтой. Но я был
сыщиком, а всякий сведущий детектив знает, что большая часть той работы, где
заняты только ноги, чаще всего ничего не стоит, так что, проверяя, я всякий раз
знал, что ничего не найду.
Почти всю следующую неделю я провел, изучая страховки для "Ритэйл
Кредит" в Джексон-парке. Дело пошло так хорошо, что я потратил семьдесят пять
долларов из денег Капоне на первую собственную машину "шевроле" 1929 года,
темно-синий, двухместный с откидным сиденьем. После этого я почувствовал себя
богачом, но люди, которым я звонил, напомнили мне, что это не так. Не то чтобы
они уж очень процветали (они жили в типичных чикагских двух-, трех- и
шестиквартирных домах), но каждый, у кого были постоянная работа и приятное
место проживания и кто мог позволить себе страховку, казался по тем временам
процветающим. Я позвонил нескольким торговцам, юристу и профессору из
университетского городка Чикаго, чье заявление было единственным, которое
каким-то боком меня касалось: была утеряна семейная реликвия, бабушкино
бриллиантовое кольцо, теперь принадлежавшее его жене. Кольцо потеряли на
пикнике, но, судя по описанию, оно было уникальным, и я подумал, что сам смогу
найти его в одном из ломбардов на Северной Кларк-стрит, а в крайнем случае
собирался посоветовать сделать это "Ритэйл Кредит".
Трехполосный бульвар, по которому я выезжал из университетского городка,
был как раз посередине места проведения Колумбийской выставки - последней
Всемирной Выставки-ярмарки. Единственное явное напоминание об этой
Выставке - открывавшейся под громкие фанфары успеха века современности, а
закончившейся в городе, объятом депрессией, - Дворец изящных искусств
превращался в нечто под названием "Музей науки и промышленности". Переделка
была в самом разгаре, когда я проезжал под строительными лесами. Рабочие
трудились над монтажом, размещая экспонаты для Всемирной выставки,
открывающейся в мае.
Я припомнил, что говорил отец о выставке 1893 года: как человек профсоюза,
он находил ее оскорбительной. На территории ярмарки, в "Белом городе" (здания в
классическом стиле с арками противоречили общему мнению, что Чикаго -
родина современной архитектуры) одни посетители выстраивались в очередь,
чтобы прокатиться на колесе обозрения; другие развлекались в "Маленьком
Египте", а в "Сером Городе" бродили безработные, подыскивая местечко для сна, в
котором бы не торчали всякие там сооружения в греческом и романском стилях.
Каждый день, когда в сумерках я возвращался на Петлю по Лейф-Эриксендрайв,
силуэты конструкций Выставки, как мираж, возникали вдоль побережья
озера. Сверху современные здания и башни были еще не совсем достроены, у
некоторых виднелись металлические скелеты, уткнувшиеся в небо, как бы для
пробы. Зима до сего времени была сиротской, так что снег и мороз не
останавливали сооружения этого футуристического города на земле, которую он
захватил, частично вычерпав из озера.
Приближалась Выставка: генерал Дэйвс настоял на праздновании Столетия
прогресса; даже если до столетия не хватает нескольких лет, кто это будет
подсчитывать.
На месте экспозиции менее чем за год до этого был Гувервилль. Безработный и
бездомный человек тоже старался найти свою дорожку в Столетие прогресса.
Ладно, может, процветание, которое Выставка принесет городу, даст и
безработному работу, а то и две. И потеря вида на озеро, конечно, не стоила
Чикаго ее Гувервилля.
Моим следующим пунктом был как раз Гувервилль, где, возможно, как раз
сейчас грустил Джимми Бим. Неплохой способ, как и всякий другой, избежать
сидения в конторе в воскресенье.
Я начал с Грант-парка, не считавшегося Гувервиллем, но бывшего отелем под
открытым небом для людей, потерпевших жизненный крах. Конечно, никто не
осмеливался возводить здесь какие-нибудь крыши с тех пор, как копы положили
этому конец. Но, с другой стороны, копы перестали сажать нарушителей запрета
- в тюрьмах не было подходящего помещения, чтобы упрятать такую огромную
толпу.
Я прогулялся туда, пройдя мимо отеля Эйдемса и "Конгресса", и скоро уже
показывал улыбающееся, хорошо откормленное лицо на фотографии
изможденным, небритым людям в залатанных костюмах, за которые они когда-то
платили побольше, чем сейчас стоил мой. Народ и в Грант-парке, и в Линкольнпарке
был одинаковый: они противились выживанию их в Гувервилле, не
смирившись со своей судьбой, они еще не были безучастными, еще старались коекак
перебиваться... Один старый бродяга, с которым я разговорился, использовал
одно из двух пальто в виде подушки на скамейке, которую он застолбил для себя в
это довольно холодное воскресное утро.
Снег, наконец-то, завалил Чикаго - несколько дюймов снега покрыли землю с
середины недели и держались благодаря постоянно морозной погоде. Старик со
своими двумя пальто был в меньшинстве, большинство не имело ни одного, а этот
высокий, худой, старый, мудрый ворон чувствовал себя человеком, оставаясь при
своих двух пальто.
- Этого парня не видал, - сказал он, глядя на улыбающееся лицо Джимми
Бима. - У этого парнишки хорошенькая малышка. Жаль, не встретил такую, когда
был парнем хоть куда.
- Это его сестра.
- Похожа, - сказал старик.
- Ели сегодня?
- Я поел вчера.
Я стал рыться в карманах, но он взял меня за руку.
- Слушай, - сказал он. - Планируешь показывать портрет всем вокруг?
Спрашивать этих обманщиков и бродяг, видали или нет они этого малыша?
Я ответил, что собираюсь.
- Тогда никому не давай ржавой монеты. Разнесется слух, что ты кидаешь
монеты направо и налево, и ты получишь столько сведений, что унести не
сможешь, но ни в одном не будет ни слова правды.
Я это знал. Но этому бедному старому негодяю было, черт его побери, за
семьдесят, и на таком холоде, как сейчас...
Что ж, должно быть, он сообразил, о чем я думаю, потому что заулыбался и
покачал головой.
- Хоть я тут и самый старый, но не самый нуждающийся и не хуже всех. Если
у меня будет какая новость для тебя, возьму твои "бабки". А не узнаю, так и не
возьму. Что ж, другие такой привычки не имеют. Видишь ли, я в эту игру начал
играть еще до тяжелых времен. Я двадцать лет мотался по железной дороге, пока
женщина, с которой я прожил пятнадцать лет, не выставила меня по причинам,
тебя совсем не касающимся. И тогда я оказался здесь. Но другие парни... не знают
они, как надо обходиться с жизнью. Для них она - новость. Так что монету не
выдавай. У тебя столько и нет при деле, которым занимаешься.
Я пожал ему руку, втиснув доллар. Он глянул на меня почти сердито, но я
успокоил его.
- Вы его заработали. Ваш совет стоит этого.
Он заулыбался, кивнув, и растянулся на своей скамье подремать - со
свернутым пальто под головой.
Вокруг постамента статуи Александра Гамильтона, первого министра
финансов Соединенных Штатов, этих добитых жизнью людей сидело побольше, и
я смог заметить, что они были как раз тем сортом людей, о которых и говорил
старый бродяга: лет под тридцать, под сорок, под пятьдесят (люди, которые хотят
найти работу и играть по правилам, надеются, что для человека, желающего
работать, работа всегда найдется), сидящие у постамента статуи Гамильтона с
лицами, на которых все еще видно было достоинство, но также замешательство и
гнев; а по мере того, как шли месяцы и эти люди передвигались под крышу одного
из Гувервиллей, которыми усеяны пригороды Чикаго, лица становились пустыми,
невыразительно застывшими, и не только от холода.
Один из мужчин, сидя на ступеньках и положив рядом воскресный "Трибьюн",
сняв пальто и жилет, обкладывал свое тело газетами, а потом натянул на газеты
жилет и надел пальто.
Он заметил мое внимание к нему и улыбнулся неожиданно широко и душевно.
- Мне сказали - так теплее, - пояснил он.
Я не смог найти ответ. Мне удалось только растерянно выговорить:
- Держу пари, что помогает.
- А я уверен, что и у вас одна лежит против сердца, - сказал незнакомец.
- Э-э... Когда-нибудь видал этого парня? - сказал я, показывая ему фото.
Он изучил его и сказал:
- Если видал, обломиться мне что-нибудь?
- Нет, - ответил я.
- Я его никогда не видел. Никогда, даже если за это светят деньги.
- Извините за беспокойство, - сказал я.
- Не стоит, - заметил он и, расстелив остатки газеты, лег на них, ничем не
прикрывшись.
Я показал фото остальным скваттерам пьедестала Гамильтона. Ни один из них
никогда не видел Джимми Бима. Большинству понравилась внешность Мэри Энн;
некоторые остались к ней равнодушны. Я опросил еще нескольких человек,
сидевших на скамьях вдоль берега озера и глазевших на почти достроенный
"Город будущего", где у них была не так уж давно крыша над головой. Один из
мужчин, среднего возраста, поседевший, в шляпе и пальто, которые стоили когдато
немало, хотя на пальто уже были не все пуговицы, тоже не видел Джимми, но
предложить взять у меня копию фотографии, если есть, - он может показывать ее
всюду и заработать верный доллар. Я отказался без колебаний - как и советовал
старик. У меня не было столько денег; приходилось делать работу, отбросив
жалость, сердце надо было прикрыть чем-то потолще газеты.
Я поехал в Гувервилль на Гэррисон и на Канале. Там вид был прямо-таки в
духе Крэйзи Кэт: сюрреалистический город, построенный из распрямленных
железных канистр, брошенной мебели и картонных коробок, упаковочных ящиков,
старых корпусов машин, птичьих клеток - годился любой городской хлам.
Лачуги были аккуратно собраны в ландшафтные группы с насыпанными
земляными тротуарами и высаженными возле них какими-то деревьями и кустами
- сейчас, конечно, бесплодными, за исключением пары вечнозеленых, одно из
которых, судя по всему, послужило кому-то рождественской елкой; не видно было
бурьяна или мусора, только странный городок в снегу. Многие из его обитателей
сгрудились вокруг печек - дырявых канистр, в которых горел ярко-оранжевый в
серо-белом свете дня огонь. Этот, как и другие Гувервилли около депо железной
дороги и в свободных местах вокруг города, держался довольно долго, чтобы
сделаться только временной остановкой. Здесь жили мужчины, женщины и дети.
Народ, который редко мог помыться и постирать белье и одежду, но держался с
тихим достоинством, говорившим, что они смогут, если захотят. А по числу детей
и беременных женщин казалось, что жизнь здесь будет продолжаться вечно.
В моих поисках этот Гувервилль был самым многообещающим: некоторые
люди прожили здесь больше года, тогда как бродяги в городе и неудачники из
Грант и Линкольн-парков передвигались с места на место. Если Джимми Бим
добрался сюда на товарняке - он временно мог сойтись с бродягами. Он
наверняка должен был возвращаться в Гувервилль ночевать во время своих
бесполезных поисков личного стола в редакции "Трибьюн". Так что именно
постоянные жители городских Гувервиллей имели наибольший шанс его знать.
Но Джимми Бима никто никогда не видел ни на Гэррисон, ни на Канале.
Я посетил еще три Гувервилля, подальше, что и заняло у меня все воскресенье.
На следующее утро я попытал счастья на платформах пониже Уэкер-Драйв, но ни
один человек так и не опознал фото; и люди под мостом Мичиган-авеню тоже не
опознали. Гувервилли около железнодорожных депо были, возможно, вариантом
получше, но я больше никуда не попал. Закончил около семи вечера в понедельник
в заведении Барни, пил ром до тех пор, пока из памяти не уплыли небритые лица
бродяг, одетые в рваные фетровые шляпы.
Еще два дня я провел поблизости от Норд-Сайда, путешествуя вверх и вниз по
Северной Кларк-стрит с этой проклятой фотографией в руке. Северная Кларкстрит
не была подходящим местом, чтобы шататься там уставшему от глазения на
бродяг человеку. Похоже, у меня уже была "бродягоэмия". Рассыпающиеся старые
здания, с угодливо приоткрытыми для всякого сброда дверями, которые были
душой этой улицы еще до тяжелых времен и пребудут ею и дальше; мелкие
то
...Закладка в соц.сетях
