Жанр: Электронное издание
natan1-4
"Натан Геллер" 1-4:
Ему показалось, что кто-то, сняв
крышку с котла жизни, позволяет
увидеть, что в нем варится.
Дэшил Хэммет
Часть I
ПОДПОЛЬНЫЙ КАБАК
19-22 декабря 1932 г.
Я тогда был свободен и, сидя в подпольном кабаке на Южной Кларк-стрит,
потягивал из кофейной чашки ром.
Когда вошли двое в пальто и шляпах с заломленными полями и без всяких
проволочек двинулись ко мне, я было потянулся под пиджак за автоматической
игрушкой. Но через секунду я их узнал: Лэнг и Миллер, ребята мэра. Близко
знаком я с ними не был, но их знал каждый: два Гарри - Гарри Лэнг и Гарри
Миллер, детективы, которых Сермэк выбрал для особо деликатных дел вроде
перетряхивания грязного белья. С Лэнгом я общался раньше - он был постарше
меня, лет тридцати семи-тридцати восьми, парой дюймов повыше да парой
фунтов потяжелее моих ста восьмидесяти. К пяти вечера у него уже виднеется
щетина; довершают портрет угольно-черные волосы, холодные черные глаза и
косматые брови, не внушающие доверия. Впрочем, насчет волос я обманулся -
под шляпой продолжался лоб. Миллеру было сорок - толстый, пяти футов с
хвостиком роста; лицо и глаза пустые. На первый взгляд он мог показаться
глуповатым, но это только на первый взгляд. Он протер носовым платком очки в
металлической оправе - стекла с холода запотели. Глаза были словно застывшие,
а когда он нацепил очки, застыли еще больше. Стекляшки, напоминавшие
донышки бутылок из-под кока-колы, увеличивали глаза, и неожиданно я понял,
что он здорово смахивает на сову, на неясыть, которая, тем не менее, если
понадобится, может и орла сшибить.
До того как стать копом, Лэнг был одним из бутлегеров в банде Миллера, их
еще называли ребятами из Вест-Сайда. Это было похоже на встречу земляков -
мы все трое были из Вест-Сайда. На Максвел-стрит у моего отца была лавка - вот
откуда я знаю Лэнга.
Но, оказывается, я не так уж хорошо его знал, чтобы считать своим старым
собутыльником, об этом я мог судить по его словам и по тому, каким тоном они
были сказаны:
- Привет, Рыжий. Слыхал, ты здесь поселился.
Рыжий - это не мое имя. Я - Геллер, Натан Геллер, Нейт. Но ни в коем
случае не Рыжий, несмотря на то, что оброс всюду рыжевато-каштановыми
волосами, доставшимися в наследство от моей матери.
- Этот кабак как раз на полпути между Диборн и Ла-Саль-стрит. Мне удобно,
- пожал я плечами.
Происходило это около трех часов дня. Вообще, здесь было славное местечко,
особенно для меня, одного из сыщиков "конторы" мэра: свой человек у входа, свой
- за стойкой бара. Только малость тесновато, как в шкатулке - полно темного
дерева, позади бара зеркало, везде фото знаменитостей или почти знаменитостей в
рамках, с автографами на лицах, уставившихся на меня.
Так же, как и Лэнг с Миллером.
- Взять вам по чашке кофе? - спросил я, слегка привстав.
Я был агентом в штатском, работающим в группе по карманникам. А эти
парни - самыми высокооплачиваемыми детективами в городе; к тому же -
сержанты, и, может, они и не заслуживали уважения, но я-то знал, что его нужно
выказать.
Они никак не отреагировали. Лэнг продолжал стоять - руки в карманах
пальто, снег запорошил плечи, будто перхоть, - покачиваясь с носков на пятки,
как деревянная лошадка. Было ли это от нервов или от скуки - сказать не берусь.
Я только чувствовал, что вокруг сгущается что-то нехорошее. Тут же стоял
столбом и Миллер - вроде одного из львов перед зданием Института искусств,
только видом попротивнее; к тому же львы бронзовые, а этот был тусклым -
одним словом, коп.
Потом Миллер заговорил.
- Нам нужен третий, - процедил он.
Так разговаривают, когда хотят выглядеть "крутым": монотонно и немного
отрывисто. Это было довольно смешно, но меня что-то не позабавило.
- Третий - кто? - спросил я.
- Третий человек, - вступил в разговор Лэнг. - Третий игрок.
- А что за игра?
- В машине скажем.
Они повернулись, двинувшись к выходу. Предполагалось, что я побегу за
ними. Ясное дело, я схватил пальто и шляпу.
Кабак находился на углу Кларк и Польк-стрит. Ветер гнал пешеходов,
вцепившихся в свои покупки, вдоль улицы, направляя их к станции Диборн,
которая была кварталом пониже. Тут, по идее, я и должен был крутиться, оберегая
этих самых покупателей от карманников, чтобы ими не было потеряно то, что у
них осталось после посещения Маршалл-Филдс.
Развевались юбки и пальто: все шагали, наклонив головы, уткнувшись
взглядом в тротуар, не обращая внимания на редких нищих. Ветер нес сухой снег,
похожий на конфетти, что придавало всей картине какую-то карнавальность.
Вдоль путей надземки было оживленно, непрерывно прибывали и отправлялись
поезда; некоторые из них были просто битком набиты. Четыре хорошенькие
женщины лет около тридцати или чуть побольше, навьюченные покупками,
направлялись, хихикая, в заведение, откуда мы только что вышли. Была
предрождественская неделя, у всех дела шли бойко, - кроме разве что церкви
святого Петра, до которой было рукой подать от того места, где мы стояли: вокруг
нее народ не толкался.
Вблизи станции Диборн парковка была запрещена, но Лэнг и Миллер почемуто
оставили черный "бьюик" у бордюра, на перекрестке. "Бьюик" был той модели,
которую в народе прозвали "беременная гуппи", потому что у него бока выступали
из-за крыльев. На крыле со стороны тротуара уже расположилась внушительная
ступня полицейского, который выписывал штрафную квитанцию. Миллер
потянулся, выхватил бумажку из рук копа и, скомкав, швырнул ее в снежный
вихрь. Ему не надо было даже показывать свой значок детектива - каждый
полицейский в городе знал в лицо двух Гарри.
Но мне пришлось по душе, как потом повел себя этот коп. Ему было около
пятидесяти, и протопал он намного больше, чем эти двое, пыжащихся от
покровительства мэра, уж будьте уверены. И ясно, что с тех пор, как в Чикаго
появились копы, еще не было случая, чтобы тертого копа загнали в тупик.
Он медленно убрал книжку и карандаш, поглядел на Миллера взглядом, в
котором смешались снисхождение и презрение, а потом сказал:
- Моя ошибка, парень. - Прокашлялся и смачно сплюнул прямо под ноги
Лэнгу. И, повернувшись на пятках, отошел, помахивая светящимся жезлом.
Лэнг отпрянул, а Миллер опустил голову, и лицо его стало похоже на опавшую
резиновую маску. Они смотрели на удалявшегося полицейского и соображали, что
бы сделать перед лицом такого неприкрытого пренебрежения. Тут я хлопнул
Лэнга по плечу и сказал:
- Я уже себе все отморозил, господа! Так что за вечеринка ожидается?
Миллер улыбнулся. Да так широко, что даже показались зубы - большие и
желтые, как огромные кукурузные зерна. И это была, по моим понятиям, самая
дьявольская улыбка из всех, что я видел.
- Затевает ее Фрэнк Нитти, - объяснил он.
- Только он об этом не знает, - добавил Лэнг и открыл дверь "бьюика". -
Забирайся.
Я влез. "Беременная гуппи" - модель непопулярная, но весьма удобная:
сиденья обтянуты шерстяной тканью коричневого цвета, полированные
деревянные штуковины вокруг окон...
Миллер сел за руль: "бьюик" послушно тронулся, несмотря на холод, хотя и
слегка завибрировал; мы повернули и выехали на освещенную трассу. Лэнг
обернулся, изогнувшись на сиденье, и улыбнулся:
- Пушка с тобой? Я кивнул.
Он протянул мне маленький тупоносый револьвер тридцать восьмого калибра.
- Теперь у тебя две, - пояснил он.
Мы ехали на север по Диборн. Проехали Принтер-роу: ее впечатляющие
нарядные фасады мелькали по обе стороны от меня. А вот и высокий, серый,
длиной в полквартала Транспортэйшн-билдинг: в нем до сих пор работал мой друг
Элиот Несс.
- А как вам удалось накрыть Нитти? - спросил я спустя какое-то время.
Лэнг обернулся и посмотрел на меня с удивлением, будто уже позабыл, что и я
нахожусь здесь.
- Что ты имеешь в виду?
- Что на нем? Кого он убил?
Лэнг и Миллер переглянулись, и Лэнг издал некий звук - вроде смешка, хотя,
может, я и ошибся - это мог быть и кашель.
Миллер - в своей монотонной манере - сказал:
- А он ничего, этот парень.
На какое-то мгновение, только на мгновение, невзирая на то, что в руках у
меня была пушка, я почувствовал, что меня одурачили. Может быть, сам того не
ведая, я наступил на чью-то больную мозоль, и обладатель ее настолько влиятелен,
что это сильно огорчило даже мэра. И вот теперь его верные слуги везут меня Бог
знает куда. Возможно, на озеро Мичиган, столь популярное среди народа для
плаванья. Однако некоторые пловцы находятся на дне этого озера уже долгие
годы...
Но направо - к озеру - мы не повернули. А покатили к Федерал-билдинг, но
это значило, что остается еще Чикаго-ривер; мы миновали равнодушно взирающие
на нас окна Юнион-Лиг-Клаб. Затем снова свернули к Торговой палате. Сейчас мы
находились в финансовом центре города, где-то в глубине "каменных джунглей":
чикагские небоскребы обступили нас, взяли в кольцо - слева и справа, впереди и
сзади. Небоскребы - изобретение Чикаго, и город никогда не позволит вам об
этом забыть.
Снег сеял, словно пыль, поэтому город казался серым, хотя там и сям мелькали
рождественские пятна зеленого и красного: на окнах многих квартир красовались
понсетии ; на каждом муниципальном столбе висели ветки падуба или хвойный
лапник. Какой-то, видимо, бывший брокер в отличном костюме продавал яркокрасные
яблоки - пять центов штука. Только через несколько кварталов, на
Стейт-стрит, стало заметно, что приближается Рождество, - хотя бы из-за обилия
пьяниц; в больших магазинах на витринах были выставлены самые разные
аксессуары выпивки: шейкеры для коктейлей, фляжки, канистры, домашние
пивоварни. Все из выставленного было разрешено к продаже, но это так
противоречило духу закона, как если бы легально торговали кальянами для
курения наркотиков.
Мы миновали отель "Бисмарк", где часто бывал на ланче мэр. Не так уж много
времени прошло с тех пор, как известный старый отель переименовали в
"Рендольф", - во время последней войны сильны были антигерманские
настроения - но пару лет назад ему официально вернули старое название. А вот и
здание театра. Здесь всю уличную рекламу подавляло обещание Бена Бирни:
"Бесплатные подарки для детей!"
Шла пьеса "Спортивный парад" с Вильямом Гаргэном. Напротив, через улицу,
находился Сити-Холл: его коринфские колонны и фасад в классическом духе
находились в ироническом противоречии с тем, что происходило внутри. Потом
мы проехали под надземкой; вверху грохотал поезд. Тут я решил, что они
пошутили насчет Фрэнка Нитти, потому что слева от нас было сыскное бюро, мы
направлялись именно туда, - да только мы его проехали.
В 200-м квартале Северной Ла-Саль, оставив точно на квартал позади СитиХолл,
а сыскное бюро немного поближе, Миллер снова подрулил к тротуару,
игнорируя надпись "Не парковать!". Они с Лэнгом не спеша вышли, и я
последовал за ними. Детективы фланирующей походкой направились к Уэкер-ЛаСаль-билдинг,
угловому небоскребу из белого камня, напротив него, через улицу
протекала Чикаго-ривер. Баржа подплывала к массивному подъемному мосту,
подаренному городу Большим Биллом Томпсоном, и извещала о своем
приближении нетерпеливыми гудками.
Пол большого холла Уэкер-Ла-Саль-билдинг был из серого мрамора, и наши
шаги гулко отзывались в нем - создавалось впечатление, что их транслируют по
радио. Где-то высоко на потолке лениво летали амуры. Слева стоял газетный
киоск, направо ряд телефонных будок; лифты находились прямо перед нами.
На полпути к лифтам двое в шляпах-дерби и коричневых мешковатых
костюмах играли в карты. Эта парочка была Лаурел и Харди; тот, что с усами -
Лаурел, итальянец; у обоих сигары и "бульдоги" под рукой. Мы находились в
финансовом центре Чикаго, причем заметно было, что мы отнюдь не финансисты,
но и эти парни не были брокерами.
Харди поднял глаза на двух Гарри и, узнав их, кивнул. Лаурел от карт не
оторвался. Я взглянул на висевший между кабинками лифтов список контор,
находившихся в здании, - импорт-экспорт, какая-то смесь мелких контор,
несколько юристов...
Мы постояли у лифтов, пока Миллер опять протирал толстые стекла своих
очков. Когда очки вернулись на лицо, он кивнул, и тогда Лэнг надавил на кнопку
вызова лифта.
- Я буду брать Кампанью, - сказал Миллер. Это прозвучало так, будто он
заказывал напиток.
- Что? - спросил я.
Мне ничего не ответили; оба Гарри молча ждали лифт.
- Малыш Кампанья из Нью-Йорка? - спросил я. - Торпеда?
Пришел лифт, еще один в коричневом костюме и с "бульдогом" под мышкой
подбежал к нам.
Лэнг прижал к губам палец, чтобы я молчал. Мы вошли в лифт, и парень велел
нам стоять подальше. Мы так и сделали, и не потому, что он был вооружен: это
были те времена, когда вам приказывали стоять в лифте поглубже, и вы
повиновались - внутри не было дверей безопасности, и, находясь слишком
близко к выходу, можно было остаться без руки.
Он поднял нас на пятый этаж: на посту никто не стоял, никаких играющих в
карты комедиантов с оружием. И никого, например, с "бульдогами" под мышкой.
Только серые стены и конторы с номерными табличками, а иногда - с именами и
фамилиями на дверях. Мы ступили на мозаичный пол, выложенный из мелкого
черно-белого кафеля, от пестроты которого у меня сейчас же закружилась голова.
В воздухе стоял запах антисептиков, как в кабинете дантиста... Или в туалете.
Лэнг посмотрел на Миллера и кивнул назад.
- Нитти, - сказал он.
- Эй, - сказал я. - Какого черта? Они взглянули на меня, словно уже
забыли, что пригласили меня с собой.
- Вынь оружие, Рыжий, - нетерпеливо приказал мне Лэнг.
- Геллер, если не возражаете, - возмутился я, но оружие вынул.
Лэнг и Миллер сделали то же самое.
- А ордер у нас есть? - спросил я.
- Заткнись, - оборвал Миллер, не глядя на меня.
- Что, черт побери, мне нужно делать? - спросил я.
- Только то, что тебе говорят, - ответил Миллер, строго посмотрев на меня.
- Заткнись.
Пустые глаза за стеклами были просто круглыми черными шарами; забавно,
как много могут сказать такие невыразительные глаза.
Лэнг вступился за меня:
- Прикрой нас, Геллер. Может быть небольшая перестрелка.
Мы двинулись, и наши шаги гулко отдавались в пустом коридоре.
Они остановились перед дверью: на табличке не значилась фамилия, а только
номер "554".
Дверь была не заперта.
Миллер вошел первым, в кулаке револьвер сорок пятого калибра, за ним Лэнг,
с тридцать восьмым калибром и дулом в четыре дюйма. Находясь все еще в
полном смятении, я оставил в кармане пальто "бульдожку", которую мне дал Лэнг,
и сжал в руке свой девятимиллиметровый автоматический браунинг. Для копа
оружие необычное, не исключен перекос патрона и может заклинить, но мне
нравится. Настолько, насколько мне вообще может нравиться какое-нибудь
оружие, скажем так.
Комната была, по-видимому, приемной. Сразу перед нами оказался стол, но ни
секретаря, ни служащего за ним не было. Зато на стульях, стоявших слева вдоль
стены, сидели два парня. Оба были в великоватых коричневых костюмах, пальто на
коленях; сидели они с совершенно деревянными физиономиями, и казалось, будто
в комнате просто больше мебели.
Оба были лет под тридцать, среднего телосложения, темноволосые, бледные, с
невыразительными лицами. Один из них, со сломанным носом, читал дешевый
журнал "Черная маска". Другой - в оспинах с монету величиной - сидел,
покуривая. Пачку "Филип Морриса" он положил рядом с переполненной
пепельницей на стул.
Ни один не потянулся за оружием, да и вообще не пошевелился. Только
сидели, вытаращив глаза в изумлении, - не от вида копов, а от того, что те были с
оружием в руках.
Слева от двери, в которую мы только что вошли, стояла вешалка с четырьмя
пальто и тремя шляпами. По правой стене тянулся еще один ряд пустых стульев. За
столом, в глубине, посередине стены из деревянных панелей и матового стекла
находилась закрытая дверь.
Неожиданно она открылась.
В дверном проеме появился мужчина, Фрэнк Нитти, без сомнения. Я не был с
ним знаком, хотя мне его несколько раз показывали. Но, увидев однажды, вы его
уже не позабудете: красивое, немолодое лицо, нос боксера, тонкие усики в виде
перевернутой буквы "V"; на нижней губе едва заметный шрам; внешность
безукоризненная, голова - просто эталон парикмахера: блестящие черные волосы
с аккуратным пробором слева. Одет безупречно - серый костюм в тонкую
полоску, жилет, широкий черный галстук с серо-белым узором.
Хотя он был мельче, чем полагалось бы Фрэнку Нитти, но в то же время
фигура его выглядела весьма внушительно.
Нитти закрыл за собой дверь.
Выражение его лица - после того, как он посмотрел на двух Гарри, -
напомнило мне выражение лица того копа-регулировщика. На нем отразились
раздражение и досада, но то, что у них в руках оружие, он, казалось, вообще не
заметил.
Такие вот рейды-проверки были делом привычным; они подразумевали
составление протокола, оформление поручительства - обычные дела. Время от
времени это было необходимо для успокоения общественности. Только вот для
Нитти подобное оскорбительно. Он вышел из тюрьмы Ливенворс всего несколько
месяцев назад и с тех пор исправно платил налоги, а сейчас действовал как
доверенное лицо своего кузена Капоне, Большого Парня, в мае отбывшего в
казенный дом в Атланте.
- Где Кампанья? - спросил Лэнг из-за спины Миллера, частично им
блокированный. Словно Миллер - скала, за которую можно спрятаться.
- А что, он в городе? - спросил Нитти, не повышая голоса.
- Мы слыхали, ты натравливаешь его на Тони, - пояснил Миллер.
Тони - это наш мэр: Энтон Дж. Сермэк, он же "Тони Десять Процентов".
Нитти пожал плечами:
- Я слыхал, что ваш недотепа босс снюхался с Ньюбери.
Тед Ньюбери был конкурентом Капоне в Норт-Сайде, прокручивая те дела,
которые остались от старого Багзи Моурена.
В комнате, как запах свежей краски, повисло молчание.
Потом Лэнг сказал мне:
- Обыщи тех.
Двое встали, я обхлопал их одной рукой. Оружия у них не было. Я
предположил, что дело здесь в противозаконном подпольном телеграфе, поэтому
их безоружность вполне объяснима - их использовали как посыльных, а не как
боевиков. Лэнг и Миллер, тянувшие волынку вместо того, чтобы двинуться в
соседнюю комнату, действовали тоже объяснимо: большинство рейдов
проводилось для показухи, и зачастую их неспешность давала гангстерам
возможность уничтожать улики.
- Дай-ка мы взглянем, нет ли там Кампаньи, - наконец выговорил Лэнг,
кивнув на закрытую дверь.
- Кого? - переспросил, слегка улыбнувшись, Нитти и, открыв дверь, шагнул
в соседнюю комнату, следом за ним и его помощниками вошли Миллер, Лэнг и я.
Вторая комната не представляла собой ничего сверхъестественного: просто
комната со столом, занимавшим почти все пространство от левой стены до правой.
У правой стены в кабинке сидел парень в рубашке с короткими рукавами; видимо,
кассир, - в руках он держал пачку денег, которую даже не потрудился убрать.
Возможно, они все не поместились бы в ящике... Слева, с телеграфной лентой в
руке стоял другой. Еще двое примостились за столом; один спиной к нам, тоже в
рубашке с короткими рукавами, пиджак его свисал со спинки стула. Перед ним
стояли четыре телефона. Напротив него сидел горбоносый субъект: на его
жемчужно-серой шляпе красовалась черная лента - знак принадлежности к клану
Капоне. На столе - ни блокнотов, ни бумаги, хотя и лежало несколько
карандашей и ручек. Это действительно был подпольный телеграф, куда
поступали сведения со скачек и любая другая информация, связанная с
тотализатором. И дымящаяся мусорная корзина рядом со столом это
подтверждала.
Парень за столом в рубашке с короткими рукавами был единственным, кого я
узнал: Джо Пэламбо. Это был крепко сбитый мужик лет сорока пяти; глаза
навыкате, нос в прожилках. В этой комнате он был старше всех, пожалуй, за
исключением Нитти, которому было почти пятьдесят. Бандиту в шляпе "а ля
Капоне" было около тридцати пяти; маленький, смуглый, он-то, возможно, и был
Малышом Кампаньей из Нью-Йорка. Кассиру, сидевшему в отгороженном закутке,
тоже было около тридцати, а курчавому темноволосому парню, так и
продолжавшему держать телеграфную ленту, - не больше двадцати пяти. Лэнг
приказал кассиру выйти из кабинки и сесть за стол, рядом (как я правильно
предположил) с Кампаньей, поглядывавшим на двух Гарри и на меня холодными
темными глазами. Может, они были стеклянными? Миллер велел посыльным
присоединиться к остальным, что они и сделали. Потом заставил всех подняться и
обыскал их. Первым Кампанью. Чисто.
- Что все это значит? - спросил Нитти.
Он стоял во главе стола.
Лэнг и Миллер многозначительно переглянулись.
Моя ладонь вспотела, обнимая рукоятку браунинга. Мужчины, сидевшие за
столом, ничего подозрительного не делали - руки на столе, рядом с телефонными
аппаратами. Каждого как следует обыскали. Всех кроме Нитти: однако костюм и
жилетка так безупречно сидели на нем, что никак не заподозришь кобуру под
мышкой.
Он впечатляюще спокойно разглядывал Лэнга и Миллера. Присутствие
Кампаньи тоже давило на нервы. Атмосфера ощутимо накалялась, и явно не
благодаря отоплению...
В конце концов Лэнг сказал:
- Геллер!
- Да? - отозвался я чуть слышно.
- Обыщи Нитти. Выйдите в другую комнату.
Я шагнул вперед, вооруженный, но отнюдь не грозный, и попросил Нитти
следовать за мной.
Он снова пожал плечами и молча повиновался. Казалось, он только теперь
начинает по-настоящему беспокоиться.
В приемной он расстегнул пиджак, как бы демонстрируя желтовато-зеленый
шелк подкладки, и я обхлопал его сверху донизу. Оружия не было.
Наручники лежали у меня в кармане. Нитти повернулся спиной и завел руки
назад, ожидая, когда я нацеплю их на него, потом оглянулся и спросил:
- Может, ты знаешь, что это все значит, малыш? Я ответил:
- Не очень.
Подняв голову, я вдруг увидел, что он что-то жует.
- Эй! Черт тебя побери, ты что делаешь?! Выплюнь! Он продолжал жевать, и
- будь он хоть трижды Фрэнк Нитти - я резко дернул его назад. Он выплюнул
маленький кусочек бумаги, теперь уже просто бумажный комок. Когда мы
ввалились, Нитти, должно быть, сжал его в кулаке. А сжечь бумажку, как сделали
это парни в той комнате, у него не было возможности.
- Ничего себе номер, Фрэнк, - сказал я, еще раз проверяя наручники на
запястьях. Услышав шум, Лэнг вышел из большой комнаты, хлопнув дверью. Встав
рядом со мной, он выстрелил Нитти в спину. От этого грохота задребезжало
матовое стекло в перегородке; пуля прошла навылет и застряла в деревянной
обшивке стены.
Я отпрянул с криком:
- Боже!
Нитти повернулся, и Лэнг выпустил в него еще две пули! В грудь и в шею.
Звуки выстрелов от пистолета тридцать восьмого калибра прогремели канонадой в
маленькой комнатке, а на вешалке подпрыгнули шляпы. Но страшнее всего был
звук попадавших в цель пуль - такой смачный... будто они шлепались в грязь.
Я схватил Лэнга за кисть, стараясь помешать ему снова выстрелить.
- Черт возьми, что вы...
Он отпихнул меня:
- Полегче, Рыжий! Та "бульдожка" у тебя? До меня донеслись крики из
соседней комнаты: Миллер, видимо, с трудом отгонял от двери свою публику.
- Да, - ответил я.
На полу в большой луже крови лежал Нитти...
- Давай сюда.
Я протянул револьвер.
- А сейчас иди и помоги Гарри, - приказал он. Я вернулся в комнату с
телеграфом. Миллер уже успокоил присутствующих, держа их "на мушке".
- Нитти застрелили, - сказал я, ни к кому конкретно не обращаясь.
Кампанья выкрикнул что-то на сицилийском наречии. Пэламбо - яростный, с
красным лицом, выпучив глаза больше обычного, - спросил:
- Он умер?
- Не знаю. Но думаю, что долго не протянет, хотя... - Я взглянул на
Миллера: его лицо было невозмутимо. - Вызови "скорую".
Он молча смотрел на меня, не двигаясь.
Я взглянул на Пэламбо:
- Вызывай "скорую"!
Он послушно потянулся к одному из телефонов перед собой.
И тут раздался еще выстрел.
Я выскочил из комнаты - Лэнг держался за запястье правой руки: в
основании указательного пальца виднелась неглубокая рана.
На полу, у раскрытой руки Нитти, дымилась "бульдожка" тридцать восьмого
калибра.
- Ты в самом деле думаешь, что обхитришь кого-нибудь? - спросил я. Лэнг
ответил:
- Я ранен. Вызови скорую.
- Одна уже едет.
Вошел Миллер с пушкой в руке и тотчас же наклонился над Нитти.
- Он не умер, - заметил Миллер. Лэнг пожал плечами:
- Ну так умрет. - Он повернулся ко мне, обматывая носовым платком руку.
- Иди-ка туда да последи за остальными.
Я вернулся в большую комнату. Один из пленников, молодой курчавый
брюнет, открыв окно, выбирался на карниз.
- Черт тебя побери, ты что делаешь? - закричал я.
Остальные так и сидели за столом; парень уже наполовину исчез за окном,
покрытым изморозью.
Внезапно кто-то из сидевших за столом бросил ему револьвер. Кто именно, я
не заметил. Может быть, Кампанья.
Выстрелили мы практически одновременно. Мне удалось опередить его всего
на долю секунды.
Отец никогда не хотел, чтобы я стал полицейским. А в особенности копом в
Чикаго, где, как он считал, полицейские могут продать всех и все за каких-нибудь
пять долларов. Мой отец был профсоюзным активистом: полиция его била и
сажала в тюрьму, а чикагских политиков он презирал всех без разбора - от
мясника, жившего ниже кварталом и бывшего помощником окружного
брандмейстера, до Большого Билла Томпсона, мэра, которому хотелось бы слыть в
народе Созидателем, но, по правде говоря, он скорее тянул на Пьянчугу.
Больше всего папа хотел, чтобы я порвал с полицией. В последние годы его
жизни это было вечным камнем преткновения между нами. Может, это и довело
его до самоубийства... Точно не знаю. Он не оставил записки. А застрелился из
моего оружия...
Геллеры были выходцами с востока Германии, из Галле. Отсюда и наша
фамилия; евреев в Германии в начале XIX века принудили отказаться от
традиционного для них отсутствия фамилий, отныне их называли либо по
профессии, либо по месту поселения. Если бы моя фамилия была не Геллер, то,
возможно, я звался бы Тейлор , потому что Якоб Геллер, мой прадедушка, в конце
40-х годов прошлого века был портным.
А времена тогда были тяжелыми. Благодаря развитию железных дорог и
промышленности высвобождались рабочие руки: технология стала определять
жизнь каждого - от ткача, производящего ткани, до извозчика, который их
приобретал. Безработица увеличивалась, урожаи падали, цены росли. Масса
народа двинулась в Америку. Бизнес прадедушки пострадал, но у него в Галле
были связи с евреями побогаче: менялами, банкирами, коммерсантами... За
политическими бурями 1848 года мой прадед наблюдал со стороны, у него и
мысли не было в этом участвовать. Его дело - и это прежде всего - зависело от
поддержки со стороны более состоятельного класса.
Потом пришло письмо из Вены, где жил младший брат моего прадеда,
Альберт. Сообщалось, что его убили 13 марта 1848 года, во время восстания
против Меттерниха . Брат оставил наследство, переданное в руки Рэбби Кона,
раввина Венской реформистской синагоги. Прадед в те беспокойные времена не
доверял почте, поэтому за деньгами отправился в Вену сам. У Рэбби Кона он
задержался на несколько дней, наслаждаясь обществом этого доброго, умного
человека и его любезного семейства, и еще находился там, когда раввина и его
семью отравили фанатики-ортодоксы.
Все это, по-видимому, сломило прадеда: политическая смута отняла у него
брата, а в Вене на его глазах евреи убили евреев. Он всегда был настоящим
прагматиком-бизнесменом, предпочитая аполитичность, а в религиозном
отношении скорее придерживался взглядов реформированного иудаизма, нежели
строгой ортодоксии. Но после тех печальных событий он сделался отступником: с
тех самых пор в нашей семье не было и намека на иудаизм.
Нелегко было покинуть Галле, но оставаться было еще тяжелее. Тайная
полиция, созданная в начале революции 1848 года, действовала жестко. К тому же
евреи-ортодоксы буквально преследовали моего прадеда за отступничество и
распространяли слухи среди его богатой клиентуры, что покойный брат портного
был радикалом. Последнее особенно не способствовало ни бизнесу, ни общему
психологическом комфорту, и мой прадед решил в конце концов, что Америка -
более спокойное место, чтобы поднять семью, в которой четверо детей (самый
младший, Хирам, родился в 1850, как раз за три года до того, как семья
эмигрировала в Нью-Йорк).
Юношей мой дед Хирам работал в семейном магазине-мастерской готового
платья, который обеспечивал небольшой достаток, хотя Хирама это не
интересовало. В тринадцать лет он вступил в Федеральную армию. Подобно
множеству молодых евреев того времени, он захотел доказать свой патриотизм:
евреи-спекулянты, занимавшиеся военными поставками, заработали дурную славу,
вот мой дед и помогал реабилитировать свою нацию, да так, что ему прострелили
обе ноги при Геттисберге.
После долгого лечения по госпиталям он вернулся в Нью-Йорк, где в его
отсутствие умер отец. Мать умерла десятью годами раньше, и сейчас оба его брата
и сестра ссорились из-за наследства. Результат был таков: сестра Анна уехала из
города с большей частью семейных сбережений, бесследно исчезнув на многие
годы. Братья Джейкоб и Бенджамин остались в Нью-Йорке, но никогда больше не
перемолвились и словом. Они редко виделись и с Хирамом. Тот жил уединенно -
он был почти инвалидом и считал, что ему повезло, устроившись на работу в
мастерскую магазина готового платья.
В 1871 году дед женился на Наоми Левиц, работнице той же мастерской. Мой
отец, Мэлон, родился в 1875, а дядя Льюис - в 1877 году. А через семь лет мой
дедушка потерял сознание во время работы и с тех пор почти все время был
прикован к постели, оставаясь дома и присматривая за двумя мальчишками - все,
что он мог теперь делать, а вот бабушка продолжала работать. В 1886 году
перенаселенный многоквартирный дом, где жила их семья, загорелся. Многие
жители погибли в пламени. Отца и дядю бабушка благополучно вывела и
вернулась за дедушкой. Из огня они не вышли.
Тетя моего отца, забравшая большую часть наследства и теперь преуспевавшая
в Чикаго, восстановила отношения с поредевшей семьей.
Именно к ней и определили обоих мальчиков. Из поезда - в уличный экипаж,
и мальчики, широко раскрыв глаза, попали не в Еврейский квартал вблизи ВестСайда,
а в тот район города, который был известен как Леви. Здесь находились
самый знаменитый в стране бордель Эверли-Клаб, заправляемый сестрами Адой и
Минной, а также целое созвездие менее известных домов с дурной репутацией.
Так вот, их преуспевающая тетушка Анна была "мадам" в одном из таких домов.
Не то чтобы тетя Анна была на низшей ступени: на самом дне находились
переполненные проститутками многоквартирные дома, выстроившиеся
бесконечными рядами. Одним из них владел начальник полиции, несколько
других принадлежали, например. Картеру Хэррисону, в течение пяти сроков
бывшему мэром Чикаго. Потом шли панельные дома, с комнатами,
меблированными только кроватью и стулом: на кровати размещалась девица со
своим клиентом, а стул занимали его брюки. В подходящий момент в дверях
возникал некто третий, благодаря чему нередко делались хорошие деньги.
На верхних ступенях стояли сестры Эверли, а перед ними - Кэри Уотсон, в
чьем трехэтажном каменном особняке было пять гостиных, а также двадцать
спален, бильярдная и, вдобавок, кегельбан. Обивка из Дамаска, шелковые платья,
льняные простыни; вино охлаждали в серебряных ведерках и пили из золотых
бокалов.
Дом Анны Геллер находился где-то посередине. Вино здесь тоже подавали;
дюжина девиц, проживавших тут, пили его на завтрак, равно как и во время
остальных своих трапез. В полдень цветная девушка будила эти "увядшие розы",
подавая им в постель коктейли. Поддерживаемые абсентом, они одевались и
спускались завтракать. Вскоре девицы парами усаживались у окон, привлекая
внимание прохожих мужского пола постукиванием по стеклу и демонстрацией
крайне смелых туалетов. Наряды варьировались от пеньюаров, сшитых из газа
матушкой Хаббардс, костюмов жокеев и платьев без лифов до полного отсутствия
таковых. Бизнес процветал. Около четырех или пяти утра девицы разбредались по
своим рабочим местам, чтобы впасть в сон или... пьяное беспамятство.
Спаивала девиц сама Анна Геллер. Она с гордостью говорила, что никто так не
развращает ее девушек, как "ночь на арене", которую она устраивала три-четыре
раза в месяц, и спаси Господи ту девушку, которая бы от этого уклонилась.
Рассказывали также (хотя свидетелем этого отцу быть не приходилось), что Анной
были наняты шесть цветных джентльменов, проживавших отдельно, и что она
совершала деловые поездки в другие города, возвращаясь с девушками в возрасте
от тринадцати до семнадцати лет, которым была обещана работа в качестве
актрис.
Каждую девушку запирали в комнате без одежды, где ее насиловали эти самые
цветные джентльмены. Именно таким путем девушку "знакомили с жизнью", а
вскоре ей подавали на завтрак и вино. Во всяком случае, так рассказывали...
Отец тетю не любил: и за то, как она раздавала оплеухи "пьянчужкам" (как она
называла девушек), и за то, что отбирала заработанные ими деньги, а может быть,
ему просто не нравился ее дом. Ей же не нравилось, с каким молчаливым
презрением мальчик смотрел на нее (а это мой отец умел делать очень хорошо),
так что колотушек ему доставалось изрядно.
Зато Анна и мой дядя Льюис между собой ладили отлично. Гостиная тетиного
дома была достаточно известна в околосветских кругах, чтобы изредка привлекать
в качестве клиентов политиков, удачливых бизнесменов, банкиров и прочих
представителей этого круга; и Льюису нравилась жизнь, которую вели эти люди.
Возможно, он и осла научился бы целовать, наблюдая, как Анна ведет себя с
политиками и нужными людьми, которые случайно тут мелькали. Он был
достойным учеником тети и мастерства достиг, применяя все ухищрения на самой
Анне, подыгрывая ее тщеславию. И если моего отца Анна перестала учить после
третьего класса, сделав из него дворника в борделе, то Льюиса она отправила на
Восток в закрытое учебное заведение.
Из-за этого мой отец не любил и Льюиса. Тот же делал вид, что этого не
замечает или ему все равно, когда приезжал домой из своей привилегированной
школы. Если, конечно, этот "дом" можно было назвать домом. Но в чем тетя и
отец были единодушны, так это в своей ненависти к копам. Папе ненавистен был
только один вид патрульных, являвшихся еженедельно за двумя долларами
пятьюдесятью центами на нос, плюс выпивка, еда и девушка - во всякое время,
когда у них было настроение. А случалось это часто. И Анна притворно улыбалась,
выплачивая по два с половиной бокса и предоставляя выпивку, еду и девушек.
Копы были не единственными, с кого не взималась плата. Денег не брали с
инспекторов и капитанов из полицейского участка на Хэрисон-стрит, а также с
окружных политиков, к которым у моего отца тоже выработалось стойкое
отвращение. А ведь это были те самые политики, на которых так почтительно
взирал мой дядя.
После начальной школы на Востоке Льюис вернулся в Чикаго, и тетя Анна
быстренько отправила его на Северо-Восток. В это же время она стала выводить
своего любимого племянника на ежегодные балы Первого круга, где тот имел
возможность общаться не только с помощниками окружных политиков, но и с
самыми важными "шишками" города: банкирами, юристами, управляющими
железной дорогой, бизнесменами, инспекторами и капитанами полиции, а, может,
даже и самим комиссаром, сводниками, "мадам", зеваками, карманниками и
наркоманами. Разодетые в пух и прах, они развлекались с борцами и цирковыми
силачами, смуглыми индианками, крошками-египтянками, японскими гейшами
(костюмы которых газеты определяли одним словом - "облегченные"). Ежегодно
за несколько дней до Рождества этот великосветский сброд заполнял чикагский
Колизей, прибавляя от двадцати пяти до пятидесяти тысяч долларов к фонду
компании Хинки Динка и Джона Бани.
Бани-Джон Кофлин, бывший банщик, демократ-старейшина из Первого округа,
считал себя человеком искусства; он читал свои дрянные стихи, носил
экстравагантную одежду (галстук цвета лаванды и красный кушак) и продул кучу
денег на лошадях. Хинки Динк, он же Майкл Кенн - небольшого роста
головастый мужик, жевавший сигары и скопивший целое состояние, играя на
бирже. Среди его вкладов в дела Чикаго было введение стандартной платы в
пятьдесят центов за голосование. Эти их балы в Первом округе описывались в
иллинойской газете "Обзор преступлений" как "ежегодная всеобщая оргия". Но
Хинки Динка это не беспокоило; "Чикаго - это город не для неженок", - сказал
он на это.
В то время, как светские вечеринки кружили голову дяде Льюису, мой отец
уже давно уехал. В 1893 году, во время Первой Всемирной выставки в Чикаго,
бизнес Анны Геллер переживал бум; число девушек было увеличено, и тетя
железной рукой управляла и ими, и отцом. Возможно, ее мозги стал пожирать
сифилис, и именно этим объясняется ее поведение. Когда она вывела отца из себя,
его молчаливое презрение разрешилось гневным взрывом; это случилось после
того, как тетя избила до бесчувствия одну из своих "подопечных". Отец попытался
заступиться, и Анна набросилась на него с кухонным ножом. Только чудом он
отделался раной на плече длиной в пять дюймов. Как только она зажила, отец
убежал из дома.
Подземка выплюнула его около 115-стрит. Рядом находился завод Пульмана,
куда и пошел работать отец. Через год он уже оказался в гуще стачки и, будучи
одним из самых воинственных забастовщиков, был выброшен за ворота
предприятия, когда забастовка закончилась.
Так началась работа папы в рабочем союзе: в Конгрессе еврейских рабочих
около Вест-Сайда, затем в Уоблис в Норт-Сайде. Он был и организатором союзов,
и рабочим на различных заводах, и просто участником забастовок...
Дядя Льюис избрал другой путь. Он стал доверенным служащим в главном
банке Чикаго, Централ-Траст-Компани, знаменитом "Банке Дэйвса", основанном
генералом Чарльзом Гэйтсом Дэйвсом. Тетя Анна в тот же год умерла от
неизлечимого психического расстройства; меньше чем через месяц Льюис
получил ученую степень на Северо-Западе, так что он начал очень неплохо, имея
степень и наследство, состоявшее из денег от продажи борделя и его
обитательниц, и навсегда расстался со своим низким прошлым.
С этих пор случайные встречи дяди и отца - лощенного, идущего в гору
молодого финансиста и радикала, организующего рабочие союзы, - проходили,
мягко выражаясь, напряженно и обычно заканчивались тем, что отец выкрикивал
лозунги, а мой дядя сохранял спокойствие, выражая свое презрение тем, что не
удостаивал отца ответом. Отец, несмотря на свою активность в профсоюзах, был
человеком, не склонным терять терпение; обычно он проглатывал свой гнев, как
нежующийся кусок мяса, выплюнуть который нельзя, потому что времена
тяжелые. А вот на дядю он мог кричать и изливать свою ярость. К концу столетия
они вообще не разговаривали и не встречались: просто вращались в разных кругах.
Тогда же мой отец влюбился. Не будучи допущенным к образованию, которое
получил его брат, он пристрастился к чтению еще до того, как интересы Союза
привели его к книгам по истории и экономике. Возможно, в этом и крылась
отцовская склонность к высокомерию: это было высокомерие неуверенности,
присущее всем самоучкам. Во всяком случае, именно занимаясь по программе
культурного обучения в библиотеке в Ньюбери, он и повстречал родственную (не
такую, правда, высокомерную) душу - Джанет Нолан, красивую, рыжеволосую
молодую женщину, хрупкую, болезненную и слабую. Приступы болезни не
позволили ей посещать школу и привели к чтению и самообразованию (я так и не
знал точно, в чем заключались ее неприятности со здоровьем, хотя решил потом,
что у матери было больное сердце). Они все чаще стали встречаться с отцом в
библиотеке. Любимыми авторами отца были Дюма и Диккенс (хотя однажды он
поделился со мной, как растерялся, обнаружив, что "Даму с камелиями" и "Трех
мушкетеров" написал не один и тот же Дюма; много лет он удивлялся
универсальности Александра Дюма, пока не узнал, что авторами романов были
как отец, так и сын).
Но вскоре вместо романтических ухаживаний папа очутился в тюрьме. Работа
в профсоюзе постоянно приводила к столкновениям с копами, и его арестовали во
время стачки на текстильной фабрике. Так он угодил на месяц в тюрьму в
Брайдвел.
Тюрьма была каменным мешком без туалета, только пятигаллоновое ведро в
углу камеры. Вдоль стен - нары с соломенными матрасами, одеялами толщиной с
бумажный лист и вонью, заметной и глазу. Воды в камерах не было, хотя в шесть
утра заключенным давали несколько минут, чтобы облиться холодной водой до
того, как один из двух дежурных по камере присоединялся к шествию с отхожими
ведрами, которые опорожняли во дворе в огромные выгребные ямы, а потом
обрабатывали химикалиями. Раз в неделю для всех заключенных был душ. С утра
до вечера папа в огромной глиняной яме дробил большие куски извести.
Ему и раньше приходилось тяжело работать: уж за этим-то тетя Анна следила.
И был он здоровяком: той же конституции, что и я, около шести футов... Но и на
нем сказался месяц пребывания в Брайдвеле: он вышел, потеряв двенадцать
фунтов. На завтрак давали сухую овсяную крупу, на ланч - жидкий суп, на ужин
- похлебку, где горох и волокна разварившейся говядины плавали в какой-то
непонятной жидкости; все порции мизерные, с тремя кусками хлеба. Но как ни
странно, папа часто говорил, что не ел ничего вкуснее свежеиспеченного
тюремного хлеба. От каменной пыли у него появился кашель, но он гордился
своим мужеством и тем, что из-за принадлежности к Союзу попал в тюрьму.
Кроме того, ему нравилась роль страдальца-мученика.
Но вот Джанет не была в восторге от всего этого. Она пришла в ужас, увидя в
каком состоянии отец вышел из Брайдвела. До того, как попасть в тюрьму, он
сделал ей предложение, попросив у родителей ее руки. Она пообещала подумать.
А теперь сказала, что выйдет за него замуж при одном условии...
Вот так папа оставил работу в Союзе.
На Максвел-стрит отец бывал в поисках политической и профсоюзной
литературы. Он не хотел работать где-нибудь, вроде банка (это он оставил брату
Луи), но и на фабрику не мог устроиться - он был в "волчьем списке" на всех
фабриках Чикаго, а там, где его в такие списки не внесли, пришлось бы вступить в
профсоюз. Поэтому он открыл на Максвел-стрит лавку, продавая книги - старые
и новые - в основном романы, по десять центов за штуку, которые вместе со
школьными товарами - карандашами, ручками и чернилами - привлекали
детишек, его лучших покупателей. Иногда любители Буффало Билла и Ника
Картера хмурились, видя на прилавке литературу Союза и анархистов. Даже
равнодушная к политике Джанет его за это критиковала, но ничто не могло
поколебать папу. Ведь Максвел-стрит была тем местом, где торговали всем, чем
угодно.
Расположенная примерно в миле на юго-запад от Нетли, Максвел-стрит
площадью с квадратную милю была центром еврейского гетто. Большой пожар
1871 года (случившийся благодаря корове миссис О'Лири, опрокинувшей ногой
фонарь) пощадил левую сторону Максвел-стрит. И теперь этот район, плотно
заселенный жителями из сгоревшей части Чикаго, привлекал торговцев - в
основном пеших евреев с двухколесными тележками. Вскоре улица заполнилась
торгующими бородатыми патриархами; их кафтаны почти ежедневно мели
пыльные деревянные тротуары, черные шляпы выгорали на солнце до серого цвета.
Продавали обувь, фрукты, чеснок, кастрюли, сковороды, пряности.
К тому времени, как папа открыл здесь прилавок, Максвел-стрит считалась в
Чикаго большим рынком, куда богатые и бедные шли торговаться, где от каждого
магазина выступал навес и торговля начиналась уже на тротуаре. Проходы были
так темны, что напоминали туннели, и немногочисленные лампы развешивались
так, что не позволяли покупателю рассмотреть носки без пальцев, уже
использованные зубные щетки, бракованные рубашки и другие чудеса,
олицетворявшие собой душу этой улицы. Была ли у улицы душа или нет, не могу
сказать, но запах у нее определенно был: запах жареного лука. И даже запах
мусора, сжигаемого в открытых ящиках, не мог заглушить этот аромат.
Под стать луковому запаху были ароматы, поднимающиеся от горячих
сосисок, а когда лук соединялся с сосисками в свежей булке, то с улицы нужно
было бежать бегом.
Новобрачные поселились в комнатке в типичном для района Максвел-стрит
многоквартирном доме на углу Двенадцатой и Джефферсона, трехэтажном,
дощатом, с черепичной крышей и наружной лестницей. В здании было девять
квартир и около восьмидесяти жильцов; одна трехкомнатная была жилищем для
дюжины человек. Геллеры - единственные жильцы в своей однокомнатной
квартирке - делили туалет с двенадцатью или тринадцатью соседями (один
туалет на этаж); а вот комнату они делили на двоих, и, может быть, из-за этого я и
появился.
Я представлял, как папа в тихом бешенстве жил этой монотонной,
однообразной жизнью: работу в Союзе, так много для него значившую, заменил
прилавок. Ирония судьбы состояла в том, что, отказавшись от работы в банке, отец
попал, тем не менее, в атмосферу гораздо более капиталистическую. Любимая
Джанет и надежда быть отцом семейства теперь составляли смысл всей его жизни.
Мать, будучи по-прежнему болезненной, в 1905 году родила меня. Роды были
тяжелые. Акушерка из амбулатории на Максвел-стрит спасла нас, но
предупредила родителей, что Натан Сэмюэль Геллер должен остаться
единственным ребенком в семье.
Однако большие семьи тогда были правилом, и несколькими годами позже моя
мать умерла при родах. Акушерка даже не успела дойти до дома, как мать
скончалась на окровавленных руках отца. Мне казалось, что я помню, как стоял
рядом и наблюдал за всем. Но может быть, подробная достоверная история,
спокойно и отстранение рассказанная мне отцом всего только один-единственный
раз, заставила меня думать, что я помню. Ведь мама умерла в 1908 году, когда мне
было около трех лет.
Своих чувств папа не показывал: это было не в его обычае. Не помню, видел ли
когда-нибудь его плачущим. Но потеря мамы сильно потрясла его. Имея
ближайших родственников с обеих сторон, логично было бы допустить, чтобы
меня вырастила тетя или еще кто-нибудь (свою помощь предлагал и дядя Льюис,
как я узнал позже, и мамины сестры и брат), но отец отказал всем. Я был всем, что
у него осталось, и всем, что осталось от нее. Это не означало, что мы были близки.
Несмотря на то, что я с шести лет помогал ему за прилавком, мы с ним, казалось,
имели немного общего за исключением, пожалуй, интереса к чтению, но мое
бессистемное "проглатывание" книг сильно его раздражало. Уже с десяти лет я
читал Ника Картера, вскоре перейдя к потрепанным книжкам о Шерлоке Холмсе.
А когда подрос, то захотел стать сыщиком.
Наша жизнь становилась все хуже и хуже. Делать закупки на Максвел-стрит
становилось опасным приключением, а жить там - настоящим бедствием. Была
страшная теснота: теперь в нашем доме проживало сто тридцать человек, и на отца
с сыном, занимающих одну комнату, соседи стали смотреть с завистью.
Во многих мастерских здесь применяли потогонную систему, что, конечно,
донимало отца - в его жилах текла кровь профсоюзного лидера; были и болезни
(мама умерла трудными родами, но папа обычно винил в ее смерти грипп,
возможно таким способом реабилитируя себя); было здесь и зловоние - от
отбросов, сортиров и конюшен.
Я ходил в школу Уолша, и, хотя не принимал участия в междуусобицах между
шайками, там случались настоящие войны - кровавые потасовки, в которых дети
шести-семи лет дрались ножами и стреляли друг в друга из револьвера. Ребята
постарше шутить тоже не любили... Я сумел продержаться в школе Уолша два
года, пока папа не сообщил, что мы переезжаем. "Когда?" - жаждал я узнать. Он
сказал, что не знает, но переедем мы обязательно.
Уже в семилетнем возрасте я понял, что папа в бизнесмены не годится;
школьные принадлежности, дешевые романы и тому подобное приносили
каждодневный доход и не более того. А с тех пор, как папа побывал на каторжных
работах, его мучили головные боли - спустя годы их назвали мигренью.
Особенно сильными приступы стали после смерти мамы. И были дни, когда из-за
этого отец не открывал лавку совсем.
В один из воскресных вечеров папа отправился в роскошный особняк своего
брата "Берег озера" в Линкольн-парке. Дядя Льюис тогда был помощником вицепрезидента
в банке Дэйвса - богатый, процветающий бизнесмен; короче говоря,
был всем, чем не был папа. И когда папа попросил его о займе, тот спросил:
- Почему бы за этим не обратиться в банк? Зачем приходить в мой дом? Это
неприлично. И почему спустя столько лет я должен тебе помогать?
- Я не пошел в твой банк из-за тебя же, потому что не хочу смущать моего
процветающего брата, - ответил папа. - Когда я, жалкий торговец с Максвелстрит
в поношенной одежде, приду в банк просить милостыню у брата-банкира -
это уж точно будет неприлично. Конечно, если ты хочешь отослать меня ни с чем,
я пойду в банк. И буду приходить снова и снова, пока ты, наконец, не дашь мне
взаймы. Возможно, твои партнеры по бизнесу, твои капризные клиенты не
представляют, что твой брат - нищенствующий торговец - анархист, человек из
профсоюза; возможно даже, они понятия не имеют, что мы оба воспитаны "мадам"
в публичном доме; но, с моей помощью, они разберутся, что твое состояние
создано на страдании и унижении, так же, как, впрочем, и их достаток...
На полученный заем отец смог приобрести маленький книжный магазин в
районе Северного Лондейла, известного больше как Дуглас-парк; с витриной,
выходящей на Северную Хоумен-стрит, с тремя комнатами позади: кухня,
спальня, гостиная (позднее из нее выгородили спальню для меня). Самым ценным
в доме был водопровод, и все это принадлежало нам одним. Я пошел в школу
Лоусона, находившуюся практически напротив, через улицу от "Книг Геллера".
Отец и здесь продолжал продавать школьные принадлежности и романчики по
десять центов - и это держало магазин на плаву. За двенадцать лет он
расплатился с братом, это произошло где-то в 1923 году.
Тогда я и не догадывался, что был смыслом его жизни - папа никогда не
показывал этого. Я это только сейчас понял. Конечно, я заметил, что он гордится
моими хорошими отметками в школе, что переезд с Максвел-стрит в Дуглас-парк
тоже был, главным образом, для меня - школа безопаснее, а для бизнеса отца это
мало что дало, - он по-прежнему в бизнесмены не годился: закупал больше
политической и экономической литературы, чем популярных романов (по мнению
папы, популярным романом были "Джунгли" Эптона Синклера), отказываясь
добавить сладости по пенни за штуку и игрушки, которые прекрасно бы
сочетались с продаваемыми письменными принадлежностями, а это была бы
отличная приманка для школьников из Лоусона. Но канцелярские товары и
дешевые романы - вот то единственное, что он использовал для получения
прибыли. Иначе говоря - он приносил себя в жертву своим драгоценным книгам.
К тому же отец никогда не брал на продажу религиозные книги, а они бы хорошо
пошли в этом районе, заселенном, в основном, евреями; вкус кошерной пищи был
знаком мне настолько, насколько евреем был папа... Короче, мы были мало
похожи.
Он хотел, чтобы я поступил в колледж: это была его заветная мечта. Мечта,
ничем не хуже других: чтобы сын стал доктором или юристом. Хотя думаю,
профессия учителя ему нравилась больше, но твердо не уверен. Единственное, что
он обговорил особо, это что большого бизнеса, как у дяди Льюиса, или помельче,
как его собственный, - я должен избегать. И я всегда заверял его, что по этому
поводу нечего беспокоиться. Единственное, что я попытался втолковать ему с тех
пор, как мне исполнилось десять лет, - что я, когда вырасту, очень хочу стать
сыщиком. Папа не обращал на это внимания, как и другие отцы, но мечты
некоторых детишек все-таки сбываются, и они становятся пожарниками и
водителями трамвая. И когда я продолжал об этом упоминать в возрасте двадцати
лет, отец должен был бы обратить внимание. Но это родители делают весьма
редко. Они требуют внимания сами, и они его не получают. Но ведь то же самое
относится и к детям, не правда ли?
Даря мне пять сотен долларов, накопленных Бог знает за какое время, отец
сказал, что это подарок на окончание школы, без всяких условий, хотя он надеется,
что я использую их для учебы в колледже. Я так и сделал: проучился в
Крейновском Молодежном колледже два года, во время которых папин бизнес, повидимому,
не процветал вовсе - он был в магазине единственным продавцом, да
еще закрывал его время от времени из-за головных болей. Когда же я вернулся,
желая помочь ему, он подумал, что я работаю, чтобы скопить денег на следующие
два года учебы. Я, в свою очередь, считал, что он понял, на что я решился, - двух
лет с головой хватило. Но мы, как обычно, не говорили об этом, и каждый
продолжал идти своей дорогой, послав все к черту.
Первый спор у нас произошел в тот день, когда я сказал, что пытаюсь получить
работу в департаменте полиции Чикаго. Впервые отец закричал на меня (и
последний; вскоре он сделался насмешливым, а потом презирающим). И это меня
шокировало, а его, я думаю, шокировало, что я ему перечу. Он не заметил, что я
уже вырос, - мне тогда было двадцать четыре года. Перестав кричать, он
рассмеялся. "Никогда ты не получишь у копов работу, - сказал он мне. - У тебя
нет прикрытия, нет денег, у тебя нет "руки!" На этом спор прекратился.
Я не смог признаться отцу, хотя это было и так ясно, что попасть в полицию
мне посодействовал дядя Льюис, который к этому времени сделался вицепрезидентов
банка Дэйвса. Когда я пришел к нему за советом, он сказал:
- Ты никогда ни о чем не просил меня, Нейт. И сейчас не просишь. Но я
собирался сделать тебе подарок. Больше от меня ничего не жди, никогда. А этот
подарок я тебе устрою.
Я спросил у него, каким образом. Он сказал:
- Я поговорю с Э. Джеем.
Э. Джей - это Сермэк, тогда еще не мэр, но в городе он был важным
человеком.
Так я попал в полицию. И связь между мной и папой прервалась, хотя я
продолжал жить в его доме. Сыграв свою роль в деле Лингла, я устроил себе
перевод в детективы (после двух лет работы постовым). Вскоре после этого отец
приставил мой пистолет к голове и выстрелил...
И из этой же пушки я убил какого-то парня в конторе Фрэнка Нитти.
- Я покончил со всем, - сообщил я Барни. Барни - Барни Росс; он был, если
помните, одним из известных профессиональных боксеров того времени и первым
среди легковесов страны, оспаривающим титул чемпиона у Тони Канцонери. К
тому же он был вест-сайдским парнем, еще одним экс-жителем Максвел-стрит. В
сущности, Барни все еще оставался ребенком: двадцати трех или двадцати четырех
лет, этакий породистый бульдог с улыбкой, рассекавшей его лицо, как шрам, когда
бы он ни улыбался, а делал это мой приятель частенько.
Я знал Барни еще когда он был малышом Барни Расофским. Семья его была
строго правоверной, так что после захода солнца в пятницу нельзя было ничего
делать до субботы. Папа Барни так строго соблюдал шаббат , что они даже
туалетную бумагу рвали на куски заранее. Примерно в течение года, когда мне
было семь или восемь лет, как раз перед тем, как мы уехали с Максвел-стрит, я
включал газ и выполнял для Расофских различные поручения, будучи для них
гоем, потому что, как и мой папа, не был правоверным. Позднее, уже подростком,
живя в Дуглас-парке, я приходил по воскресеньям на Максвел-стрит, чтобы
работать с Барни в качестве "толкача" (это зазывала, работающий перед дверью
магазина, выкрикивающий сведения о товарах и зачастую буквально
принуждающий прохожих зайти в магазин). Мы работали командой - Барни и я.
Барни тогда был обычным еврейским подростком - он затаскивал покупателей, а
я имел дело с оптовыми заказами. После того, как его папу пристрелили в
крошечной молочной Расофских грабители, Барни превратился в уличного
драчуна, ну, а необходимость содержать семью после смерти отца заставила его
стать Барни Россом, призовым боксером.
Барни был поумней большинства боксеров, но любил пустить пыль в глаза
точно так же, как самые неосмотрительные из них. Весь этот год он получал
большие деньги; по счастливой случайности, его менеджеры, - Уинч и Пайэн, -
были настойчивы и заставили его сделать пару солидных капиталовложений. Одно
из них - ювелирный магазин на Кларк-стрит, а другое - здание на углу ВанБарен
и Плимут, с подпольным баром на первом этаже. С улицы бар выглядел как
бы закрытым. Но только с улицы... Надо сказать, в Чикаго многое выглядит
снаружи иначе, чем изнутри. Барни планировал когда-нибудь после отмены сухого
закона назвать это место "Коктейли Барни Росса" и, возможно, уйти с ринга. Его
менеджеров хватил удар, когда он решил оставить заведение в работе, потому что
в Чикаго Барни был известной личностью и достойным членом общества -
невзирая на его прошлое, когда он был курьером Капоне и крутым заводилой
жестоких игрищ.
- Так ты распрощался, - повторил Барни. Неожиданно было слышать тихий
и тонкий голос от этого красивого немного потрепанного крепыша. В его карие
щенячьи глаза можно было глядеть целыми днями и не заметить инстинкта
убийцы, но только до тех пор, пока его не заденешь.
- Да... Я ушел.
- Ты имеешь в виду, от копов?
- Из оперной труппы. Конечно, от копов. Он тянул пиво, позволяя себе лишь
порцию в день, не больше. Мы сидели в угловой кабинке. Была середина вечера,
ночь обещала быть холодноватой, валил сильный снег, вынуждая сидеть дома всех,
находящихся в здравом рассудке. Я жил поблизости, в нескольких кварталах, так
что, придя сюда, не особо себя скомпрометировал. Все остальные кабинки были
пусты, немногие посетители поместились на табуретках перед стойкой бара.
Войдя в дверь, вы тут же оказывались в темной, вытянутой, накуренной
комнате и упирались в стойку. Только на маленьком пятачке в дальнем конце
стояли столы; стулья были составлены на небольшую открытую эстраду рядом
Шаббат - субботний отдых, праздник, предписываемый иудаизмом, пока не
отменят сухой закон, поддерживалась иллюзия ночного клуба. Всюду висели
фотографии Барни и других боксеров, как на ринге, так и вне его, с упором на
ребят из Вест-Сайда, вроде Кинга Левински - тяжеловеса, и Джекки Филдса -
второй полусредний, которого Барни приглашал для тренировок; и, конечно,
великого Бенни Леонарда (легкий вес), потерпевшего в прошлом году
сокрушительное поражение при попытке вернуть звание чемпиона - Джимми
Мак Ларнин завалил его после шести раундов, устроив кровавое побоище (а на
стене у Барни висели фотографии Леонарда в момент победы на чемпионате
семнадцатого года над Фредди Уэлшем).
- Твоему папе это понравилось бы, - сказал Барни.
- Знаю.
- А вот Джейни нет.
- Это мне тоже известно, - отрезал я. Джейни - это Джейн Дугерти; мы
были помолвлены. Пока...
- Хочешь еще пива?
- А ты как думаешь?
- Бадди! - закричал он, обращаясь к Бадди Голду, отставному тяжеловесу,
постоянно крутившемуся в баре.
Потом поглядел на меня с легкой усмешкой и добавил: - Знаешь, а ведь ты
выбросил деньги на ветер.
- Быть копом на Петле - неплохие деньги в тяжелые времена, - согласился
я, кивнув.
Бадди принес пиво.
- Да и в хорошие времена тоже, - заметил Барни.
- В самом деле! Согласен.
- Это из-за дела Нитти? Все произошло вчера после обеда?
- Да. Видел газеты, как я понимаю?
- Газеты. К тому же слышал, что говорят в городе.
- Ну, хватит! А пиво у тебя паршивое.
- Чего же ты хочешь от пива "Манхеттен"? - "Манхеттен" была марка
завода Капоне; его фирменные ликеры "Форт Диборн" тоже были не очень. - А
все-таки, когда ты решил на все плюнуть?
- Сегодня утром.
- А когда вернул свой значок?
- Сегодня утром.
- Что ж, тогда все просто.
- Да нет, это у меня заняло весь день... Барни коротко хохотнул.
- Не удивляюсь, - сказал он.
Газеты сделали из меня героя. Из меня, Миллера и Лэнга. Но я удостоился
особых почестей из-за того, что был в городе самым молодым детективом. Вот что
значит иметь дядю, лично знакомого с Э. Д. Сермэком... Да еще моя причастность
к разматыванию дела Лингла...
Мэр был мастак по части рекламы. У него прошла дневная пресс-конференция;
еженедельно выходила радиопрограмма под названием "Разговор по душам",
приглашавшая слушателей писать и комментировать его управление; у него был
день "открытых дверей" в Сити-Холл, где он, должно быть, сидел в рубахе с
короткими рукавами, возможно, ел сэндвич, запивая его молоком, как простой
смертный... Речи, занимавшие целые часы, укоротили время "открытых дверей",
которые он проводил, чтобы лучше "организовать дела мэрии".
Сегодня газеты были заполнены объявлением мэра войны "преступному
миру". Рейд в контору Нитти и устранение его самого было первым военным
залпом, как сказал Сермэк на своей дневной пресс-конференции, а три "храбрых
детектива были специальной командой мэра по борьбе с бандитами". Вот это-то и
было для меня новостью. По возвращении в участок тем вечером я написал рапорт
и отдал его лейтенанту, который пробежал его глазами и, сказав: - Это ни к чему,
- смял и бросил в мусорную корзину, добавив:
- Пресса освещает дело Миллера. А ты закройся.
Я ничего не ответил, только посмотрел вопросительно, так что лейтенант
пояснил:
- Указание идет сверху. На твоем месте я бы помалкивал, пока не сообразил,
что стоит за этой историей.
Версию Миллера я узнал из газет - ничего общего с тем, что на самом деле
случилось в конторе Нитти. Рассказ Миллера напоминал детективный роман,
осталось только снять фильм с Джеком Холтом в роли Миллера и Честером
Морисом в роли Лэнга, а Борис Карлофф сыграл бы Нитти, и вся история была бы
увековечена. Вот Нитти поедает кусок бумаги, а Лэнг пытается его остановить,
Нитти выхватывает оружие из кобуры под мышкой и стреляет, и я, конечно,
стреляю в Нитти. Один из гангстеров бросается к окну, и я, славный малый с
шестизарядной пушкой, подстреливаю и его. Имя парня, которого я убил Петля -
ж.-д. ветка, соединяющаяся с основной магистралью. Фрэнк Харт, - сообщалось
между прочим. Это был настоящий триумф паблисити, сделанный по приказу Его
Чести.
Сегодня я сообщил лейтенанту, что ухожу, и попытался сдать ему свой значок,
но он его не взял. Послал меня поговорить с шефом сыщиков, который отослал
меня в Сити-Холл, где меня отговаривал сам шеф, и он, как и все предыдущие, не
захотел взять у меня значок. Не взял и заместитель комиссара. Он сказал мне, что
значок я должен отдать лично комиссару.
Офис комиссара соседствовал с офисом мэра Сермэка, но туда дверь была
закрыта. Было уже около полчетвертого, а я пытался сдать свой значок сыщика с
девяти утра.
Большая приемная, где за столом сидел секретарь, была заполнена обычными
гражданами с их проблемами; ни один из них не претендовал на личную встречу с
комиссаром. В приемную вышел один из помощников комиссара и, не взглянув на
посетителей, сидящих и толпящихся вокруг, подошел к секретарю со стопкой
дорожных билетов, которые нужно было отметить. Тот взял их без единого слова,
мягко улыбнувшись и убрав в коробку из-под манильских сигар, которая и без того
была уже переполнена, и которую он потом спрятал в отделение для бумаг в
письменном столе.
Секретарь, увидев меня, посмотрел вопросительно.
- Я - Геллер, - сказал я.
Секретарь заглянул в свои бумаги и указал мне на дверь справа от него, куда я
и вошел.
Передняя была меньше, чем приемная, зато забита "шишками" - окружными
прокурорами, залоговыми поручителями, среди них оказалось и несколько копов
из начальства, включая моего лейтенанта, который, заметив меня, подозвал и
прошептал:
- Пройди туда.
Перед столом комиссара сидело четыре репортера; комната была серой, и
комиссар тоже был каким-то серым: волосы, глаза, одежда с единственно
выделявшимся синим галстуком.
Он общался с репортерами дневных новостей, но о чем они говорили, я узнать
не успел, так как, увидев меня, комиссар остановился на полуслове.
- Джентльмены, - обратился он к репортерам, - я вынужден прерваться... у
меня оперативное совещание.
Оперативное совещание (та "кухня", с которой начиналась вся деятельность
полицейского департамента города) было укомплектовано из числа наиболее
опытных сотрудников. Я себя к ним не относил, однако начинал догадываться, что
наша встреча не случайна.
Пожимая плечами, те поднялись. Первым, кто повернулся мне навстречу, был
Дэйвис из "Новостей", который разговаривал со мной несколько раз по делу
Лингла.
- Ну, - усмехнулся он, - вот и наш герой.
У Дэйвиса была очень большая голова на очень маленьком туловище. На нем
были коричневый костюм и серая шляпа - этот парень явно пренебрегал даже
намеком на вкус.
- Когда ты собираешься рассказать обо всем прессе, Геллер?
- Подожду, пока в Чикаго не вернется Бен Хэхт, - ответил я. - С тех пор,
как он уехал, местная журналистика в упадке.
Дэйвис весело усмехнулся; другие не знали меня в лицо, но Дэйвис назвал
мою фамилию, и они все поняли. Тем не менее, когда Дэйвис направился к
выходу, оставив эту тему без продолжения, все последовали за ним. У меня было
предчувствие, что они будут ждать, когда я выйду... во всяком случае, Дэйвис.
Я стоял перед столом комиссара. Он не поднялся, хотя и указал жестом на
один из четырех освободившихся стульев; улыбка была похожа на лопнувший
пластырь.
- Мы гордимся вами. Геллер, - сказал он. - Его Честь и я. Департамент.
Город.
- Здесь явное преувеличение. - И я положил свой значок ему на стол.
Он это проигнорировал.
- Вы будете удостоены официальной благодарности. Завтра утром в офисе
Его Чести состоится церемония. Вы сможете присутствовать?
- Я пока ничего не планировал.
Комиссар улыбнулся пощедрее: улыбка не имела никакого отношения даже к
простой любезности. Его руки, сложенные на столе как будто для молитвы,
одновременно, казалось, кого-то душили.
- Какая глупость с вашей стороны теперь покидать нас, - медленно произнес
он, косясь на полицейский значок на своем столе.
- Я не покидаю, - ответил я, - я бросаю эту работу.
- Но это вообще нелепо. Вы - герой. Геллер. Департамент награждает и вас,
и сержантов Лэнга и Миллера премией за доблестную службу. Городской совет
только сегодня проголосовал за то, чтобы вам, всем троим, объявить благодарность
как героям. Мэр публично назвал вас человеком, принесшим дополнительные очки
в главной победе в войне с преступностью.
- Ну да, да, конечно, это было еще то представление. Но при этом меня
дважды отымели.
Комиссара передернуло. Услышать подобное выражение в собственном
кабинете, да еще и от подчиненного... Шел 1939 год, и школьники пока еще не
употребляли слово "fuck" за обеденным столом. В это тихое и пристойное время
подобное повергало большинство людей в шок.
- Каким же образом? - спросил он, беря себя в руки ради сохранения
собственного достоинства.
- Первое - я кого-то убил, а я не собирался убивать кого бы то ни было вчера
после обеда. Возьмем того парнишку. Оказывается, никто не имеет к нему ну
никакого отношения... Парни Нитти сказали, что родни у него в городе нет.
Объявили, что он сирота без роду, без племени. И это еще не все. Они даже тело
его не востребовали. Дело переходит в другую плоскость - безобидный, случайно
подстреленный юнец. Только вот уложил его там именно я. И мне это не нравится.
Улыбка тут же исчезла: ее место заняла прямая жесткая линия поджатых губ.
- Понимаю, - сказал комиссар. - Ну что ж, в другой раз будете
осмотрительнее, не таким самоуверенным.
- Правильно. Я помог кое-что прикрыть, и это может принести мне деньги и
продвижение по службе. Но недавно я решил, что есть грань, которую я больше не
переступлю. А Миллер и Лэнг заставили меня вчера ее нарушить.
- Вы говорили, что...
- Что?
- Вы сказали о двух моментах, беспокоящих вас. Какой второй?
- А-а. - Я улыбнулся. - Нитти. Мы вчера поднялись туда, чтобы его убить.
Я об этом не знал, но мы туда пришли именно за этим. А он нас всех обдурил. Он
не умер. Сейчас он в госпитале, и похоже на то, что он выкарабкается.
Нитти поместили в госпиталь при тюрьме Брайдвел, но его тесть, доктор
Гаэтано Ронга, перевез его в госпиталь на Джефферсон-парк, где он работал
терапевтом. Ронга уже сделал заявление, что Нитти выживет, чем пресек
непредвиденные осложнения.
Комиссар встал - он оказался не больно-то высоким.
- Ваши голословные утверждения беспочвенны. Считалось, что по этому
адресу на Уэкер-Ла-Саль находится штаб-квартира банды Капоне, во главе
которой сейчас стоит Фрэнк Нитти.
- Там была только комната с телеграфом.
- Нелегальный азартный притон, да. И в ходе вашего рейда Фрэнк Нитти
применил оружие. Я почувствовал, что начинаю закипать.
- Это все сказки.
- А вот это держите при себе, - заметил комиссар дрожащим голосом. Что
это? Гнев? Похоже, страх.
- Ладно, - согласился я.
Я повернулся и пошел к двери.
- Вы что-то забыли.
Я оглянулся: комиссар показал на значок, который я положил ему на стол.
- Нет, не забыл, - отрезал я и вышел.
- Да что тебя беспокоит? - допытывался Барни. - То, что убил какого-то
невинного парнишку?
Я отхлебнул пива:
- Кто может утверждать, что он невинный? Это неважно. Видишь ли, я ношу
эту проклятую штуку, - тут я похлопал себя под рукой, где была моя пушка, -
которой отец вышиб себе мозги. Всякий раз, когда вынимаю ее из упряжки, то
вспоминаю об этом и не могу беззаботно ею пользоваться. И тем не менее вчера я
применил ее.
- Да, - с понимающим видом сказал он. - Не можешь ты делать это с
легким сердцем.
- Вот именно, - улыбнулся я.
- И куда же ты отсюда пойдешь?
- В свои апартаменты. Куда же еще?
- Да нет, я имею в виду, чем ты теперь займешься?
- У меня есть только одно занятие - быть полицейским...
Миллион раз мы с Барни толковали об этом: как только уйду из полиции,
сразу же открою собственное агентство. Об этом я говорил еще с одним моим
другом, Элиотом. Тот одобрил, сказав, что поможет наладить бизнес. Но мне это
всегда казалось несбыточной мечтой.
Барни поднялся и, весело улыбнувшись, поманил меня пальцем.
- Пойдем-ка со мной.
Я, не торопясь, допивал свое пиво, не желая никуда идти.
Ухватив меня за рукав, он тянул до тех пор, пока я не поднялся и не пошел за
ним через весь зал на улицу, где снег перестал валить, а город притих. Между этим
заведением и следующей дверью в ломбард была еще одна дверь. Найдя ключи,
Барни открыл дверь. По узкой лестнице мы поднялись на четвертый этаж его дома.
Тут находились несколько небольших контор, по большей части импорт-экспорт,
несколько недорогих врачей и юристов. Ничего интересного... Деревянные полы,
деревянные стены, двери из матового стекла.
В конце холла этаж заканчивался тупиковой дверью, на которой не было
таблички с именем. Барни снова нырнул за ключами и открыл дверь.
Я вошел за ним.
Это была довольно большая контора почти без мебели, кремовые стены,
поцарапанный дубовый стол у окна; кушетка, обитая коричневой кожей и местами
заклеенная лентой того же цвета, несколько стульев с прямыми спинками и один,
немножко поудобнее, перед столом. Прямо за окнами проходила подземка -
типичный пейзаж Чикаго.
Я провел пальцем по столешнице. Пыльная.
- Тряпку, пыль стереть, сможешь найти?
- Что ты имеешь в виду?
- Да ладно, это теперь твоя контора. Держи грязной, если нравится.
- Моя контора?
- Ну да.
- Не шути надо мной, Барни! А сколько надо платить?
- Для тебя - нисколько.
- Нисколько?
- Почти. Ты будешь тут жить. Мне нужен ночной сторож. Если тебя здесь
когда-нибудь ночью не будет, позвони только, и я тебя кем-нибудь заменю.
- Жить здесь?
- Я поставлю тебе раскладную кровать. Он открыл дверь уборной, и я с
удовольствием обнаружил, что, кроме унитаза, там установлена и раковина.
- Не у всех контор есть удобства, - объяснил он, - но эта была в
пользовании юриста, а юристам надо все время мыть руки.
Я огляделся - неяркая в общем-то комната выглядела прекрасно.
- Не знаю, что и сказать, Барни...
- Скажи, что согласен. Так вот, утром, если захочешь принять душ,
пройдешься до "Моррисона".
В отеле "Моррисон" жил Барни. Там были устроены номера для
путешествующих клиентов, которые, приезжая в город на день, могли освежиться
и отдохнуть - гостиные, душевые кабины, комнаты для тренировок... Одну из них
с разрешения администрации отеля превратили в некое подобие минигимнастического
зала для Барни.
- Я работаю там почти каждое утро, а после обеда - в зале у Грэфтона.
Приходи, куда захочешь: теперь тебе известно, где я тренируюсь.
- Ну да, но кто-то ведь оплачивает все это.
Было известно, что Барни - парень безотказный: масса его прежних соседей
умело давили на него, вытягивая взаймы пятьдесят, а то и сотню долларов так,
будто это было все равно что пять пенсов на кофе. Я не хотел быть пиявкой и
сказал ему об этом.
- Я с тобой просто с ума сойду, Нейт, - возразил он безо всякого выражения
в голосе. - Ты думаешь хорошо сводить с ума будущего чемпиона? - Внезапно
он принял боксерскую стойку и засмеялся: - Так что скажешь? Когда переедешь?
Я пожал плечами.
- Вот добью всем этим Джейни, так и решусь. Как только узнаю, можно ли
получить лицензию... Боже, да ты просто Санта-Клаус!
- В Санта-Клауса я не верю. В отличие от некоторых, я точно знаю, что я
настоящий еврей.
- Ну да, тогда сними трусы и докажи это. Барни начал придумывать, что бы
мне поострее ответить, как на улице оглушительно загрохотало - будто стадо
слонов промчалось на роликовых коньках - и ответило за него.
- Никакой заботы об умах местных знаменитостей, - вновь заговорил он.
- Не признаешь такую музыку? - спросил я. - А я без нее эту помойку и не
принял бы.
Барни весело подпрыгнул, улыбаясь по-детски, как мальчишка, который
добился своего.
- Давай двигать отсюда, - предложил я, изо всех сил стараясь не улыбнуться
ему в ответ. - Иначе я примусь вытирать здесь пыль.
- Ночным колпаком? - спросил Барни.
- Да хоть бы и им, - согласился я.
Я получил еще пива, а Барни, соблюдая режим, сидел рядом и продолжал
улыбаться, когда к нашей кабинке, как паркующийся грузовик, придвинулась
фигура.
Это был Миллер, глаза за увеличивающимися стеклами глядели устало.
- Как с рэкетом в боксе, Росс? - спросил Миллер в своей монотонной
манере, держа руки в карманах пальто.
- Спроси у своего брата, - быстро ответил Барни.
Брат Миллера, Дэйв, тоже бывший бутлегер, был рефери на призовых матчах.
Миллер постоял еще минуту, его способность поддерживать беседу
исчерпалась.
Потом он коротко кивнул мне и проговорил:
- Пойдем.
- Что?
- Пойдешь со мной, Геллер.
- Чего ради? Время посещений в палате у Нитти? Проваливай, Миллер.
Он наклонился и положил руку мне на плечо:
- Пойдем, Геллер.
- Эй, приятель, я уже нахожусь там, где хочу. А Барни пригрозил:
- Сейчас усажу тебя на толстую задницу, Миллер, если не уберешь руку с
плеча моего друга.
Миллер молча убрал руку, но скорее, чтобы избежать возможных осложнений,
чем от страха перед угрозой Барни.
- Тебя хочет видеть Сермэк, - сообщил он мне. - Сейчас же! Так ты идешь
или нет?
С мэром Сермэком разговаривать мне не приходилось, но, как и всякий коп в
Чикаго, я видал его раньше. Его Честь любил удивить парней в синем
персональными проверками, а потом донести до прессы свою критику. Он заявлял,
что хочет очистить департамент от бездельников, покончить с бумажной
волокитой, обеспечить всем безопасное хождение по улицам во всякое время,
победив уголовщину. И все это исходило от мэра, которого в прошлом звали "Тони
Десять Процентов", чья политическая жизнь напоминала непрерывный поиск
нуждающихся в покровительстве и кто в качестве комиссара Совета графства Кук
(должность, известная под названием "мэр графства Кук") дал полную свободу
Капоне (ну, хорошо - не совсем "полную") для превращения городишки Сисеро в
штаб-квартиру его шайки. Из-за чего и этот городишко, и соседний Стикни
сделались самыми "мокрыми" местами на этой сухой земле, потому что
одновременно наводнились игорными автоматами, проститутками и гангстерами.
Графство Кук - это две сотни придорожных закусочных, принадлежащих
персонально Тони; собачьи бега Капоне, процветающие благодаря поддержке
судьи Сермэка; здесь шериф Хоффман разрешил бутлегерам Терри Драггану и
Фрэнки Дейку покидать тюрьму, когда им заблагорассудится, и они, как и
следовало ожидать, больше времени проводили в своих апартаментах, чем за
решеткой, хотя Хоффман неожиданно оказался за решеткой сам - на тридцать
суток. После чего Сермэк дал ему должность главного лесничего с окладом десять
штук баксов в год. Ну, в общем, от всей этой болтовни о "реформе" из уст Сермэка
для большинства полицейских Чикаго несло, как из горшка с дерьмом.
И все же мы, копы, не могли недооценивать нашего мэра. Мы могли обзывать
его "тупым ублюдком", а бывало еще и похлеще, и так же, как и другие служащие
муниципальной службы, ненавидеть или бояться его и до крайности возмущаться
положением дел, когда все покупается и продается - и должности, и поощрения
по службе, - но недооценивать его мы не могли. Нам было известно, что он в
своей администрации знаком с каждым без исключения - от патрульного до
строительного инспектора, от клерка до кабинетного служащего, что он обладал и
высокой компетентностью и даже неким управленческим блеском, если уж
говорить о работе мэра, сравнимыми только с той степенью паранойи, которую он
проявлял в непрестанном подслушивании телефонных разговоров, перехвате
почты, вербовке осведомителей, поощрении доносчиков и лизоблюдов - и все это
внутри собственной же администрации.
Сермэк был настырным задирой, иностранцем по месту рождения (первым
иностранцем, выбранным в мэры Чикаго). Он приехал в страну еще ребенком из
Чехословакии и доучился только до третьего класса. В тринадцать лет он уже
работал со своим отцом на угольных шахтах в Брайдвуде, штат Иллинойс. В
шестнадцать был кондуктором на железной дороге в Чикаго. Забияка, пьющий в
два горла, он вскоре сделался предводителем юношеской компании,
обосновавшейся в салуне: эта восходящая "звезда" привлекла внимание местной
организации Демократической партии, и вдруг юный Тони сделался помощником
окружного партийного босса. Продав лошадь и вагон, он начал перевозку
лесоматериалов по железной дороге, закрутив бизнес, используя свои
политические связи для пользы дела. Он сделался секретарем организации под
названием "Объединенные общества" содержателей салунов, пивоваров и
производителей спиртного. На этой должности он и был, когда (в 1902 году) вошел
в законодательные органы штата, доказав свою универсальность тем, что
одновременно был представителем интересов штата и лоббистом интересов
салунов.
Из парламента штата Сермэк шагнул в муниципалитет (шаг вверх: у члена
городского совета жалованье больше и больше возможностей для его выгодного
размещения). Потом оказался на месте судебного пристава в муниципальном суде,
комиссаром Совета графства Кук, а к двадцать девятому году возглавил
Демократическую партию графства. Победа на выборах в мэры в 1931 году была
им одержана с самым большим преимуществом голосов в истории Чикаго: он
свалил этнические барьеры, пытаясь из своей партии сделать единый механизм.
Это было почти то же самое, что сотворил когда-то Капоне.
До сегодняшнего вечера Сермэк, возможно, и представления не имел, что я
живу напротив него через аллею. Он жил в отеле "Конгресс" (и - держу пари - с
видом на парк), а я жил напротив - в маленькой Частной гостинице Эйдемса:
отеле с постоянными жильцами - не ночлежке, но без вида на парк. Тем не
менее, с видом на "Конгресс".
Конечно, когда за мной пришел Миллер, дома меня не было, но, очевидно, ктото
(у Сермэка, как я предполагаю, была система шпионов) собрал обо мне
сведения, достаточные, чтобы знать, что я, должно быть, в подпольном баре Барни
Росса. И вообще - кто-то очень хорошо был обо мне осведомлен, чтобы знать, где
я был вчера после обеда. Я вдруг почувствовал себя открытой книгой, кем-то
внимательно пролистанной.
Идти пешком от дома Барни до "Конгресса" было не так уж далеко: только
пройти несколько кварталов вверх вдоль надземки к Ван-Барену (ветер с озера
казался скорее прохладным, чем холодным, шел мелкий снег), потом по Стейтстрит,
наверх к Хэрисон и, пройдя мой не очень роскошный, трехэтажный отель,
подняться к Сермэку.
Пока мы шли, я думал о том, что вот в моей гостинице холла нет, а есть узкая
лестница, которая шатается, как только на нее наступишь. Другое дело -
"Конгресс": холл с высоким потолком с лепниной; много красного и золотого;
можно просто утонуть в плюшевой обивке мебели, пока поджидаешь, что ктонибудь
залезет в карман к посетителям отеля. Именно по этой единственной
причине я и бывал в холле "Конгресса" прежде. Мне также приходилось следить за
карманниками в коридорах шикарных магазинов "Конгресса" - на аллее
Павлинов. Но сейчас я шел в номер первого класса, что было не так уж и плохо для
разнообразия.
Пройдя через служебный ход, мы оказались в узком вестибюле. Задевая
плечами какие-то швабры, спотыкаясь о коробки и корзины, я протянул руку -
нажать на кнопку служебного лифта, но Миллер небрежно ее оттолкнул.
- Пойдем пешком, - пояснил он.
- Смеешься? На каком он этаже?
- На третьем.
- Да?! Ох!
Мы поднялись на два пролета: очевидно, было недостаточно того, чтобы меня
не видели в холле, я не мог воспользоваться даже служебным лифтом.
Случайная перемолвка у лифта была самой длинной беседой между Миллером
и мной с тех пор, как мы ушли из подпольного бара. Миллер, казалось, укрылся за
своими стеклами, почти такой же непостижимый, как растение. Надо сказать, он
был не из тех, кого я жаждал бы узнать получше, так что я и не настаивал.
Миллер дважды постучал, дверь с позолотой открылась, и нас встретил
вооруженный сыщик, которого я уже видел, но по имени не знал. Это был
костлявый парень с тонкими усиками, в темно-коричневом костюме, висевшем на
нем мешком. Он был без шляпы, с отвисшей губой - в общем выглядел
неблестяще, и, по-моему разумению, был здесь временно - со дня на день должен
был вернуться Лэнг.
Когда мы вошли, Миллер указал мне на диван, который выглядел таким же
плюшевым и удобным, как и мебель в холле "Конгресса". Это была гостиная или
жилая комната - с креслами и парой диванов, камином и люстрой, и мебелью,
названной в честь какого-то французского короля. Комната была освещена
единственной лампой, стоявшей в углу, а, следовательно, тут было темновато, как
в пасмурный день.
Напротив через комнату находились окна, глядящие на Грант-парк и Мичиганавеню.
Передо мной был низкий кофейный столик, с мраморной столешницей, с
серебряным ведерком для шампанского, полным льда и коричневых бутылок.
Пиво. Единственной преградой между мной и видом на парк было пустое, не
слишком уютное кресло - плюшевое, но с изогнутой деревянной спинкой, как у
кресла капитана или как у трона. Было непохоже, что оно появилось вместе с
остальной мебелью.
Миллер облокотился на подоконник и уставился вдаль - мысленно, казалось,
он был уже далеко отсюда. Другой парень, представившийся как Мюлейни,
спрятав "пушку", уселся от меня подальше, на диванчике налево. Из-за двери
рядом с Мюлейни доносился тихий звук радио - играл Поль Уайтмен.
Направо от меня из-за открытой двери доносился глухой звук спускаемой в
туалете воды.
Его Честь, слегка подтягивая брюки, вкатился в комнату, как ручная тележка.
- Геллер! - воскликнул он, сияя улыбкой и протягивая руку, словно мы были
закадычные друзья-приятели. Я молча пожал ее - она была немного влажной.
Жестом он пригласил меня сесть, что я и сделал. Он подошел к своему креслу
напротив, но не сел, а просто стоял около него, изучая меня с самой дружелюбной
улыбкой в сочетании с самым холодным, тяжелым взглядом. Как и Миллер, он
носил очки с круглыми линзами, но оправа была темной и массивной, и на его
лице они смотрелись неловко, как нечто чужеродное.
На нем были рубашка с короткими рукавами и подтяжки, но галстук не
приспущен; он выглядел как бойскаут.
По правде говоря, в комнате было жарковато. Сермэк достал из ведерка для
шампанского бутылку пива, затем извлек откуда-то открывалку, сорвал крышку и
подал бутылку мне, доставая следующую для себя. И все время при этом улыбаясь,
румяный, как наливное яблочко, здоровенный - грудь колесом, широкоплечий.
Мы притихли, отхлебнув пару раз из своих бутылок.
Наконец я заметил:
- Хорошее пиво.
Улыбка превратилась в усмешку, которая выглядела более искренней.
- От мочи, именуемой пивом в бутылках Капоне, его отделяет сотня миль, -
сказал он.
- А этикетки нет.
- Это пиво Роджера Тоухи. Его пиво в бутылках не продается. По дружбе
досталось. А пиво на продажу он поставляет бочонками в придорожные кафе,
салуны и еще кое-куда. Не в Чикаго, подальше.
Роджер Тоухи был бутлегером в северо-западных предместьях, гангстер из
небольшой лиги, которую контролировал Сермэк.
- Да, это лучшее пиво, которое я пил. Сермэк кивнул, улыбка погасла.
Немного подумав, он заметил:
- А знаете, это вода.
- Простите?
- У них артезианская скважина около Роувел. Вкуснейшая, чистейшая вода.
Это и есть секрет Тоухи.
Мы продолжали пить пиво. Время от времени Сермэк, казалось, морщился
(или что-то в этом роде), держа руку на животе.
- Как поживает ваш дядя? - спросил Сермэк, ставя полупустую бутылку на
мраморную столешницу. - У него камни в почках, как я понял.
- Как... да... - замычал я, испугавшись, что Сермэк помнит меня и
поручительство дяди. - В самом деле. Но он... да... думаю, выздоровел.
Сермэк тяжело покачал головой:
- От этого никогда не выздоравливают. Знаете, у меня то же. Проклятые
камни! Когда выходят, впечатление, что мочишься битым стеклом.
Вдруг я сообразил, что Сермэк не помнит, что оказал мне протекцию. Он
просто выдает домашнюю заготовку за экспромт.
Мэр предложил мне вторую бутылку, но я отказался: я уже выпил у Барни три
или четыре, и это давало о себе знать. Этот парень был слишком ловким, слишком
хитрым, чтобы иметь с ним дело в подпитии.
- Думаю, мне нужно сразу перейти к делу, - сказал он. - Вы человек
занятой, не хочу попусту отнимать у вас время.
Он сказал это совершенно искренне, так, будто бы он не чувствовал иронии в
том, что мэр Чикаго не хочет понапрасну тратить время одного из полицейских.
Одного из бывших полицейских, и тем не менее.
- Я хочу, чтобы вы это забрали, - сказал он и протянул руку назад. Подошел
Миллер и, вынув что-то из внутреннего кармана, вложил в руку мэра.
Это был мой значок.
- Этого я сделать не могу, - отрезал я. Очевидно, Сермэк не расслышал.
- Что я имею в виду, - пояснил он, кладя значок на мраморную столешницу,
- вы присоединитесь к одному из моих отрядов по борьбе с бандитами. Знаете, у
нас ведь приближается Всемирная выставка, и я должен сдержать свои обещания.
И я свои обещания выполню, Нейт! Могу я вас называть Нейтом?
- Конечно, - заверил я, кивнув. Сермэк хлебнул пива и продолжил:
- С беззаконием мне не по пути, Нейт. Я обещал Чикаго, что выгоню этих
гангстеров из города, и, черт меня побери, я собираюсь это сделать. Я не позволю
им играть в их грязные игры на Выставке.
Я кивнул.
- Вчерашний день - пример того, что нам нужно делать в отношении этих
бандитов. Вы - так же, как и сержанты Миллер и Лэнг и еще кое-кто из моих
помощников - будете приведены к присяге как облеченный правами коронера ,
так что сможете в любой момент отправиться в графство Кук, чтобы арестовать
этих гангстеров.
- Ваша Честь, - возразил я, - вчера я кого-то подстрелил. Но не собираюсь
больше делать что-нибудь подобное.
Он поднялся, лицо его побагровело. И тут он взорвался.
- Это война! Это, черт возьми, война! Вы это понимаете?! Я даю вам редкую
возможность, за которую любой другой коп в городе отдал бы одно яйцо, а вы...
Вы!
Скривившись, он прижал ладонь к животу.
- Извините, - сказал он и вышел.
Я снова услышал Поля Уайтмана, но уже приглушенно. Миллер, стоя у окна и
вглядываясь в парк Гранта, заметил:
- Лучше слушай мэра.
Я не проронил ни слова.
Снова зашумела вода, и вернулся уже не такой бодрый Сермэк. Ему было чуть
за пятьдесят, но сейчас он показался мне стариком.
Мэр сел.
- Я кое-что обещал во время предвыборной кампании. Сказал, что спасу
репутацию Чикаго. Сказал, что выкину гангстеров. Обещал городским "шишкам",
что город станет безопасным к Всемирной выставке. К Выставке, которая
восстановит достоинство Чикаго, его репутацию.
- Вы на самом деле думаете, что репутация Чикаго улучшится благодаря
вчерашнему случаю? - спросил я. Казалось, на минуту он задумался.
- Мы показали им, на что способны.
- Однако многие другие назовут это просто "заметанием следов" после резни
в день святого Валентина, вот так.
Он быстро глянул на меня: было похоже на то, что открылась печная заслонка
и в лицо мне полыхнул жар.
- С чего бы это, черт побери?
- Очень просто, - объяснил я, стараясь отвлечь себя от мысли, что, кажется,
свалял дурака. - Эти неистовые газетные заголовки только усугубляют кровавую
репутацию города, и в не меньшей степени, чем те, кто нажимал на курок.
Он молитвенно сложил ладони.
- Ну что ж, вчерашний день прошел не совсем так, как задумывался, но
предположим, что того молодого человека в окне не оказалось бы. Предположим,
что в той комнате умер бы один только Фрэнк Нитти. Мы через прессу
демонстрируем наши возможности тем же гангстерам, публике, правительству...
- Но при этом умер отнюдь не Фрэнк Нитти. Это прискорбно, не правда ли,
Ваша Честь? Люди видят полицейский налет, несколько человек ранены, а
крупная рыба ушла. Нитти выпал из обоймы, ладно, - только ведь он снова
выплывает. Нитти выживет.
Сермэк кивнул, внезапно запутавшись.
- Да, - сказал он. - Боюсь, что вы правы... - Он помолчал, как бы опустив
слово "к несчастью". - ...И хотя мир только стал бы чище без мистера Нитти, мы
не убийцы, это прежде всего. Он ранил сержанта Лэнга, сержант ответил, вот чем
все закончилось.
Я поглядел на Миллера. Казалось, он нас не слушает, а только вглядывается в
темноту за окном.
- Мы не могли бы поговорить наедине. Ваша Честь? - спросил я.
Не оборачиваясь, Сермэк сказал:
- Сержант Миллер... вы и Мюлейни идите покурите в холле.
Миллер прошаркал мимо, не глядя на меня, за ним вышел Мюлейни, хотя,
возможно, он последовал за своим огромного размера костюмом.
Когда дверь за ними закрылась, я спросил:
- Вы на самом деле не догадываетесь, что произошло вчера на Уэкер-ЛаСаль?
- Предлагаю рассказать вам, Нейт.
И я рассказал.
Он слушал с какой-то стеклянной, холодной улыбкой, а когда я закончил,
сказал:
- Забавная история, Нейт. Вы можете найти десяток свидетелей любого
происшествия или преступления и проклянете все на свете, потому что каждый из
них выдаст собственную версию одного и того же дела. Это человеческая природа.
Возьмем дело Лингла... - Здесь он помолчал и тут же широко заулыбался, как
если бы сказал: "Вы помните дело Лингла, Нейт, ведь так?"
Потом он взял мой значок с мраморной столешницы, поглядел на него и
бросил рядом со мной на диванчик.
- Вы в скором времени получите сержанта, а в следующем году станете
лейтенантом. Жалованье сержанта - двадцать пять сотен долларов плюс деньги за
должность коронера - это три тысячи шестьсот. Лейтенант получает тридцать две
сотни. Это ведь скачок на тысячу долларов, так, Нейт?
Сермэк разглагольствовал о грядущих прибавках, словно те лично для него,
миллионера, могли что-то значить, и именно благодаря им он стал миллионером.
Словно прибавка для него имела значение точно так же, как для меня.
- И жалованье - это не все, - продолжал он. - Существует еще кое-что. Но
зачем мне уточнять, верно, Нейт?
- Да, не стоит, - ответил я.
Сермэк сел и уставился на меня, победно скалясь. Сейчас он до крайности
напоминал "бульдог" 38-го калибра, нацеленный мне между глаз. Наконец я отвел
глаза.
И тут же услышал:
- Думаю, у парней было достаточно времени, чтобы накуриться, верно?
- Конечно.
Он подошел к двери и вновь пригласил Миллера и Мюлейни, а потом, крепко
закусив верхнюю губу, извинился и вышел из комнаты.
- И часто с ним такое? - спросил я. Миллер, снова занявший пост у окна,
ответил:
- Его всю дорогу несет. А тебя, Геллер?
- Не каждые пять минут.
Сермэк вернулся со смущенным видом и сел. Улыбнувшись, он сказал:
- Извините за перерывы. Это все мой проклятый желудок. Колит, гастрит, как
говорят врачи. Между прочим, так же ужасно, как проклятые камни в почках.
- Ваша Честь...
- Да, Нейт?
Я протянул ему значок:
- Я не могу взять его обратно.
Он даже не сразу меня понял: возможно, подумал, что я валяю дурака, но уже
через секунду улыбка его сделалась сладкой, а взгляд, пожалуй, саму Медузу
Горгону превратил бы в камень.
Поняв, что он не собирается брать значок, я положил его на стол, рядом с
ведерком со льдом и пивом.
Взгляд Сермэка постепенно смягчился, будто кто-то хорошо подстроил радио.
- Мистер Геллер, - начал он (не Нейт на этот раз), - чего вы хотите?
- Уйти. Вот и все. Я не люблю убивать. И мне не нравится, когда меня
используют. Ни вы, ни ваши люди. Никто. Только из-за того, что я помог вашим
людям прикрыть тот вонючий случай с Линглом, я не буду каждый раз делать
грязную работенку, для которой вы выдергиваете таких, как я, с улицы.
Сермэк сложил руки на больном животе. Выражение его лица стало
равнодушным.
- Не понимаю, зачем вы на это ссылаетесь, - сказал он наконец. - Дело
Линга было не в мое правление, и, насколько я помню, убийца был осужден, а
последствия совершенного им мы сейчас и расхлебываем.
- Ну да. Конечно. Все, что я хочу сделать, - это расстаться с полицией. И
ничего более.
- Нейт. - (так, снова я стал "Нейтом"). - Нам нужно выступить по этому
делу единым фронтом. Вы убили человека. Вам нужно давать следствию
показания. Когда? Послезавтра?
- Завтра. Утром.
- Если мои люди будут рассказывать противоречивые истории, это плохо
отразится на мне. И на всех нас. Это может все очень усложнить. Ведь вы,
единственный из сотрудников, убили кого-то в той конторе, Нейт. И, конечно, вам
не захочется все это пережевывать на глазах общественности.
Порции пива у Барни, да еще одна от Тоухи ощутимо искали выход. Я
попросил разрешения на этот раз мне выйти на минуту, а Сермэк с усталым видом
(или притворялся, кто его разберет?) показал, где находятся удобства. Будто он сам
уже не протоптал туда дорожку.
Я прошел через большую спальню, где у стены стояла конторка с крышкой на
роликах, неуместная здесь так же, как и я сам. Но что меня поразило больше всего,
так это три чемодана, четыре коробки личных бумаг и других вещей для работы, а
также пара дорожных сундуков, стоящих у кровати, - вроде толпы на
политическом сборище. Совершенно очевидно - Сермэк куда-то собрался.
Избавившись от пива, я вернулся и опять сел.
- Собираетесь путешествовать. Ваша Честь?
С отсутствующим видом он ответил:
- Во Флориду. Помогу там Хорнеру.
Хорнер был недавно избран губернатором Иллинойса - одно из последних
чудес Сермэка: еврей, избранный на самый высокий пост штата. Несомненно,
Сермэк не собирался помогать Хорнеру писать инаугурационное обращение, а, как
пить дать, готовился делить сферы влияния.
- У вас будет нелегкая поездка, так ведь? - спросил я.
Сермэк взглянул на меня и, отбросив всякую стратегию, ответил:
- О да. Когда вернусь, буду жить в отеле "Моррисон".
То есть там, где живет Барни - тесен мир.
- Почему? Вид ужасный?
- Там есть пентхауз с личным лифтом. Службе безопасности будет легче. К
тому же я возьму еще несколько лишних телохранителей. Никто не может вести
войну с этим проклятым подпольем без того, чтобы его не тревожили, знаете ли,
- тут он выдавил из себя принужденный смешок.
- Понимаю, Нитти не простит... - заметил я. Именно Нитти прежде всего
был смыслом этой "войны", о которой Сермэк воздержался говорить. А остальная
"война", видимо, ограничится разгромом пивных квартир на Норт-Сайд, где
частные граждане варят пиво в своих апартаментах, чтобы сделать пару лишних
долларов в эти тяжелые времена.
- Ну да, - заговорил Сермэк, почти откровенно, - они заставили меня
примерить пуленепробиваемый жилет. Надеюсь, это надолго не затянется, тем не
менее, думаю, так будет несколько безопаснее.
Чего это он засуетился? Пытается вызвать мою симпатию? Или, может, таким
образом он занимается самоуспокоением?
- Пожалуй, я пойду, Ваша Честь, - сказал я, поднимаясь.
Он тоже встал, положив руку мне на плечо. Я ощутил запах его дыхания - от
него пахло, как от пива Тоухи, что было неудивительно. Но выражение лица было
трезвое и мрачное.
- Что вы скажете завтра на допросе?
- Правду, полагаю.
- Правда - понятие относительное. Даже когда вы уйдете из полиции, я, да
будет вам известно, могу кое-чем помочь. Вы уже решили, чем будете заниматься?
- Я умею делать только одно, - ответил я, пожав плечами.
Сермэк удивился и убрал руку с моего плеча.
- Что вы хотите сказать?
- Я полицейский. Буду частным сыщиком, вот и все.
- С кем? С Пинкертоном? Или вы собираетесь начать что-нибудь свое?
- Собственное небольшое бюро.
- Посмотрим. - Он снова заулыбался. Мне это не понравилось. - Когда же
собираетесь начать?
- Как можно скорее.
Он грустно покачал головой, продолжая улыбаться:
- Это просто стыд и срам, что...
- Что вы имеете в виду?
- Да всю эту бумажную волокиту по таким делам. Позор, черт возьми.
Бюрократия... Иногда заявления на лицензию могут возвращать по всяким
пустяковым поводам. Собственно, вообще без причины.
- Так вот как обстоят дела...
Он ткнул в меня пальцем, как пушкой:
- Сейчас я вам расскажу, как это будет. Вы ввязались в полицейский скандал,
который затянется на месяцы, пойдет проверка за проверкой, и вам не удастся
получить лицензию частного сыщика до тех пор, пока все не уляжется, а может и
никогда вообще. Я даже не буду предпринимать никаких шагов. Эту кашу вы сами
заварили.
Я молчал, обдумывая сказанное.
- И вы знаете, что я не преувеличиваю, - добавил он.
Я кивнул.
- Предположим, я соглашусь поддержать байку Лэнга и Миллера.
- И завтра же вы получаете разрешение.
Я еще немножко подумал:
- Допустим, когда начнется суд, я надую вас и расскажу другую историю,
возможно, похожую на ту, что была на самом деле.
Сермэк просиял:
- Вы ведь не дурак. Лицензии можно отзывать и по неуважительным
поводам, как вам известно. Господь милует, и Он же ввергает в ад, Геллер.
В первый раз я увидел, что Миллер наблюдает за мной, туловище его все еще
было повернуто к окну, но голова, как бы случайно, - в мою сторону.
- Да пропади все пропадом! Согласен, - ответил я.
- Хорошо. - И Сермэк отвел от меня просительный взгляд. Я почувствовал,
что он тут же обо мне забыл, когда добавил, не глядя:
- Надеюсь, где выход, вы знаете. - А потом с легкой гримасой и ладонью на
животе вышел в другую комнату.
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
Миллер проводил меня назад той же дорогой: от Сермэка до моего отеля. И все
было бы ничего, если вам нравятся пожарные лестницы, кирпич, цемент и мусор.
И... Миллер.
Который и доставил меня к парадной двери гостиницы Эйдемса, и, не вынимая
рук из карманов пальто, пряча глаза за стекла очков, сказал:
- А ты не такая дубина, как кажешься.
Нервы у меня были на пределе, да и пиво сыграло свою роль, так что я ответил:
- Как и ты, и это вовсе не комплимент. Почему бы тебе не взмахнуть ушами и
не улететь на... жирный осел?
Он отшатнулся, но, хотя на самом деле это движение было еле заметно, оно
показалось мне зловещим; так или иначе, чем-то неприятным от него повеяло. Он
ответил:
- Тебе бы по радио выпендриваться, Геллер. Может, там и окажешься, если
нас тронешь.
- Да ну?! И это все?
- Попробуй и увидишь, умник, - сказал он и тут же получил удар "под
ложечку".
Упав, он был похож на дом, завалившийся от взрыва фугаски. И, надо сказать,
это было прекрасное зрелище.
Я распахнул его пиджак, вытащил из кобуры под мышкой револьвер сорок
пятого калибра, тот, что был при нем в конторе Нитти, и ткнул его дулом в толстое
брюхо. Склонившись над ним, я старался не показывать оружия, чтобы по
случайности его не заметил кто-нибудь из прохожих или из проезжающей мимо
машины. Но никто не увидел - Хэрисон-стрит в ночное время (было около
одиннадцати) была безлюдна. К тому же Чикаго - не такое место, чтобы с ходу
ввязываться во что-то, явно небезопасное.
- Что ты делаешь, Геллер, черт тебя побери?! - спросил он прерывающимся
голосом, в котором слышался страх. Это мне понравилось.
- А ну-ка, навозная тварь, оторви задницу от тротуара и шагай за угол в
переулок.
Бросив на меня свой устрашающий совиный взгляд, он медленно поднялся, а я
крепко его держал, завернув ему руку. Только теперь, уперев револьвер ему в бок,
я в первый раз обратил внимание, что от Миллера несет фиалковой водой.
Впрочем от него и не такого можно было ожидать. Мы завернули за угол в
переулок.
Тут было темно, но свет с улицы позволял нам видеть друг друга, и никому из
нас это не показалось лишним. Грохотнула надземка, наподобие землетрясения,
произошедшего по всей стране. Я не дал ему прислониться спиной к стене, но
самому пришлось сделать это из-за пива и кучи дерьма, которого наглотался за
последние пару дней. Меня распирало бешенство. Я должен был высказаться. И я
это сделал.
- С Сермэком мы заключили сделку, - сказал я, - теперь мы повязаны,
когда будет суд, я буду таким же попугаем, как вы с Лэнгом. Об этом можете не
беспокоиться.
- Тогда о чем речь? - спросил Миллер.
- Сермэк хотел узнать, почему я вернул свой значок. Никто не мог понять,
почему я так распалился из-за Фрэнка Нитти. Но по-другому я не могу! Я не
люблю, когда меня вынуждают убить какого-то пацана. Но это ладно. Но вы с
Лэнгом меня поимели! Вы использовали меня втемную. Людей в этом городе
убивают по одной и той же старой, как мир, причине - то есть безо всяких
причин. Я недооценил вас и был втянут в налет, который ни много, ни мало
обернулся ударом по Фрэнку Нитти. Огромное вам спасибо: моя жизнь теперь не
стоит и выеденного яйца. Кстати, вполне вероятно, что теперь Нитти всем нам
троим ответит. Вы хоть догадываетесь об этом?
Миллер спокойно смотрел на меня.
- Знаю, что догадываетесь, - сказал я. - Из газет узнал, что в доме Лэнга
наряд полиции охраняет его жену и ребенка. По-видимому, были угрозы по
телефону.
- Они копов не убивают, - заметил Миллер. Вот это сказанул!
- Ну да, так же, как никто якобы не осмеливается убить прокурора штата. Да
только Капоне убил Мака Сцигина. И никто не осмеливается убить репортера. Но
Джейк Лингл мертвей мертвого. И мы тоже можем стать мертвецами! А в газетах
про нас напишут, какие мы были сволочи и брали взятки. И это будет почти
чистой правдой. Только речь уже будет идти не о погибших полицейских. Речь
пойдет о том, что бесчестные легавые мертвы, и кто же тогда не предаст их
проклятию?
Мы стояли и в темноте смотрели друг на друга. Когда мне надоело на него
пялиться, я вытряхнул пули из револьверного барабана, они со стуком высыпались
на тротуар. Отбросив их ногой, я протянул ему пушку.
- Поспешай домой, Миллер. Приятных сновидений.
Он, не мигая, смотрел на меня, точно сова.
- Тебе, Геллер, не узнать, чем это закончится.
- Только тронь меня, и я всему свету растрезвоню, как все было на самом
деле. Убей меня, и адвокат вскроет конверт, который я ему оставил на случай, если
со мной что-то произойдет. Конверт с моим заявлением.
Конечно, эта последняя часть была блефом, но уже завтра после обеда блефом
не будет.
Миллер откашлялся и сплюнул мне под ноги.
- Убирайся отсюда, Миллер!
Что он и сделал.
Очень скоро я уже был в отеле в своих однокомнатных апартаментах и
растянулся на одеялах в одном белье. В этот вечер радиатор превзошел себя, так
что укрываться не было нужды. Свет был выключен, но неоновая реклама
пульсирующе посверкивала с улицы тремя этажами ниже. Я был на третьем этаже,
ну точно как Сермэк. И так же, как мэр, был готов спрятаться где-нибудь только я
не мог рассчитывать на изолированные покои на крыше отеля "Моррисон". Хотя,
кто меня знает, мог бы и воспользоваться протекцией.
Все, что я сказал Миллеру, было правдой: вероятность ожидать от гангстеров
Нитти карательных акций была весьма велика. Я не обмолвился о ней ни единому
человеку: ни комиссару, ни сотне других людей, которым я пытался всучить
обратно значок, ни мэру, ни даже Барни или моей девушке Джейни, когда звонил
ей прошлым вечером (чтобы только сказать ей, что все в порядке). Но одной из
главных причин, по которой я возвращал значок, было дать понять Нитти, что сам
я никогда бы этого не сделал. Если его ребята вчера были на Уэкер-Ла-Саль, они
должны были это понять. И мой уход из департамента сразу после инцидента
должен был, - как я надеялся, - подтвердить мое намерение сказать правду на
следствии по делу Нитти.
Но после разговора с мэром мое намерение изменилось. Я понял, если сделаю
это - не видать мне лицензии. Сейчас я, конечно, мог бы соврать, а правду
сказать позже, стоя на месте свидетеля. Но, как пояснил уже Сермэк, если я
изменю свои показания, мою лицензию отзовут. К тому же, подтвердив завтра на
допросе под присягой байку Миллера и Лэнга, а потом от нее отказавшись, я
невольно стану лжесвидетелем. Свидетельство же против Нитти может привести
меня к гибели. В этом случае, однако, мне будет уже неважно, получу я лицензию
или нет.
День был длинным, изматывающим, мозги у меня затуманились, и уже через
полчаса я уснул. Мне снились Нитти и Сермэк, Миллер с Лэнгом, нью-йоркский
Малыш Кампанья и всякий другой сброд, и я противился сну, потому что он был
неприятным. Вдруг в самый его кульминационный момент кто-то схватил меня за
майку и поднял с постели. Я с трудом понял, что это уже не сон.
Первой моей мыслью было - это Миллер. Он вернулся выбить из меня
дерьмо, невзирая на угрозы по поводу конвертов и адвокатов. Потом кто-то
включил лампу на столике рядом с кроватью, и я увидел двух парней в серых
пальто и черных шляпах а ля Капоне с жемчужно-серыми лентами. Они
выглядели, как двойняшки - это была парочка Мэтт и Джеф. Невозмутимый
Джеф был из тех парней, которые даже начисто побрившись выглядят как будто
неумытыми. Мэтт - огромный, с бородавкой на щеке размером с фалангу, к
несчастью, был как раз тем, кто поднял меня с постели.
- Пойдешь с нами, Геллер, - сказал он, и, черт возьми, этого было
достаточно. Господи, сколько же раз за последнее время меня хватали и тащили
туда, куда я не хотел! В отчаянии я ухватил подушку и огрел Мэтта.
Это было настолько неожиданно для него, что дало мне возможность вытащить
из-под второй подушки автоматический пистолет и наставить на непрошеных
гостей.
А они были крутые парни, может, такие, как Миллер с Лэнгом, а может и
покруче.
Должно быть, у меня было такое выражение лица (могу, мол, и убить), что,
подняв руки вверх, Мэтт сказал:
- Геллер! Пожалуйста. Это не дело. Мы даже без оружия.
Сказанное прозвучало весьма фальшиво.
- Это правда, - подтвердил Джеф. - Хочешь, я сниму пальто?
Я живо вскочил с постели прямо на пол - дерево холодило босые ноги.
- Снимай, - кивнул я, - но без шуточек и спокойно. Я за весь день еще
никого не подстрелил. Помоги мне этот денек так и закончить.
Джеф сбросил пальто, распахнул пиджак темно-серого цвета - кобуры под
мышкой не было.
- Делай то же, что и он, - приказал я Мэтту. Мэтт вылез из своего пальто,
его костюм был синий, в тонкую полоску, оружия не было и у него. Я велел им
опереться руками на стену, вернее одному пришлось опереться на дверь, потому
что стены в моей комнатушке хватило только для одного. Стоя в одном белье, я их
обыскал - все чисто.
- Садитесь на кровать, - приказал я им. Они сели.
- Говорите, в чем дело, - сказал я и стал одеваться, держа их на мушке и
застегиваясь одной рукой.
- Мистер Нитти хочет тебя видеть, - пояснил Мэтт.
- Ах, вот в чем дело? Он, часом, не спятил, звать гостей?
Джеф ответил:
- С ним все в порядке. Невзирая на вас, копов.
Я взмахнул руками, даже той, что была с оружием.
- Привет, я больше не полицейский. И я тут ни при чем.
- Ты там был, - сказал Джеф укоризненно.
- Случайно, - заметил я.
- Может, и так, - сказал Мэтт, - но мистер Нитти хочет тебя видеть.
- Так вы вломились в мою комнату, чтобы пригласить меня в гости?!
Мэтт поджал губы и медленно покачал головой:
- Ключ мы получили у портье. Стоило это всего доллар. Здесь у вас полная
безопасность...
- Ладно. Завтра мне рано вставать. Можете идти, мальчики. Скажите мистеру
Нитти, что я поговорю с ним, когда ему станет получше.
Мэтт сказал:
- Это жест дружбы. Он, действительно, хочет только поговорить. Я подумал.
- Мне все это по-прежнему не нравится, - возразил я.
- Послушай, - продолжал Мэтт, - ты знаешь, если мистер Нитти хочет тебя
увидеть, он тебя увидит. Почему бы не сделать этого сейчас, когда ты на нас
наставил пушку и когда он лежит на больничной койке?
Я кивнул.
- Уговорил. Машина внизу?
Джеф слегка улыбнулся:
- Ты не ошибся.
- О'кей, - сказал я. - Дайте мне надеть ботинки, носки и рубашку.
Они смотрели, как я одеваюсь, - что было нелегко, когда держишь их под
прицелом, - но я справился. Потом Мэтт уселся со мной сзади в большой черный
"линкольн", и мы двинулись на Монро-стрит у Вест-Сайда, в больницу
Джефферсон-парка.
Еще четыре парня в пальто и шляпах оказались в коридоре на третьем этаже,
где у Нитти была отдельная палата. Свет в коридоре горел слабо - сейчас было
всего около трех часов ночи - и я не увидел ни одного врача, а только медсестру
- женщину лет тридцати пяти, коренастую, темноволосую. Палата Нитти была
примерно посередине коридора; я остался с Джефом, Мэтт зашел в палату.
Вскоре оттуда вышел врач. Насколько можно было разглядеть, мужчина около
пятидесяти или чуть больше, невысокий, среднего сложения, с брюшком, с седой
головой и усами. Когда наши глаза встретились, он слегка нахмурился, явно не
одобряя моего появления.
- Я считаю, что это ошибка, - сказал он таким тоном, будто я появился здесь
по собственному желанию. Мне пришлось сказать ему, что это не так.
- Да, но то, что Фрэнк находится здесь, - это ваше желание, ведь так? -
отрезал он шепотом.
- Не совсем так, - ответил я.
- Разве вы не убили мальчишку?
Я кивнул. Он вздохнул:
- Как бы то ни было, мой зять настаивает на свидании с вами.
- Вы доктор Ронга?
- Совершенно верно. - Он не подал руки для приветствия, и я решил, что и
мне лучше свою не протягивать. - Я бы ни за что не согласился на это, если бы не
боялся, что Фрэнк будет волноваться. А это ему, как вы понимаете, совершенно
противопоказано.
- Он выживет?
- Невзирая на все, что вы с ним сделали, думаю, выживет. Хотя это так же
трудно, как и вам вернуться сегодня домой в целости и сохранности!
Я искоса взглянул на Джефа:
- Это будет зависеть от того, кто за рулем, док.
Ронга сказал:
- Фрэнку нужны отдых и покой. Ни волнений, ни шоков, - он ткнул в меня
пальцем. - Иначе... У него откроются раны и произойдет кровоизлияние... А это
может привести к фатальному исходу...
- Доктор, у меня нет намерений волновать мистера Нитти. Это я обещаю. А
вот есть ли у мистера Нитти желание меня волновать, это другой вопрос.
Ронга весело хмыкнул и, продолжая сомневаться, все же толкнул рукой дверь
палаты.
Я вошел.
Нитти сидел в постели, тускло горела настольная лампа. Выглядел он плохо:
бледней, чем обычно, и казалось что он потерял не меньше пятнадцати фунтов с
тех пор как я его видел в последний раз - то есть вчера. Он чуть улыбнулся мне,
рот слегка изогнулся, но усы не шевельнулись.
- Извини, что не встаю, - сказал он. Голос был тихий, но не дрожал.
- Все в порядке, мистер Нитти.
- Называй меня Фрэнк. Будем друзьями. Геллер.
Я пожал плечами.
- Тогда и вы говорите - Нейт.
- Нейт.
Мэтт стоял по другую сторону кровати Нитти, прежде, чем я приблизился, он
подошел ко мне и сказал почти миролюбиво:
- Не возражаешь, я заберу твою пушку?
- Не очень подходящее место для спектакля, приятель.
- Нас здесь шестеро, Геллер, - я да еще пять человек в холле, плюс, я думаю,
у доктора Ронги есть большое желание вырезать тебе аппендикс карманным
ножичком.
Пришлось отдать ему пушку.
Нитти сделал жест, означавший, что я могу сесть на стул, поставленный для
меня рядом с кроватью.
Я уселся. Глядя на него вблизи, я увидел, что вид у него не лучше, чем
издалека. Рана на шее была забинтована; он с трудом двигал головой, поэтому стул
поставили совсем близко к кровати.
- Так ты ничего не знал, правда? - спросил Нитти.
- Не знал, - ответил я и рассказал ему, что Миллер и Лэнг взяли меня с
собой, не сказав, в чем дело.
- Ублюдки, - заметил он. Рот был жестким, как щель. Он спокойно смотрел
на меня. - Мне сказали, что ты ушел из полиции.
- Совершенно верно, - подтвердил я. - Порвал с этими сукиными сынами.
- Это ведь ты вызвал "скорую помощь"? Эти ублюдки бросили бы меня
истекать кровью.
- Думаю, да.
- Ну и что ты намерен делать? Что скажешь на суде? Они попытаются
прикончить меня, как тот дешевый кретин Лэнг, верно?
- Скорее всего, да.
- Ты читал трепотню Миллера в газетах? Догадываешься, что они собираются
сделать?
- Более менее соображаю.
- Ты влезешь в эту историю?
- Я вынужден это сделать, Фрэнк. Нитти ничего не сказал: он глядел прямо
перед собой, на стену.
- Сермэк вызывал меня для разговора, - сказал я. Нитти повернул голову,
чтобы посмотреть на меня, должно быть, это вызывало боль - он двигался, как
"Человек в железной маске", и повторил как бы про себя: "Сермэк", - и крепко
сжал зубы.
- Я хочу открыть маленькое частное агентство. Быть полицейским - это все,
что я умею. Сермэк может заблокировать разрешение, если я не буду играть в его
игру.
Нитти отвернулся и снова стал смотреть на стену.
- Сермэк, - повторил он снова.
- К тому же я там убил парня, Фрэнк.
Рот Нитти искривился в усмешке:
- Да. Это не столь важно.
- Для тебя - может быть. Но я это делать больше не хочу. К тому же я
единственный коп в городе, который умудрился кого-то застрелить. Я как раз тот,
кто окажется козлом отпущения, если не будут совпадать версии на суде.
Нитти молчал.
- Если у вас есть другие идеи, я слушаю, - заключил я.
Нитти сказал:
- Не предполагал, что ты захочешь иметь что-нибудь общее с моей
компанией.
Я отрицательно покачал головой.
- Я и не хочу - вы ничем не лучше копов. Но, тем не менее, спасибо, Фрэнк.
Нитти уставился на меня повеселевшими глазами.
- Ты ведь приятель Несса, верно?
- Ну да, - в замешательстве попытался улыбнуться я. - Но я не бойскаут.
- Знаю, - заметил Нитти. - Помню дело Лингла.
Голос позади меня сказал:
- Фрэнк, пожалуйста... - это был доктор Ронга.
- Все в порядке, папа, - откликнулся Нитти.
Ронга тряхнул головой, закрывая дверь, мы с Нитти Мэтт сидевший на краю
кровати, снова остались одни. - Я хочу, чтобы ты знал, - сказал Нитти, - я не
держу на тебя зла. Понимаю твое положение... Никаких акций против тебя не
будет. Не думаю, что сейчас будут предприняты меры и против Лэнга с Миллером.
Ублюдки не стоят хлопот. Как любил говорить Аль: "Не цепляйтесь к легавым".
Я не удержался от улыбки.
- Он это говорил до дня святого Валентина или после?
Нитти тоже усмехнулся.
- После, после, малыш.
- Мне лучше уйти. Вам надо отдохнуть. Если захотите встретиться,
позвоните. Посылать за мной не нужно.
- Хорошо. Еще несколько минут... Есть пара вещей, о которых тебе нужно
знать.
- Да?
- Тебе известно, что Сермэк - наш человек, верно? Аль, знаешь ли, помогал
ему взобраться наверх.
Я кивнул.
Тесная дружба Сермэка с Капоне уходила в те незапамятные времена, когда
Тони еще был "мэром графства Кук"...
- Но сейчас надвигается эта Всемирная выставка... И появляется шанс сделать
много денег. Отовсюду соберется народ - провинциалы, "шишки" всякие, да кто
угодно. И кто-то их должен обеспечить всем необходимым. Проститутками,
азартными играми... На время проведения выставки в кабаках будет разрешено
пиво. И это будет наше пиво. Кучу денег можно сделать. Хотя ничего нового я тебе
не сообщаю, тебе и так все известно.
Немного отдохнув, он продолжил:
- Выставка притянет сюда много народа... И все должны увидеть, что Чикаго
- огромный, прекрасный, и главное, безопасный город. Но может ли кто-нибудь,
вроде "Тони Десять Процентов", очистить город, да еще предоставить людям то,
что они захотят, вроде проституток, азартных игр и пьянства, и чтобы при этом их
карманы и кошельки остались в неприкосновенности? На команду старого Капоне,
то есть на нас, натравили тюремщиков; агенты ФБР получили кучу
командировочных, засадив Аля за решетку. Газеты прославили твоего приятеля
Несса, а мы его прозвали "Элиот-пресса", он ведь оповещает через газеты о своем
следующем налете. - Он засмеялся, вздрогнув от боли. Я сказал:
- Так теперь Сермэк связался с командами помельче: Роджера Тоухи и Теда
Ньюбери. Мелкую рыбешку он сможет контролировать и направлять.
Нитти пронзил меня жестким взглядом:
- И бросить нас, сделавших этого сукина сына, на съедение волкам.
- Возможно, вы правы, Фрэнк. Но какое это ко мне имеет отношение?
Нитти улыбнулся:
- Я подумал, что тебе небезынтересно будет узнать, что Тед Ньюбери отдаст
пятнадцать тысяч долларов любому, кто меня ухлопает.
Я подался вперед:
- Вам это точно известно?
- Точней некуда. Эти сукины дети, Миллер и Лэнг, не собираются с тобой
делиться? Я так и прилип к стулу.
- Говорю только для того, чтобы ты знал, - повторил Нитти. Я встал.
- Спасибо, Фрэнк. Надеюсь, ты выкарабкаешься.
- Знаешь, - добавил Нитти, - я верю, что и тебе это удастся.
Моя проблема разрешилась на слушании. Его проводили в зале заседаний при
морге под председательством коронера. Из-за того, что все члены команды
Сермэка по борьбе с бандитизмом официально были помощниками коронера, на
ум могло прийти выражение "конфликт интересов". Но только не в Чикаго...
Что касалось меня, Сермэк обезопасился везде: меня ни разу не попросили
изложить мою версию - любую - того, как был подстрелен Фрэнк Нитти.
Письменное заявление о том, как это произошло, поступило от все еще
находящегося в больнице Лэнга. А Миллер подтвердил показания Лэнга (хотя с
нами в комнате его не было).
Вопросы коронера ко мне были только по поводу второго, фатального
выстрела - с вытекающим отсюда выводом что истина по делу Нитти уже вошла в
стенограмму.
Остальные члены банды из конторы на Уэкер-Ла-Саль были также допрошены:
Пэламбо, Кампанья, бухгалтер, оба курьера. Никого из них не спрашивали о
ранении Нитти, ни один из них, к сожалению, не был в комнате в тот момент,
когда все произошло, вот почему они должны были подтвердить (и все они
подтвердили) мою версию гибели одного только Фрэнка Харта (о котором
говорили то же, что и Нитти в больнице). "Харт запаниковал", - сказал Пэламбо.
Парень был на заметке из-за ордера на высылку из страны, и он не хотел оказаться
при установлении личностей присутствующих. А Кампанья предположил, что тот
полез на карниз, как только у него появился шанс, чтобы попасть на пожарную
лестницу. Но тут вошел я, кто-то бросил ему пушку, и я его застрелил. Каждый
повторил одно и то же: никто (включая меня), казалось, не имел представления,
откуда появилось оружие.
Я подумал, что в решении моей проблемы, вероятно, принял участие Нитти.
Он начинал мне нравиться... И он, и Сермэк очень облегчили мне допрос.
Так что все, наконец, кончилось. Но тянулось все это настолько долго, что я
пропустил назначенную на время ланча встречу с Джейни. Я поймал ее в конторе
казначея графства в Сити-Холл, позвонив около двух, и попытался извиниться.
- Допрос прошел как надо? - спросила она. В голосе было слышно
раздражение.
- Ну да. Ушел благоухающий, как роза. Только почему-то чувствую себя так,
что нужно принять душ.
- У меня есть душ, - сказала она уже мягче.
- Да, я помню.
Джейни была привлекательной девушкой двадцати пяти лет, а сто двадцать
пять фунтов ее веса облеклись в очень приятные формы. Темно-русые волосы она
стригла коротко и завивала, а карие глаза подчеркивала длинными,
приковывающими внимание ресницами. Она любила пококетничать, так как знала
себе цену, и позволила мне спать с ней раз в неделю, как только я заговорил о
женитьбе. Мы уже около трех лет толковали о браке, и я подарил ей в прошлом
году кольцо с маленьким бриллиантом . С Джейни у меня была однаединственная
проблема: я не был уверен, что мое чувство к ней являлось любовью.
И я не знал также, имеет ли это значение.
- Я должен загладить пропущенный ланч, - сказал я.
- Да уж, должен, - ответила она, как бы угрожая.
- Как насчет сегодняшнего вечера? Приглашаю тебя в какое-нибудь местечко
подороже.
- Сегодня я работаю допоздна. Можешь, если хочешь, прийти ко мне домой.
Около девяти тридцати. Я приготовлю сэндвичи.
- Хорошо. А завтра вечером пойдем в ресторан, в "Бисмарк".
- Я согласна на "Бергоф" - там тоже недешево.
- Пойдем все-таки в "Бисмарк". Это будет особенный вечер. Мне нужно тебе
сообщить нечто важное.
И в самом деле - я ведь еще не успел потрясти ее своим уходом из полиции.
- А я уже знаю, Нейт, - сказала она.
- Что?!
- Это было в сегодняшних газетах. Только крошечное примечание к одной из
больших статей о перестрелке. Что сотрудник Натан Геллер подал в отставку,
чтобы уйти в частный бизнес.
- О... Я хотел рассказать тебе об этом сам.
- И расскажешь, сегодня вечером. Я не в восторге, что ты уходишь из
департамента, но если твой дядя Льюис предложил тебе место, считаю, что это
прекрасно.
В этом вся Джейни: тут же делает выводы на основе собственных желаний.
- Ладно, давай поговорим об этом вечером.
- Хорошо. Я люблю тебя, Нейт.
Она это не прошептала - значит, находится в конторе одна.
- И я люблю тебя, Джейни.
После обеда я выехал из Эйдемса и въехал в контору в доме Барни. Барни
действовал быстро: у правой стены уже стоял большой коричневый ящик - как
входишь, сразу у двери встроенного шкафа. Этот ящик и был раскладной
кроватью. Барни даже раздобыл мне простыни и одеяла, которые я обнаружил на
дне ящика. Кровать оказалась, по меньшей мере, двухспальной - Барни был
большим оптимистом. Я растянулся на голом матрасе. Не так удобно, как на
кровати Джейни, но и несравнимо с гостиницей Эйдемса. Какое-то время я
поизучал пятна, выступившие на потолке, потом поднялся и поиграл с кроватью,
то складывая ее, то раскладывая.
Шкаф оказался не очень большой, но три костюма вошли свободно. А еще у
меня были коробка книг и другое личное барахло, которое я положил на самую
верхнюю полку. Все поместилось. Чемодан стоял на полу. Оглядев помещение, я
понял, что нужно достать еще какой-нибудь небольшой журнальный столик.
Я не знал, как сделать так, чтобы помещение выглядело как контора, а не как
мое жилище? Интересно, что будет больше производить впечатление на будущих
клиентов - контора, где есть столик для журналов, или раскладная кровать, то
есть контора, по которой ясно видно, что здесь принужден жить скованный
бедностью частный детектив. Одно могу сказать - уверенности в себе мне это не
прибавит.
Ну, что ж, хорошо. С кроватью ничего не поделаешь, но можно отказаться от
столика. Хорошо бы заиметь парочку бюро для картотеки, или, может, одно, но со
множеством полок, и на нижних полках хранить одежду и тому подобное. Я
подумал, что нижнее белье можно хранить под буквой "я". До чего забавно.
Сидя на краю стола, я беззвучно смеялся над собой, когда вдруг заметил
телефон.
Черный настенный аппарат, а рядом новенькая телефонная книга Чикаго. Моя
еврейская мамочка с боксерским носом, - Барни Росс, - быстро сработала.
Благослови его. Боже!
Я быстро сел за стол и воспользовался аппаратом. Позвонил дяде Льюису в
банк Дэйвса. Мы с ним не были особенно близки, но связи не теряли, а я не
говорил с ним с тех самых пор, как заварилась вся эта каша. Ну, и решил, что надо
позвонить. Подумал еще, что у него, может, есть возможность продать мне пару
картотечных бюро оптом.
Я должен был пройти через трех секретарей, прежде чем заполучить его.
- Как ты, Нейт, в порядке? - спросил он очень обеспокоенно. Была уже
среда, перестрелка случилась в понедельник, но я точно помнил, что дядя не
звонил мне в отель Эйдемса, чтобы выразить свое сочувствие.
- Отлично. Сегодня был допрос, я совершенно чист.
- Как и должно было быть. А за то, что стрелял в этих бандитов,
заслуживаешь медали.
- Городское управление выделило мне три сотни баксов. Мне и Миллеру с
Лэнгом, всем одинаково. И благодарности... Думаю, это все равно что медаль.
- Ты должен был бы гордиться. А по тону не скажешь...
- А я и не горжусь. Знаешь, я ушел из департамента.
- Знаю, знаю.
- Тоже прочитал в газетах, да?
- Слышал.
Где это дядя мог такое услышать?
- Нейт, - сказал он. - Натан...
Что-то грядет: иначе я был бы только "Нейтом".
- Да, дядя Луи.
- Хотел бы узнать, смогу ли заполучить тебя на ланч завтра?
- Конечно. А кто платит?
- Твой богатый дядюшка. Придешь?
- Да. Где?
- В "Святом Губерте".
- У вас хороший вкус. Богатому дядюшке потом придется отработать
солидный счет, если мы туда пойдем...
- Будь там завтра точно в двенадцать.
- Ха! Даже так? Ладно. Вы, босс, мой единственный богатый родственник.
- Оденься поприличнее, Нейт.
- Буду в чистом костюме.
- Я настаиваю на этом. Мы будем обедать не одни.
- А...
- Будет некто, кто хочет с тобой познакомиться.
- И кто это будет?
- Мистер Дэйвс. Генерал.
- Ты что, смеешься надо мной?
- Перестань. Я не шучу.
- Меня хочет увидеть крупнейший банкир Чикаго? Бывший вице-президент
Соединенных Штатов встречается с бывшим членом группы по борьбе с
карманниками?
- Точно так.
- Но, Бога ради, почему?
- Так я могу на тебя рассчитывать, Натан, ровно в двенадцать?
Опять - "Натан"!
- Конечно, можешь. Черт побери! Может, мы сможем подсунуть счет Дэйвсу.
- В двенадцать, Натан, - сухо закончил дядя. Я долго сидел, повесив трубку
и уставясь на телефон, пытаясь осмыслить услышанное. Но так ничего и не
сообразил. Сермэк и Нитти, пожелавшие со мной встретиться, - это одно. А вот
Дэйвс - это что-то совсем другое. Я не мог разгадать этот ребус.
Я даже забыл спросить дядю Льюиса о карточных бюро.
Около шести я спустился на улицу, обнаружив, что меня ожидает еще один
холодный вечер: было пасмурно, снег растаял, дождило, блестели мокрые
тротуары. Хотя Ван-Барен-стрит выглядела сухой, прикрытая надземкой.
Скользящие мимо трамваи поминутно закрывали магазин на противоположной
стороне улицы - "Рабочие костюмы Бейли". Я прошел к ресторану на углу - это
было белое здание с вертикальной вывеской, гласившей: "У БИНИОНА"
(написанной белым неоном на черном фоне), а слово "ресторан" - ниже
курсивом по горизонтали, черным неоном на белом. Место недешевое, но еда
неплохая. Раз уж я пропустил ланч, то решил, что могу позволить себе что-нибудь
получше, чем бутерброд из автомата.
На самом-то деле, я не мог это себе позволить: полицейский департамент
выплатит мне жалование еще только раз, а потом мне уже придется посягнуть на
ту пару тысяч, что я заначил впрок: остаток от маленького наследства,
доставшегося от папы, и денег, которые я откладывал на дом, когда мы с Джейни
поженимся.
У меня оставалось еще около часа свободного времени, и его надо было как-то
убить, чтобы, перескочив надземку, нагрянуть в квартиру Джейни недалеко от
Норт-Сайда, так что я снова завернул в заведение Барни.
Барни сидел в кабинке и пил пиво. Увидев меня, он засиял, как надраенная в
честь Дня Независимости статуя Свободы.
Я пребывал в некотором смущении, а что бы вы испытывали, стоя перед своим
благодетелем, одарившим вас буквально крышей над головой!
- Мог бы, тогда уж, и постельку застелить, ублюдок ты безмозглый, -
пробормотал я с кислой миной.
- Да пошел ты, - он был, как всегда, сама любезность.
- Пытался тебе дозвониться в гимнастический зал после обеда, да не застал.
- Я топтал дорожку в Грант-парке.
Обычно я это делаю по утрам, но у меня были дела, а Найен и Уинч
настаивают на подобных пробежках, потому что дыхалка - мое слабое место.
- Ну, конечно, дела. Надо было успеть доставить мне раскладную кровать,
установить телефон... Только знаешь, ты забыл еще о карточном бюро.
Он пожал плечами:
- Его привезут только завтра.
- Шутишь!
Он не шутил. Я сказал:
- Надеюсь, ты понимаешь, что я за все с тобой рассчитаюсь. Барни кивнул:
- Хорошо.
- Мог бы и возразить, хотя бы шутки ради.
- На такое великодушие я не способен.
Бадди Голд вышел из-за стойки и прислонился к нашей кабинке, насмешливо
приподняв бровь:
- Тебя просят к телефону, Геллер. Это твой друг из ФБР...
Я взял трубку у стойки.
- Элиот, в чем дело? - спросил я.
- Нейт, ты свободен?
Я взглянул на часы: чтобы успеть к Джейни на свидание, мне нужно сниматься
отсюда через полчаса.
- Что-то важное, Элиот?
- Возможно, тебя заинтересует.
У Элиота была склонность все преуменьшать, так что его "возможно" означало
крайнюю необходимость.
- Ладно! Захватишь меня?
- Да. Я в Транспортном управлении, так что до тебя мне не больше десяти
минут. Я уложусь в пять.
- Хорошо. Ты знаешь, где я. Хочешь зайти выпить пива?
- Никаких угощений, Нейт, я при исполнении. - Ему нравилось напускать
суровость и делать вид, что у него нет чувства юмора, но это была только маска.
- Тогда почему бы мне не поспешить и не сесть к тебе где-нибудь по дороге?
Тебе придется лишь немного изменить маршрут, и ты поспеешь к своей
наиглавнейшей цели...
Элиот позволил себе хохотнуть:
- А почему бы мне просто не посигналить тебе от двери.
- Вот это уже в твоем стиле, - закончил я и повесил трубку.
Я попробовал позвонить Джейни - сказать ей, что опоздаю, - но ее еще не
было дома, так что я вернулся за столик.
- Что там у Несса? - спросил Барни.
- Он не сказал, но сейчас заедет за мной. Я с ним не разговаривал с тех пор,
как заварилась вся эта каша. Знаю только, что его это тоже зацепило. Я читал в
газетах, что он еще с одним агентом группы по соблюдению сухого закона
допрашивали Кампанью и Пэламбо в тот самый день, когда была перестрелка.
Думал, позвоню ему, да так и не собрался...
Что было на самом деле не совсем правдой: я избегал Элиота и даже не
попытался увидеться или поговорить с ним. А ведь он, собственно, был одним из
немногих неподкупных стражей закона в Чикаго, и я любил его, Да и с его
стороны заслужил какое-то уважение. Но я не знал, хочу ли с ним беседовать о
перестрелке до того, пока сам не определюсь, как собираюсь поступать. Тем более
сейчас, после того, как я узнал, что меня разыграли в бесчестной игре Сермэка.
Даже после того, как прошел допрос, я не был уверен, хочу ли рассказать Элиоту
правду.
Прежде всего - Элиот был одной из основных сил, сваливших Аль Капоне.
Предыдущая команда оказалась коррумпированной, потому что ей мало платили и
плохо обучали. Вначале ею руководил Департамент казначейства, а после
семилетней безуспешной работы в 1928 году она перешла в ведомство юстиции. В
1929 году Элиот, спустя всего несколько лет после окончания Чикагского
университета, в свои двадцать шесть был назначен руководить специально
отобранной группой. Он перебрал весь персонал, ища честных людей, и среди трех
сотен чикагских агентов по сухому закону, наконец, остановился на девяти (и
даже среди этих "неприкасаемых" один, как потом было доказано, продался, что
для Элиота было больной темой).
Члены группы Элиота были молоды - лет тридцати или чуть постарше,
отлично стреляли и имели навыки по перехвату телефонных разговоров, вождению
грузовиков, слежке подозреваемых пешком или на машине. Они закрывали
пивоварни и спиртовые заводы, организовывали налеты на бары, торгующие
спиртным, крепко ударили по Капоне с его бухгалтерскими книгами; и все вместе
они набрали достаточно улик, чтобы предъявить обвинение Капоне и некоторым
его близким дружкам в создании "тайной организации, нарушающей законы".
Но Нитти был прав относительно слабости Элиота к паблисити.
Эффективности его усилий в некоторой степени мешало стремление
информировать о своих планах прессу, так что, когда десятитонный грузовик
разбивал двери в пивоварне Капоне, фоторепортеры со своими камерами уже были
наготове. К тому же Элиот и его команда не имели возможности только
собственноручно "разрушить" империю Капоне. С другой стороны его прижимал
Элмер Айри - Отдел комитета надзора и принуждения - и Фрэнк Уилсон -
агент Министерства финансов, поймавший Капоне на уклонении от уплаты
налогов. Но как бы то ни было, банда Капоне все еще существовала и отлично
работала.
Примерно через пять минут после звонка Элиота, когда я все еще пытался
дозвониться Джейни, раздался гудок автомобиля. Я поручил Барни связаться с
Джейни, а сам вышел и уселся на переднем сиденье черного "форда седана".
Едва я сел, как Элиот резко рванул машину с места.
- Где горит, шеф? - спросил я его.
Он искоса взглянул на меня и подавил улыбку.
- Твои старые злачные места...
В Элиоте было особенное изящество: даже сидя за рулем автомобиля, он,
казалось, одновременно был в напряжении и отдыхал. Предки его были из
Норвегии: краснощекий, лощеный, на переносице россыпь веснушек, шесть футов
роста при квадратных широких плечах, - он выглядел именно так, как должен
был выглядеть Элиот Несс, если вы о нем наслышаны. Но если эти ваши
представления отбросить, вы могли бы принять его за молодого бизнесмена (ему
было всего двадцать девять, не намного меня старше - но ведь и Капоне, когда его
завалили, было всего тридцать два).
Он был одет в желтовато-коричневое пальто из верблюжьей шерсти и серый
костюм с темно-бордовым галстуком. Шляпа лежала на сиденье между нами.
- Слышал что-нибудь о парне по имени Найдик? - спросил Элиот.
- Не-а.
- Его искали из-за двух ограблений: обувного магазина, которое точно
доказано, и банка - дело на доследовании.
- Ну и что?
- Команда мэра по борьбе с преступностью собирается его выдернуть. Боюсь,
они опередили нас на десять минут и уже там.
- Команда негодяев мэра. И там, конечно. Гарри Миллер?
Элиот взглянул на меня, брезгливо улыбнувшись.
- Быстро схватываешь.
Скоро мы были на Кларк-стрит, оставили позади станцию Диборн, потом
въехали на Двенадцатую, поднимавшуюся от железнодорожного депо. Была
темная ночь, в депо мелькали слабые вспышки и отсветы огня: на прибывающих
поездах были бочонки с огнем и разожженные печки на платформах.
- Куда мы направляемся?
- В гостиницу "Парк-Роу". Это в четыреста четырнадцатом.
- Знаю.
Это было всего за пять или шесть кварталов от моего прежнего места
проживания. Совсем рядом находился книжный магазин отца. Территория члена
Городского совета Джейка Арви рядом с районом Сермэка. "Синие воротнички"
еврейской коммуны, не в обносках, но и не Золотой Берег.
И тут, кстати, жили и Лэнг, и Миллер.
- Около года назад, - говорил Элиот, - при расследовании ограбления
обувного магазина Лэнг с Миллером загнали Найдика в угол. Но Найдику какимто
образом удалось их обезоружить и продержать взаперти больше часа.
- Начинаю припоминать, - сказал я, кивнув.
- Это большое унижение для пары таких крутых парней, - заметил Элиот.
Мы гнали на север района. Максвел-стрит оставалась справа, а Маленькая
Италия - слева, но различия вы бы не увидели, многоквартирные дома - этим
все сказано.
- Ходят слухи, - продолжал Элиот. - Только слухи, не более. Что Миллер и
жена Найдика были... знакомы. Что именно из-за нее пришли Лэнг и Миллер к
Найдику в тот раз, когда он их разоружил.
- А на чьей стороне была женщина? Мужа или Миллера?
Элиот пожал плечами.
- Не знаю.
Он продолжал:
- Это только сплетни. Но я следил за этой компанией негодяев из конторы по
полицейскому радио, и после того, что случилось с тобой на другой день, я и
подумал, что тебя... заинтересуют следующие приключения Миллера.
- А как ты связан с этим?
- Мое оправдание - ограбление банка и украденный сейф - теперь гуляет
по штатам. Найдик разыскивался для допроса по делу, связанному с Уолстедом.
- Имеешь в виду, что он выпивает?
Элиот рассмеялся.
- Именно это мне и говорили.
Я покачал головой и тоже рассмеялся. Я знал, что интерес Элиота к этому делу
подогревался не только нашей дружбой, но и тем, что мэрова команда разгулялась
на его поле. Шарить у Фрэнка Нитти копам было не положено: это было дело
исключительно Элиота Несса. Миллер и Лэнг (и ваш покорный слуга) заполучили
такой шум в прессе, который обычно вызывал только Элиот. Интересно, с какой
помпой он выставил бы в газетах себя после ранения Нитти...
- А ты отлично справился с допросом, - продолжал
Элиот, объезжая трамвай. Он ехал не настолько быстро, чтобы включать
сирену, которой к тому же у него и не было. У него было специальное
удостоверение - один из немногих способов превышать в Чикаго скорость без
того, чтобы не совать на каждом шагу пару баксов дорожным полицейским.
- Ну да, - ответил я. - Все чисто.
- Слушай, - сказал он тихо. - Тебе не обязательно рассказывать мне, что
там произошло. На Уэкер-Ла-Саль, имею в виду... Не нужно ничего объяснять.
Я ничего ему не ответил.
- То, что ты вернул значок, само по себе уже достаточное объяснение, -
добавил он.
Мне было ясно - он хотел этого объяснения, и пока мы мчались (а несмотря
на высокую скорость до гостиницы "Парк-Роу" было добрых двадцать минут
езды), я рассказал ему, что случилось на самом деле. Рассказал и о моем
соглашении с Сермэком, и о встрече с Нитти тоже. Я только опустил унизительное
замечание Нитти о нем.
- Это то, чего нет в стенограмме, Элиот.
Он кивнул, тяжело вздохнув, обгоняя грузовик, который, возможно, был
нагружен пивом.
- Все кишки надорвешь в единоборстве с этой командой негодяев, - сказал
он. - Невмешательство обойдется дешевле. Я рад, что ты бросил это дело...
Несмотря на то, что ты был одним из немногих в департаменте, кому я мог
доверять.
- Для копа в Чикаго я был слишком честным, - заметил я в ответ. - А это
значит, что в любом другом месте я просидел бы лет двадцать.
- Тридцать. Знаешь, что в криминалистической лаборатории разобрали
записку, которую Нитти пытался съесть?
В газетах это было.
- Да, - сказал я. - Похоже на счет из бакалейного магазина... "Пригласить
Билли на обед... "картофель". Думаю, что это были просто пометки, которые он
сделал для себя по какому-то житейскому делу, и он подписал пари, что их съест.
- Шеф детективов говорит, что это уголовный код, - заметил Элиот, сделав
значительное выражение лица.
Я поглядел на него с таким же выражением, и мы засмеялись.
- Знаешь, - сказал я, - Сермэк и компания не смогут спокойно спать, пока
Нитти жив и здоров.
- Думаю, ты прав. Вечерний выпуск "Новостей" видел?
- Нет.
- Сермэк произнес речь по поводу того, что изгонит из города гангстеров. -
Тут он помолчал для выразительности. - А уж потом уедет во Флориду.
Сейчас мы уже были на расстоянии пары кварталов от цели, двигаясь через
торговый район.
Внезапно посерьезнев, Элиот сказал:
- Относительно того парня, что ты подстрелил... Знаю, как это тебя волнует.
Я и сам стрелял в людей, - представляю, каково тебе сейчас. Твердишь себе,
наверное, что никогда никого больше не убьешь. Но ты сейчас в таком состоянии,
что это тебя не успокоит. Только время поможет, Нейт, и радуйся, что ты снова
просто гражданин.
Мы замолчали, когда налево сине-красным неоновым светом засветилась
вывеска "Парк-Роу". Это было большое кирпичное здание, зажатое в середине
квартала - вроде толстухи в кресле кинотеатра.
- Буду рад помочь тебе сделаться частным детективом, - сказал Элиот,
подъехав к бровке тротуара за полквартала от отеля. - Знаешь, я подрабатываю
экспертом в торгово-кредитной компании "Ритэйл Кредит". Могу подбросить тебе
кое-какую работенку.
Мы вышли из "форда" и направились к парадной двери. Я остановил его и,
заглянув в серые глаза, добрые и немного наивные, сказал:
- Говорят, что человек богат, если у него есть хороший друг. А у меня есть вы
с Барии, так что я богат несусветно.
Он улыбнулся смущенно и отвел взгляд к входу в гостиницу, заметив:
- Давай-ка взглянем, что там замыслили мэровы любимчики.
В скромном холле отеля, заполненного, главным образом, постоянными
жильцами, было окошко регистратора, за которым виднелись коммутатор и
женщина с волосами песочного цвета, лет сорока пяти, одетая в красно-белое с
цветочным рисунком платье; выражение лица озабоченное.
- Еще полиция?! - воскликнула она. Элиот кивнул, махнув ей
удостоверением, на которое она взглянула мельком.
- Тот толстый страшила только что держал меня "на мушке", - объяснила
она дрожащим голосом, размахивая кулаками. - Как будто я уголовница!
Ее негодование казалось очень резонным: она выглядела словно чья-то мать.
Возможно, она и была ею.
- Что вы имеете в виду? - спросил Элиот.
- Они спросили, как повидать мистера Лонга. Пять сотрудников. Я назвала
им комнату триста шестьдесят один. Толстяк, тот, с круглыми стеклами послал
остальных наверх, сказав, что он должен остаться внизу и проследить за мной,
чтобы я не могла предупредить мистера Лонга. И вот тогда он наставил на меня
оружие!
Элиот быстро, возмущенно взглянул на меня.
- Они все еще там, наверху? - спросил он.
- Да, - ответила женщина. - Один из сотрудников спустился и сказал: "Мы
его взяли". Тогда и этот тоже поднялся.
- Когда это было?
- За две минуты до вашего прихода.
Мы поднялись на лифте на третий этаж. В коридоре, ведущем из холла, стоял
человек в коричневом костюме и коричневой шляпе с пистолетом в руке и
караулил простенько одетую привлекательную женщину лет тридцати в платье с
бело-синим узором и мальчонку в сине-красном полосатом свитере, на вид лет
двенадцати. Мальчонка совершенно потерянно глядел то на копа, то на мать,
уставившуюся в пространство. На ее лице было мрачное и почему-то покорное
выражение.
Как только мы поравнялись с ними, раздались выстрелы.
Люди, стоявшие перед нами, на выстрелы прореагировали по-разному.
Рухнуло самообладание женщины: она вскрикнула "Нет"! - коп ее
удерживал, а ребенок повис на ней, перепугавшись насмерть.
- Что вы тут делаете? - спросил коп, наставив на Элиота пушку, но тот
взмахнул перед ним своим удостоверением.
- Я - Элиот Несс. Собираюсь зайти в ту комнату. - И он показал на дверь с
номером "361". Ему не нужно было говорить: "Попробуешь меня остановить?"
Сомневаюсь, чтобы коп это сделал, даже если бы его руки не были заняты в это
время женщиной и мальчиком.
Элиот убрал удостоверение, вынул револьвер и открыл дверь.
У дальнего окна возле кресла ничком лежал мужчина. На стене висел
календарь, из туалетного столика был выдвинут ящик, на столике из маленькой
зеленой, похоже самодельной деревянной подставки торчала елочка в два фута
высотой, увешанная мишурой.
Мужчина истекал кровью: в спине у него было три открытых раны, три
кровавых, опаленных пулевых отверстия на сорочке бледно-желтого цвета. Если
этот парень еще не умер или не умирает, то я - Маркс Бразерс.
Миллер, играя комедию, стоял над явным трупом с пушкой в руке, из ствола,
как джинн, тянулся дымок.
Два других копа в штатском были мне незнакомы. Один из них, крепкий
приземистый парень с усами, был ближе к двери, другой - подальше, налево,
около двуспальной кровати, покрытой покрывалом кремового цвета, на ночном
столике - телефон. Все, кроме раненого, уставились на нас.
- Несс, - произнес Миллер, и что-то вроде удивления мелькнуло в его
пустых глазах, расширившихся за линзами и сейчас похожих на донышки бутылок.
- Геллер? Какого дьявола?!
Элиот наклонился над телом. Немного задрал рубашку, потом опустил ее.
- Найдик, - сказал он мне. Я все еще стоял у двери. - Он умирает... - Он
посмотрел на копа у двери. - Вызови "скорую". Живо!
Коп подчинился: этот вкрадчивый, тихий, как у врача, голос почему-то сразу
вызвал у него в памяти образы людей в белых халатах и больничные койки.
Элиот выпрямился, оставаясь около тела:
- Как все это произошло, Миллер?
- Здесь что, твоя юрисдикция, Несс?
- Моя юрисдикция всюду, где бы я ни пожелал, черт тебя побери! Этот
человек разыскивается для дачи показаний по нескольким федеральным делам,
если хочешь знать! Так как это случилось, Миллер?
Миллер положил свой револьвер на туалетный столик под елочку - как
рождественский подарок, он, правда, был единственным. И указал на открытый
ящик, где лежал маленький револьвер тридцать восьмого калибра.
- Он кинулся за револьвером, - объяснил он, играя, как обычно, фальшиво.
- Я вынужден был стрелять.
- Три пули в спину, - заметил Элиот. - Не многовато ли?
Миллер продолжал:
- Парни поднялись и арестовали подозреваемого. Потом я, попросив уйти
жену и ребенка, зачитал ему ордер. Он схватил ордер и разорвал. - Ордер на
обыск, разорванный надвое, лежал на полу, недалеко от Найдика.
Я сказал:
- Вы уверены, что он не пытался его съесть?
Миллер слегка покраснел:
- А вот у тебя. Геллер, юрисдикции нет нигде, так что захлопни пасть.
Элиот спросил:
- И что же случилось потом?
- Он сидел в нескольких шагах от этого столика. Повернулся и попытался
дотянуться до револьвера. Я не мог дать ему шанс. Открыл огонь, и он упал.
Элиот повернулся к тому копу, что был около меня.
- А почему вы просто не схватили Найдика?
Коп беспомощно повел плечами:
- Я был слишком далеко от него.
Другой коп, дозвонившись, наконец, до "скорой", положил телефонную
трубку.
- А вы? - спросил его Элиот. - Почему вы не перехватили Найдика, когда
он потянулся за оружием?
- Я перепрыгнул через кровать, но Миллер... он уже открыл огонь.
Элиот посмотрел на Миллера.
- Давайте выйдем в холл. - Он ткнул пальцем в первого, потом во второго
копа: - А вы, двое, оставайтесь здесь. Охраняйте вашего подозреваемого, но не
перессорьтесь из-за этого.
Когда мы вышли в холл, жена, которую держал за руку коп в коричневом
костюме, спросила:
- Ради Бога, что там произошло?!
Элиот задал вопрос:
- Вы - миссис Найдик?
Женщина опустила голову.
- Я - миссис Лонг.
Миллер пояснил:
- Это имя, под которым здесь зарегистрировался Найдик.
Элиот снова спросил:
- Вы - миссис Найдик?
Она кивнула, уставясь в пол.
- Он... умер, да?
- Боюсь, что да, - ответил Элиот. - Его застрелили...
Она продолжала кивать, все так же уставясь в пол. Убитая горем женщина
больше не сказала ни слова, не попросила разрешения войти в комнату, где был ее
муж. Она только кивала и глядела в пол. Мальчик расплакался. И никто его не
утешал.
Из-за дверей стали выглядывать соседи.
Элиот сказал громко и жестко:
- Здесь дело полиции, а вы займитесь своими делами. - Двери закрылись.
Потом он, сжав Миллера за плечо, отвел его в угол холла, показав мне
взглядом, чтобы я шел следом, что я и сделал.
С улыбкой, в которой не было ничего дружеского, он мягко прижал Миллера к
стене.
- В этом году ты еще кого-нибудь убил? - спросил он.
Миллер кивнул.
- Грабителя. Не люблю воров. Найдик был вором.
- Встречался с Найдиком раньше?
- Нет.
- А разве не он держал тебя и твоего партнера Лэнга "на мушке"?
- Нет. Это просто байка. Никто не может...
- Что?
Миллер проглотил слюну:
- Никто не докажет, что это было.
- Кажется, приходит конец команде негодяев. Вначале вы с Лэнгом схватили
Нитти. Теперь пресловутого Найдика. И кто следующий?
- Мы только свою работу делаем, Несс. Элиот сжал ему плечо и сказал:
- Послушай меня, ты, спусковой крючок, счастливый сукин сын. Я взял тебя
на заметку. Свою работу ты превращаешь в тир, и я тебя раздавлю, как букашку.
Уловил?
Миллер ничего не ответил, но задрожал - в это трудно было поверить, но он
затрясся.
Элиот отвернулся от него и пошел прочь. Потом оглянулся и заметил:
- И как ты думаешь, как долго твой приятель Сермэк собирается отправлять
вас в подобные приятные круизы? Идет слух, что Ньюбери за мертвого Нитти дает
пятнадцать штук премиальных, слышал? И если жена Найдика - не твоя
подружка, я приглашу тебя на рождественский обед.
Миллер заморгал за стеклами очков.
- Ах да, между прочим, - добавил Элиот, - Геллера сегодня ночью тут не
было. Ни одному из вас не нужна вонь, которая разойдется во все стороны. Геллер
совсем ни при чем. Это случайность, что он был со мной. Я предупреждаю твоих
ребят, и ты тоже не забудь. А гражданские никогда не помнят, сколько копов они
видели. Уловил? - Он повернулся ко мне. - Что-нибудь хочешь добавить?
- Оставь нас на минуту одних, Элиот, - попросил я. Он кивнул и пошел по
коридору. Миллер посмотрел на меня и попытался презрительно усмехнуться,
хотя ему это не удалось.
- Не нравится мне твоя компания, - сказал он.
- Может, ты просто не того человека выдернул из кабачка, чтобы делать за
вас вашу говенную работу.
- Спятил - Несса в это втравливать?
- Несс в этом с самого первого дня, но дело не в этом. Вы с Лэнгом должны
были мне сказать о Ньюбери.
- Не понимаю, что ты несешь.
- Давай просто признаем, что если бы Нитти ночью протянул ноги, мне
полагалось бы пять кусков. Передай Лэнгу мой горячий привет. Скажи ему - как
только заживет палец, пусть засунет его себе в зад.
- Ты труп, Геллер.
- Не сомневаюсь. Где еще найти такого дурака для охотника на крупную
дичь, вроде тебя? Бесплатный совет - не знаю, что ты и эта малышка Найдика
замышляли, но, похоже, она не ожидала, что ты его пристрелишь. Надеюсь, тебе
удастся заставить ее в показаниях свести концы с концами. Ты только не
откладывай это на потом, иначе забудешь детали. Встретимся в суде.
Я оставил его подумать над всем этим и догнал Элиота, ждавшего у двери с
табличкой "Выход".
- Уходи, - сказал он мне. - Дорогу домой найдешь. Каждую минуту здесь
можно ожидать "скорую" и репортеров. А тебе такая реклама ни к чему.
- Не рассказать ли мне о том, как Элиот Несс занимается укрывательством?
- рассмеялся я.
Элиот улыбнулся, но в его глазах была тревога - то, что он здесь увидел, его
обескуражило.
- Этот парень, вероятно, исполняет роль негодяя в спектакле негодяев, ведь
так? - спросил он меня, пропуская вперед и закрывая за мной дверь.
Чикаго - город, где рядом, не замечая друг друга, живут бедные и богатые.
Взять, к примеру, квартал, в котором находится мой офис. Стоя у бара на углу и
глядя на Уэбэш, увидишь подпольное заведение Барни, ломбард, ювелирный
магазин, ночлежку; выше - здания, на физиономиях которых, как забрала,
красуются пожарные, лестницы, стоически смотрящие на железные опоры
подземки - скажем прямо, не самый приятный пейзаж. Но тут же на углу, рядом с
баром, сразу перед "Бинионом" располагается "Гарвард-Иель-Принстон-Клаб",
через улицу напротив "Биниона" находится "Стандарт-Клаб", еврейский вариант
"Юнион-Лиг-Клаба".
Некоторые, с виду богатые, люди устремлялись под навес "Стандарт-Клаба", в
это здание из серого камня, полное достоинства, а в это же время ниже, в этом же
квартале, бродяги отсыпались в "Гостинице только для мужчин".
Ресторан "Святой Губерт", выбранный генералом Чарльзом Гэйтсом Дэйвсом
для нашей встречи за ланчем, находился на Федерал-стрит, в двух шагах от
"Юнион-Лиг-Клаба", где генерал, вероятно, собирался задержаться после своего
совещания с двумя евреями (хотя ни дядя Льюис, ни сам я не поднялись бы до
такого доверия; мы "не обманывались ожиданием"). Может быть после нашей
встречи генерал, покуривая свою дорогую трубку с длинным мундштуком, даже
собирался обменяться мнениями по этому поводу с другим "банкстером" из
управленческой верхушки (большие "шишки" из банкиров часто обращались к
чикагцам положением пониже, вроде вашего покорного слуги) в комнате "ЮнионЛиг-Клаба"
стоимостью миллион долларов в ослабевших акциях и облигациях.
Таких комнат в Чикаго много-много, это стало возможно из-за депрессии; и,
конечно, приятно узнать, что и у банкстеров бывают времена по части настроения.
Мой дядя, конечно, являлся членом "Стандарт-Клаба", но мы не смогли бы прийти
туда на ланч вместе с генералом Дэйвсом, потому что Дэйвс не был евреем -
знаете, все работает в двух направлениях, но срабатывает чаще только одно.
Прогулка была всего на несколько кварталов. Температура около сорока , шел
дождь. Подходящая погодка для того, чтобы идти в английский гриль "Святого
Губерта": Федерал-стрит немного напоминала узкую, мрачную лондонскую
улочку. Все здесь было нечетким из-за тумана, и мое состояние этому
соответствовало.
Я не мог проснуться почти до одиннадцати, потому что, вернувшись на
трамвае к Петле слишком поздно, чтобы идти к Джейни, завалился до поздней
ночи в заведение Барни.
Так что пробудился я с пересохшим горлом и больной головой. Не имея
времени на то, чтобы воспользоваться предложением Барни и освежиться в
"Моррисоне", я все проделал над раковиной в умывальной своей комнатыконторы.
Одетый относительно чисто, я, наконец, появился в "Святом Губерте" с
трехминутным опозданием, что для меня было большим достижением. Но по виду
моего дядюшки (когда одетый в красное официант указал мне столик, который
они занимали с генералом) можно было подумать, что я опоздал на три дня.
Господи, я был в чистом костюме, как и обещал, что же ему еще нужно?
Он хотел большего. Дядя встал, улыбнувшись, и внимательно посмотрел на
меня. Улыбка была вымученной, а вот взгляд - нет. Он жестом указал мое место
за столом. Генерал тоже поднялся.
Дядя был похож на моего отца, но потоньше и повыше, одет в костюм цвета
морской волны с жилетом и галстуком-бабочкой. Волосы и усы у него были, как
соль с перцем, соли побольше, и брюшко, которое бывает у худых мужчин
среднего возраста, если они хорошо питаются.
Генералу было что-то около шестидесяти, из тех мужчин, которые умудряются
выглядеть худыми и мускулистыми в одно и то же время; с длинным лицом, самой
выразительной чертой которого был длинный, свисающий нос, задуманный так,
чтобы доставать до длинных, сложенных трубочкой, сжатых губ. Волосы у него
были тоже, как соль с перцем, но больше перца, и слегка изумленная улыбка.
Глаза сонные, как у человека настолько самоуверенного, что ему не нужно было
самоутверждаться - это была данность. Одет он был в темно-серый костюм в
светло-серую полоску и серый полосатый галстук. Он протянул руку для
рукопожатия - оно было крепким.
Я сел. О генерале мне было кое-что известно. Он был почетным гражданином
Чикаго номер один. Не только в качестве банкира, но и слуги общества. Звание
генерала он получил во время службы у Першинга интендантом в армии
Соединенных Штатов во время Великой войны, после которой стал автором
"плана Дэйвса" для послевоенного восстановления Европы. При Мак Кинли он
контролировал денежное обращение и, конечно, был вице-президентом при
Кулидже. Он даже на Гувера работал: недавно возглавил Корпорацию финансовой
реконструкции, чтобы помочь в критических ситуациях удержаться на плаву тем
банкам, которые пострадали от депрессии, но вынужден был уйти в отставку,
спасая свой собственный банк. Но Корпорация финансовой реконструкции
предоставила его банку кредит в девять миллионов сразу через три недели после
того, как он сложил свои полномочия президента этой корпорации.
Но даже такой циник, как я, должен отметить, что у Дэйвса было по крайней
мере одно хорошее качество. В память о сыне, умершем в возрасте двадцати двух
лет, он построил приют для людей, потерпевших жизненный крах, с платой шесть
центов за постель и три цента за еду. Отель Дэйвса "Для мужчин" был "Ритцем"
среди ночлежек и поистине милосердным деянием.
Дэйвс уселся, то же сделал и дядя, который представил нас, как если бы мы не
знали, кто мы такие. Они пили чай. Вскоре его подали и мне. Атмосфера в
"Святом Губерте" напоминала гостиницы, описанные в своих романах Диккенсом.
Официанты в красной униформе говорили с английским, вероятно, естественным
акцентом. Репродукции сюжетов, изображающих охоту на лис и прочие
спортивные занятия, висели на каменных неоштукатуренных стенах, а наискосок
через комнату находился камин, от которого веяло теплом и домашним уютом.
Потолок был низкий; с балок свисали длинные глиняные трубки, и несколько
гостей - настоящие мужчины - их курили.
Генерал тоже курил огромную до уродливости трубку со специальным
горшком с угольями, снабженным ловушкой в фальшивом дне, где оседал при
курении табачный деготь. Это было не самое важное, о чем мне поведал генерал во
время ланча, но когда я выразил интерес к его необычной трубке, он оживился,
вдруг сообразил, что мы оба курильщики, и пообещал прислать мне одну, что
вскоре и сделал. Он свои обещания выполнял. Но надо сказать - я этой трубкой
ни разу не воспользовался.
Наконец он сел, опершись на локоть, убрал трубку и, оглядев зал, сказал:
- Здесь я вспоминаю Англию, серьезно! Когда я был послом, - продолжил
он, - полюбил Лондон. Что вы думаете о Леоне Эроле?
- О ком, простите? - спросил я.
- Леон Эрол, - повторил с подъемом Дэйвс. - Известнейший комик,
старина.
- Ах, конечно. Леон Эрол. Да. Забавный, очень забавный человек.
Какого черта должен был делать Леон Эрол в Лондоне? Он даже не
англичанин.
- Позвольте рассказать вам одну историю, - сказал Дэйвс, улыбаясь самому
себе. И, наклонившись к нам, начал свой рассказ, ни разу за время повествования
не взглянув ни на дядю Льюиса, ни на меня.
Когда он давал в Англии первый официальный обед в качестве посла - а на
нем присутствовали Ее Королевское Высочество принцесса Беатрис, премьерминистр,
японский и испанский послы, лорд и леди Астор, - среди многих
других, включая нескольких известных писателей и артистов, был приглашен и
Леон Эрол, который по непонятным причинам отсутствовал. Начался чинный
обед. Но вдруг стало происходить нечто несуразное. Один из официантов с
довольно большими усами принялся наливать лимонад в бокалы для воды; он унес
тарелки, когда гости еще не доели блюдо; он начал передавать поднос с крекерами
так, что они посыпались на тарелку одного из приглашенных; он споткнулся, неся
блюдо, и едва не вывалил его содержимое на колени одной леди; и, наконец, он
уронил ложку, неловко загнал ее под стол и, взяв со стола канделябр, встал на
четвереньки и стал ее искать.
- И тогда леди Астор, дай Бог ей счастья, - улыбнулся Дэйвс, - разгадала
его. Видите ли...
- Официантом был Леон Эрол, - уточнил я. Дэйвс изумился.
- Вы эту историю слышали?
Дядя взглянул на меня уничтожающе. Я попытался вывернуться:
- Ее мне рассказывал дядя. Это одна из его самых любимых ваших историй.
Казалось, Дэйвс был немного смущен.
- Вам нужно было остановить меня...
- Зачем же, - сказал я. - Мне хотелось услышать ее снова. Из уст самого
очевидца... Вы рассказываете намного интереснее, чем дядя.
Дэйвс просиял и посмотрел через стол на дядю Льюиса.
- Не припоминаю, чтобы я рассказывал вам это раньше, Льюис. В самом деле,
она вам нравится?
- О, конечно, - подтвердил тот, просияв в свою очередь.
- Мне тоже, - кивнул Дэйвс. Он холодно взглянул на меня. - Я взял на себя
смелость заказать вам блюда сам, мистер Геллер, раз вы немного опоздали.
- Не имеет значения, - сказал я, - и что у нас будет? Дэйвс снова раскурил
трубку.
- Бараньи отбивные, конечно. Фирменное блюдо ресторана.
Баранина?! О Боже!
- Любимое блюдо, - вставил я.
- Мое тоже, - кивнул дядя Льюис.
Я начал понимать, почему отец ненавидел моего дядю.
Но насчет бараньих отбивных я ошибся - они были сочные, с соусом, и очень
вкусные. И когда генерал заказал для нас сливовый пудинг, я тоже не спорил:
просто доверился его вкусу, который нас не подвел. Генерал назвал это
кулинарным изыском. Со словами он умел обращаться.
- Конечно, у них нет бренди, который необходим, чтобы сделать настоящий
сливовый пудинг, - заметил генерал после того, как мы покончили с этим
блюдом. - Но закон есть закон. Даже в Англии я отказался подавать спиртное на
приемах в посольстве, считаясь с сухим законом, чтобы поддержать страну.
- Но ликеры-то не запрещены, - заметил я.
- Я представлял правительство Соединенных Штатов, - пояснил он сухо.
Как будто бы это все объясняло.
- Генерал, - обратился я к нему. - Ланч был восхитительный. Я польщен,
что вы меня пригласили... хотя все еще не понимаю, почему.
Дэйвс улыбнулся, чуть-чуть приподняв уголки губ.
- Почему вас удивляет, что один слуга общества хочет познакомиться и
почтить другого?
- Но ведь никто из нас в данный момент не является слугой общества, -
сказал я. - Мы оба работаем, можно сказать, в частном бизнесе.
Дядя Льюис поерзал на стуле.
- Справедливо, - сказал Дэйвс, кивнув. - Но вас только что за преданную,
похвальную службу в качестве служителя закона отличил муниципалитет.
- Да.
- И сейчас вы решаете, не покинуть ли департамент.
- Сэр, - возразил я, - мое решение уйти из полиции уже окончательно.
Генерал сидел, нацелившись в меня своей трубкой.
- Прекрасно. Это я уважаю. - Тут он как бы доверительно наклонился
немного вперед. - Вот почему, собственно, вы и здесь.
- Не понял.
- Позволь ему объяснить, Нейт, - сказал дядя Луи.
- Конечно, - пожал я плечами.
Мы находились тут уже полтора часа - комната опустела. Долгий часовой
ланч для администраторов был несвойствен. Наступило самое спокойное время,
которого и дожидался генерал.
- Президента Гувера вы знаете, - сказал он тихо.
- Мы не встречались, - уточнил я, - но я о нем наслышан.
- Разве вы не знаете, что это он убрал Аль Капоне?
- А я всегда считал, что для этого кое-что сделал мой друг Элиот Несс.
- Конечно, он сделал, - сказал генерал, глубокомысленно кивнув. -
Отличный человек, но он - это часть того, о чем я говорю. Видите ли, здесь, в
Чикаго, некоторые из нас, занимающие ответственные посты... несколько лет
назад почувствовали, что мистер Капоне и компания создают нашему городу более
чем красочную репутацию. Чикаго стали считать как бы счастливым охотничьим
уголком для бандитов и других преступников, и произошло это за то время, пока я
участвовал в военной кампании в Европе, защищая ее доброе имя. Чикаго
превратился в поселение криминальных личностей, символом которых является
мистер Капоне, сотворивший царство беззакония и террора при открытом
неповиновении закону. Мои друзья с Уолл-стрит стали сомневаться, а безопасно
ли сюда вкладывать деньги. Пришло время действовать.
Настало и мне время задать вопрос, потому что генерал вдруг замолчал, снова
разжигая свою трубку.
И я спросил:
- А как случилось, что Герберт Гувер стал тем парнем, который ухватил
Капоне?
Он снисходительно пожал плечами.
- Только единственным достижимым способом - подняв этот вопрос.
Интерес и поддержка мистера Гувера сделали возможным конец мистера Капоне.
Видите ли, до того, как мистер Гувер попал на свой пост, некоторые из нас здесь,,
в Чикаго, уже составили план из двух частей. Во-первых, Всемирная выставка. Что
может лучше восстановить репутацию Чикаго в глазах нации и всего мира? Какой
способ может быть лучше, чтобы привлечь в наш город на озере миллионы людей
со всего земного шара, как не Выставка? Именно там можно доказать всем, что
обычные люди в Чикаго не являются гангстерами.
Хотелось бы мне встретить этого обычного человека. Ну да ладно...
- Мы чувствовали, что нам нужно примерно десять лет, чтобы сделать
настоящую Выставку. Мы назвали ее "Столетие успеха" и собирались провести в
1937 году, в сотую годовщину основания города...
Тут я прервал его.
- Но вы ведь планируете ее на это лето. И она называется "Столетие
прогресса", разве не так?
- Да, - подтвердил Дэйвс, - но после кризиса городу больше нужен сам
факт Выставки, а не правильные подсчеты историков.
Дядя Луи добавил:
- Форт Диборн в 1838 году был деревней. Сто лет назад, ведь так?
- Ах, да мне все равно, - ответил я. - Возьмите другой год, если хочется. Я
думаю, что это хорошая идея - она принесет городу какие-никакие деньги.
Генерал улыбнулся и кивнул так, как будто до этого он не был уверен, что эта
идея - хорошая.
Потом продолжил:
- Когда мы впервые обсуждали возможность Выставки, то для гарантии
успеха решили изолировать мистера Капоне. А кроме того, нам нужно
восстановить законность и порядок, которые он попрал.
- Простите, генерал, - сказал я, - но Аль Капоне попрал Большого Джима
Колосаймо и Джонни Торрио, а не закон и порядок.
Дядя опять полоснул меня взглядом.
Но генерал только улыбнулся:
- Скажем так - относительный закон и порядок, которые мистер Капоне
попирал.
- Хорошо, - согласился я.
- Тогда кое-кто из нас здесь, в Чикаго, кого это затрагивало и кто имел
определенное влияние, учредили должность специального прокурора и поставили
на нее Дуайта Грина, чтобы как-то обуздать мистера Капоне и его команду. Атака
была организована в два этапа. Мистер Несс и его "неприкасаемые" подрывали
финансы Капоне, тогда как мистер Айри пытался провести законы по
налогообложению наших прибылей. Первым гангстером, севшим в тюрьму за
уклонение от налогов, как вы помните, был Фрэнк Нитти, с которым, я уверен, вы
уже знакомы. Что ж, есть кое-что, говорящее в пользу Сермэка. У городских
работников при мэре Томпсоне были неплатежные дни получки, у комиссара же
Сермэка в графстве работникам платили регулярно. Его финансовое мастерство
обнадеживало. Но насчет самого мистера Сермэка у меня всегда было дурное
предчувствие.
- А я думал, что все банкиры за него, - сказал я. - В конце концов, он ведь
один из вас.
Дэйвс снова улыбнулся, едва сдержав свое презрение.
- Пребывание Сермэка на руководящих постах в нескольких мелких банках
не дает ему права быть "одним из нас". Но вы правы, мистер Геллер. У Сермэка
есть поддержка среди финансовых и коммерческих руководителей, особенно
демократического направления. И мы, республиканцы, едва ли могли ожидать
перевыборов Уильяма Гэйла Томпсона на четвертый срок.
- Хочу напомнить, - сказал я несколько застенчиво. - В прошлом месяце
один ваш друг на национальном съезде партии назвал Сермэка "любимым
кандидатом" в президенты.
Это были слова Мелвина Грейлора, президента Первого национального банка,
возможно, единственного банкира в Чикаго, почти равного генералу по статусу.
- Да, - согласился Дэйвс. - Мелвин поддержал мэра Сермэка. И Фрэнк
Лоэш из Чикагской уголовной комиссии тоже. Было еще несколько бизнесменов,
поддержавших предвыборную кампанию Сермэка. Многие из нас решили
поддержать мистера Сермэка, выбрав "наименьшее зло".
- Хорошо, - сказал я. - Разве не он помогал вашим банкирам на фронте
налогообложения? Дядя Льюис заметил осторожно:
- Это было выгодно для обеих сторон - банки давали ему кредиты для
города...
Генерал отмел все это мановением руки.
- В теперешних условиях это будет происходить при любом мэре. Главная
причина того, что мистеру Сермэку была оказана поддержка, - его обещание
избавить Чикаго от всех этих гангстерских делишек и восстановить доброе имя
города.
- Вы в самом деле на это надеялись?
- Да, резон был. Но, как мы с вами заметили, гангстеры будут существовать
всегда. Люди, которые приедут на нашу Выставку, наверняка захотят чего-нибудь
неофициального. Так что я не думаю, что у какого-нибудь джентльмена, скажем из
Де-Мойна, возникнут этим летом в Чикаго большие трудности, если он захочет
выпить кружку пива.
- Сермэк объявил войну преступности. Разве это не то, что вы хотели?
- Кровавые заголовки в газетах - это не то, что мы хотим. Выставку-ярмарку
затевают, чтобы нарисовать картину Чикаго другой краской. Кровь - не тот цвет,
который мы имели в виду.
- Это я заметил, - вставил я.
- Итак, подхожу к сути. Вы, может быть, удивляетесь, каково ваше место во
всем этом.
- Да.
- Я все-таки надеюсь, что вы будете честным гражданином, когда в
недалеком будущем мистера Нитти будут судить.
- Честным гражданином?
- Да. Я надеюсь, что вы расскажете правду.
- А в чем, по-вашему, заключается правда?
Дэйвс пристально поглядел на меня.
- Я с ним встречался. Совершается определенный цикл: сначала посидел в
тюрьме мистер Нитти, теперь вот мистер Капоне какое-то время посидит. Как вы
правильно заметили, мистер Геллер, гангстерские элементы были среди нас до
Аль Капоне и будут с нами еще долго, такова уж человеческая природа. Но они,
безусловно, должны оставаться в своих границах. И главное - держаться
подальше от Городского собрания.
Я отхлебнул чай.
- Вы уже заполучили республиканца, отблагодарившего вас за это, сэр.
Дядя Льюис закрыл глаза.
- Правда, - сказал Дэйвс. - Но я не брал кредита или поручительства для
Уильяма Гэйла Томпсона. Этот человек был откровенным пьяницей,
обескураживала тактика его кампании, его связь с командой Капоне, очевидный
подкуп, растраты. - Тут он печально оглядел комнату "Святого Губерта". - И все
это вдобавок увенчалось абсурдностью антибританской позиции: требовали сжечь
"пробританские" учебники, угрожая "дать по морде королю Георгу". Как посол в
Великобритании, я лично был шокирован подобными сообщениями,
поступавшими из моего знаменитого города. "Большой Билл", как его называли,
обанкротил, унизил и опозорил этот город до такой степени, что... ладно... Так к
чему я это говорил?
- Как и Капоне, - сказал я, - он должен был убраться.
- Точно.
- А теперь на его месте сидит Сермэк, - добавил я. Дэйвс, тяжело вздохнув,
кивнул.
- Всю правду, дружище! Какую ни на есть!
- Ладно, - ответил я неуверенно.
- Как и муниципалитет, - сказал он с юмором, - я верю, что чувство
гражданского долга должно быть вознаграждено.
- Это прекрасно. И как же?
- Я понял, что вы открываете частное агентство.
- Правильно.
- Я понял еще, что вы были членом команды по борьбе с карманниками.
- Да.
- У нас на Выставке будут собственные силы безопасности... Мне хотелось
бы проинструктировать их о возможностях и способах таких краж. Думаю, вы
справитесь с этим. Мне хотелось бы, чтобы каждую неделю вы лично, когда вам
будет удобно, проводили день или два на ярмарке, наблюдая за ними и делая
проверки. И возможно, даже персонально производили аресты при случившихся
кражах.
- Прекрасно, - вставил я.
- Три тысячи долларов вам будет достаточно?
- О, конечно.
- Хорошо. Но все это зависит от вашего поведения на суде.
- Ох...
- Зайдите ко мне потом, мы подпишем контракт. - Он поднялся. То же
сделал дядя. Встал и я.
Он протянул руку для рукопожатия, я ее встряхнул, сказав:
- Ну, что ж, благодарю за предложение. Вы очень добры.
- Большая часть моих проблем происходит от попыток делать добрые дела, -
ответил он. - Но от этого я получаю и много радости. Все разъяснится, когда я
увижу, в какую категорию попадете вы.
- Правильно, - заметил я.
Оказавшись на улице, я спросил дядю Льюиса:
- О чем вообще была речь?
- Разве не ясно? Он хочет, чтобы на суде ты сказал правду.
- Мы говорили об истинной правде, верно? То есть, что произошло на самом
деле?
- Конечно.
Мы шли, держа руки в карманах пальто, - ветер сбивал с ног. Сейчас было
градусов этак под тридцать.
- Он хочет разоблачить Сермэка? - спросил я. - Я не понимаю: это ведь
плохо для репутации Чикаго.
- Для генерала и его высоких друзей, Нейт, скинуть Сермэка - самое лучшее
на свете. Общественное мнение может заставить Сермэка уйти в отставку,
сославшись на "проблемы со здоровьем". А они у него есть, как тебе известно.
Я вдруг представил, как Сермэк встает и направляется в туалет.
- Ну да, знаю, - заметил я.
- А если он не подаст в отставку, можно припугнуть проверкой его
деятельности. Он не будет больше посылать свою команду для убийств гангстеров.
- Может, ты и прав, - сказал я.
- Кроме того, - продолжал дядя, - Сермэк - демократ. Этого достаточно,
чтобы над ним собирались большие тучи, когда придут новые выборы, и мы
сможем заполучить настоящего республиканца. В аду станет холодно, когда
механизм республиканцев снова заработает в Чикаго после того, как Сермэка
вывезут на свалку.
- Ладно, проехали, дядя Луи.
- Что ты имеешь в виду?
- Я не могу продать Сермэка. По крайней мере, не вижу возможности. Он
может лишить меня лицензии, и я не смогу тогда работать. К тому же Тед
Ньюбери или Роджер Тоухи могут подослать ко мне кого-нибудь для расправы.
- Не торопись, - ответил дядя Льюис. - Подумай как следует. Сермэк
силен, но генерал сильнее. Когда он сказал, что Гувер был тем, кто ухватил
Капоне, он был просто великодушен, чтоб ты знал. Ведь это сделал сам Дэйвс.
Ладно. Вот и "Стандарт-Клаб". Поговорим об этом позже, Нейт.
И, хлопнув меня по спине, мой дядя вошел в серое старинное здание клуба. Я
зашел за угол, отмахнулся от просьбы нищего дать десять центов, поднялся в свою
контору и позвонил Элиоту.
- Это похоже на раскладную кровать, - заметил Элиот, входя в комнату и
показывая на раскладную кровать.
- И для этого есть причина, - ответил я, сидя за столом - ноги на
столешнице.
Элиот снял пальто и сел на стул задом наперед, лицом ко мне. Его лицо было
лишено эмоций. Он улыбался только холодными серыми глазами.
- Ты не сказал, что и живешь тут. Я пожал плечами.
- Что я - дурак, распространяться об этом. Он кивнул на полированное,
четырехполочное бюро-картотеку, стоящее в углу позади меня:
- Думаю, что твои трусы лежат под буквой "Т". Потянувшись, я выдвинул
самый нижний ящик и вынул пару трусов.
- Наряды для своих скорлупок я храню под буквой "Я", - сказал я.
Элиот взорвался и хохотал до слез. Впрочем, так же, как и я. Наверное, со
стороны это было забавное зрелище: взрослые здоровые мужики нашли смешную
тему - тяжелый случай. Я овладел собой первым, но, заметив на столе свои
трусы, не удержался и добавил:
- Кстати, раньше здесь размещался адвокат. Полагаю, он использовал
картотеку не менее рационально.
- Пощади, - взмолился Элиот, вытирая глаза платком. - Ты еще когонибудь
удивил, Нейт?
- Сильно поразил, - согласился я, убирая трусы. - Все в городе пытаются
меня нанять или подкупить; заткнуть мне рот или заставить говорить. Я стал
популярен.
- Серьезно?
- Ага. Вчера, например, я встречался с генералом Дэйвсом.
- Ну да?!
- Он хочет, чтобы на суде по делу Нитти я сказал правду.
- Он хочет, чтобы ты продал Сермэка?
- Да.
Элиот снял шляпу и бросил на стол.
- Да, Сермэк определенно дает в газетах не те заголовки.
Я кивнул:
- Понимаешь, им не хочется пугать потенциальных посетителей Выставки.
- Помни, Выставка - это дитя Дэйвса. Его и его братца Руфуса. Хочешь
сказать, что он прямо явился и попросил тебя...
- Не совсем. Дяде Льюису пришлось мне все объяснить. Дэйвс говорил
весьма туманно. Понадобился переводчик.
Элиот улыбнулся.
- Пару раз я с ним встречался. Большого впечатления он на меня не произвел.
- Тебе известно, что он был тем парнем, который взял Капоне?
- Что?! А я что же, сбоку припеку?
- Мой мальчик, ты был инструментом Дэйвса.
- Ну, уж ты скажешь, - сказал он с деланной улыбкой, за которой
проглядывала горечь.
Я решил эту тему дальше не развивать: зачем бередить рану?
Я пригласил Элиота в свою комнату, так как здесь можно было говорить, не
боясь прослушивания. Мне хотелось разузнать о слушании дела Найдика, на
котором он выступал в это утро свидетелем.
- Это был просто цирк, - с отвращением сказал Элиот. - Второй суд на
этой неделе, когда коронер судит действия сотрудников полиции, официально
являющихся помощниками коронера. Иногда я думаю, что причина того, что
богиня правосудия слепа, в том, что она все видит по-другому. Они начали в морге
и переехали в отель "Парк-Роу", где воспроизвели картину преступления:
теоретически ради установления истины, а на самом деле - для фото в газеты.
Адвокат миссис Найдик настаивал, что убийство было неоправданным и в ящике
ночного столика до прихода команды по борьбе с бандитизмом, пришедшей
арестовать ее ныне покойного мужа, не было никакого револьвера. Миллеру
пришлось отбиваться от вопросов адвоката по поводу возможной враждебности к
Найдику, но коронер очень скоро положил всему конец, сказав, что если адвокат
собирается выйти на тропу войны, он вообще не позволит делать перекрестный
допрос свидетелей. Миллер был реабилитирован.
- И как ты на это смотришь?
Элиот равнодушно пожал плечами.
- Думаю, что жена сдала мужа своему дружку Миллеру, но Миллер по
собственной инициативе решил воспользоваться благоприятной возможностью и
вышибить его из седла. И еще я думаю, что жена не приняла это с легким сердцем
и натравила на Миллера адвоката.
- А может, она просто хочет остаться незапятнанной, - вставил я. - Все это
придает этой истории более правдоподобный вид...
Он кивнул.
- Может, ты прав. А может, она вообще ему не подружка. Это всего лишь
предположение. В любом случае, Миллер "выращивает" револьверы и
подбрасывает их обвиняемым.
- Если все оружие, что посадили Лэнг с Миллером, даст урожай, то с
деревьев можно будет пули как яблоки снимать, - заметил я.
- Это не совсем так. Другим детективам, по-видимому, было на допросе не по
себе. Думаю, они, как и ты тогда, чувствовали, что их подставили.
- А ты не думаешь, что они были сообщниками?
- Ну нет. Думаю, что Миллер "подсадил" в ящик тридцать второй калибр,
стоя к ним спиной. Но это, так или иначе, мое предположение.
- Подходит, как и всякое другое, - вставил я. Элиот огляделся.
- Приятный офис. И побольше моего.
- Конечно, но ты-то в своем не живешь.
- Что верно, то верно. А чем тебе не понравилось у Эйдемса?
- Там не заметишь, как состаришься - слишком роскошно, - сказал я,
пояснив, какое у нас с Барни деловое соглашение о ночном дежурстве.
- Выгодное дельце для вас обоих, - кивнул Элиот и полез во внутренний
карман. - Я уже поговорил с тем парнем, он может иногда кое-что тебе
подбрасывать. - И он подал мне карточку через стол.
- "Торгово-кредитная компания", - прочел я вслух. Тут были имя, номер
телефона и адрес в районе Джексон-парка.
- Славная работа, - заметил он. - Не знаю ни одного человека, не
желающего получить ее. Проверять рейтинг кредитов, изучать страховые иски...
Знаешь, и плата неплохая.
- Очень тебе признателен, Элиот. Он пожал плечами.
- Как насчет воскресенья?
- А что это?
- Рождество, Нейт. Как насчет того, чтобы съесть со мной и Бетти
рождественский обед?
- Ах, ужасно мило с вашей стороны, но я не отмечаю Рождество. Я из породы
евреев, забыл?
- Ты сам-то не помнишь, а почему я должен? Приезжай. У нас индейка
достаточно большая, и никого, кроме родни. И просторная комната для
благородного частного детектива.
- Для меня?
- Да, для тебя. И почему бы тебе не захватить Джейни?
- Давай я позвоню тебе позже? Боюсь, Джейни уже что-нибудь
запланировала...
- Понял. - Поднявшись, он ткнул в меня пальцем: - Но, если не
запланировала, вам обоим будет у нас неплохо.
- О'кей. Уже помчался?
- У меня после обеда пресс-конференция. Мы гарантируем обществу
спокойствие в канун Нового года.
- Как думаешь, в следующем году спиртное легализуют?
- Думаю, да. И это правильно. Но пока закон никто не отменял, и я
собираюсь побороться с его нарушителями.
Он энергично надел шляпу и пальто.
Дай мне знать, если передумаешь насчет Рождества.
- Обязательно.
- Хорошо. У меня тебе в подарок прекрасная лампа на угле, перевязанная
большой красной лентой.
В моей конторе было немного холодновато: радиатор за столом, по-видимому,
был больше для украшения.
- Думаю, что она может пригодиться.
- Я буду рад, - засмеялся он, помахал рукой и ушел.
Я позвонил в "Ритэйл Кредит" на Джексон-парк и договорился с мистером
Андерсоном, управляющим, о встрече в следующий понедельник после обеда. Он
держался по-дружески: рад был слышать мой голос, ждал моего звонка... Элиоту
удалось заложить фундамент моего дальнейшего существования, и это был
славный рождественский подарок. Даже получше, чем та угольная лампа, которую
он обещал.
Потом я позвонил в телефонную компанию, чтобы они посмотрели, значится
ли мое бюро в книге с телефоном "33", и мне тут же подтвердили по телеграфу:
"детективное агентство А-1, Натан Геллер, президент". "А-1" должно было сделать
меня первым в перечне на "Желтых страницах" , и уже одно это могло привести
ко мне каких-нибудь клиентов.
Еще я позвонил в некоторые агентства и сообщил, что тоже в бизнесе и могу
работать с их избыточными клиентами с разумной оплатой: десять долларов в день
и издержки. Это были агентства средней категории, где работало три или четыре
детектива, и нагрузка иногда была для них не по силам. Мой гонорар должен был
равняться двенадцати долларам в сутки плюс издержки, но, подумав, я решил, что
лучше увеличивать число клиентов, ну а издержек, по возможности, избегать.
Хотя... ну чего ты, скажем, добьешься в нашем, да и любом другом деле, не сунув в
нужный момент "в лапу".
Все это у меня заняло лучшую часть послеобеденного времени, а в четыре я
взял маленький чемодан с туалетными принадлежностями, смену белья, чистую
рубашку, а также относительно чистый полосатый костюм цвета морской волны и
отправился в отель "Моррисон", в комнату для путешествующих, где помылся и
побрился, оставив чемодан и грязное белье в запирающемся ящике, перед тем как
отправиться в Сити-Холл на встречу с Джейни.
К тому времени было уже пять часов, стемнело; неоновый свет придавал
сумеркам причудливый блеск, он множился из-за тумана, который в этот
пасмурный день заменял дождь и снег. Что ж, похоже на то, что Рождество будет
печальным и мокрым, а не веселым и белым. Пока я шагал по каменным каньонам
к Сити-Холлу, на улицах было обычное для этого часа сильное движение. Потом я
долго стоял в высоком мраморном холле, разглядывая муниципальных служащих и
ожидая Джейни. Все спешили убраться отсюда как можно скорее - все, кроме
Джейни, конечно.
Джейни работала в конторе казначея графства простым клерком, хотя ей
приходилось выполнять большую часть секретарской работы для руководителя
этой конторы, Дика Дейли. Казначеем графства был тучный, вечно пьяный игрок
по имени Мак Донах, а его секретарем и фактически казначеем графства был
Дейли. Основная масса служащих в офисе казначея графства не умела ни читать,
ни писать. Но отец Джейни, владелец аптеки и капитан округа, дал ей образование
в средней школе, что было большой редкостью, да и сама она умудрилась
набраться необходимых для секретаря знаний, что и позволило ей делать массу
секретарской работы в конторе, в том числе для Дейли, которым она откровенно
восхищалась.
Нас познакомил почти три года назад общий друг из Сити-Холла, и примерно
столько же времени Джейни там и работала. Для любого было бы проблемой
ездить в Чикаго из пригорода, но я-то очень хорошо понимал, почему ей хотелось
послать к черту место, где она родилась и выросла. Пригород Бриджпорт, невзирая
на относительное богатство и влияние ее отца, был жалким сборищем арендуемых
двухквартирных домов. Обитатели этого местечка в основном занимались
разведением скота - давали нации мясо, а южной части города работу. Многие
люди нашли бы этот район пригодным для проживания. Но не Джейни... В
двадцать один год она вышла замуж за человека по фамилии Дуггерти, который
был старше ее на десять лет, жившего на Северной стороне и бывшего
помощником члена Городского совета Пэдди Баулера. Он крутил дела в салуне,
который потом сделался подпольным кабаком, и в один очень веселый вечерок
попал под автобус и, будучи мертвецки пьяным, окончательно превратился в
мертвеца.
Когда мы встретились, Джейни вдовела уже около года. Она редко говорила о
своем муже, и то, что я рассказал выше, - максимум того, что я о нем знал.
После смерти мужа Джейни не вернулась в пригород, а сняла квартиру в
районе домов с комнатами вблизи Норт-Сайд. Район утомительно одинаковый,
каменные дома сложены из запачканного сажей камня, грязные переулки, окна с
выставленными черно-белыми карточками "Сдаются комнаты". Неподалеку
располагались причудливые дома "Дороги озерного берега", а за ними затененные
деревьями улицы "Золотого побережья". Для всякого вроде Джейни, у кого есть
вкус к более изысканным вещам, это должно было воодушевлять и раздражать - в
зависимости от его настроения. А оно у нее менялось часто.
Охранники уже начали тихо переговариваться, поглядывая на меня с
очевидным подозрением, когда, наконец, Джейни вынырнула из лифта. Она
выглядела ошеломляюще: в первую очередь поражали глаза с огромными
изумительными ресницами, губы были красными, жалящими. Она плыла, как
манекенщица, руки в вязаных перчатках кремового цвета спрятаны в карманах
коричневого мехового пальто с большим двойным воротником, шею закутывал
светло-коричневый шарф. На голове - меховая шляпка с полями, чуть сдвинутая
набок. Через плечо перекинута маленькая сумочка кремового цвета.
Я прислонился к колонне. Она подошла ко мне и взглянула с задорной,
прелестной улыбкой.
- Я задержалась... Мне нужно было выполнить ряд заданий мистера Дейли.
- Трахнутого Дика Дейли, - вставил я. Я сказал это негромко, но голос
усилило эхо в коридоре, и охранники повернулись и взглянули на меня изумленно.
Но Джейни шокировать было не так-то легко.
- Может быть, я когда-нибудь и пересплю с ним, если только он не
помолвлен, - сказала моя невеста и улыбнулась еще обворожительнее.
Она повернулась и пошла к двери, я - за ней.
Уже на улице я взял ее под руку и сказал:
- Ты меня заставила дожидаться из-за того, что я подставил тебя пару раз за
эти дни?
Теперь в улыбке обнажились прелестные зубы. - Угадал. Но к тому же мне
нужно было сделать кое-какую работу. И нужно было освежиться. Ведь не каждый
день мы ходим в ресторан при "Бисмарке".
- Нет, конечно. Собственно, я там никогда и не был.
- А я там сто раз бывала на ланче с мистером Дейли.
- Ну и врунья ты, Джейни.
- Согласна.
На пересечении Ла-Саль и Рэндолф отель "Бисмарк", перестроенный в 1927
году на месте прежней гостиницы, господствовал над Немецким кварталом, где
клубы, магазины и пароходные конторы смыкались с западной частью района
Риалто-Театр. Швейцар в униформе отеля ввел нас внутрь, и мы прошли по
широкой, покрытой красным ковром лестнице через просторный холл в главный
обеденный зал. Мы сдали пальто в гардеробную, и Джейни без шубки оказалась
еще красивее. На ней были надеты мягкая шерстяная кофта рыжего цвета с
небольшим вырезом углом и белой отделкой и шелковая юбка с поясом. Она
оставила на себе шарф и шляпку. Мы вошли в зал.
- Собираешься обольстить еще кого-нибудь? - прошептал я ей, идя за
метрдотелем к нашему столику.
- Конечно, - ответила она громко. Потом добавила шепотом: - Но шарф и
шляпка только для тебя, дорогой.
- Ты так добра ко мне.
- Знаю.
Мы сели за столик на двоих у стены и стали разглядывать помещение, пока
парень в белом пиджаке наливал в стаканы воду со льдом. Стены были из
орехового дерева с ручной резьбой, по обе стороны от камина висели гобелены; с
потолка свисали бронзовые люстры. Но ожидал я не этого: все было слишком
современным, в стиле арт-деко . А в "Бергоффе", где мы с Джейни иногда
обедали, было слишком суетно; он был знаменит своими свиными ножками и
тушеной капустой, но не атмосферой.
Здесь я надеялся застать атмосферу старых добрых времен, а вместо этого
получил немецкий модернизм. Изменилась сама идея Германии, и это отразил
обеденный зал отеля "Бисмарк".
Ну что ж, я сегодня уже был в одном неординарном старосветском ресторане,
и так как не каждый день ем в двух лучших заведениях, то решил себя побаловать.
Немного поболтав во время еды (мы оба заказали венский шницель с
картофельными оладьями), Джейни, наконец, расслабилась и перестала скрывать
свое любопытство. Видно было, что о моей новой работе она хотела услышать все
и с трудом сдерживала свое нетерпение.
Но только когда она уже ела сырный торт с клубникой, я, допивая кофе,
наконец заметил:
- Не думаю, что тебе понравится моя новая работа. Она ухватила кусочек
торта с вилки, слегка повела плечами и улыбнулась:
- Не можешь же ты ожидать, что дядя Льюис вознесет тебя прямо на
вершину. Такое делается не сразу.
- Джейни, я ведь ничего не говорил о том, что мой дядюшка даст мне работу.
Положив вилку на тарелку, она, распахнув огромные карие глаза, взглянула на
меня так, что еще мгновение - и я утонул бы в них.
- Не понимаю. Ты ушел из департамента. Что еще?..
- Ты же знаешь, о чем я мечтал...
- А я знаю?
- Ну, во всяком случае, я думал, что - да, черт возьми. Будучи моей
невестой, предполагается, что ты знаешь меня лучше, чем кто-либо другой.
Она задумалась, играя кольцом с бриллиантом.
- Я знаю, что ты всегда мечтал открыть свое дело. Но это так непрактично...
- Но это как раз то, что я собираюсь делать.
- Хочешь сказать, что собираешься быть "тайным оком"? Как Рикардо Кортес
в той пьесе, что мы с тобой видели?
- Собираюсь, но вряд ли у меня будет смокинг и целый штат секретарш, как у
Кортеса.
- Думаю, ни того, ни другого.
- И я не собираюсь становиться тем, чем стал уже давно. Я, какой ни на есть,
сыщик. Она крошила ложечкой пирожное. - Я знал, что тебе все это не
понравится, - сказал я. - Разве я сказала, что расстроена?
- Нет, но я же вижу...
- А ты не думал попросить о работе дядю Льюиса?
- Нет.
- Ну хорошо, а почему ты все-таки ушел из департамента?
- А как ты думаешь?
- Из-за того, что ты впутался в это дело с Нитти?
Я еще толком не рассказал ей всей истории... Может, стоит ей рассказать, что
случилось на самом деле. Если совсем скоро она станет моей женой, я обязан ей
доверять. Ей надо было рассказать обо всем этом уже несколько дней назад.
И я рассказал.
Как только я замолчал, она сердито затрясла головой.
- Они схватили тебя и даже не объяснили, что затевают! Негодяи! - Она
снова тряхнула головой. - Но почему из-за этого надо уходить?
- Ты не понимаешь? Не понимаешь, почему они выхватили именно меня?
Она пожала плечами.
- Думаю, из-за дела Лингла.
- Совершенно верно.
- И они ждали от тебя свидетельства в свою пользу на суде.
- Я и свидетельствовал в их пользу.
- Если бы ты давал показания, оставаясь в полиции, ты смог бы из этого чтонибудь
вытянуть. Зачем же уходить и, помогая им все покрыть, ничего с этого не
поиметь?
- Потому что я получил взамен лицензию на практику частного сыщика.
- Ох!
Я рассказал ей о встрече с Сермэком: это произвело на нее впечатление. Эта
часть рассказа пришлась ей по душе. Тогда я рассказал о Нитти, это тоже
произвело на нее впечатление, но несколько другое - она, казалось, немного
испугалась. А когда я рассказал о Дэйвсе, это ей понравилось по-настоящему.
- Что с тобой происходит, Нейт? Почему ты не воспользовался
преимуществами предложения Дэйвса?
- Три тысчонки за то, что я буду пасти на Выставке каких-то карманников,
будут легкими деньгами. Это может сделать первый же год моего бизнеса очень
успешным, даже если ни единый клиент не переступит через порог агентства.
- А ты не можешь отхватить от Дэйвса с дядей что-нибудь получше, какуюнибудь
настоящую работу, в банке, или в бизнесе, или еще что-нибудь?
- Нет, и думать нечего, Джейни. Я уже в бизнесе. Я - президент
детективного агентства А-1. Ты не хочешь меня поздравить?
Она без всякого выражения уставилась в центр стола, где горела свеча в
серебряном светильнике в стиле деко.
- А что будет с нашим домом? Где мое место во всем этом?
- Те деньги, что я отложил, пока в банке. Я еще на них не посягал. Но думаю,
годок придется подождать и поглядеть, как у меня пойдет дело. Если с заработком
будет полный порядок и мне не придется нырять в заначку, мы сможем начать
подыскивать дом. Ты согласна?
Она подняла на меня глаза и улыбнулась.
- Конечно. Мне хочется одного - чтобы тебе было хорошо, Нейт.
- Тогда доверься мне.
- Я верю.
- Хочешь посмотреть мой офис?
- Конечно.
- Пойдем, тут недалеко. Это около "Стандарт Клаба", за углом, но, если
хочешь, я возьму такси.
- Не надо. Давай пройдемся.
Мы шли в тумане, рука об руку, но, почему-то казалось, что Джейни где-то
далеко. От нее пахло цветами - не могу сказать точно, какими именно. Но даже
сейчас я помню этот запах...
Подойдя к дому, я отпер входную дверь и провел ее наверх по лестнице.
Включил свет.
- Раскладная кровать? - удивилась она.
- Я ведь и живу здесь, - пояснил я.
- Что ж, не хуже, чем у Эйдемса.
- Лучше - сюда я могу, если захочу, приглашать в гости женщин.
- Давай будем считать это исключительным случаем, ладно?
- О'кей, - усмехнулся я. - Ну как, на твой взгляд?
- Слишком просторно...
- Взгляни еще и на это. - И я открыл дверь в умывальную.
- Роскошно, - заметила она равнодушно. Я положил руки ей на плечи.
- Я понимаю, что ничего особенного. Но это все, что у меня есть. И для меня
это чертовски много.
- Мне бы хотелось, чтобы ты сказал так обо мне.
- Сладкая моя, ты же знаешь, что я люблю тебя.
- И я тебя люблю, Нейт, - заметила она грустно.
Я обнял ее и прижал, она прильнула ко мне, но, казалось, сердце в ней не
билось.
Тогда я поцеловал ее. Крепко, долго, все, что во мне было, я вложил в этот
поцелуй, включая и язык, и она, наконец, загорелась в ответ и сжала меня в
отчаянном объятии.
Сняв меховое пальто и аккуратно уложив его на столе, она встала, положив
руки на свои стройные бедра, и сказала:
- Я еще никогда не видела раскладную кровать.
- Хочешь посмотреть, как ее разбирают?
- Да. Это интересно.
- Хлопот немного, - добавил я.
- Ох, не знаю, - ответила она. - Выключи свет, пожалуйста.
Я выключил свет.
Она начала медленно раздеваться. На улице пульсировали неоновые огни. Она
не собиралась меня поддразнивать - просто была во всем методична: расстегнула
пояс, сняла кофту и вскоре осталась в лифчике и кружевных трусиках. Соски
полных, безупречной формы грудей уперлись в ткань лифчика; кружевные
трусики плотно облегали бедра, пояс для резинок крепко сидел на трусиках.
Темные, тонкие, прозрачные чулки подводили ее ляжки к тому месту, где
протянулась полоска голой кожи и куда спускались трусики. А потом кружевные
трусики спустились окончательно, и ко мне воззвал ее сердцевидный мысок.
Джейни сняла лифчик, и на меня вызывающе глянули розовые соски ее грудей.
Она стояла, опустив руки вдоль бедер, и нежилась в неоновом сиянии: с немного
откинутой назад головой, улыбаясь бесстыдной, заводящей улыбкой, сознающей,
насколько она красива, сознающей, какая в ней есть власть. Потом медленно
подошла и стала раздевать меня.
В ее руках оказался презерватив, очевидно, принесенный с собой. У нее на
квартире был запас, и она нежно и любовно натянула его на меня.
Она была первой девушкой из известных мне раньше, которая предпочитала
положение сверху, ну, а я и не возражал. Она ловко оседлала меня, и я мог за ней
наблюдать, видеть, какая она красивая, когда откидывает назад голову,
потерявшись в самой себе... Я обхватил ее крепкие груди и вошел в нее, осторожно
управляя ею снизу, а она гарцевала на мне сначала медленно, потом все быстрее и
быстрее. Она сжала мне грудь и застонала, и стонала до тех пор, пока стон не
перешел в подобие рычания. И тогда мое семя перелилось в нее, точнее, в
презерватив.
- Я очень хочу быть в тебе по-настоящему, - сказал я. Она грустно
улыбнулась, все еще оставаясь на мне.
- Тебе хочется сына, правда?
- Да. Я хочу семью... С тобой.
Джейни осторожно сползла с меня. Когда она шла в умывальню, половинки ее
попки очаровательно подрагивали, будто от смеха. Вернулась она с куском
туалетной бумаги и, завернув снятый с меня презерватив, вышла и спустила его.
Подойдя к столу, надела трусики и лифчик и вернулась в постель. Мы забрались
под одеяло. Она прильнула ко мне, прижавшись губами к шее.
Мы долго молчали. Я даже подумал, что Джейни уснула, но вдруг она
спросила:
- А ты не думаешь, что еще можешь принять предложение Сермэка?
- О чем это ты?
- Ты сам знаешь. Вернись в полицию. Стань сержантом, помощником
коронера. Сделайся одним из тех в специальных командах.
- Одним из команды негодяев? Хочешь, я тебе расскажу кое-что о мэровой
команде по борьбе с бандитизмом?
Я рассказал ей, как застрелили Найдика.
- Не понимаю, какое отношение это имеет к тебе, - заметила она.
- Даже для Чикаго эта команда ведет себя подлей некуда, Джейни. Я не
считаю себя благородным бессеребренником, но эти парни... Ты ведь знаешь, как
умер мой отец.
- Он застрелился из твоего револьвера. Это было давно, Нейт. Пора бы и
забыть об этом.
- Не так уж давно это и было. Всего полтора года прошло. Он сделал это
потому, что я дал ему деньги.
- Да, я знаю. Ты хотел, чтобы он снова открыл магазин, и дал ему тысячу
долларов, которые получил как поощрение за свои свидетельские показания по
делу Лингла. Это старая история, Нейт. Тебе пора ее забыть.
- Я дал ему деньги и сказал, что сэкономил, но кто-то ему сообщил, откуда
они взялись, и он застрелился из моего револьвера.
- Я это знаю, Нейт.
- И сейчас я кое-кого убил из этого же оружия. Кого-то, с кем даже не был
знаком, и все из-за моей репутации - будто меня можно купить и в случае
убийства прикрыться мной. В городе любой человек считает, что я продажный.
- В этом городе каждый продажен.
- Мне это известно. Я не девственник.
- Неужто?
- Прекрати. Хочу быть только самим собой и жить в ладу со своей совестью.
- А я думала, что ты со мной хочешь жить.
- Да, хочу. Хочу нарожать с тобой детей и зажить счастливо.
- Это сладкая мечта. Мечта, которая легко может стать реальностью, если
только ты примешь одно из этих предложений.
- Каких предложений?
- Предложение Сермэка. Или Дэйвса... Черт возьми, Нейт, даже Фрэнк Нитти
предложил тебе работу и деньги.
- Хочешь сказать, что ты все это одобряешь?
- Не мое дело, как ты собираешься жить. Но если я хочу стать твоей женой, то
мое дело морально тебя поддержать.
- Послушай, - сказал я. - Я всегда хотел быть детективом. Копы,
выгнанные из полиции, не могут этим заниматься. У меня сейчас есть шанс
попытаться сделать что-то самостоятельно, по-настоящему. Это не может не
выгореть. Можешь ты дать мне одну попытку? Можешь дать мне, положим, год?
Оказать ту самую моральную поддержку, о которой ты толковала мне, Натану
Геллеру, главе детективного агентства А-1, всего лишь в течение года. И если мой
заработок не будет соответствовать, по крайней мере, заработку в департаменте
полиции Чикаго, я брошу все и пойду к дяде Луи умолять его о работе. Согласна?
Джейни немножко подумала, потом кивнула, улыбнувшись.
- Хорошо, - сказала она, уютно прижимаясь ко мне. Потом добавила: -
Знаешь, работать в конторе казначейства графства по-настоящему интересно.
Видишь много важного народа: видишь, как происходит масса интересных вещей.
Взять хотя бы моего босса, мистера Дейли. Он примерно твоего возраста, Нейт,
такой шустрый. Для всех он занимается налогами, но на самом деле - политикой.
Мистер Дейли не намного тебя старше, может, на пару лет, но занимается
распределением работ, имеет дело с окружными политиками и другими важными
"шишками"... А вечерами еще посещает вечернюю школу и скоро станет юристом,
можешь себе представить? Он больше, чем другим, разрешает мне помогать ему,
потому что хорошо знал моего отца и уверен, что я его прикрою, если
понадобится...
- Как плохо, что ты уже помолвлена, - заметил я на это. - Иначе ты могла
бы выйти замуж за маленького Мика.
- Ах, да он тоже помолвлен, как тебе известно, - холодно ответила она.
Потом, поймав себя на резкости, прижалась слегка ко мне подбородком и сказала:
- Нейт, я просто пытаюсь разобраться в ситуации.
- В какой же?
- Дейли собирается распределять должности...
- Да пропади он пропадом.
- А ты ревнуешь.
- Да помочиться мне на него.
- Ой, Нейт. Извини. Просто я хочу для тебя большего. Всего-навсего хочу,
чтобы ты жил вровень со своими возможностями.
Я ничего не сказал.
Помолчав немного в полутьме, Джейни поцеловала меня в губы, я не ответил.
- Да что случилось? - проказливо засмеялась она. - Разве я у тебя уже все
силы отняла? Я не мог не улыбнуться ей в ответ.
- Я хочу тебя... Но теперь я буду сверху.
- Как скажешь.
Я вошел в нее. До этого никогда я не был в ней без презерватива. Это было
удивительное ощущение - тепло и нежность одновременно, - но внезапно меня
как будто что-то толкнуло, и я резко отстранился и перекатился на спину.
- Нейт! - Она положила руку мне на грудь. - Что с тобой? Что-то не так?
- Джейни, прошу тебя, оденься.
- Что?!
- Пожалуйста.
Она медленно встала с постели. В глазах ее стояли слезы. Оделась она быстро,
я тоже. Мы направились пешком к надземке.
Долго стояли и молча ждали поезда.
Только когда он появился, я сказал:
- Джейни, прости меня. Это только из-за того... В общем, всю неделю разные
люди пытались мной управлять, манипулировать. И из всех предложений на этой
неделе я только сегодня один раз поддался на подкуп.
Она взглянула на меня, карие глаза на слезе, язвительные губы крепко сжаты,
но дрожат. Она сдернула перчатки, сняла кольцо, которое я подарил ей в знак
помолвки, и вдавила его мне в ладонь.
- Веселого Рождества, Нейт, - сказала она и повернулась навстречу
подходящему поезду.
Потом резко развернулась, поцеловала меня в щеку, села в поезд и уехала.
Я вернулся в свою контору, сел за стол, глядя на измятую постель и вдыхая
запах Джейни - аромат цветочных духов и мускуса одновременно. Я мог бы
открыть окно и проветрить комнату. Но не сделал этого. Подумал, что это вскоре у
меня пройдет; так и случилось.
Было всего полдесятого. Я позвонил Элиоту и сказал, что приду на Рождество.
Часть II
ЗАСТАРЕЛАЯ БОЛЬ В ЖИВОТЕ
7 января - 9 апреля 1933 г.
Тело лежало в яме около телеграфного столба. Снега не было. Ветер
раскачивал высокий, коричневого цвета бурьян; почва в основном была песчаная с
примесью гальки, под ногами хрустело. Вблизи дороги был гравий, а рядом с ямой
борозды песчаной грязи с колеёй от стертых покрышек и отпечатками ног. Рядом с
телом стоял маленький, средних лет мужчина в кепке и тяжелой коричневой
куртке, как бы заявляя, что это - его собственность. Рядом с ним - амбал в
ковбойской шляпе и охотничьей куртке со значком, очевидно, шериф. И кроме них
ни единой души вокруг - только труп в яме.
Позади этих типов и трупа вздымались песчаные дюны, испещренные пятнами
пожухлой травы цвета хаки и похожие на гигантские скальпы, почти полностью
облысевшие - осталась только реденькая растительность сзади. Голые деревья,
сучковатые, черные на фоне бледно-голубого неба, тесно прижались друг к другу,
наблюдая за всем с вершин дюн, доходивших местами до сотни футов. Ветви
соприкасались, образуя черное кружево на фоне горизонта. Холодноватый воздух
и пейзаж, смахивающий на пустыню, противоречили друг другу, и ветер дул как
бы не скрывая своей иронии.
Мы находились на удаленной дороге вблизи Честертона, штата Индиана:
почти на пятнадцать миль восточнее Гэри и пять миль на запад от Бог знает чего.
Было утро субботы, около семи, и я бы наверняка спал. Но позвонил Элиот и
сказал, что он за мной заедет. Есть кое-что такое, что мне надо увидеть.
Это кое-что оказалось трупом в яме.
Элиот наклонился над телом, лежащим на боку, одетым в пальто. Шляпа почти
закрывала лицо покойника. Элиот сдвинул ее в сторону.
- Это Тед Ньюбери, - сказал он мне.
Человек, бывший, по всей видимости, шерифом, подумал, что это относится к
нему. "Слишком много о себе воображает", - заметил он. Ему было около
пятидесяти пяти; испещренный прожилками нос доказывал, что он не соблюдал
все те законы, которые должен поддерживать по долгу службы.
- Я - Несс, - объяснил Элиот предполагаемому шерифу. - Еще пара
человек из Чикаго скоро появится: представитель из департамента полиции и
адвокат покойного.
- А что нам делать с трупом?
- А что вы обычно делаете?
- У нас нет морга; мы пользуемся местной покойницкой.
- Вот и воспользуйтесь.
- Ничего, если я им сейчас позвоню и вызову?
- Думаю, что это разумно. День довольно холодный, но этот парень не
продержится долго.
- Мне нужно дойти вон до той фермы, - сказал шериф, указав направление
рукой в толстых вязаных перчатках. Потом опустил руку и подождал чего-то, но
ответом ему была тишина: Шериф усмехнулся, пожал плечами и сказал:
- В моей машине до сих пор нет полицейского радио. А хотелось, чтоб было.
Элиот только молча взглянул на него. Шериф кивнул и пошел по направлению
к ферме - пар от дыхания сопровождал его, вроде дыма от паровой машины.
Элиот пристально разглядывал Ньюбери. У Ньюбери в жизни была репутация
веселого, компанейского малого (хотя я с ним никогда не встречался). Этот
большой, темноволосый, грубовато-красивый гангстер лет сорока сейчас валялся в
яме - мертвый, с вывернутыми карманами.
Парень в кепке и коричневой куртке сказал Элиоту:
- Я его нашел. На закате почти...
Элиот кивнул, ожидая продолжения рассказа, но парень молчал.
- Был здесь кто-нибудь, когда вы его нашли? - спросил Элиот.
- Нет. Только я.
- А что-нибудь еще вы можете мне об этом рассказать?
- Этого парня кто-то прикончил, вот и все. А репортеры скоро приедут?
- Появятся рано или поздно.
Парень неохотно отошел к своему дешевенькому автомобилю.
Элиот приблизился ко мне и покачал головой.
- Искатели паблисити, - заметил он. Я воздержался от какого-либо
насмешливого замечания.
- Подойди и посмотри на Теда.
- Да вообще-то я уже видал мертвецов.
- Знаю, что видел. Подойди.
Мы подошли к трупу, и Элиот, встав на колени, показал на его пояс. Пряжка
была большая, ювелирной работы: бриллианты и изумруды.
- Похожий видал еще когда-нибудь? - спросил Элиот.
- Ну да. У Джейка Лингла был такой же, в тот день, когда его застрелили.
Элиот кивнул:
- Капоне подарил своим корешам не один такой забавный пояс.
Джейк Лингл был той темой, которой Элиот никогда в разговоре со мной не
касался, хотя я знал, что он умирает от любопытства с тех самых пор, как со мной
познакомился...
Мое участие в деле Лингла предшествовало нашей дружбе с Элиотом,
возникшей, когда я переоделся в штатское, что случилось после дачи
свидетельских показаний на суде по делу Лингла. Все это означало, что мы с
Элиотом не стали бы друзьями, если бы дело Джейка Лингла не подвигло меня
стать детективом, причем ровней великому Элиоту Нессу.
Он сказал:
- Можно считать, что эта запланированная встреча с Капоне наконец
состоялась.
- Что ты имеешь в виду, Элиот?
По-прежнему глядя на тело, он пожал плечами:
- Просто вспомнил то утро, когда Тед и его босс
Багзи Моурен задержались на несколько минут по дороге на встречу с
остальными парнями, а когда добрались наконец, Тед заметил автомобиль нашей
команды припаркованный перед входом в гараж. Тогда они
Багзи и Вилли Марксом нырнули в кафе, чтобы избежать встречи, как они
решили, с легавыми, приехавшими их потрясти. Знаешь ведь, о каком утре я
говорю, Нейт?
Тут Элиот специально для меня сделал своё лучшее мелодраматическое
скучное выражение лица.
- Ну да, знаю, - ответил я.
Четырнадцатое февраля 1929 года. День святого Валентина.
Я наклонился над телом Ньюбери, чтобы взглянуть поближе. Как все
случилось, сообразить было нетрудно: пулевое отверстие в руке с ожогом от
пороха - видимо, он ухватился за револьвер, чтобы отвести от себя дуло. Эта же
пуля, а может, другая, когда он боролся, попала ему слева в бровь. Смертельный
выстрел был сделан сзади, в основание черепа. Крови было немного: его где-то
убили и выбросили в дюнах, карманы вывернули, намекнув на ограбление.
Элиот, рассмотрев следы от шин, повернулся ко мне:
- Машина пришла с запада, Теда выбросили, развернулись и уехали по своей
же колее. Я отошел от тела.
- У него где-то недалеко был, кажется, летний домик?
Элиот кивнул:
- На озере Басс. Может, там они его и убили.
Прошлой ночью, около двух, адвокат Ньюбери (предположительно
разбуженный корешом Теда, сообщившим, что Тед опоздал на два часа на
условленную встречу) позвонил в бюро детективов и спросил, не арестован ли его
клиент-гангстер, но ответа не получил. Тогда адвокат позвонил Элиоту домой и
спросил, не взяли ли его подзащитного сотрудники ФБР, а Элиот велел адвокату
проваливать и пошел досыпать. Предписание о доставке арестованного в суд было
заполнено, и уже рано-рано утром шеф детективов и Элиот были в Сити-Холле;
оба официально заверили адвоката, что Ньюбери в каталажке нет. Вот тут-то и
стало известно, что труп соответствующий по описанию Ньюбери, обнаружен в
Индиане.
Вскоре после того, как вернулся шериф, подъехал темно-синий "кадиллакседан"
и оттуда выскочил коротышка в синем костюме в полоску, с бриллиантовой
булавкой в галстуке; это был адвокат Ньюбери.
- Привет, Эйби, - сказал Элиот, пока коротышка буквально катился к телу в
яме.
Не отвечая на его приветствие, адвокат взглянул на Ньюбери и сказал, как бы
обращаясь к нему:
- Где представитель графства?
Стоя на дороге, шериф отозвался:
- Это я, мистер!
Адвокат прошествовал к шерифу и сказал:
- Этот человек - Тед Ньюбери. Куда вы увезете труп?
Шериф назвал ему покойницкую. Адвокат кивнул и, сказав:
- Мы с вами свяжемся, - сел в свой "кадиллак" и укатил.
Переминаясь с ноги на ногу, парень в кепке и коричневой куртке все еще
топтался у своего автомобиля. Он спросил, не обращаясь ни к кому лично:
- Где же все-таки репортеры?
- Оставайтесь здесь, - посоветовал ему Элиот, и, кивнув шерифу, двинулся
со мной к "форду".
- А ты не собираешься ждать прессу, Элиот? - спросил я.
Он отрицательно покачал головой.
- Мне в этом участвовать не хочется. Да и тебе не надо.
На обратном пути в Чикаго Элиот сказал:
- Конечно, это работа Нитти. Теду Ньюбери крепко досталось, а ведь он был
рукой мэра в Норт-Сайде.
- В кармане Сермэка остался еще Тоухи.
- Тоухи - пустое место. Нитти поставил жирную точку: ведь за его голову
именно Ньюбери обещал пятнадцать тысяч. Что ж, Нитти жив-здоров, а Теда уже
нет.
- Хотелось бы знать, как любимые телохранители
Сермэка воспримут новости о том, что Ньюбери прихлопнули.
Элиот слегка улыбнулся:
- А мне интересно, как к этому отнесется Сермэк. - А почему все-таки ты
захотел, чтобы я это увидал? Следя за дорогой, Элиот сказал:
- Это и тебя касается.
- Ну, конечно. Ты мог мне просто позвонить и рассказать обо всем. С какой
стати ты меня потащил с собой? Приятная была компания, ничего не скажешь.
- Ньюбери был человеком Сермэка.
- Ну и что?
- А сейчас он - ничей.
- Так что?
Он глянул на меня мельком. Вокруг нас все еще тянулись дюны: похоже на
Ближний Восток, хоть и плохонькая, но весьма выразительная интонация Египта.
Элиот ответил:
- Может, это открывает тебе возможности на суде по делу Нитти представить
другую версию.
- Имеешь в виду, похожую на правду?
Он пожал плечами.
- Во всяком случае, подумай об этом. Ньюбери - пример того, как действует
Нитти. И тот же Ньюбери пример того, что Сермэк теряет влияние.
- Ну и что? Хочешь сказать, что если я останусь в команде Сермэка, меня
тоже зароют? Не думаю, что это так, Элиот. Нитти знает, что я - посторонний
наблюдатель. Заметь, убили-то Ньюбери, а не Лэнга или Миллера. Фрэнк Нитти не
убивает исполнителя, он уничтожает того парня, который этого исполнителя
послал.
Элиот молча вел машину, а я продолжал толковать:
- Сермэк просто на какой-то миг расслабился, но это не значит, что вскоре он
опять не войдет в силу. Уж ты-то знаешь, он в эти игры играет давно. А если я
перейду дорогу Сермэку, лишусь и лицензии, и права на револьвер. Пойми меня,
Элиот.
Элиот больше ни словом не обмолвился до самого дома на Ван-Барен. На душе
у меня было погано.
- Извини, Нейт, - сказал он. - Все-таки я считал, что тебе надо было
взглянуть на этого жмурика. Меня бросило в жар, хотя было прохладно.
- Господи, Элиот, чего ты от меня добиваешься? Неужели ты, чертов
бойскаут, ждешь, что я скажу правду, потому только, что это правда? Ты в Чикаго
уже достаточно долго, чтобы перестать быть таким наивным.
С моей стороны так говорить было мерзко - при такой работе, как у Элиота,
не требовалось много времени, чтобы лишиться малейших иллюзий.
Он печально улыбнулся и сказал:
- Мне не нравится, что ты в суде будешь лжесвидетельствовать.
Он не добавил "снова", но это было в его глазах, в который уже раз попрекая
меня делом Лингла. Явился правдолюбец на мою голову!
Я кивнул ему, показав, что намек понял; захлопнув дверцу, он уехал.
Чуть перевалило за одиннадцать, и я решил сходить в заведение на углу -
съесть ланч пораньше. Я взял свой обычный сэндвич, но, несмотря на голод, едва
его осилил. Элиот меня расстроил - хотел я в этом себе признаться или нет.
Потерянно прихлебывая имбирный эль, я вдруг увидел появившегося Барни - он
сиял, будто его только что избрали в конгресс.
- Там кое-кто хочет с тобой повидаться, - сказал он, наклоняясь над столом,
и указал мне пальцем на дверь, из которой только что вышел.
- Хорошенькая?
- Нейт, это не женщина.
- Тогда мне неинтересно.
- Нейт, это знаменитость.
- Барни, ты вот тоже знаменит, и то мне неинтересно.
- Похоже, у тебя плохое настроение.
- Тут ты прав, извини. Лучше буду с тобой поласковее, а то еще назначишь
мне арендную плату. С кем ты хочешь, чтобы я увиделся? Еще какой-нибудь
чертов драчун?
Он снова глупо заухмылялся:
- Увидишь. Пойдем.
Я прикончил эль и пошел следом за ним в бар. Помещение было полупустым.
Немногочисленные посетители, свернув шеи, глазели на дальнюю угловую
кабинку у закрытых с улицы окон. Мы подошли именно к этой кабинке.
На секунду, но только на секунду, я подумал, что это Фрэнк Нитти. Те же
зачесанные назад черные с сединой блестящие волосы, такой же красивый,
нахальный взгляд черных глаз... Но у этого парня отсутствовало нечто, присущее
только Нитти. К тому же он был моложе - от тридцати пяти до сорока лет. Как и
Нитти, он был ухоженный, модно и со вкусом одет в темно-серый в тонкую
полоску костюм с широченными лацканами и черную рубашку с белым галстуком.
И так же, как Нитти, был не крупным мужчиной: если бы он встал, то был бы не
больше пяти футов шести дюймов. Этот парень был красивой копией Фрэнка
Нитти, как бы с примесью Валентино.
Мы с Барни встали у кабинки, и мужчина улыбнулся нам немного
отстраненно, пока Барни нас знакомил.
- Джордж, - сказал он, - это мой друг детства, Нейт Геллер. Нейт, это
Джордж Рэфт.
Мы уселись в кабинке напротив Рэфта, и я, улыбнувшись актеру, сказал:
- Извините, что не сразу узнал вас.
Рэфт едва заметно пожал плечами и усмехнулся.
- Может быть, если бы я гремел цепями...
Я кивнул.
- Эту картину я видел. Страшновато.
Мы говорили о фильме "Лицо со шрамом", самом популярном в прошлом
году, сделавшем Рэфта звездой. Он вызвал много полемики в Чикаго, цензурный
комитет бился в истерике по поводу изображения города (хотя именно Чикаго был
родным городом Бэна Хехта, написавшего сценарий).
- Я слышал хорошие отзывы об этом фильме, - сказал Рэфт. - Но сам не
видел. Барни объяснил:
- Джордж никогда не смотрит фильмы, в которых снимается.
- А почему? - спросил я Рэфта.
- Кому это нужно? - спросил он. - Боюсь, я там ужасно выгляжу. Только
детей пугать...
Не похоже было, чтобы он притворялся. Я вдруг понял, что его отстраненность
была не позой крутого парня, а неким видом застенчивости.
- В нашем городе у Джорджа несколько персональных выступлений, -
сообщил Барни. - Как называется новый фильм?
- "Таинственный человек", - ответил Рэфт.
- О-о? - протянул я. - И где вы выступаете?
- В Ориенталь-Театре, - пояснил Рэфт. - Я выхожу, беседую с публикой,
играет оркестр, и я немного танцую. Вы видели "Вечер за вечером"?
- К сожалению, нет, - ответил я.
- Довольно неплохой фильм. Не какое-нибудь гангстерское дерьмо.
Пришлось даже немного потанцевать.
- В нем играла Мэй Уэст, - сказал Барни мечтательно.
- Ну да, - сказал Рэфт, слегка улыбнувшись, - она украла все, кроме
камеры.
- Как же получилось, что вы познакомились друг с другом? - спросил я
Барни, кивнув на Рэфта.
- Джордж - большой поклонник боев, - пояснил Барни. - И сам был
боксером, верно, Джордж?
Рэфт засмеялся:
- Семнадцать боев - десять нокаутов.
- Рекорд хороший, - согласился я.
- Но не тогда, когда нокауты достаются тебе, - заметил Рэфт.
- Но несколько боев ты все же выиграл, - сказал Барни.
- Три, - уточнил, подняв три пальца, Рэфт. Подошел Бадди Голд принять у
меня заказ. Я попросил пива. Ни Барни, ни Рэфт ничего не взяли. Я знал, почему
не пьет Барни: у него предстоял бой с Джонни Дато в конце месяца в Питтсбурге.
- Хочешь что-нибудь, Джордж? - спросил я.
- Не пью, - ответил Рэфт. - Принеси мне кофе, ладно, Бадди?
- Ну конечно, мистер Рэфт.
Рэфт посмотрел в мою сторону и сказал:
- Я пристально слежу за карьерой Барни. Он своими победами уже принес
мне много денег. Должен заметить, что о боксе я больше узнал не тогда, когда
выступал на ринге, а потом. Был какое-то время менеджером боев, открыл Макси
Розенблюма.
Что-то слабо зазвучало в моей памяти - как дальний гонг об окончании матча
в ушах боксера, распростертого на ринге и воспринимающего его как спасение.
- Вы случайно не в паре с Примо Карнерой работали? - спросил я.
Казалось, Рэфт при этих словах вздрогнул. Краем глаза я увидел, что ухмылка
Барни исчезла. Я приоткрыл ту дверь, в которую лучше было не заглядывать, и
оскорбил гостя Барни. Я поспешил исправить положение и улыбнулся.
- Не совсем, - сказал Рэфт. - У моего друга было с ним дело.
- Имеете в виду Оуни Мэддена? - уточнил я.
- Да, - сказал Рэфт.
Было естественно, что такой благородный боксер, как Барни, смутился от того,
что один из его друзей был связан с Примо Карнерой и Оуни Мэдденом. Примо
Карнера был огромным, неповоротливым тяжеловесом из Италии, который
посредством серии зачастую фиктивных боев и невероятной шумихи, поднятой в
спортивной прессе, был поднят до мирового чемпионата. Карнера был
медлительным, неуклюжим гигантом со "стеклянной челюстью" , но на нем
делали хороший бизнес, пока настоящий боксер, Макс Бэр не отнял у него
чемпионство и едва не убил бедного клоуна на ринге. Карнерой владел ньюйоркский
гангстер Оуни Мэдден, а Мэдден и Джордж Рэфт были старыми
друзьями. История Рэфта, как я слышал, была такова - еще до своей голливудской
славы он подсыпал снотворное боксеру "Громиле" Эдди Петерсону; снотворное от
Рэфта обеспечило первую главную победу Карнеры на Мэдисон-Сквер-Гарден.
Я знал, что эта история известна Барни: это он мне ее с некоторым
отвращением и рассказал, когда услышал о подъеме Рэфта - парня, всегда
считавшегося "шестеркой" при Оуни Мэддене. Но было это год назад, до того, как
Барни начал получать большие деньги и замелькал во всех газетах, и до того, как
он встретил Джорджа в Арлингтон-парке, где они поклялись друг другу в вечной
любви.
- Терпеть не могу вспоминать, как мне дались мои боксерские знания, -
сказал Рэфт.
- А почему? - спросил я.
- Ну, боксерские арены - это место, где меня избивали, так же как в
бытность мою карманником. А мне известно, что вы из отдела легавых по борьбе с
карманниками. Может, вам не хочется, чтобы вас на публике увидели с бывшим
вором.
Я засмеялся, делая над собой усилие, чтобы не поддаться его очарованию:
- Некоторые из моих лучших друзей - карманники. И пока они сидят
напротив меня в баре, мы остаемся друзьями.
- Я понял, что теперь вы частный сыщик.
- Совершенно верно.
- Барни говорит, что у вас контора выше этажом.
- Правильно.
- А как насчет того, чтобы устроить мне экскурсию? Кто знает, может,
однажды мне придется играть частного сыщика.
- Пожалуйста... Барни, идешь? Рэфт вышел из кабинки.
- Я жду телефонный звонок, Барни. Не возражаешь побыть тут в случае, если
позвонят? Как раз сейчас мной заинтересовался "Парамаунт", и мой агент
пытается с ними о чем-нибудь договориться.
Улыбаясь, Барни пожал плечами.
- Конечно. Увидимся через несколько минут, ребята.
Рэфт облачился в черное, отлично сшитое пальто с бархатным воротником и
надвинул на один глаз жемчужно-серую шляпу. В коротких брюках и
выглядывающих из-под них гетрах, в остроносых туфлях, блестящих, как и его
волосы, казалось, в кино он был воплощением гангстера, а, может, и не только в
кино.
Через бар мы вышли на улицу и поднялись в мою контору. Он повесил пальто
и шляпу на вешалку у двери и уселся напротив меня у стола.
Было ясно, что за этим скрывалось нечто большее, чем желание кинозвезды
познакомиться с настоящим сыщиком в целях расширения кругозора. Кроме того,
у меня было ощущение, что Джордж Рэфт был тем голливудским актером,
которому не нужна помощь в изучении уголовного мира.
Я занял свое место, Рэфт увидел ящик у стены.
- Это похоже на раскладную кровать, - заметил он.
- Похоже, быть вам сыщиком.
Он улыбнулся - широко и непринужденно.
- Я несколько лет спал на чердаках, в холлах игорных домов, в подземках.
Времена были суровые... Вам повезло, что у вас свой бизнес.
- Это вы - пример счастливчика.
Он достал серебряный портсигар из внутреннего кармана пиджака.
- Вы так считаете... Не возражаете?
Я кивнул, и он прикурил длинную сигарету от серебряной зажигалки в виде
пульки.
- Итак, Рэфт, о чем мы будем говорить?
- Давай по-дружески: Джордж и Нейт, идет?
- Конечно, Джордж.
- Что касается твоего замечания по поводу Карнеры и Мэддена... Мне
показалось, что ты обо мне мало знаешь.
- Знаю, что ты был бутлегером у Мэддена и что именно он помог тебе
зацепиться в Голливуде... Рэфт пожал плечами.
- Это не секрет. Об этом пишут в газетах, и это мне не вредит. Никто пока не
считает бутлегеров никудышними парнями. Особенно те, кто выпивает. А их, -
как ты знаешь, - большинство.
- Ты не пьешь.
- Я вырос в аду. Еще ребенком оказался в уличной компании Оуни. Думаю, и
ты бы там был, окажись на моем месте. Но он пошел своей дорогой, я - своей.
Впрочем, я сам никогда не был хулиганом. Но ужасно завидовал, когда,
околачиваясь около танцевальных залов, встречал их: крутых молодых бандитов в
полосатых шелковых рубашках. У них-то деньги водились и чтобы кутить, и чтобы
выбрать лучшую из юбок, а я так ужасно хотел шелковую рубашку в полоску, что
готов был сорвать ее с первого же парня, которого подловил бы в темном переулке.
- А вместо этого ты стал кинозвездой. Хулиганские глаза Рэфта моргнули
несколько раз, лицо же было спокойным.
- Я не святой. Был карманником, воровал в магазинах. Потом нашел занятие
- танцы. Попал в профессиональные танцоры - посчастливилось работать в
театре в миниатюре с Чарльстоном. Даже в каких-то водевилях участвовал... Все
это время Оуни сидел в Синг-Синге, а когда освободился, помог мне взобраться
повыше. Я работал с техасцем Гинаном и занимался немного на стороне
бутлегерством, для Оуни. Он же помог мне получить работу на Бродвее и в
Голливуде. И я этого не собираюсь стыдиться. Для чего же тогда друзья?
- Все это очень интересно, - сказал я, - но какое черт возьми, имеет
отношение ко мне?
Рэфт затянулся сигаретой, выдохнул дым, как крутая кинозвезда.
- Эта контора... Ведь Барни ее тебе устроил, верно? Сделал приятное другу?
- Ну да. Верно. Так что?
- Друзья всегда делают друг другу приятное. Иногда можно сделать приятное
друзьям друзей...
- Тебе следует вышить это на носовом платке, Джордж!
- Не горячись. Я сюда пришел не на Барни Росса посмотреть... Я тебя пришел
повидать.
- Зачем, Господи помилуй?!
- Обычно я работал в "Дюран-Клабе". Там, в маленьком подземном гараже,
была самая прибыльная точка в Нью-Йорке. Вот откуда я знаю Аль Брауна.
- Аль Браун?
- Позже я узнал, что он тоже был хорошим другом Оуни, и, более того, - они
партнеры по бизнесу.
- Так это тот самый "Аль Браун"...
- Ну, да. Это он. На прошлой неделе я был в Нью-Йорке, и один мой друг
попросил меня оказать Аль Брауну любезность.
- А почему тебя?
- Должен же быть кто-то посредником. Кто-то, кто может увидеться с тобой,
чтобы ни у кого не возникло никаких подозрений. Но, одновременно, достаточно
авторитетный, чтобы ты это воспринял всерьез.
- Что же он хочет?
- Он хочет, чтобы ты приехал с ним повидаться. - Рэфт полез во внутренний
карман и, вытащив запечатанный конверт, протянул мне.
Внутри лежали тысяча долларов сотенными, билет туда-обратно до Атланты
на экспрессе "Дикси" и документы, по которым я значился адвокатом из фирмы
Луи Пикета.
- Эти билеты на понедельник, - сказал я.
- Верно. Если у тебя возникнут возражения, их можно заменить на любой
другой день следующей недели. Никакого принуждения, Нейт.
- Ты знаешь, о чем идет речь? Рэфт поднялся.
- Не знаю и знать не хочу. Но могу предположить. Если это не имеет
отношения к другому моему другу, Фрэнку Нитти, которого подстрелили
любимые копы вашего мэра, я вернусь наемным танцором в дансинг.
Я встал, протянул Рэфту руку, и тот, слегка улыбнувшись, пожал ее.
- Прости, если вначале я повел себя как бестактный осел, - сказал я.
- Надо понимать - ты согласен?
- Почему бы нет? Тысяча баксов - неплохая поддержка для того, кто
вынужден спать у себя в конторе. И потом, не каждый день ко мне, простому
смертному, обращается с просьбой сам Джордж Рэфт.
- Я бы сказал, что не каждый день ты заполучаешь таких клиентов, как Аль
Капоне, - подвел черту Рэфт. Мы вышли и провели еще немало времени вместе с
Барни.
В понедельник сразу же после обеда я занял спальное место до Атланты, успев
на экспресс "Дикси" на станции Диборн. На следующее утро я позавтракал в
вагоне-ресторане, проглотив последний кусок тоста как раз в тот момент, когда в
полдевятого утра поезд на всех парах подкатил к станции "Атланта Юнион". Я
поймал такси; пальто висело на руке - было солнечное теплое утро; и, сев на
заднее сиденье машины, сказал:
- Мак Донаф-роуд, Южный бульвар.
Шофер повернулся и посмотрел на меня - костлявый парень с невозмутимым
лицом Гари Лэнгдона, - и растягивая, как жвачку, слова, сказал:
- Мистер, это тюряга.
- Правильно, - ответил я, искоса бросив на него взгляд. - Если уложишься
за час, получишь, сколько не зарабатывал никогда.
Он улыбнулся, пожав плечами, выключил счетчик, и мы поехали.
Подрулив к тротуару, таксист заглушил мотор и остался ждать, а я дошел до
маленькой будки, из которой появился вооруженный охранник в синей форме и
поинтересовался, какое у меня здесь дело. Я рассказал, он пропустил меня, и я
пошел дальше по дорожке ко второй будке, за которой виднелись решетчатые
ворота - как раз посередине тридцатифутовой стены из серого гранита. Второй
охранник, вооруженный винчестером, спросил у меня то же, что и предыдущий, и
еще - нет ли у меня фотокамеры или оружия. Я ответил, что ни того, ни другого
нет.
В воротах этой огромной стены, сложенной из блоков и демонстрировавшей
размах проделанной работы, еще один охранник взглянул на меня сквозь прутья и,
уже третьим по счету, спросил о цели моего прибытия. Наконец одна створка
ворот со скрежетом отворилась.
Внутри огромного центрального, сложенного из гранита, здания охранник
повел меня по главному коридору к небольшому столу. В конце коридора были
стальные ворота, и охранники с дубинками наблюдали, как заключенные в синих
грубых робах поспешно сновали за ними взад и вперед.
Мне дали небольшого размера бланк, где я должен был написать фамилию
заключенного, с которым хочу увидеться, и я проставил - Альфонсо Капоне,
затем мне велели написать свою фамилию и адрес, а также причину, по которой
вызывается данный заключенный. Я указал - мое настоящее имя, но адрес -
конторы Пикета, назвав свою причину как юридическую.
Это не было ложью - я представлял эту фирму. Но тем не менее создавалось
впечатление, что я адвокат.
Охранник передал бумагу другому охраннику, а тот - курьеру из числа
осужденных, находившемуся в коридоре за вторыми воротами, которого послали
привести заключенного. Мы с охранником потолковали о том, как отличается
погода в Чикаго и Атланте. Вскоре мой собеседник пришел к выводу, что ему
безумно повезло жить в Атланте, а я в свою очередь был рад, что не работаю
тюремным охранником. Но этот вывод я благоразумно оставил при себе.
Через пять минут охранник провел меня в комнату свиданий размером с мою
контору и усадил за ближайший угол длинного голого деревянного стола. Я
заметил перегородку, проходившую от обратной стороны стола до пола, но
проволочной сетки, разделяющей стол на две половины, не было. Стены из серого
камня, окна высоко и зарешечены. Кроме стола, в комнате больше ничего не было.
Прошло еще пять минут, и охранник с дубинкой ввел в комнату заключенного.
Ему было около пятидесяти лет, вес, возможно, две сотни фунтов, лицо покрыто
приятным загаром. Поредевшие темные волосы коротко, по-тюремному,
острижены; густые, кустистые брови; под проницательными серыми глазами
темные круги, скорее наследственные, чем от бессонницы. Форма головы
походила на сжатую с боков тыкву. Вдоль левой щеки тянулись два шрама -
длинный и короткий, последний глубже и явственней. Под челюстью, на почти
отсутствующей шее, был третий шрам.
Заключенный обошел стол и сел напротив меня, улыбаясь одними губами;
кивнул мне, за чем-то нырнул в карман вылинявшей куртки. Оказалось, за сигарой.
Толстая, шестидюймовая. Он порылся еще и, достав спички, закурил. Махнув
сигарой, он спросил, не хочу ли и я закурить. Я отказался, качнув головой.
Посмотрев на охранника с благожелательной улыбкой, он кивнул, и тот
поспешил выйти. Мы с Аль Капоне остались одни.
Он протянул мне руку, улыбнувшись пошире, так, что показались зубы. Мы
обменялись рукопожатием. Рука Капоне была пухлой и мягкой, а рукопожатие -
энергичным и жестким.
- Итак, вы и есть Геллер, - сказал он.
- Да, Геллер.
- Мы никогда не встречались, но однажды вы оказали мне услугу...
Я растерянно посмотрел на него, не понимая, что он имеет в виду.
- Неважно, неважно. Вы действительно не хотите одну из этих сигар? - Он
махнул сигарой - пахла она очень неплохо. - Два доллара, Гавана...
- Спасибо, не хочу.
Он оперся на руку, сигара в зубах стояла торчком.
- Знаете, тут не так уж плохо. Отдыхаю первый раз после Филли.
Он напомнил мне о годичном сроке, который получил, когда несколько лет
назад его подловили в Филадельфии, обвинив в ношении оружия. Ходил слушок,
что таким путем он решил охладить накалившиеся страсти. Его старый наставник
Торрио, благодаря чьим идеям вся преступность в стране была организована по
сути в один гигантский синдикат, посоветовал ему лечь на дно, чтобы успокоить
прессу, взбудораженную вдобавок ко всем прочим эксцессам событиями дня
святого Валентина.
- Что ж, они меня надули, - заметил он философски. - Эти говнюки дали
мне одиннадцать лет, а ведь обещали - максимум два года, если признаю вину.
Вот ублюдки! Честное слово для них - пустой звук!
- Похоже, что Атланта пошла вам на пользу.
Он пожал плечами, улыбнувшись еще шире:
- Это все теннис. Упражнения и солнце. Вот и порядок. Было бы отлично,
если в здесь еще были и бабы, да ведь, черт побери, невозможно все иметь.
Знакомы с Расти Руденски?
- Нет.
- Хоть и малыш, но "медвежатник" каких мало. Кое-что сделал для меня
несколько лет тому назад. А теперь вот стал одним из моих сокамерников. Со
мной там еще семеро парней - это на тот случай, если тебе вдруг покажется, что
тут долбаный отель "Ритц". Но Расти - парень что надо. Он знает всё ходы и
выходы, устраивает все так, что доверенный кореш из тех, что водит запасной
грузовик, доставляет для меня бабки. На них и покупаю у охраны привилегии. Это
помогает мне защищаться. Знаете, есть много маленьких "шишек", которым
хочется подстрелить большую "шишку". Так что я нанял здесь телохранителей из
заключенных, как в старые времена, когда оплачивал Фрэнки Рио.
По его лицу прошла тень, и улыбка исчезла, наверное, фраза "старые времена"
всколыхнула в нем воспоминания о жизни на воле.
- В общем, со мной полный порядок, Геллер, - уточнил он, будто стараясь
убедить в этом и самого себя. - Они меня поставили на работу на обувную
фабрику чинить ботинки, можете себе это представить? Восемь часов в день за
семь баксов в месяц. Черт их побери, и это меня, у которого по миллиону баксов в
полдюжине банков!
Я молчал, все еще не понимая, что я тут делаю, но... хозяин - барин.
Тысчонка-то ведь от него, собственно говоря.
- Мне именно сейчас надо бы быть во Флориде, - задумчиво поглядел он
вверх, будто Флорида была на небесах. - У меня на Палм-Айленде жена с сыном.
Я просто обожаю этого мальчишку. И не исключено, что он, черт побери, станет
президентом! Если бы я мог сейчас быть с ним и его мамочкой во Флориде, я был
бы счастливейшим человеком на свете. Господи, как я люблю лежать под
пальмами!
Будь я проклят, если не почувствовал, что мне его немного жаль, но тут он
ткнул прямо в меня, как двумя стволами, пальцем и сигарой во рту, и его серые
глазки-бусинки в темных полукружьях впились в меня, будто я обязан что-то для
него сделать.
- И вот твой кореш Несс и другие легавые ублюдки поймали, меня на
бухгалтерских отчетах. Проклятых налоговых прегрешениях! И вот я здесь, а те,
что остались на свободе, растаскивают по частям то, что я с таким трудом
построил!
В глазах-бусинках блеснуло что-то пугающее, круглая голова чем-то
напоминала череп с глазами.
- Они все просрут, Геллер. Они изгадят все, что я сделал, что... создал. Если я
не смогу их остановить... В его голосе появились нотки чуть ли не фанатизма. Я
осмелился спросить:
- Кого, мистер Капоне?
- Зови-ка меня просто Аль, идет? Как тебя зовут? Нейт? Нейт, Нейт, Фрэнк на
самом деле хороший мальчик. Он - это сама семья. Но у него нет того, что
нужно, чтобы занять мое кресло.
Нитти. Он имеет в виду Нитти...
- Погоди, я знаю все, через что ты прошел. Знаю, что тебя втянули во все это
болваны Сермэка. Могу тебе сказать точно, что против тебя Фрэнк ничего не
предпримет. Ты благородно поступил, что ушел из этой сраной полиции. Стая
падальщиков! Ненавижу их, проклятых, так же, как и политиков - говенные,
двуличные вороны. Думал, Сермэк не таков, а он, как и все остальные. Всегонавсего
еще один политик, тратящий половину своего времени на то, чтобы скрыть
от общественности, какой он ворюга.
- Мистер Капоне...
- Аль.
- Аль, а зачем здесь я?
- Мне нужен кто-нибудь, кому я могу довериться. Ты уже доказал, что в тебе
есть благородство, я не забуду того раза, когда ты мне помог. Хотя ты, судя по
всему, не понимаешь, о чем я говорю. Я не могу довериться ни одному из моих
парней, поэтому и собираюсь провернуть все... со стороны. И своих братьев не
хочу вмешивать, раз могу устроить все сам. Потому что не хочу идти против
Фрэнка, лоб в лоб, потому что, черт побери, он-то там, а я вот - здесь. И как же
мне бороться, пропади он пропадом, когда между нами решетка.
- Я не понимаю.
- Пойми только одно: я собираюсь выбраться из этой клетки еще до конца
года. В своем кресле буду сидеть я, а не Фрэнк. Но на это потребуется время. Я
раскошелился на пару сотен баксов и передал часть этих бабок одной большой
"шишке" в Вашингтоне, которая сможет открыть эти ворота пошире при помощи
самих федеральных властей. И я взял пятерых лучших адвокатов в стране
хлопотать, чтобы я был чист для освобождения под залог. Но на это нужно время, а
сейчас мне не хочется, чтобы Фрэнк и остальные задницы спустили мою империю
в говенную яму.
- А почему вы думаете, что они это сделают?
Он печально тряхнул головой, затянувшись сигарой.
- Я думал, что Фрэнк поумней... Не придуриваюсь - действительно думал.
Думал, он на моих ошибках научится, считал, что он усвоил мои уроки... Нельзя
перегибать палку. Одну-единственную ошибку я сделал. Но понял это слишком
поздно... Иначе бы я тут не сидел. Слишком много трупов попало на первую
страницу. В день святого Валентина публике хочется засахаренных фруктов, а не
кровавых заголовков.
Я промолчал.
- Я всегда пытался играть миротворца, всю дорогу только этим и занимался.
Вот в прошлом году, примерно в это же время, когда я еще торчал в тюрьме
графства Кук, повидаться со мной пришли этот бешеный Голландец Шульц и
Чарли Луччано - они старые враги, всегда на ножах. Изначально вина была
Шульца - лез на территорию Чарли. Шульц ублюдок даже не стал меня слушать,
а я, находясь черт его знает где, так и не довел дело до конца. Но, главное, - всетаки
я пытался быть миротворцем. Да только как можно заключить мировую с
Голландцем Шульцем? Если бы я был на воле, я бы ему давно пушку приставил к
пузу.
Сигара Капоне погасла. Он снова ее раскурил, а я сидел и терпеливо ждал
объяснений.
- Когда я услыхал, что Фрэнк планирует, я ему послал совет: не делай этого,
Фрэнк - будет взрыв... Ты можешь найти выход получше... И знаешь, что он
сказал - как передал адвокат? Он ответил: "Ты за решеткой, Аль, а я на воле. И я
верю в себя".
На его лице была написана великая скорбь, и более того - полная
сокрушенность.
Потом он доверительно улыбнулся.
- Знаешь, что планирует Фрэнк? - спросил он невинно.
- Нет.
- Ну, соображай.
- Я.... Я не знаю.
- Давай, давай. Подумай.
- Войну кланов. На днях он хлопнул Ньюбери.
Капоне усмехнулся, проговорив:
- И вовремя! Эта задница прыгала из стороны в сторону всякий раз, как на его
дорожке дул ветер. Он свое должен был получить четырнадцатого февраля
двадцать девятого года. Поверь, можно, конечно, убивать кого-нибудь время от
времени, но нельзя делать этого постоянно. Есть ведь и неприкосновенные
личности.
- Кого вы имеете в виду?
- Кто-нибудь вроде мэра большого города.
- Что?!
- Сермэк. Фрэнк собирается прикончить Сермэка.
Он откинулся назад, пыхнул сигарой и улыбнулся мне - без сомнения
наслаждаясь выражением моего лица.
- Вы шутите, - сказал я.
- Ну да, я шучу. Заплатил тебе "кусок" и перевез сюда на "экспрессе", чтобы
рассказать историю своей жизни.
Я подумал.
- Я видел Нитти в больнице, - сказал я. - Он, конечно, ненавидит Сермэка.
Думаю, вполне возможно, что он способен выкинуть что-то вроде этого... Но, мне
кажется, это...
- Сумасшествие? Это самоубийство, Геллер! Времена тяжелые. Бизнес на
пьянстве вот-вот прикроется. И я уже готовлюсь перенести дела в более тихие
места.
У меня отлично пошло дело с профсоюзами, например. Это наше будущее,
Геллер. Но этого будущего не будет, - особенно для моего бизнеса, - если
парень, которому я его передал на сохранение, хлопочет, как застрелить мэра
Чикаго.
- Помилуй, Боже, не собирается же он собственноручно в него стрелять?
- Да нет! Он не настолько глуп!
- Как же это должно произойти?
- Точно и я не знаю. Вот за этим ты и приехал.
- Я?!
- У меня есть свои связи; я узнал кое-что, но, к сожалению, не все. Знаю
приблизительно, где и когда. Мне даже известно, кто наемный убийца.
- Так расскажите.
- Сермэк собирается во Флориду. Желал бы я быть на его месте! Собирается
во Флориду, вот в чем дело - чтобы не убили. Он собирается в Майами для
патронажа . Знаешь, королевство Сермэк просрал, когда до последней минуты
поддерживал Аль Смита и не удосужился представить на съезде такие важные для
партии голоса. До последней минуты он надеялся на победу в выборах, но
обгадился, и теперь собирается поехать в Белый дом умолять президента простить
его. Обхохочешься, король патронажа сделался попрошайкой! Так вот, Сермэк там
пробудет неделю или около того. И в течение этой недели в какой-то момент и
раздастся выстрел. Фрэнк считает, что, убив его не в самом городе, он избежит
столкновения с полицией. Господи! Так или иначе - это все, что мне известно.
- Вы сказали, что знаете, кто убийца.
- Известно, кого они планируют использовать на сегодняшний день, но его
ведь можно и поменять. Мне сообщили об этом в прошлом месяце, а все меняется
каждый день! Вот почему я послал за тобой, Геллер. Ты коп и отлично с этим
справишься. Сможешь спокойно сидеть у Сермэка на хвосте, даже если тебя
заметят. Ты не бандит, просто уважаемый гражданин в отпуске. А будучи копом,
ты сможешь, если надо, использовать оружие. У тебя будет разрешение, не
волнуйся. Ты там будешь как частный сыщик с лицензией и с правом ношения
оружия. Связи с Майами у меня есть; так что за этим проследят.
- Масса народу сгодилась бы для этого, Аль. Почему все-таки я?
- Фамилия наемного убийцы не имеет значения. Но дай-ка я тебе намекну -
он блондинистый, около двадцати восьми-тридцати лет. И ты встречался с ним
раньше. - Он усмехнулся. - Уловил?
Я уловил. И внезапно понял, какую услугу оказал ему однажды, какого рода
работу сделал, не зная даже, что она предназначалась для него.
Летом 1930 года Джейк Лингл спускался по ступенькам в туннель под
Мичиган-авеню к станции "Иллинойс-Сентрал", чтобы успеть на час тридцать
специальным до Вашингтон-парка на скачки. Пока он проходил туннелем, с
залихватски сдвинутой на затылок соломенной шляпой, читая колонки скачек и
куря сигару, ему в воротник сзади уперся пистолет тридцать восьмого калибра, и
пуля пробила голову. С так и оставшейся в зубах сигарой он замертво ткнулся в
лист с результатами скачек.
Его убийца, блондин, в такой же соломенной шляпе, в светло-сером костюме,
ростом около пяти футов десяти дюймов, около 160 фунтов весом, по возрасту
приближался к тридцати. Он держал "пушку" в левой затянутой перчаткой руке и,
как только Лингл упал, бросил "бульдог" на пол и побежал. Он промчался сквозь
испуганную толпу вверх по лестнице, по которой спускался Лингл, вылетел на
Мичиган-авеню, пересек ее, побежал на запад по Рэндолф-стрит, где
регулировщик-полицейский, услышав чей-то крик "Держи его", кинулся в погоню.
Коп был от блондина на расстоянии руки и хорошо разглядел его, но споткнулся, а
убийца, свернув в переулок и выскочив на соседнюю улицу, затерялся в толпе.
Таким вот образом и был застрелен Джейк Лингл, репортер. И Чикаго, а
особенно его работодатель, полковник Роберт Мак-Кормик (который никогда не
встречался с этим служащим - у него их было четыре тысячи), были прямо-таки
изнасилованы. На следствии стало очевидно, что этот полицейский репортер
активно работал в среде гангстеров, что "он слишком много знал" и его, беднягу,
по-видимому, убрали. Полковник, босс Лингла, через газету "Трибьюн Тауер"
предложил за информацию об убийстве награду до пятидесяти тысяч. Павший
герой, этот "солдат на передовой" в войне с преступностью, должен быть
отомщен.
И вдруг, к смущению всего Чикаго и владельца газеты Мак-Кормика, публика
узнала о весьма интересных фактах жизни Джейка Лингла - репортера
стоимостью в шестьдесят пять долларов в неделю из газеты "Триб": его доход за
предыдущий год легко перевалил за шестьдесят тысяч долларов; в гангстерских
кругах он был известен как "неофициальный шеф полиции", потому что власть,
которой он обладал, была так же велика, как и такса, которую нужно было
платить, если вы хотели открыть подпольный кабак или бордель, или что вы там
еще желаете; у него была машина "линкольн" с шофером, он владел одним летним
домом на побережье озера Мичиган, а другим - во Флориде; он проживал в
апартаментах отеля Стивенса, когда бывал в Чикаго; он постоянно и с одинаковым
успехом играл на сырьевой бирже и на скачках, его ближайшим другом был
комиссар полиции, после Аль Капоне, конечно, подарившего ему пряжку на пояс,
инкрустированную бриллиантами, бывшую на нем в тот момент, когда его
застрелили.
Пушка, из которой застрелили Лингла, а впоследствии ее же использовали в
день святого Валентина, привела к Питеру фон Францису, поставщику оружия.
Тот уверял, что продал несколько таких игрушек Теду Ньюбери.
Было известно, что Ньюбери находился в лагере Капоне, и это заставило
некоторых поверить, что "Большой Парень" отвернулся от своего старого друга
Лингла. Тем более, что Капоне, который находился в тюрьме в Филадельфии,
давая интервью прессе, комментировал убийство Лингла крайне
пренебрежительно.
Джек Зута, связанный с группой старого Багзи Моурена, по-видимому,
недвусмысленно подозревался в организации убийства Лингла. После того, как его
раскололи копы, Зута убили, кажется, люди Капоне, отомстив за смерть Джейка,
доброго старого кореша Аля.
Это не удовлетворило полковника Мак-Кормика, и он организовал свое
собственное расследование, и в конце концов объединенные усилия городской
конторы адвокатов и нанятых "Трибом" следователей привели к парню по имени
Лео Бразерс.
Ходили слухи, что следователи вышли на Бразерса с помощью самого Капоне,
горевшего желанием помочь снять в Чикаго напряжение, нагнетаемое прессой в
связи с убийством Лингла, особенно положение ухудшилось с 14 февраля 1929
года.
Бразерсу, террористу рабочего союза, бежавшему от властей Сент-Луиса, был
тридцать один год, волосы вьющиеся, светлый шатен. Он храбрился все время,
пока шли предварительные заседания, и даже во время суда; говорили, что его
арестовали ради успокоения толпы. Одним из его адвокатов был штатный
сотрудник "Триба", Друг самого Лингла. Другим адвокатом был Луи Пикет, тоже
друг Лингла, видевший репортера незадолго до убийства и поэтому бывший еще и
свидетелем на этих важных слушаниях.
Всего было пятнадцать свидетелей. Четырнадцать из них находились с
Линглом в туннеле и видели убегающего киллера. Семеро считали шатена
Бразерса блондином; семеро других придерживались противоположного мнения.
Так что Бразерс был признан виновным и приговорен к подозрительно "мягкому"
сроку за столь хладнокровное убийство - четырнадцать лет; приговор, который
лучше всех прокомментировал сам Бразерс:
- Я мог это получить просто стоя на голове.
Повсюду придерживались мнения, что обвинение прокурора было выиграно
пятнадцатым свидетелем. Свидетелем, определившим Бразерса как блондина
(добавив восьмой голос к тем, кто смог опознать киллера), хотя этого свидетеля в
туннеле не было, он находился на улице: регулировщик, который преследовал
киллера и почти схватил и который ясно его видел. Этим человеком был я.
- Джейк Лингл, - почти с грустью пояснил Капоне, - был моим корешом.
Платил я ему сотню тысяч долларов за прикрытие моих собачьих бегов, но за свои
деньги так ничего не получил. Потом он сорвал мне дело по телеграфному
обслуживанию азартных игр, работая на книгах учета - двадцать пять сотен -
тоже приплюсуй. Потом закрутил на стороне бизнес с Моуреном. И, несмотря на
все это, он заказал четыре или пять костюмов за мой счет у моего портного. Что ж,
ладно когда-нибудь приходится платить.
Я молчал.
- Вы нам оказали услугу, - пояснил Капоне, - помогая убрать не того
человека.
Он имел в виду Бразерса.
- И сейчас, кажется, это очень кстати, - добавил он. - Вы - единственный
приличный парень, не подонок, способный узнать того блондина, которого Нитти
посылает убить Сермэка. Разве это не удача?
Я улыбнулся, соглашаясь с ним.
День, когда я гнался за тем блондином и упустил его, привел меня к штатской
одежде, затем в контору Нитти и, наконец, дал возможность сидеть вот тут,
напротив Аль Капоне, которому я снова пригодился.
- За это еще девять кусков, - сказал он. - Всего десять. И ты должен
сделать все, чтобы остановить его.
- Прямо сейчас?
- Это уж чересчур. Но надо это сделать тихо. Если заметишь парня, бери его,
куда надо, и обрабатывай.
- Я не киллер.
- Разве я сказал - убей его? Я сказал - останови. Что тебе делать, знаете
только вы с ним. - Он широко улыбнулся своими полными, красными губами. -
Потом, когда этот предатель Сермэк возвратится в Чикаго целым и невредимым, я
дам Фрэнку понять, кто помешал ему.
- Боюсь, Нитти не обрадуется, - заметил я.
- Неважно. Это тебя не касается. Я, сидящий здесь, в этой трахнутой тюрьме,
все еще наверху. В другой раз и Фрэнку, и его парням не поздоровится.
Позади меня голос произнес:
- Пора.
Это был охранник, просунувший голову в дверь и слегка смущенный тем, что
прерывает нас. Капоне кивнул ему, и охранник ретировался. Я встал:
- Вам не интересно, как я буду действовать?
- Ты сделаешь все, как надо, - сказал Капоне, вставая. И вышел, оставив
меня в комнате наедине с решетками на окнах.
Конечно, он был прав: я должен это сделать. Не только потому, что об этом
просит Аль Капоне, и не только потому, что за этим стоят десять "кусок", хотя я
это было немаловажно...
Это нужно было сделать из-за того, о чем Капоне даже и не догадывался.
Я хотел поймать этого киллера-блондина, на этот раз - хотел.
Отель "Моррисон" был самым высоким отелем в городе и, если верить его
рекламе, - то и в мире. В главном здании был двадцать один этаж и башня,
вздымающаяся еще на девятнадцать, с флагштоком и с золотым шаром на конце
флагштока - высочайшая точка в городе. Сермэк жил в бунгало на вершине
башни. Если он хотел спрятаться еще выше, то должен был бы взобраться по
флагштоку и усесться на шар.
Была уже среда, утро, а я еще не пришел в себя от поездки в Атланту. Вчера в
два часа дня я вышел на станции Диборн, спугнув пару карманников, явно не
знавших, что я ушел из полиции. Проведя остаток дня в конторе - проверяя по
телефону счета "Ритэйл Кредит", посетив "Бинион" и закончив вечер одинокой
выпивкой у Барни, я упал на раскладную кровать, планируя поспать этак до
полудня - полудня любого последующего дня.
Но в семь тридцать уже этим утром меня разбудил телефонный звонок Элиота:
ему хотелось встретиться со мной за чашкой кофе в восемь; сговорились на девяти
- в буфете "Моррисона", где подают сэндвичи.
Я вошел в главный вестибюль отеля; полы из серого мрамора, стены,
облицованные тем же мрамором и деревом; мебель - в изобилии, бронзовые
лампы, папоротники в горшках, высокие потолки. Направо - в мраморе и бронзе
- регистратура, налево пять лифтов, один из которых я и вызвал на пятнадцатый
этаж. В городе у большинства отелей были неприятности; "Блэкстоун" например,
почти закрылся. А в отеле "Моррисон" и при половине сдаваемых номеров дела
шли отлично: объяснялось это просто - отель, по сути, давно уже превратился в
подпольный притон, что поделаешь, в тяжелые времена депрессии приходится
чем-то поступаться.
Я помылся и побрился в комнате для путешествующих и нырнул в свой
чемоданчик за одеждой. Я уже застегивал брюки, когда почувствовал, как в плечо
мне уткнулся палец.
Я обернулся.
Это был Лэнг.
Я впервые увидел его после конторы Нитти. На этот раз его вечерняя
пятичасовая щетина казалась еще темнее. Может быть, он спустился сюда
побриться? Он был в мятом костюме: похоже, что он в нем и спал. Его лысая
голова отражала свет. Черные глаза насмешливо щурились.
Он уперся пальцем мне в грудь.
- Какие такие у тебя здесь особенные дела, Геллер?
- Твой палец отлично зажил, - сказал я. Он ткнул им меня между ребер.
- Вот именно.
Я схватил его за палец и завернул ему руку до самых лопаток.
- Передал ли тебе твой друг Миллер мое послание? - спросил я. - Держись
от меня подальше. Вы оба мне не нравитесь, ублюдки.
Я отпустил его. Лэнг повернулся, поддерживая кисть; покрасневшее лицо
перекосила гримаса боли; он оглянулся, очевидно мечтая, чтобы за ним оказался
Миллер.
- Я хотел только узнать, что ты тут делаешь. Геллер, - неуверенно
проговорил он.
- Пользуюсь комнатой, Лэнг, как и ты. Допускаю, что ты пользуешься ею,
потому что Сермэк не разрешил бы тебе пользоваться удобствами в своем
шикарном бунгало. Или, может. Его Честь опять сидит в них, как привязанный?
- Думаешь, ты большой остряк?
- Да нет, просто ты очень смешной. А сейчас извини.
Я надел пиджак и шляпу, повесил на руку пальто, готовый уйти.
- Послушай, - сказал Лэнг. - Не исключено, что нам придется
поддерживать друг друга. Ведь мы все в этом выпачкались, верно?
- Три горошины в стручке - вот мы кто, - согласился я. - Но сейчас
держись от меня подальше, понял?
- Ладно, - почти смиренно, пожав плечами, согласился он.
Элиот сидел в буфете с сэндвичами, потягивая кофе. Когда я присоединился к
нему, он устало улыбнулся.
- Только что повидал одного дружка, - сообщил я.
- Кого же это?
- Лэнга.
- Не смеши. Мальчики с тобой держатся по-приятельски?
- Ну да. Мы приятели.
- Он, должно быть, охраняет Сермэка. - Элиот выставил перед собой палец.
- Я слышал, это бунгало - нечто. "Стейнвей" в гостиной. Три личных спальни.
Библиотека. Кухня, столовая, кабинеты.
- Быть слугой народа - трудная работа. Нужно компенсировать затраты.
Элиот засмеялся невесело.
- Так говорили и мне.
- А что говорят насчет ранения Нитти?
Элиот пожал плечами.
Люди думают, что Нитти собирается нанять для убийства Сермэка Малыша
Кампанью, и мэр уже обмочился от страха. То ли по указанию Сермэка, то ли по
собственной глупости, Ньюбери предложил пятнадцать тысяч долларов за голову
Нитти. В итоге Нитти жив, Ньюбери - труп, а Сермэк забился повыше.
- Думаешь, он в опасности?
- Слыхал, что он купил пуленепробиваемый жилет... Но нет, не думаю.
Слишком уж много шума. Фрэнк Нитти не такой дурак, чтобы пристрелить мэра
Чикаго.
- Он планировал это.
- Он не успеет убраться до того, как в этом дерьме утонут все. Убийство
Сермэка может нанизать на одну булавку и другие кланы, а не только банду
Капоне. Но после всего, что уже случилось, нет... Думаю, Сермэк в полной
безопасности. Нитти не дурак.
Я кивнул. Подошла хорошенькая официантка. Она мило улыбнулась, и я
заказал кофе.
- Кажется, я влюбился, - сказал я, проследив, как она удалилась.
- Может, тебе нужно позвонить Джейни?
Я отвернулся от него.
- Нет. Это в прошлом.
- Раз ты так считаешь... Слушай, насчет прошлой субботы...
- Ты о чем?
- ...Что взял тебя на опознание Ньюбери. Извини, если по тону было похоже,
что я поучаю или еще что.
- Брось. Могло быть и хуже. За меня мог взяться Нитти, а не Несс.
Он с облегчением улыбнулся.
- Представляю. Скажи, ты... уезжал из города или?..
- Ну да. На пару дней.
- А куда?
- По делу.
- Не хотел бы совать нос в чужие дела...
- Знаю, Элиот, но поделать с собой ничего не можешь.
- Ты получил какую-нибудь работу от "Ритэйл Кредит"?
- Получил. Андерсон дает мне на проверку заявления о страховке. Ценю твою
рекомендацию, Элиот.
- Да ладно тебе.
- Но я все равно не собираюсь рассказывать, где я был вчера.
- Если тебе не хочется...
- Хорошо. Я ездил в Атланту, и теперь Капоне - мой клиент.
Он усмехнулся:
- Острячок из тебя хреновый.
Я пожал плечами:
- Тогда, скажем, я работаю для одного адвоката, и это даст для дела более или
менее важную информацию.
- ...Что, вероятно, выходит за пределы дозволенного законом, но я это
принимаю. Кроме того, это не мои дела, я просто любопытствую, вот и все.
- Я тебя понимаю.
- А что за адвокат?
- Боже мой! Элиот! Луи Пикет.
Ему это не понравилось. Он это выразил не словами, а тем, как уставился в
чашку с кофе с прямо-таки норвежской мрачностью.
- Элиот, я с ним даже не знаком.
- Может быть, ты и в самом деле ездил а Атланту повидаться с Капоне.
- Ага, - произнес я, делая вид, что дурачусь. - Может быть, и ездил.
- Говорят, Пикет связан с Капоне.
- Я это слышал.
- Он был также адвокатом убийцы Джейка Лингла.
- Из чего следует вывод, что парень, которого они послали на отсидку, на
самом деле убил Лингла, - добавил я.
Элиот взглянул на меня:
- Я лично уверен, что он и был киллером. Ведь там были надежные
свидетели.
Я ничего не ответил. Элиот произнес эти слова с едва различимым сарказмом,
хотя мне могло и показаться.
- Я давно тебе хотел рассказать кое о чем, - сказал Элиот. - Мы никогда с
тобой не говорили о Лингле. Это случилось до того, как мы подружились. Но,
сдается мне, ты снова в это вляпался - я имею в виду компанию Капоне... Хотя
это и не твоя вина. Что ж... помочь тебе не могу, хотя и сочувствую.
- Я ценю твое сочувствие, Элиот. Ценю по-настоящему. Но...
- Но держись от этого подальше. Позволь, я расскажу то, что давно хотел тебе
рассказать. Это известно лишь узкому кругу. Мы с Фрэнком Вилсоном знали о
Лингле... знали, что он близок к Капоне и мог бы стать главным свидетелем, чтобы
помочь нам привлечь его к суду за уклонение от уплаты налогов. Мы позвонили в
"Триб" полковнику Мак-Кормику. Он знал о Лингле, но лично с ним знаком не
был. Мы не сказали полковнику, зачем хотим встретиться с Линглом, - иначе
полковник не заложил бы в прессе такую мину под себя самого, защищая "павшего
героя". Но мы попросили полковника организовать для нас встречу с Линглом в
"Трибьюн Тауере". Он согласился. Десятого июня в одиннадцать утра мы должны
были встретиться. - Элиот мелодраматически помолчал, чтобы произвести
впечатление. - Рассказывать тебе, что произошло девятого июня, мне незачем.
Джейк Лингл был убит.
- Да, - ответил я. - Не стоит.
- Меня всегда раздражало это чертово стечение обстоятельств, этот Пикет с
его связями с Капоне, сам приятель Лингла, да еще и свидетель на суде из-за того,
что виделся с Линглом незадолго до убийства; и что все тот же Пикет должен
защищать парня, подозреваемого в убийстве Лингла.
- Имею возможность убедиться, как это до сих пор тебя беспокоит, -
заметил я.
- Возникла масса предположений о том, кто стоял за убийством Лингла. Кто
его оплатил. Было похоже, что за этим стоит Капоне. У меня лично нет никаких
сомнений: кроме Капоне - некому.
- Да, Элиот, это сделал не я.
- Хорошо, - сказал он серьезно. - О деле Лингла больше не будем говорить.
Но я подумал, что тебе нужно знать о встрече в "Трибьюн Тауер", на которую
Лингл обещал прийти.
- Знать - это всегда неплохо. Благодарю, Элиот. Снова подошла официантка,
и мы оба заказали еще по чашке кофе.
- Слушай, - сказал Элиот. - Я хотел тебя повидать сегодня утром не только
для того, чтобы сунуть нос в твои дела. Я хотел тебе сообщить кое-что новенькое.
- Ну да?
- Меня ожидает перевод.
- Из Чикаго?
- Да.
- Почему?
- Шоу заканчивается, и я остаюсь банкротом. Шеф агентов по "сухому
закону" в городе, где совсем скоро будут продавать легально любые спиртные
напитки... А я хочу настоящей работы.
- Элиот, вы всегда использовали "сухой закон" как оружие для борьбы с
гангстерами, как оправдание их преследования. Почему бы вам не придержать при
себе это оправдание еще на какое-то время, пока вы окончательно с ними не
разберетесь?
Он покачал головой.
- Нет. Решено. - Посмотрел на меня устало; выглядел он намного старше
своих двадцати девяти лет. - Знаешь что, Нейт. Иногда я думаю, что заключение
Капоне было просто... рекламным трюком. Они привлекли меня, натравили на
него - мы сделали работу, и сейчас его нет, но... Его команда все еще существует.
А как только покончат с "сухим законом", они будут уже не столь досягаемы, и
легализация их деятельности будет только вопросом времени. Я вообще не уверен,
что кто-нибудь когда-нибудь до них доберется... Я просто не знаю, что и сказать...
- Конечно, Элиот, только тебе одному известно, скольких трудов стоило
засадить Капоне, - сказал я. - Но ведь на страницы газет больше вас никто и не
попадал.
Он покачал головой.
- Если бы я просто жаждал славы, Нейт. Да, мне нравится встречать свое фото
в газетах, имя в заголовках. И тебе понравится, когда это произойдет. Но это был
единственный способ организовать поддержку общества, доказать сочувствующим
гражданам и политикам, которые доверили мне эту работу, что я ее исполняю.
Неужели ты думаешь, все это только для того, чтобы попасть в эти чертовы
газеты?
Мне стало неловко - какое я имею право выговаривать Элиоту?
- Куда собираешься ехать?
- Куда пошлют. Предполагаю, что здесь пробуду все лето. Может найдут мне
какое-нибудь занятие на время Выставки.
- Тебя здесь будет не хватать. Мне так уж точно.
- Я еще не уехал. Так или иначе, хотел тебе об этом сообщить - хотя бы
отчасти скинуть груз с сердца.
- Я и сам хочу на неделю или две уехать из города.
- Да?!
- Ну да. Махну во Флориду в начале следующего месяца.
- Уж не тогда ли, когда Сермэк уедет отсюда?
Элиот был неисправим.
- А что? - спросил я, надеясь, что с искренним равнодушием.
- Значит, угадал, - заметил Элиот, вставая; проверил чек, добавив десять
пенсов на чай. Я добавил еще пять центов. Он взглянул на меня: - Ты и правда
влюбился.
- Я легко влюбляюсь, если не вру в течение двух недель, - ответил я.
Он засмеялся; и из глаз исчезла усталость. Мы вместе вышли на улицу, я
прошелся с ним до Диборн, спустился к Федерал-билдинг, где мы расстались, и я
пошел на Ван-Барен, завернув за угол к своей конторе. Было ветрено, что не
удивительно для Чикаго в январе, но сейчас ветер просто свирепствовал. Спрятав
руки в карманы пальто, я шагал, опустив голову и уставясь в тротуар.
Так, с опущенной головой, я и открыл дверь, и подошел к лестнице. Я поднял
голову только тогда, когда услышал шаги.
По лестнице в полумраке спускалась женщина. Ей было чуть за двадцать,
лицом похожа на Клодетт Кольбер. Она была довольно высокой - возможно, пять
футов и восемь или девять дюймов, - а одета в длинное черное пальто с черным
меховым воротником. Ничего экстравагантного. На копне кудрявых темных волос,
тесно прижатых к голове, прилепился берет. В руке у нее была маленькая черная
сумочка с замком.
Когда мы встретились на ступеньках, я улыбнулся, она тоже. От нее хорошо
пахло, но это были не духи, не цветочный запах - это был аромат, который я не
мог определить, может быть, ладан? Что бы это ни было, но на протяжении одного
часа я влюбился во второй раз.
Неожиданно она обратилась ко мне мелодичным, хорошо поставленным
голосом, показавшимся мне немного аффектированным:
- У вас контора в этом здании или вы идете к кому-нибудь на прием?
Я повернулся к ней, облокотившись на перила, что было очень небезопасно, но
зато в духе Рональда Колмэна.
- У меня контора, - ответил я с большой гордостью.
- Замечательно, - улыбнулась она. - Тогда вы, возможно, знаете, в какие
часы принимает мистер Геллер?
- Мистер Геллер - это я, - удалось, наконец, выговорить мне.
- Великолепно! Значит, вы как раз тот человек, к которому я и направлялась.
Когда я пропускал женщину вперед, ее тело неожиданно на какое-то
мгновение прижалось ко мне. Я вздрогнул.
Войдя в контору, я взял у нее пальто и повесил на вешалку. Она оставалась
стоять, прямая, как стержень, держа сумочку обеими руками перед собой, как
фиговый лист.
Молодая женщина невольно приковывала мое внимание: она была мертвенно
бледной, отчасти от пудры, а губы были темно-красные, почти черные. Одетая во
все черное, - облегающее платье без швов, выдающее себя за шелковое, но
бывшее на самом деле из хлопка, с разрезом на колене; черные пятки на
прозрачных черных чулках с рисунком в виде петель - она напоминала мне
платную танцовщицу, но выглядела в то же время слегка наивно.
Короче говоря, во внешности странной посетительницы присутствовала какаято
театральность.
Повесив свое пальто, я указал жестом на стул перед столом, за который и
уселся. Женщина села - с прямой спиной, немного закинув голову назад. Она
протянула мне через стол руку. Мне пришлось немного помедлить, прежде чем ее
взять: я не был уверен - предполагалось, что я ее поцелую или пожму? Так что я,
приподнявшись, просто взял в руку четыре пальца и нежно их сжал,
засвидетельствовав свое почтение, а потом опять сел.
- Меня зовут Мэри Энн Бим, - сказала она. - У меня нет сценической
фамилии.
- Чего нет?
- Это моя настоящая фамилия. Сценическим фамилиям я не доверяю. Я
актриса.
- В самом деле?
- Работала в маленьких театрах, - здесь и в других местах...
"О-очень маленьких театрах", - подумал я, а вслух ответил:
- Понимаю.
Она села еще прямее, расширив глаза:
- Ох! Не беспокойтесь. Я не бедная!
- Что-то сомневаюсь.
- Заработок у меня есть. Я работаю на радио.
- Серьезно?
- Да. Мне это порядком облегчает жизнь, пока я не смогу найти что-нибудь
получше. Вы слушаете радио?
- Иногда. Собираюсь поставить в конторе. Молодая женщина огляделась, как
будто присматривалась, куда бы поставить приемник, словно я его уже купил. Она
заметила раскладную кровать и указала на нее несколько театральным жестом.
- Это не раскладная кровать? - спросила она.
- Не исключено, - ответил я.
Она пожала плечами и, взглянув на меня через стол, улыбнулась и сказала:
- "Знакомьтесь, просто Билл".
- Простите?
- Это сериал, где я играю, "Знакомьтесь, просто Билл". Я говорю разными
голосами, один из которых основной. Это моя работа, я сделала уже много разных
шоу. Вы слышали "Мистер театрал"? Я думаю, там у меня получилось лучше
всего.
- Сам я скорее поклонник "Эймес и Энди".
- Они говорят только своими голосами, - заметила она довольно печально,
потому что ее товар не пользовался таким спросом.
- Я рад, что серьезная актриса, вроде вас, ничего не имеет против работы на
радио. Ведь многие актрисы считают себя как бы выше этого.
- Многие великолепные актеры и актрисы работают на радио в Чикаго,
мистер Геллер. Например, Фрэнсис Буммэн. Айрин Рич. Фрэнк Дейн.
- Эдди Кэнтор, - предложил я.
- Не в Чикаго, - поправила она.
- Что ж, хорошо. Мы установили, что с работой у вас все в порядке. Теперь
выясним, зачем вы меня хотели нанять?
Лицо ее сделалось серьезным. Она пошарила в маленькой черной сумочке и
вынула затрепанный моментальный снимок.
- Это фотография Джимми.
Она через стол протянула ее мне. На фото вместе с ней был изображен парень,
немного на нее похожий, только полнее. На фотографии они были сняты еще
подростками.
- Мы с ним близнецы... - пояснила она.
- Надеюсь, не однополые, - хмыкнул я.
- Нет, не однополые, - холодно ответила она. Мой тонкий юмор пришелся
ей явно не по вкусу.
Я хотел вернуть ей фото, но она отрицательно покачала головой.
- Оставьте его себе, - сказала она. - Я хочу, чтобы вы его нашли.
- А давно он потерялся?
- Видите ли, он не терялся в точном смысле этого слова; ничего такого, с чем
можно обращаться в полицию. Это не совсем исчезновение.
- Тогда что же это, мисс Бим?
- Зовите меня Мэри Энн. Пожалуйста.
- Отлично, Мэри Энн. Так потерялся ваш брат или нет?
- Я приехала из Девенпорта, штат Айова. Это на Миссисипи. Трай-Ситиз?
Слышали о таком? Рок-Айленд? Моулайн?
Я слышал о трех названиях: именно из Девенпорта приехал Бикс Байдербен -
джазовый трубач, который, пока не спился в 1931 году, играл так, что стало
невозможно слушать Поля Уайтмена. Рок-Айленд я знал по железной дороге, а в
Моулайне выступал Барни. Но название "Трай-Ситиз" было для меня новым. Но я
не стал ее беспокоить такими мелочами.
- Мой отец был мануальным терапевтом. Звучит так, будто он умер, но нет,
он жив и здоров. Папа был мануальным терапевтом, Девенпорт - родина этого
начинания. И мой отец увлекся этим. Стал одним из первых студентов. Но он
попал в автомобильную аварию, и у него обгорели руки. И он перестал
практиковать. Несмотря ни на что продолжал преподавать в колледже Палмеров, а
закончил менеджером на радиостанции Даббл-Ю. Оу. Си.
Я остановил ее.
- Как же он из костоправа превратился в руководителя радиостанцией?
- Даббл-Ю. Оу. Си - собственность Палмеров. "Мир мануальной терапии".
Так же, как станция "Трибьюн", Даббл-Ю. Эн. Пи сделана для "Всемирно
известной газеты". Понимаете? Вот там я себя и попробовала в первый раз, на
радиостанции папы. Я читала в эфире стихи еще когда была девочкой. Когда стала
старше, у меня появилась собственная программа для детишек - рассказы, сказки.
Вот откуда у меня опыт, и вот почему я смогла, приехав в Чикаго, сразу найти
работу на радио.
Имея отца в таком бизнесе, который мог подергать за нужные ниточки, это,
вероятно, было совсем нетрудно.
- Мы с Джимми были очень близки, часто мечтали об одном и том же. Я
хотела стать актрисой, а он - репортером. Еще детьми мы оба прочитали массу
книг, и, думаю, это подогрело наши фантазии. Как и наши амбиции... Но так или
иначе, это была мечта Джимми, папа же хотел, как вы уже, наверное, догадались,
чтобы он стал мануальным терапевтом. Джимми провел пару лет, в колледже
Огастена, изучая свободные искусства и планируя изучать журналистику, но папа
захотел, чтобы он вернулся к Палмерам, а когда Джимми отказался, папа перестал
давать деньги. И Джимми ушел из дома.
- Когда это было?
- Примерно полтора года назад... В июне 1932 года, я думаю. Сразу же, как он
ушел из колледжа.
- А сколько вы уже в Чикаго?
- Год. Я надеялась здесь с ним увидеться...
- Чикаго - слишком большой город, чтобы повстречаться случайно.
- Сейчас я это уже знаю. А в Девенпорте и не догадывалась.
- Понятно. Но у вас была причина надеяться, что он приедет сюда?
- Да, он хотел работать во "Всемирно известной газете".
- В "Трибе".
- Ну да. Короче говоря, в любой газете Чикаго.
- И вы что думаете? Что, приехав в Чикаго, он обратился в поисках работы в
разные газеты?
- Думаю, да. Я обзвонила все редакции, спрашивая, не работает ли у них
Джеймс Бим, и всюду надо мной смеялись.
- Они думали, что вы морочите им голову.
- Почему?
- Джеймс Бим. "Джим Бим". Вам понятно?
- Нет.
- Это марка виски.
- А-а. Но я не имела это в виду.
- Ну да. А вот они, вероятно, имели. Он с вашей семьей не общался? С отцом,
с матерью, с тех пор, как уехал летом 1931 года.
- Нет. Мамы у нас нет... Умерла при нашем появлении на свет.
Я не знал, что и сказать. Немного поздновато было разыгрывать участие.
Наконец заметил:
- Я вижу, что это только ваше личное желание - узнать местонахождение
брата... Отец не принимает в этом участия.
- Да.
- Вы еще можете мне что-нибудь рассказать о брате, что помогло бы в его
поисках? Она задумалась.
- Он уехал, забравшись в товарняк. По крайней мере, так он собирался
сделать.
- Понятно. Немного для начала.
- Но вы ведь попытаетесь?
- Конечно. Но я ничего не могу вам гарантировать. Могу проверить газеты и,
может быть, поспрашиваю народ в Гувервиллях.
- А почему там?
- Наивный мальчик в случае неудачи мог попасть к бродягам или в какойнибудь
притон. Если вообще выжил... Но он ведь мог попасть на товарняке и в
какое-нибудь другое место. Хотите знать, что я думаю?
- Говорите.
- Приехав сюда, он попытался найти работу, но не нашел ничего. Потерпев
фиаско, не рискнул вернуться домой и двинулся странствовать. Мне
представляется, что он путешествует по железной дороге, знакомясь со страной.
Дай Бог, чтобы он вернулся в лоно семьи. Но думаю, что когда это произойдет, он
будет уже взрослым мужчиной.
- Почему вы это говорите, мистер Геллер?
- Нейт. Говорю, чтобы сберечь ваши деньги. Я возьмусь за дело, если вы
настаиваете, но думаю, будет лучше, если вы оставите все как есть.
Не колеблясь, она ответила:
- Пожалуйста, беритесь.
Я пожал плечами, улыбаясь:
- Считайте, что взялся.
- Великолепно! - заключила она, ее улыбка осветила комнату.
- Моя такса - десять долларов в сутки. Я буду заниматься этим по меньше
мере в течение трех дней, так что...
Она уже рылась в сумочке.
- Здесь сто долларов.
- Это очень много.
- Пожалуйста, возьмите. Это...
- Я не могу.
- Пожалуйста.
- Ну просто не могу.
- Пожалуйста.
- Ладно, заметано.
- Прекрасно!
- Послушайте, у вас есть адрес? Где я могу вас найти?
- Я снимаю студию на Ист-Честнат. У нас есть телефон. - Она назвала
номер, я его записал.
- Это в Тауер Тауне, верно? - спросил я.
- Да. Смотрю, вы не удивлены? - спросила она игриво.
- Нет, - отрезал я. Район Тауер Тауна был чикагским вариантом Гринвичвиллиджа,
пристанищем городской безумной богемы. - Скажите, а как
случилось, что вы пришли именно ко мне?
Она взглянула на меня с таким простодушием и невинностью, что я сразу и не
осознал, как давно я разуверился в существовании чего-либо подобного на всем
белом свете, а уж тем более в Чикаго.
- Вы были первым в телефонной книге, - объяснила она. Потом встала. -
Должна бежать. После обеда у меня две части в "мыльном" сериале.
- В каком?
- "Торговый центр".
Это происходило в студии Эн Би Си; студии Си Би Эс находились в Риглибилдинг.
- Позвольте вам помочь, - предложил я, выходя из-за стола.
Я помог ей одеться. От нее действительно пахло ладаном. Это выглядело почти
так же уместно, как близок к духам был сам Тауер Таун.
Она взглянула на меня самыми что ни на есть карими глазами, какие только я
видел в жизни, и сказала:
- Думаю, что вы разыщете моего брата.
- Не обещаю, - сказал я и открыл перед ней дверь.
Подойдя к окну, я попытался увидеть Мэри Энн, невзирая на мешавшую
пожарную лестницу, но увидел только ее берет, когда она садилась в трамвай.
- Влюбился я, вот что, - сказал я сам себе.
Воскресенье - вот когда мне не хватало Джейни. В другое время мне ее тоже,
конечно, не хватало: каждую ночь, например. Днем таких проблем не возникало
- новый бизнес занимал меня полностью и скучать не приходилось. Работал
день-деньской, а вот ночами мучился, правда, когда я приплетался домой, меня
всегда поджидало заведение Барни. Не то чтобы я каждую ночь напивался, но
принимал достаточно, чтобы поскорее заснуть. И чаще всего ром.
Но воскресенье, проклятое воскресенье.
Это был наш день, Джейни и мой. В хорошую погоду мы шли в парк или на
берег реки, или играли в волейбол. Летом играли в теннис и мини-гольф. Зимой
мы ходили на дневной концерт, либо катались на коньках по льду залива, либо
проводили день у нее на квартире - она готовила еду, и мы слушали пластинки
Бинга Кросби или играли в маджонг, или занимались любовью по два, а то и по
три раза. А иногда Элиот со своей женой Бетти приглашали нас как семейную
пару на воскресный обед, и мы немного играли в бридж. Обычно выигрывали
Элиот с Бетти, но нам никогда не было обидно. Предвкушая приятную, спокойную
жизнь, мы с Джейни мечтали о собственном доме, может, даже в таком
респектабельном районе, как у Элиота и Бетти.
Но я жил не в доме наших грез, а в собственной конторе, и это, конечно, имело
свои преимущества, но к ним не относилось одинокое воскресенье. Я сидел,
уставясь на телефон, и думал, не позвонить ли Джейни. Мне потребовалось целых
пять минут, прежде чем я смог уговорить себя, что между нами все кончено.
И сегодня было воскресенье.
Но в это воскресенье на уме у меня была другая женщина: моя клиентка.
Чистый бизнес и ничего больше. На несколько минут мне даже удалось убедить
себя в этом.
Мне пока не удалось достичь какого-нибудь результата в поисках следов брата
Мэри Энн. Я начал действовать сразу после ее ухода из конторы. Действовал
самым обыкновенным образом, то есть проверил все газеты в городе, куда он,
возможно, приходил искать работу, - так бы сделал всякий наивный юноша из
провинции, который ожидает, что большой город тут же перед ним и ноги
раздвинет, не допуская мысли, что город-то его попросту разыгрывает. Проверка
заняла у меня около двенадцати часов. Я показывал фотографию у справочных
столов и кассирам, сидевшим в своих клетках на первом этаже в редакциях
"Триб", "Ньюс" "Гералд-Экземинер". Проверил также в "Бюро городских
новостей". Никто его не вспомнил, да и почему бы им было его помнить? В то
время работу искала масса народу; за эти полтора года никого не нанимали даже в
дворники. Никто не давал работу внештатно, потому что те репортеры, которых
нанимали, были профессионалами, и они обращались прямо к городскому
редактору и спрашивали, есть ли у него что-нибудь для них. План Джимми Бима
сделаться репортером в большом городе был несбыточной мечтой. Но я был
сыщиком, а всякий сведущий детектив знает, что большая часть той работы, где
заняты только ноги, чаще всего ничего не стоит, так что, проверяя, я всякий раз
знал, что ничего не найду.
Почти всю следующую неделю я провел, изучая страховки для "Ритэйл
Кредит" в Джексон-парке. Дело пошло так хорошо, что я потратил семьдесят пять
долларов из денег Капоне на первую собственную машину "шевроле" 1929 года,
темно-синий, двухместный с откидным сиденьем. После этого я почувствовал себя
богачом, но люди, которым я звонил, напомнили мне, что это не так. Не то чтобы
они уж очень процветали (они жили в типичных чикагских двух-, трех- и
шестиквартирных домах), но каждый, у кого были постоянная работа и приятное
место проживания и кто мог позволить себе страховку, казался по тем временам
процветающим. Я позвонил нескольким торговцам, юристу и профессору из
университетского городка Чикаго, чье заявление было единственным, которое
каким-то боком меня касалось: была утеряна семейная реликвия, бабушкино
бриллиантовое кольцо, теперь принадлежавшее его жене. Кольцо потеряли на
пикнике, но, судя по описанию, оно было уникальным, и я подумал, что сам смогу
найти его в одном из ломбардов на Северной Кларк-стрит, а в крайнем случае
собирался посоветовать сделать это "Ритэйл Кредит".
Трехполосный бульвар, по которому я выезжал из университетского городка,
был как раз посередине места проведения Колумбийской выставки - последней
Всемирной Выставки-ярмарки. Единственное явное напоминание об этой
Выставке - открывавшейся под громкие фанфары успеха века современности, а
закончившейся в городе, объятом депрессией, - Дворец изящных искусств
превращался в нечто под названием "Музей науки и промышленности". Переделка
была в самом разгаре, когда я проезжал под строительными лесами. Рабочие
трудились над монтажом, размещая экспонаты для Всемирной выставки,
открывающейся в мае.
Я припомнил, что говорил отец о выставке 1893 года: как человек профсоюза,
он находил ее оскорбительной. На территории ярмарки, в "Белом городе" (здания в
классическом стиле с арками противоречили общему мнению, что Чикаго -
родина современной архитектуры) одни посетители выстраивались в очередь,
чтобы прокатиться на колесе обозрения; другие развлекались в "Маленьком
Египте", а в "Сером Городе" бродили безработные, подыскивая местечко для сна, в
котором бы не торчали всякие там сооружения в греческом и романском стилях.
Каждый день, когда в сумерках я возвращался на Петлю по Лейф-Эриксендрайв,
силуэты конструкций Выставки, как мираж, возникали вдоль побережья
озера. Сверху современные здания и башни были еще не совсем достроены, у
некоторых виднелись металлические скелеты, уткнувшиеся в небо, как бы для
пробы. Зима до сего времени была сиротской, так что снег и мороз не
останавливали сооружения этого футуристического города на земле, которую он
захватил, частично вычерпав из озера.
Приближалась Выставка: генерал Дэйвс настоял на праздновании Столетия
прогресса; даже если до столетия не хватает нескольких лет, кто это будет
подсчитывать.
На месте экспозиции менее чем за год до этого был Гувервилль. Безработный и
бездомный человек тоже старался найти свою дорожку в Столетие прогресса.
Ладно, может, процветание, которое Выставка принесет городу, даст и
безработному работу, а то и две. И потеря вида на озеро, конечно, не стоила
Чикаго ее Гувервилля.
Моим следующим пунктом был как раз Гувервилль, где, возможно, как раз
сейчас грустил Джимми Бим. Неплохой способ, как и всякий другой, избежать
сидения в конторе в воскресенье.
Я начал с Грант-парка, не считавшегося Гувервиллем, но бывшего отелем под
открытым небом для людей, потерпевших жизненный крах. Конечно, никто не
осмеливался возводить здесь какие-нибудь крыши с тех пор, как копы положили
этому конец. Но, с другой стороны, копы перестали сажать нарушителей запрета
- в тюрьмах не было подходящего помещения, чтобы упрятать такую огромную
толпу.
Я прогулялся туда, пройдя мимо отеля Эйдемса и "Конгресса", и скоро уже
показывал улыбающееся, хорошо откормленное лицо на фотографии
изможденным, небритым людям в залатанных костюмах, за которые они когда-то
платили побольше, чем сейчас стоил мой. Народ и в Грант-парке, и в Линкольнпарке
был одинаковый: они противились выживанию их в Гувервилле, не
смирившись со своей судьбой, они еще не были безучастными, еще старались коекак
перебиваться... Один старый бродяга, с которым я разговорился, использовал
одно из двух пальто в виде подушки на скамейке, которую он застолбил для себя в
это довольно холодное воскресное утро.
Снег, наконец-то, завалил Чикаго - несколько дюймов снега покрыли землю с
середины недели и держались благодаря постоянно морозной погоде. Старик со
своими двумя пальто был в меньшинстве, большинство не имело ни одного, а этот
высокий, худой, старый, мудрый ворон чувствовал себя человеком, оставаясь при
своих двух пальто.
- Этого парня не видал, - сказал он, глядя на улыбающееся лицо Джимми
Бима. - У этого парнишки хорошенькая малышка. Жаль, не встретил такую, когда
был парнем хоть куда.
- Это его сестра.
- Похожа, - сказал старик.
- Ели сегодня?
- Я поел вчера.
Я стал рыться в карманах, но он взял меня за руку.
- Слушай, - сказал он. - Планируешь показывать портрет всем вокруг?
Спрашивать этих обманщиков и бродяг, видали или нет они этого малыша?
Я ответил, что собираюсь.
- Тогда никому не давай ржавой монеты. Разнесется слух, что ты кидаешь
монеты направо и налево, и ты получишь столько сведений, что унести не
сможешь, но ни в одном не будет ни слова правды.
Я это знал. Но этому бедному старому негодяю было, черт его побери, за
семьдесят, и на таком холоде, как сейчас...
Что ж, должно быть, он сообразил, о чем я думаю, потому что заулыбался и
покачал головой.
- Хоть я тут и самый старый, но не самый нуждающийся и не хуже всех. Если
у меня будет какая новость для тебя, возьму твои "бабки". А не узнаю, так и не
возьму. Что ж, другие такой привычки не имеют. Видишь ли, я в эту игру начал
играть еще до тяжелых времен. Я двадцать лет мотался по железной дороге, пока
женщина, с которой я прожил пятнадцать лет, не выставила меня по причинам,
тебя совсем не касающимся. И тогда я оказался здесь. Но другие парни... не знают
они, как надо обходиться с жизнью. Для них она - новость. Так что монету не
выдавай. У тебя столько и нет при деле, которым занимаешься.
Я пожал ему руку, втиснув доллар. Он глянул на меня почти сердито, но я
успокоил его.
- Вы его заработали. Ваш совет стоит этого.
Он заулыбался, кивнув, и растянулся на своей скамье подремать - со
свернутым пальто под головой.
Вокруг постамента статуи Александра Гамильтона, первого министра
финансов Соединенных Штатов, этих добитых жизнью людей сидело побольше, и
я смог заметить, что они были как раз тем сортом людей, о которых и говорил
старый бродяга: лет под тридцать, под сорок, под пятьдесят (люди, которые хотят
найти работу и играть по правилам, надеются, что для человека, желающего
работать, работа всегда найдется), сидящие у постамента статуи Гамильтона с
лицами, на которых все еще видно было достоинство, но также замешательство и
гнев; а по мере того, как шли месяцы и эти люди передвигались под крышу одного
из Гувервиллей, которыми усеяны пригороды Чикаго, лица становились пустыми,
невыразительно застывшими, и не только от холода.
Один из мужчин, сидя на ступеньках и положив рядом воскресный "Трибьюн",
сняв пальто и жилет, обкладывал свое тело газетами, а потом натянул на газеты
жилет и надел пальто.
Он заметил мое внимание к нему и улыбнулся неожиданно широко и душевно.
- Мне сказали - так теплее, - пояснил он.
Я не смог найти ответ. Мне удалось только растерянно выговорить:
- Держу пари, что помогает.
- А я уверен, что и у вас одна лежит против сердца, - сказал незнакомец.
- Э-э... Когда-нибудь видал этого парня? - сказал я, показывая ему фото.
Он изучил его и сказал:
- Если видал, обломиться мне что-нибудь?
- Нет, - ответил я.
- Я его никогда не видел. Никогда, даже если за это светят деньги.
- Извините за беспокойство, - сказал я.
- Не стоит, - заметил он и, расстелив остатки газеты, лег на них, ничем не
прикрывшись.
Я показал фото остальным скваттерам пьедестала Гамильтона. Ни один из них
никогда не видел Джимми Бима. Большинству понравилась внешность Мэри Энн;
некоторые остались к ней равнодушны. Я опросил еще нескольких человек,
сидевших на скамьях вдоль берега озера и глазевших на почти достроенный
"Город будущего", где у них была не так уж давно крыша над головой. Один из
мужчин, среднего возраста, поседевший, в шляпе и пальто, которые стоили когдато
немало, хотя на пальто уже были не все пуговицы, тоже не видел Джимми, но
предложить взять у меня копию фотографии, если есть, - он может показывать ее
всюду и заработать верный доллар. Я отказался без колебаний - как и советовал
старик. У меня не было столько денег; приходилось делать работу, отбросив
жалость, сердце надо было прикрыть чем-то потолще газеты.
Я поехал в Гувервилль на Гэррисон и на Канале. Там вид был прямо-таки в
духе Крэйзи Кэт: сюрреалистический город, построенный из распрямленных
железных канистр, брошенной мебели и картонных коробок, упаковочных ящиков,
старых корпусов машин, птичьих клеток - годился любой городской хлам.
Лачуги были аккуратно собраны в ландшафтные группы с насыпанными
земляными тротуарами и высаженными возле них какими-то деревьями и кустами
- сейчас, конечно, бесплодными, за исключением пары вечнозеленых, одно из
которых, судя по всему, послужило кому-то рождественской елкой; не видно было
бурьяна или мусора, только странный городок в снегу. Многие из его обитателей
сгрудились вокруг печек - дырявых канистр, в которых горел ярко-оранжевый в
серо-белом свете дня огонь. Этот, как и другие Гувервилли около депо железной
дороги и в свободных местах вокруг города, держался довольно долго, чтобы
сделаться только временной остановкой. Здесь жили мужчины, женщины и дети.
Народ, который редко мог помыться и постирать белье и одежду, но держался с
тихим достоинством, говорившим, что они смогут, если захотят. А по числу детей
и беременных женщин казалось, что жизнь здесь будет продолжаться вечно.
В моих поисках этот Гувервилль был самым многообещающим: некоторые
люди прожили здесь больше года, тогда как бродяги в городе и неудачники из
Грант и Линкольн-парков передвигались с места на место. Если Джимми Бим
добрался сюда на товарняке - он временно мог сойтись с бродягами. Он
наверняка должен был возвращаться в Гувервилль ночевать во время своих
бесполезных поисков личного стола в редакции "Трибьюн". Так что именно
постоянные жители городских Гувервиллей имели наибольший шанс его знать.
Но Джимми Бима никто никогда не видел ни на Гэррисон, ни на Канале.
Я посетил еще три Гувервилля, подальше, что и заняло у меня все воскресенье.
На следующее утро я попытал счастья на платформах пониже Уэкер-Драйв, но ни
один человек так и не опознал фото; и люди под мостом Мичиган-авеню тоже не
опознали. Гувервилли около железнодорожных депо были, возможно, вариантом
получше, но я больше никуда не попал. Закончил около семи вечера в понедельник
в заведении Барни, пил ром до тех пор, пока из памяти не уплыли небритые лица
бродяг, одетые в рваные фетровые шляпы.
Еще два дня я провел поблизости от Норд-Сайда, путешествуя вверх и вниз по
Северной Кларк-стрит с этой проклятой фотографией в руке. Северная Кларкстрит
не была подходящим местом, чтобы шататься там уставшему от глазения на
бродяг человеку. Похоже, у меня уже была "бродягоэмия". Рассыпающиеся старые
здания, с угодливо приоткрытыми для всякого сброда дверями, которые были
душой этой улицы еще до тяжелых времен и пребудут ею и дальше; мелкие
торговцы и уличные нищие занимали все перекрестки, и все свободные места были
ими буквально усеяны.
Всего за несколько кварталов отсюда находились шикарные магазины
Северной Мичиган-авеню, где богатые женщины в мехах и драгоценностях
покупали себе очередные меха и драгоценности. А здесь была Северная Кларкстрит:
ломбарды, дешевые рестораны; китайские забегаловки и притоны;
непристойные театры, детские приюты, игорные притоны, табачные лавки,
газетные киоски, магазины ношеной одежды, столовые для бедных, ночлежки.
Тусклая улица, знавшая лучшие времена, вечером превращалась в дорогу "ярких
огней и горячего джаза" с кабаре и "открытыми" танцевальными залами (где
одинокие мужчины и женщины из дешевых пансионов могли познакомиться и,
возможно, объединить хозяйство на неделю или на год), и с десятицентовыми
танцзалами, где посетителям навязывали свое мастерство проститутки.
Но шаркающие по этим улицам, заполнявшие "отели для мужчин" и пансионы
бродяги не видели Джимми Бима, по крайней мере, ни один из тех, с кем я
разговаривал. Не видели его и на Ла-Саль, Диборн, Стейт или Раш-стрит и на
перекрестке ниже Чикаго-авеню, где сосредоточилось множество ночлежек с
постелью (или чем-то похожим на постель) для бездомных господ. Стоимостью
двадцать пять центов за ночь или доллар за неделю. А множество народу в Чикаго
не имело не только двадцати пяти центов, но и не знали, кто такой, к черту,
Джимми Бим. Это, похоже, относилось и к сотням небритых, плохо одетых людей,
которым я совал фото.
Следующий день я провел, обследуя ночлежки по Южной Кларк, Южной
Стейт и Западной Мэдисон-стрит, более подробно остановившись на отеле Дэйвса
"Для мужчин", который генерал посвятил памяти покойного сына. Но все было
безрезультатно.
Я вернулся на Северную Кларк-стрит. Между Кларк и Диборн-стрит в
Вашингтон-сквере, перед библиотекой Ньюбери, находился Багхаус-сквер. Если
бы жив был мой отец, и жизнь сбила бы его с ног, он, конечно, отирался бы по
вечерам здесь. Ежедневно толпы мужчин, стоя вдоль тротуара, слушали
взобравшихся на вершину пирамиды из нескольких ящиков из-под мыла ораторов,
талдычивших на излюбленные темы: о язвах капитализма и о том, что Бога нет. В
этом месте, как в фокусе, собирались самые интеллигентные бродяги и
неудачники, симпатизирующие коммунистам и Ай. У. У. Уверен, мой отец
чувствовал бы себя здесь как рыба в воде.
В дневное время ящики из-под мыла по большей части оставались вакантными,
а скамьи и бровки тротуаров занимали те же небритые лица, которые я встречал
уже несколько дней подряд. Главное отличие было в том, что некоторые из этих
плохо одетых граждан не обкладывали себя газетами, а читали их.
Молодой человек, находящийся в полосе жизненных неудач, лишенный
иллюзий, созданных с помощью выжимок из великих газет, которым он так
поклонялся, вполне мог закончить Багхаус-сквером.
Я опросил нескольких человек, но получил отрицательные ответы;
неожиданно один - бледный, помоложе других, в очках, с довольно длинными
каштановыми волосами, опознал лицо на фотографии.
- Да, - сказал он. - Я знаю, кто это.
- Вы уверены?
- Да. Это Мэри Энн Бим. Она живет в студии в Тауер Таун. Она актриса.
Великая...
- Ну да.
- Разве это ничего не стоит?
- Не особенно.
- Я ничего не прошу... Просто подумал, раз я опознал фото...
- Но я пытаюсь найти парня.
- Его я не знаю. Почему бы вам не обратиться к Мэри Энн? Может, она знает.
- Я так и сделаю.
- Мне нужно пятьдесят центов. Или даже двадцать пять. Мне нужно хотя бы
позавтракать.
- Сожалею.
- Я не бродяга, понимаете? Я изобретатель.
- В самом деле... - Я попытался уйти от него.
Он поднялся со скамьи - невысокого роста, глаза как-то странно блестели.
- Я изобрел линзы, - пояснил он и из кармана бархатной куртки вынул
круглый кусок толстого полированного стекла, вдвое больше серебряного доллара.
- Прекрасно.
- Это дает возможность человеку видеть вещи в миллион раз больше, чем они
есть на самом деле. - Он поднял стекло вверх к солнцу, чтобы поймать его лучи
своей штуковиной, но солнце было за тучами.
- Не смешите меня.
- Я его сам отшлифовал наждачной бумагой. Парень довольно живо зашагал
рядом со мной. Наклонившись, он приглушенным тоном сообщил, дотронувшись
до моего плеча:
- Мне предлагали за нее тысячу долларов. Но меньше, чем за пять тысяч, я не
отдам.
Вежливо улыбаясь, я осторожно снял его руку с плеча и спросил:
- А как вы обнаружили, что линза такая сильная?
Он самодовольно улыбнулся.
- Я экспериментировал на клопах. Под линзой я мог не только рассмотреть
каждую мышцу клопа, но и движения всех его суставов. Мог его лицо разглядеть: в
глазах никакого выражения. Знаете, клопы от природы не слишком
сообразительны.
- Я это слышал. Пока.
Теперь он шел сзади, но обращался ко мне:
- Разве вы сможете увидеть такое с обычными линзами? Нет, не сможете!
В этот вечер я так налакался рома, что решил избавиться от этого проклятого
дела, пока оно не превратило меня в чокнутого.
Через недельку с небольшим я собираюсь во Флориду, так что завтра мне
нужно встретиться с Мэри Энн Бим и сказать, что я не в силах разыскать ее брата.
Итак, на следующий день после обеда я поехал на север, на Мичиган-авеню,
проехав "Ригли-билдинг", "Трибьюн Тауер", "Медина-Атлетик-клаб" и отель
"Аллертон", направляясь к главной достопримечательности этого района, которую
окружающие ее небоскребы превратили в карлика - к старой водонапорной
башне, выстроенной в готическом стиле и похожей на церковь. Башня вздымалась
в небо, как серый каменный палец, возможно, указательный, принимая во
внимание разговоры, ходившие вокруг этого единственного свидетеля Великого
пожара на Норт-Сайд. Хотя многие считали, что башню нужно снести, чтобы
увеличить поток движения на Мичиган-авеню.
Водонапорная башня на Мичиган-авеню в Чикаго подарила свое название
району Тауер Таун ("район Водонапорной башни") и находилась в самом его
центре - хотя точную границу Тауер Тауна определить было нелегко. Он
разместился на Золотом Берегу на север от Дивижн-стрит и неожиданно высоко
взобрался на Гранд-авеню - на юге. Он прокрался на запад от Кларк-стрит и на
востоке пересек Мичиган-авеню, двигаясь в Стритервилль - район, названный в
честь скваттера, жившего в лачуге (которая сейчас превратилась в здание с самыми
причудливыми апартаментами в городе). Его главной дорогой с севера на юг была
Стейт-стрит, а Чикаго-авеню делила район на восточный и западный.
Вот где находился район Тауер Таун. Вот что представляли из себя улицы, на
которых "замысловато" разместились кафе-кондитерские ("Клуб черной кошки"),
художественные магазины ("Нео Арлимаск"), рестораны ("Дилл Пикл-клаб") и
книжные магазины ("Магазин радикальной книги"). Над магазинами
располагались мансарды и "студии" - мастерские, на них указывали висевшие в
окнах некоторых магазинов, выше ящиков с цветами, объявления - "Сдается
студия". Подобно большинству обитателей "богемы" больших городов, это была
попытка - сознательная или нет - привлечь сюда туристов и меценатов; но в
этот холодный вечер (ветер играл снегом, похожим на мелкую пыль) на улицах не
было никого, за исключением юных художников и студентов, тут и живших, да и
те, спрятав руки в карманы своих бархатных курток, шли по своим делам, не глядя
по сторонам.
Раньше я бывал в клубе Дилла Пикла: это была достопримечательность вроде
водонапорной башни. Но никогда не думал, что окажусь тут во второй раз. Меня
не впечатлили тогда ни кричащие изображения обнаженных фигур на стенах; ни
темный, прокуренный зал для танцев; ни маленькая сцена, около которой сидело
несколько человек - больше в ожидании, чем в сопереживании; ни черствые,
толщиной с лист бумаги, сэндвичи с курицей, которые были тут единственной
едой.
Сейчас я снова сидел за столиком у Дилла Пикла, ожидая Мэри Энн Бим и
стараясь не слушать, как за соседним столиком три длинноволосых парня в
брюках из грубой ткани и темных свитерах разговаривают с двумя коротко
стриженными девушками в длинных черных юбках и черных свитерах. Они
курили и пили кофе. Казалось, каждый из них разговаривает сам с собой. Один
парень говорил о превосходстве своих стихов над стихами друга (не
присутствовавшего здесь) и решил в конце концов, что если был бы редактором, то
в свой поэтический журнал не взял бы из этого дерьма ничего. Даже Гэриет Монро
не годился для его несуществующего журнала. Одна из девушек обсуждала
недавнюю выставку "примитивного искусства" шестидесятидвухлетнего мелкого
торговца одеждой с Максвел-стрит в "Нео Арлимаске", изобразившего на картоне
сцены еврейской потогонной мастерской. "Экспрессия художника поразительна!
Но нищету он использовал только как средство, даже не пытаясь ее осмыслить!"
Бледный, болезненного вида парень поносил Киплинга и Шекспира, а потом с
обожанием говорил о Креймборге, тогда как другой, более упитанный,
рассказывал, что его выгнала хозяйка, которая не может понять того, у кого нет в
комнате ни кровати, ни стула, а также потому, что у него длинные волосы.
Другая девушка - брюнетка, с приятными, полными губами - рассказывала,
что она позирует голой в качестве модели художнику за доллар в час. Собственно,
она гордилась этим. Я уже был готов достать бумажник, чтобы потратить доллар,
как в. зал вплыла Мэри Энн Бим.
На ней опять было черное пальто с черным меховым воротником. Я встал и
помог ей снять и повесить его на позаимствованный у соседей стул. На ней были
берет, на этот раз белый, сине-белый свитер с рисунком, похожим на молнии, и
синяя юбка. Она положила на стол маленькую сумочку и села. Её широко
раскрытые, как у Клодетт Кольбер, глаза ожидающе глядели на меня, а на красных,
как у той же Клодетт Кольбер, губах появилась улыбка.
По телефону я говорил не с ней: по номеру, который она мне дала, ответил
мужской голос. Я передал, что встречусь с ней здесь. Так что, возможно, она
подумала, что у меня есть новости об ее брате. А их не было.
Именно это я ей и сказал.
- Я провел в поисках пять дней и следов его не нашел. Ничто не указывает на
то, что он вообще в Чикаго.
Она молча кивнула. Глаза у нее немного сузились, но были еще достаточно
велики, чтобы в них затеряться. Губы слегка сжались, как в поцелуе.
- Я проверил газеты, прочесал большинство Гувервиллей рядом с НортСайд...
- Вы имеете в виду, что он может быть так близко от того места, где я живу?
- Конечно. По Северной Кларк-стрит.
- Там ведь полно беспризорников.
- Правильно. Еще я расспрашивал о нем в Багхаус-сквере. Нашел одного
парня, который, как оказалось, знает вас, но не знает вашего брата.
- Что мы будем делать теперь?
- Советую прекратить поиски. Мне кажется, он передумал в последнюю
минуту и отправился в Калифорнию или в Нью-Йорк. Или еще куда-то, только не в
Чикаго.
- Нет, - твердо возразила она, покачав головой. - Его желанием было стать
репортером именно в "Трибе".
- Он мог попытаться, получить от ворот поворот и поехать на поезде еще
куда-нибудь.
- Я прошу вас продолжать поиски.
- Думаю, это бессмысленно. Вы понапрасну потратите деньги.
- Это мои деньги.
- А время мое. И я не хочу тратить его на поиски вашего брата.
В какой-то момент мне показалось, она заплачет, но она сдержалась.
- Видите ли, - сказал я, - он исчез. Страна кишит парнишками,
катающимися по железной дороге в поисках интересной жизни и работы.
Огромный парень с копной волос, в черном свитере и брюках из грубой ткани,
подошел к столику принять у нас заказ. Я спросил его, каковы сэндвичи с
курятиной. Он ответил, что хороши, как обычно; тогда я заказал с ветчиной. Мэри
Энн отмахнулась от моего предложения заказать ей сэндвич и попросила только
чашку чая. Я заказал чай и себе.
- Так вы прямо после "Торгового центра"? - спросил я.
Она кивнула.
- Еще одна "мыльная опера"?
Она кивнула.
- Должно быть, интересная работа.
Она перевела взгляд с меня на изображенную на стене толстую рыжеволосую
обнаженную фигуру.
- Вот, возьмите, - сказал я, протягивая руку. Она посмотрела на руку, потом
на меня.
- Что это?
- Пятьдесят баксов сдачи. Я работал пять дней. Вы мне дали сотню.
- Оставьте себе, - сказала она.
- Прекратите дуться и возьмите деньги, черт вас возьми.
Она бросила на меня взгляд, забрала деньги и небрежно сунула их в свою
маленькую черную сумочку.
Явились сэндвичи с ветчиной, такие же тонкие и черствые и такие же
невкусные, какими я запомнил куриные. А чай был хорош, немножко пах
апельсином. Мне он понравился. Она отпила свой, но понравился ли он ей, сказать
не могу.
Когда мы поели, я помог ей одеть пальто, расплатился, и мы вышли на
холоднющую улицу. Снег идти перестал.
- Хотите добраться побыстрее? - спросил я у нее.
- Я могу и пройтись, здесь недалеко...
- Холодно. Моя машина стоит как раз кварталом ниже. Пойдемте.
Пожав плечами и уткнув лицо в черный меховой воротник, она подстроилась к
моему шагу.
Я помог ей усесться, занял место водителя и включил мотор.
- У меня есть печка, - сообщил я, включая ее.
- Прекрасно, - заметила она равнодушно.
- Куда едем?
- Ист-Честнат, - и назвала адрес. Я двинулся.
- А кто тот парень, что отвечал по телефону, когда я сегодня звонил?
- Это Алонсо.
- А кто этот Алонсо?
- Он художник.
- А что он рисует?
Она ответила мне словно ребенку:
- Картины.
- Какого рода?
- Опыты в динамической симметрии, если вам это нужно знать.
- А где он живет?
- Со мной.
- А-а...
Уже стемнело, но передние фары освещали дорогу, ловя снежные вихри;
справа, немного впереди, шли, взявшись за руки, двое мужчин. Это было не диво
для Тауер Тауна. Точно так же, как проживание Мэри Энн с неким парнем по
имени Алонсо. Это разочаровало меня, но не удивило; в этом районе было весьма
обычно видеть на почтовом ящике два имени - одно мужское, другое женское.
Неженатые пары были неотъемлемой частью Тауер Тауна, так же, как и разговоры
о свободной любви и феминизме. Женщинам в Тауер Тауне нравилось сохранять
свою индивидуальность, свою независимость и как следствие - собственные
фамилии.
Через полчаса мы были на месте. Мэри Энн собралась выходить.
- Я вас провожу, - сказал я.
Она взглянула на меня, задумавшись. Потом пожала плечами.
Я вышел из машины и пошел за ней следом по Дорожке к обветшалому
четырехэтажному красному зданию. Вход был с переулка; мы поднялись по
выкрашенной в красный цвет лестнице. Красный цвет мог быть и политическим
символом, но в то же время символизировать тот факт, что, поднимаясь по этой
скрипучей лестнице, свою жизнь держишь в руке точно так же, как эти непрочные
перила.
Мы вошли в маленькую кухоньку, в которой были стол, одноконфорочная
масляная плита, стул, раковина с какой-то грязной посудой и шкафчик;
холодильника не было. Стены голые, покрытые желтой штукатуркой,
потрескавшиеся, местами с отвалившимися кусками. Она положила пальто и берет
на стол и спросила:
- Хотите чаю?
- Конечно, - ответил я.
- Снимайте пальто и подождите немного, - сказала она без выражения,
заполняя в раковине медный чайник странной формы.
Я положил свое пальто поверх ее.
- Пройдите и познакомьтесь с Алонсо, - предложила она.
"Пропади он пропадом", - подумал я и пошел знакомиться с Алонсо.
Он сидел посреди комнаты на полу и что-то курил. Комната была слабо
освещена. По запаху горячего ладана я сообразил, что это сигарета с марихуаной.
Он был блондином небольшого роста, около двадцати лет, одет в ярко-красный
свитер и брюки из грубого бархата. Казалось, на мой приход он не обратил
никакого внимания.
Комната была большая, с высоким потолком и дневным освещением, но
меблировка скудная: матрас, покрытый кучей одеял; у одной стены комодик,
выглядевший здесь одиноким и неуместным, как будто он забрел сюда случайно, с
улицы. Стены были увешаны ошарашивающими модернистскими картинами:
кричащие цвета и искривленные формы обозначали звук и ярость. Так или иначе,
от них было больно глазам.
- Это все вы нарисовали? - спросил я его.
- Да, я.
- Вот у этой есть название? - спросил я, указывая на холст, где красное не
сочеталось с зеленым и синим.
- Конечно. Это "Равнодушие людей друг к другу".
- Интересно, как вы пришли к такому решению? Он с усмешкой глянул на
меня глазами цвета сажи.
- Так же, как появляются все мои названия.
- Как же?
Он пожал плечами.
- Когда я заканчиваю работу, я вешаю ее так и сяк или просто держу
перевернутой до тех пор, пока что-нибудь не блеснет в голове. И тогда я даю ей
название.
- Перевернули и назвали?!
- Можно и так сказать.
- Я понял, что вы и есть Алонсо.
Он встал, улыбаясь.
- Вы обо мне слышали?
- Мэри Энн о вас упоминала.
- А-а... - сказал он, слегка разочарованно. - По телефону сегодня я с вами
говорил, верно?
- Именно так.
Он затянулся марихуаной, задержав в себе дым, потом заговорил, и было
полное впечатление, что он говорит, тужась в уборной.
- Полагаю, вы ждете, когда я уберусь отсюда...
Махнув обеими руками, он бросил сигарету на пол и растоптал ее. Потом
прошел в угол комнаты, где была брошена старая бархатная куртка, надел ее и
оставил меня наедине с картинами.
Довольно скоро вошла Мэри Энн с двумя чашками. Она всучила мне их и
прошла через комнату дальше в темноту через дверной проем без двери. Я
растерянно стоял, балансируя с чашками чая, пока, наконец, не поставил их на
верх комодика и, стоя, не отхлебнул из своей чашки.
Мэри Энн вернулась в волочащемся по полу черном кимоно с красными и
белыми цветами, перевязанном на талии черным кушаком. При ходьбе полы
кимоно распахивались, открывая взору ослепительную белизну ног. Положив руки
на бедра, она спросила:
- Как вам понравился Алонсо?
- Намного больше, чем его картины, - ответил я. Она с трудом удержалась
от улыбки, а потом сказала:
- А я считаю, что они хорошие.
- В самом деле?
Тут она не сдержала смех.
- Ну, не совсем так. Пойдемте.
Я пошел за ней через дверной проем, который, когда она зажгла наверху свет,
превратился в маленький холл с ванной по правую руку и входом в другую
комнату впереди, куда она меня и провела.
Это была комната поменьше первой, но достаточно большая для кровати с
балдахином. Стены были задрапированы голубыми батиками, потолок тоже. На
фоне темно-голубых стен выделялись два столика - ночной и туалетный с
круглым зеркалом. На ночном столике стояла маленькая цилиндрическая лампа в
стиле арт-деко, и это было единственное освещение в комнате. А единственное
окно было выкрашено снаружи чернотой ночи.
- Вы и Алонсо не делите... - Я поискал вежливое слово.
- Спальню? - улыбнулась она. - Нет. Почему мы должны ее делить?
Я пожал плечами.
- Вы живете вместе.
- Снимаем мы вместе, - кивнула она. - Но на этом все и кончается.
Я опустился на край кровати и тут же быстро вскочил, но она потянула меня за
руку, приказывая снова сесть, и сама села рядом, усмехаясь.
- Бедный мальчик, - сказала она. - Вы в замешательстве...
- Всего-навсего никак не разберусь с Тауер Тауном, так я думаю.
- Алонсо любит парней.
- Хотите сказать, что он голубой.
- Ну да.
- О! И вы просто платите пополам за квартиру, и все?
- Совершенно верно. Эта милая большая квартира - студия. И мы
объединились, чтобы ее оплачивать...
- А почему с Алонсо?
- Мы - друзья. Он и актер, и художник. Мы вместе играли в "Дерзких
играх". Знаете... такая маленькая театральная труппа.
- А-а...
- Еще чая хотите?
- Нет. Нет, благодарю.
Она взяла у меня чашку и вышла, волоча подол и еще больше сверкая белой
кожей.
Я оглядел комнату. В изголовье под пологом висела бледная электрическая
луна с человеческим лицом. Она была выключена.
Мэри Энн вернулась в комнату, села рядом.
- А вы тоже это зелье курите? - спросил я, указав жестом на другую
комнату.
- Марихуану? Нет. Я даже не пью. Я выросла в порядочном доме; мы такого
рода вещей и близко не видали, и я никогда этим не интересовалась, только один
раз попробовала.
- Но вы позволяете ему этим заниматься?
- Алонсо не пьет.
- Я имею в виду - курить марихуану.
- Да, я не возражаю. Алонсо не наркоман, как вы думаете. Он курит изредка,
для расслабления. Когда рисует или перед тем, как идет... в общем, поискать себе
"подружку".
- И он... приводит приятелей сюда?
- Иногда. Но обязательно говорит мне, если собирается привести. Я могу
оставаться в своей комнате и учить тексты, если я задействована в пьесе, или
просто-напросто читать, или спать.
- И вас не беспокоит то, что делается за стеной?
- С какой стати?
У меня не было ответа на этот вопрос.
- Живи своей собственной жизнью - вот девиз, принятый здесь, -
объяснила она. - Живи, а не только существуй.
- Сейчас многие люди и простое существование находят достаточно
трудным. Она молчала.
- Приятно было побывать в вашей спальне, - продолжал я. - Вы красивая
девушка, и это кимоно красивое, и чай вы приготовили вкусный. Но я попрежнему
не собираюсь больше разыскивать вашего брата.
Я ожидал, что при этих словах она на меня набросится с кулаками, но этого не
случилось.
- Я понимаю, - сказала она довольно холодно.
- Тогда зачем вы меня сюда привели?
Она наконец немного рассердилась, но только чуть-чуть.
- Не подкупить вас, если вы так думаете. В городе масса других детективов...
- Это правда, и некоторые более крупные агентства могут искать вашего
брата по всей стране, если вы дадите для этого "бабки".
- Я психологически связана с братом.
- Что?
- Мой психиатр говорит, что большинство проблем у меня связано с тем, что
я из близнецов. Я чувствую свое несовершенство из-за того, что потеряла брата.
- Вы ходите к психиатру?
- Да.
- И он говорит, что вы чувствуете свое несовершенство из-за того, что вам
недостает брата?
- Нет. Это я так сказала. Он же говорит, что большинство моих проблем
связано с тем, что я из близнецов.
- Каких проблем?
Она пожала плечами.
- Он не сказал.
- А почему вы к нему ходите?
- Алонсо посоветовал.
- Почему?
- Он думает, что я стану лучше как актриса, если вступлю в контакт со своим
примитивным подсознанием.
- Это теория Алонсо, не психиатра?
- Да.
- И сколько стоит психиатр?
- Немало.
- И все-таки, сколько?
- Пять долларов в час.
Я как на угли сел: пять долларов за час! Я для нее снизил срою ставку с
двенадцати долларов в день до десяти - ради нее, потому что мне было жалко
страдающую молодую актрису, пытающуюся устроиться в большом городе, - и за
пять дней прочесал все Гувервилли и эту проклятую Северную Кларк-стрит с ее
ночлежками, а она платит пять долларов за час какому-то шарлатану с Мичиганавеню!
Она сказала:
- А почему вы так разъярились из-за этого?
- Из-за чего?
- Что я хожу к психиатру. Почему вы из-за этого так вышли из себя?
- Только потому, что на ночь глядя насмотрелся на тьму-тьмущую небритых
лиц, вот и все.
- Не понимаю.
- Люди продают яблоки на перекрестках и Бога благодарят, если заработают
доллар в день, а вы пять баксов пускаете на ветер из-за какой-то чепухи.
- Это жестоко.
- Возможно. В конце концов, это ваши пять баксов. Можете делать с ними,
что хотите.
Она ничего не ответила, разглядывая свои руки, сложенные на коленях.
- Выступая на радио, вы, похоже, хорошие "бабки" делаете, - добавил я.
- Неплохие, - согласилась она. - И я могу еще попросить денег из дома,
если будет нужно.
Мы посидели некоторое время молча. Я сказал:
- В самом деле, не мое это дело, что вам делать со своими деньгами. Парни,
торгующие яблоками на перекрестках, - это не ваша вина... И ваши пять баксов
не решат проблемы. Забудьте, что я вам наговорил. Как я уже сказал, я увидел
слишком много небритых лиц, пока бродил по Гувервиллям, разыскивая вашего
брата.
- Думаете, что я живу одними пустяками, ведь так?
- Я не знаю. Мне Тауер Таун не нужен. Вся эта свободная любовь, о которой
вы тут толкуете, кажется мне не очень правильной.
Она, поддразнивая, улыбнулась.
- Вы охотнее за нее заплатите, не правда ли? Я тоже улыбнулся - против
желания.
- Я не это имел в виду.
Она поцеловала меня. Долгим поцелуем, и, между прочим, очень сладким.
Губы у нее были нежные. Теплые. Губная помада возбуждала.
- Ты вкуснее, чем засахаренные яблоки, - сказал я.
- Возьми еще кусочек, - ответила она, и я поцеловал ее, а мой язык
скользнул в ее рот, что, казалось, ее удивило, но понравилось - она проделала то
же самое с моим ртом.
Кимоно соскользнуло с ее плеч, а мои руки - на ее прохладное, белоснежное
тело. Оно было нежным, - как и ее губы, - но в то же время мускулистым, почти
как у танцовщицы. Груди у нее были небольшие (но приятно заполнили ладони) с
маленькими девичьими сосками и ободком вокруг размером с монету.
Не без моей помощи и не переставая целоваться, она раздела меня, и мы
оказались под балдахином. Мы лежали, целуясь и лаская друг друга, а потом,
когда я уже собирался ее взять, она остановила меня:
- Подожди.
- Ты хочешь, чтобы я что-нибудь переменил? - спросил я. У меня был
припасен презерватив.
- Нет, - ответила она, выбираясь из постели, и выключила на туалетном
столике лампу. Она вышла в ванную и вернулась с полотенцем, постелила его на
кровать и, устроившись на нем, с завораживающей улыбкой дотянулась и
включила электрическую луну.
Я старался войти в нее нежно, но это было трудно: она была маленькой и
тесной.
- Тебе не больно?
- Нет, - ответила она, целуя меня, похожая на призрачного ангела.
И я прошел путь до конца.
Это продолжалось всего несколько минут, но каких удивительных! И когда она
кончила, то застонала, и в стоне были и боль, и наслаждение; я кончил минутой
позже, выйдя и выпустив все на полотенце, на котором она лежала.
- Не надо было, - сказала она грустно, коснувшись моего лица. - Тебе надо
было остаться во мне. Приподнявшись, я посмотрел на нее.
- Я подумал, что ты хотела, чтобы я....
- Нет, это не для этого...
Она свернула полотенце и выбралась из постели; она не хотела, но я увидел:
полотенце запачкалось кровью.
Я лежал на спине, ожидая, когда она вернется.
"У нее как раз то самое время", - подумал я.
И только теперь вдруг сообразил.
Вскоре она вернулась в мои объятия.
Я поглядел на нее, она все еще улыбалась так же загадочно.
- Ты была девственницей, - уточнил я.
- Кто это сказал?
- Я говорю. Ты была девственницей!
- Это имеет какое-нибудь значение?
Я ласково ее отодвинул и сел.
- Конечно, имеет, - сказал я. Она тоже села.
- Что тебя так разволновало?
- У меня никогда не было...
- Вот почему я тебе и не говорила.
- Но ты не могла быть девственницей!
- А я и не была.
- Ладно, хватит шутить.
- А я и не шучу.
- Сколько тебе лет?
- Двадцать три.
- И ты, актриса, живущая в Тауер Тауне, делящая жилье с каким-то голубым,
встречающаяся с психиатром и говорящая о свободной любви, "живущая, а не
существующая", ты была девственницей?
- Может быть, я ждала настоящего мужчину...
- Если ты это сделала, чтобы я продолжал искать твоего брата... Нет, такого в
Чикаго еще не было!
- А это не взятка.
- Так ты любишь меня или как, Мэри Энн?
- Думаю, это несколько преждевременно. А ты что думаешь?
- Думаю, лучше мне найти твоего брата.
Она прижалась ко мне.
- Благодарю, Натан.
- Несколько недель я не смогу искать его. Мне нужно сделать еще кое-какие
дела - одну работу для "Ритэйл Кредит", а потом съездить во Флориду по делу.
- Хорошо, Натан.
- Тебе не больно?
- О чем ты?
- Ну, сама знаешь. Там, внизу...
- А почему бы тебе не проверить?
Электрическая луна улыбалась.
Холода ударили по Чикаго, как кулаком. К низкой температуре добавился
ветер, и город обратился в ледышку. Потом навалило двенадцать дюймов снега, и
все побелело. Те люди, с которыми я не так давно разговаривал в Гувервиллях,
возможно, и пережили холода, потому что, по крайней мере, у них были лачуги, а
временами и бочонок с каким-нибудь горючим. А вот несчастные в парках
замерзли. До смерти. Не все, но многие, - хотя об этом в газетах писали мало. Не
больно-то хорошая реклама для города в год проведения Выставки. Конечно, по
мнению газет, главную роль в гибели неудачников сыграло отсутствие изоляции:
покрывайте свое сердце если хотите проснуться утром. Мне было интересно знать,
проснулся ли утром тот парень, который преподнес мне в подарок эту житейскую
мудрость.
А я в это время, разодетый в белый костюм, грелся на солнце, вдыхая морской
бриз. Мужчины на улицах были в рубашках с короткими рукавами и соломенных
шляпах, женщины - в летних одеждах, с загорелыми ногами. Здания были такими
же белыми, как снега в Чикаго, - хотя сходство на этом и заканчивалось. Пальмы
склонялись вдоль Бискейн-бульвара, как будто их утомил солнечный свет. Мэр
Сермэк должен был появиться в городе позднее, к вечеру. Блондин, которого
Фрэнк Нитти послал встретить Сермэка, уже мог быть здесь.
Первое, что я сделал, когда сошел с экспресса "Дикси" чуть позднее семи утра
в среду - уплатил таксисту, чтобы довез меня до ближайшей мастерской
подержанных машин. Парень с короткими рукавами и золотой фиксой во рту,
отражавшей солнце Майами, продал мне за сорок долларов "форд" 1928 года. Он
бегал, конечно, не так, как за миллион баксов, но бегал, и вскоре я ориентировался
в этом чудесном городе.
Это был синтетический мир, напоминавший декорации в кино, которое, как
предполагалось, задурит вам голову, и вы подумаете, что все настоящее. Но вам, на
самом деле, все равно, так как именно в этом и было свое очарование - здания,
как из мороженого, тропическая растительность, залив такого синего цвета, что
небо кажется бледным. Всего двадцать лет назад здесь были мангровые заросли,
песчаные дюны, коралловые скалы. Джунгли. А сейчас это был рай для богатых, и
единственным признаком джунглей, оставшихся в чьей-либо памяти, были
пробковые шлемы регулирующих движение полицейских, одетых в светлоголубую
форму с белыми поясами.
Несмотря на тяжелые времена, в Майами, по-видимому, делался неплохой
бизнес. На шикарном Бискейн-бульваре с четырьмя линиями пальм, проходившем
параллельно тропическому ландшафту Бейфрант-парка, можно было заметить
машины с номерами из всех сорока восьми штатов. Район магазинов западнее
Бейфрант-парка состоял из дюжины кварталов, в основном узких улиц с
однорядным движением, и представлял чикагские Максвел и Стейт-стрит в версии
Майами, слепленные вместе: открытые магазины торговали фруктами и соками,
галстуками с цветными узорами ручной работы; пепельницами в форме очертания
штата; в витринах магазинов одежды - праздные манекены, одетые в купальные
костюмы и солнечные очки, намеревались бросать мяч. Фотостудии приглашали
клиентов попозировать перед картонным пляжем, держа огромную рыбу или
прислонясь к чему-то, напоминающему пальму. Семинолы в полном убранстве
сидели в антикварных магазинах, завлекая любопытных (и их деньги).
Театральные швейцары в свободных псевдовоенных френчах стояли у дверей
заведений, уличные торговцы на перекрестке предлагали крем для загара и
бюллетени скачек. Пока я ждал светофора, чтобы повернуть на Флеглер-стрит,
газетчик старше меня лет на десять всучил мне "Майами Гералд", но когда я
отказался от бюллетеня скачек, он бросил на меня такой взгляд, будто я признался,
что не люблю женщин.
Я не заметил, пока ехал нижним городом, чтобы здесь было много побитых
жизнью неудачников, но несколько женщин (около тридцати, в привлекательных
летних платьях, по-моему, домохозяйки), заметив случайные незагорелые лица
туристов, вроде меня, подходили, прося пенни, чтобы спасти от голода
потерявшего работу. Они просили не для себя конечно; на маленьких ящичках,
которые они носили, было написано: "Департамент социальной помощи графства
Дейд". Другая женщина, на этот раз лет около сорока, но также одетая со вкусом,
подошла ко мне и протянула листовку; она была из налогового комитета, -
оказалось, что, невзирая на падающий уровень жизни, самые разнообразные
поборы оставались на "пиковом" уровне прежних лет.
- Должно же что-нибудь делаться и для мэра, - пояснила она, твердо сжав
рот и пристально глядя на меня из-под очков в металлической оправе.
Я согласно кивнул и прошел в ресторан под названием "Обеденный колокол",
где взял ростбиф с горошком, кофе и яблочный пирог за пятнадцать центов. За
столом рядом, попивая лимонад, сидел блондинистый парень в белой рубашке с
короткими рукавами, серого цвета широких брюках на подтяжках и подходящего
возраста. Но он был не тем блондином, которого я искал. Не было его и среди
полудюжины других блондинов, проходивших мимо меня на улице и которых я
внимательно разглядывал.
Похоже, это будет не легко. А я-то надеялся просто столкнуться с убийцей на
улице, ткнуть ему в спину револьвер, затянуть в переулок и хлопнуть башкой об
стену. Если он при этом будет без оружия (которое у него скорее всего будет,
потому что он близок к своей цели), лучше всего подложить ему в карман свой
револьвер и анонимно оставить у входа в больницу или в полицейский участок,
как подбрасывают нежеланного ребенка. А уже одного того, что у него оружие,
хватит, чтобы в графстве Дейд гарантировать отсидку в несколько дней. За это
время Сермэк уедет домой.
Или я смогу "сесть ему на хвост", и он доведет меня до своей гостиницы. Это
позволит мне увидеть, работает ли он с напарником. В этом случае я подсуну
блондину пушку и натравлю на него копа, а напарник, возможно, улизнет. Еще
лучше было бы двинуть ему по затылку. Неплохо будет устроить его в больницу,
но убивать не стоит. Другая возможность - это держать его связанным в номере
до тех пор, пока Сермэк не уедет из города. Но такой вариант будет означать, что
он как следует меня разглядит, да и потом придется возиться с напарником (и
хорошо если это будет только один человек). Все это может иметь неприятные
последствия; по-видимому, лучший выход - проверка блондина на крепость его
черепа.
Помимо все же захваченного с собой браунинга, у меня была пушка, которую я
должен был подбросить: специальный полицейский кольт тридцать восьмого
калибра, который мне доставил гонец вместе с билетами на поезд, пятью сотнями
долларов и письмом от адвоката из Флориды. В письме на имя Натана Геллера
было разрешение действовать в Майами в качестве частного сыщика, а также
временно носить оружие. Очевидно, адвокат Луи Пикет имел во Флориде коекаких
друзей на хороших местах - или, скорее, их имел Аль Капоне. Несмотря на
некоторую публичную отгороженность со стороны официальных лиц штата и
города, когда (примерно в 1928 году) Капоне появился во Флориде,
общественность его приветствовала, а мэр Майами, парень по фамилии Ламас,
продал Капоне виллу на Бискейн-Бей.
Объяснения, для чего было послано оружие, не было, оно было не нужно.
Капоне предполагал, что я могу убить того человека, которого меня посылают
остановить. И сделал так, чтобы ничто не привело ко мне.
Во время путешествия на "экспрессе", сидя у окна, я обозревал покрытые
снегом пастбища штата Кентукки, пересекал реки и долины, взбирался на горы,
останавливался в горах. Передо мной проплывала панорама Америки, но все, что я
видел, проходило мимо моего сознания - я только и мог думать, что о блондине.
И сейчас, гуляя по оживленным улицам Майами, я ясно понял, насколько
несерьезны были мои фантазии. Выполнить эту работу можно только одним
путем, и подспудно я это понимал с самого начала. Мне нужно превратиться в
тень Сермэка и ждать. Ждать непосредственно покушения и попытаться
предотвратить его, по сути, в последний момент.
Это было, мягко говоря, рискованно: для Сермэка уж точно, но и для меня
тоже. Вот если бы отказаться от этого поручения, но из-за Аль Капоне это было
невозможно. К тому же тогда пришлось бы отказаться и от десяти тысяч долларов,
которые мой клиент пообещал мне после этого дела.
Вздохнув, я опять уселся в свой сорокабаксовый "форд" и поехал по мостовым
графства, мимо Палм Айленд (где находилась вилла Капоне); белое солнце
сверкало на поверхности Бискейн-Бей. Потом я побывал на десятимильном
острове, проехал по Коллинз-авеню на север, мимо разбросанных
псевдосредиземноморских отелей, домов с апартаментами и вилл, глядевших на
побережье, окруженных террасами и плавательными бассейнами (для тех, кто
находил Атлантический океан или слишком многолюдным, или слишком
соленым, или слишком что-нибудь еще). Я ехал мимо белого песка, покрытого
пятнами цветных солнечных зонтов и фигур в купальных нарядах, входивших и
выходивших из кабинок размером побольше, чем моя контора. Мимо полей для
гольфа, частных причалов, обвитых бугенвиллеей стен роскошных особняков и
затененных пальмами бухт, которые рассекали яхты и катера. Что ж, это тебе не
Гувервилли.
На окраине Коллинз-авеню, подальше от Атлантического океана, в
направлении спокойного Индейского зализа, располагалось несколько
относительно более скромных домов, не вилл, а просто бунгало с тремя или
четырьмя (всего-то) спальнями. Один из этих домов был зимним домом зятя мэра
Сермэка - доктора, недавно назначенного главой здравоохранения штата
Иллинойс. Одноэтажный оштукатуренный дом, довольно современного вида,
располагался вдали от улицы - и частично скрывался за кустами и пальмами. Это
было место, где скорее всего, и остановится Сермэк. Я припарковался на улице и
прошел через лужайку туда, где около дома садовник подстригал кусты.
- Привет! - поздоровался я.
Садовник - темный, маленького роста человек на кривых ногах, в
комбинезоне и помятой шляпе обернулся и посмотрел на меня с глуповатой
улыбкой, продолжая стричь изгородь.
- Я из "Майами Гералд", - сказал я. - Интересуюсь, когда ждете мэра
Сермэка.
- Он приедет довольно скоро, - ответил человечек, похожий на кубинца.
- А как скоро?
- Сегодня вечером, - ответил садовник, продолжая стричь.
- Есть кто-нибудь в доме?
- Они сюда не приезжали.
- Кто?
- Семья. Они в Чикаго.
- О'кей. Благодарю.
Он заулыбался еще шире, а потом перевел взгляд на изгородь.
Я вернулся к "форду" вне себя от ярости. Это было уже слишком: этот парень
и самому Джону Уилксу Буту рассказал бы, где сидит Линкольн. С другой
стороны, без сомнения, с Сермэком будет армия телохранителей, и хотя бы
относительная безопасность должна быть обеспечена.
Следующей остановкой было Корэл Геблез, небольшое поселение,
соединявшееся с Майами на западе и бывшее хотя и не таким зажиточным, как
Майами-Бич, но существовавшее неплохо. Какой-то рьяный городской архитектор
при въезде поставил оштукатуренную арку кремового цвета, некоторые здания
выполнил в испанском стиле и почти ко всем прилепил крытые галереи и
выкрасил тротуары. Над этим хитроумным, обсаженным пальмами ландшафтом
сверкал отель "Майами Билтмор", растянувшийся без конца и края, с центральной
башней, соединенной с крыльями, образующими мягко изогнутую букву "С".
Служитель, которому я оставил мою машину, по-видимому, не верил, что я
могу поселиться в таком дорогом месте, да я и сам не верил. Я протащил чемодан
через вестибюль, уставленный пальмами в кадках, переполненный мебелью и
цветочными горшками, а также собравшимися в вестибюле политиками,
курящими сигары, громко смеющимися и разговаривающими - в общем отлично
проводящими время, как всякие победители, делящие прибыль.
Джима Фарли, правой руки вновь избранного президента, который должен был
стать министром почты и телеграфа, а в настоящее время был шефом патронажа,
среди демократов, толпящихся в вестибюле "Билтмора", не было. Но его
присутствие чувствовалось; среди сигарного дыма и непристойных баек строились
предположения, кому что достанется, и люди эти находились в Майами только
затем, чтобы встретиться с Фарли. Именно Фарли и был целью сермэковского
приезда.
Место мне было зарезервировано, и коридорный отвел меня в комнату с
двуспальной кроватью и видом на поле для гольфа. Было два часа дня. Я позвонил
портье и попросил разбудить меня звонком через два часа. Я заснул мгновенно, а
когда телефон зазвонил, сразу вскочил, почувствовав себя отдохнувшим.
Я побрился и снова надел белый костюм. У меня также были шляпа и
солнечные очки, короче, вид, как у нескольких тысяч других людей в Майами. Я
оставил чемодан в комнате, но взял с собой обе пушки: свой пистолет - в кобуре
под мышкой, а "бульдог" - за поясом так, что его короткий ствол упирался мне в
живот.
Железнодорожный вокзал был в нижней части города на Первой Флеглера,
вблизи величественного административного центра графства Дейд, большого
здания готического стиля в виде свадебного торта, слои которого насчитывали
двадцать восемь этажей. Железнодорожная станция "Восточное побережье
Флориды", напротив, была зданием длинным и низким, цвета горчицы, из дерева и
кирпича, с изогнутой, низко свисающей крышей, и вывеской "Майами" на тот
случай, если вы забыли, куда едете. Этот динозавр остался еще с тех времен, когда
в Майами не было туристского бума - здание в пограничном стиле, на котором
можно было ожидать, что вместо поезда встретишь дилижанс. Я оставил "форд" на
парковочной площадке и вошел внутрь, купил в газетном киоске "Майами Дейли
Ньюс" и нашел себе местечко в углу на одной из скамеек с высокой спинкой,
откуда мог видеть сразу все двери и наблюдать, делая вид, что читаю.
Было пять часов, а прибытие Сермэка ожидалось в шесть. Помещение, бывшее
почти пустым, когда я пришел сюда, стало быстро заполняться людьми.
Я заметил несколько довольно хорошеньких женщин - белые зубы сверкали
на загорелых лицах, загорелые ноги мелькали из-под платьев с ярким рисунком -
и обменялся флиртующими улыбками с теми, кто не шел под руку со своими
приятелями, и с несколькими из тех, кто шел, да кавалер в этот момент отвлекался.
Это навело меня на мысль, что это, должно быть, неплохой городок, чтобы в нем
расположиться. К несчастью, всякий раз, когда я видел блондинку, мне
приходилось вспоминать цель своего путешествия, а когда попадались
темноволосые девушки (особенно с короткими волосами), я думал о Мэри Энн
Бим. 1
В поезде полдороге в Майами у меня в мозгу вертелся не один только блондинкиллер,
в мозгу у меня, как Айседора Дункан, танцевала Мэри Энн Бим - задала
она мне задачку. У меня было не так уж много женщин. Девственником, конечно,
я не был, - но и про нее думал так же. То, что случилось, меня взволновало.
Может быть, я в нее влюбился? Но она могла меня и использовать, наподобие
актера в пьесе, режиссером которой она была в маленьком театрике ее ума. Я не
хотел встречаться с ней никогда больше, и в то же время страстно желал быть с
ней немедленно.
Почему бы не подцепить какую-нибудь девушку на ночь? Я ничем не обязан
Мэри Энн Бим - она всего-навсего моя клиентка. Хорошо, она отдала мне
девственность, ну и что из этого? Это был ее второй гонорар, разве нет?
Ладно, в Майами я приехал не для загара. Находился здесь из-за
тысячедолларового задатка, неплохого подарка для всякого, но заработать его не
так-то легко... Моя ночь уже занята: я должен торчать около Его Чести, когда он
появится, и, возможно, ночи напролет. Вот почему я урвал два часа сна в
"Билтморе", вот почему у меня с собой в "форде" был термос с горячим кофе.
Проведя на скамейке уже около часа, я внимательно прочел первую страницу
"Новостей". Были новости и из Чикаго: с тех пор, как я уехал, вдобавок ко всему
начался снегопад. Буран парализовал город, но, чтобы откопать графство Кук,
были наняты пятнадцать тысяч безработных и делались попытки по расселению
горемык из парков и жителей из Гувервиллей. Так что от морозов больше никто не
должен был умереть, если только несчастных не прихватит на лестнице инсульт
или сердечная болезнь... Было также отмечено, что Сермэк уезжает во Флориду
как раз после того, как разразился буран...
Первая страница была посвящена и генералу Дэйвсу. Он находился в
Вашингтоне, округ Колумбия, вызванный в суд Сенатским комитетом по фондовой
бирже, чтобы дать показания о своей роли в связи с Семюелем Инсалом. Инсал
производил промышленное оборудование, в двадцатые годы возглавлял компанию
стоимостью в четыре миллиарда долларов, а личное состояние имел почти в сто
пятьдесят миллионов. Была одна новая настольная игра, в которую мы с Джейни
играли несколько раз, - "Монополия". Так вот, Инсал превратил бизнес с
электричеством, газом и железными дорогами в такую же игру. А когда он ее
закончил, его бумажная империя стоила не больше тех цветных "денег", которые
вам нужны, чтобы выкупить картонное поле.
Всего два года назад банки Чикаго отмахнулись от просьбы города о кредитах,
зато облагодетельствовали Инсала. Один из кредитов, в размере одиннадцати
миллионов долларов, был предоставлен банком Дэйвса. Сейчас генерал стоял в
суде перед Сенатским комитетом а Инсал находился где-то в Европе.
Генерал вывернулся, что называется, без потерь - самым заурядным
способом. Но тот факт, что из-за этого он попал на первую страницу "Майами
Дейли Ньюс", означал, что скандал был общенациональным, - едва ли это была
для Чикаго реклама, которую хотел бы генерал в год проведения Выставки.
Потому я и улыбался.
Непосредственно ко мне отношение имела маленькая заметка, объявляющая,
что торжественный обед в честь Джеймса Фарли, председателя Национального
исполнительного комитета демократов, будет дан Рузвельтом в "Президент-Клабе"
в "Билтморе" в субботу. Кроме того, в качестве почетных гостей на обеде будет
присутствовать "группа ведущих демократов, прибывших в Майами на этой
неделе". Куда войдет, без сомнения, и Сермэк. Билеты по два доллара,
зарезервировать место можно в "Билтморе". Похоже было на то, что нужно
поспешить купить билет. Интересно, смогу ли я захватить мою автоматическую
пушку... Надеюсь, она не будет чрезмерно оттопыривать пиджак.
До шести оставалось десять минут, и я повидал уже массу хорошеньких
девушек, но не киллера-блондина. Ничего, все у меня будет о'кей, хотя всякая
надежда, что дело пройдет быстро, улетучилась. Придется действительно стать
тенью Сермэка в течение нескольких последующих дней, или недели, или сколько
там Его Честь соизволит нежиться в солнечном климате, а быть хвостом у того,
кто тебя знает, - не самая легкая вещь на свете.
Поезда встречали снаружи перед станцией, прямо посередине улицы, где слева
виднелся административный центр. Солнце клонилось к западу, но было еще
светло, в чем я убедился, сняв солнцезащитные очки. Прислонившись к стене, я
следил за встречающими. В толпе засновали "красные шапки" с тележками и
носильщики. Несколько хорошеньких девушек, о которых я мечтал, встретили
своих мужей-приятелей и ушли из моей жизни навсегда. Я искал блондина. Он мог
встречать поезд, мог даже на нем приехать. Но его не было.
Сошедший с поезда Сермэк выглядел сильно поправившимся и уставшим, руку
держал на животе. Кондуктор помог ему одолеть пару ступенек, два бдительных
телохранителя вышли перед ним. Одним из них был сын шефа детективов Чикаго,
бледный парень, лет под тридцать; другим - Мюлейни, худющий коп, которого я
уже вместе с Миллером видел в апартаментах Сермэка в "Конгрессе".
Легки на помине, Миллер и Лэнг вышли из вагона следом за Сермэком, и я
тихо выругался. Вот дерьмо! Я надеялся, что их тут не будет. Надеялся, что дурная
известность Лэнга с Миллером по делу Нитти помешает Сермэку притащить их
сюда, но они все-таки приехали.
Моя работа пресеклась в самом начале. Сермэк мог бы меня не узнать, даже
если бы я шел прямо на него - для него я был просто еще одним незнакомцем. А
вот в присутствии Миллера и Лэнга мне придется соблюдать дистанцию.
С другой стороны, четыре бдительных телохранителя указывали на то, что
Сермэк понимал, в какой он опасности. Это означало, что поездка во Флориду
могла быть, по крайней мере отчасти, попыткой убраться на время из Чикаго.
Никакой блондин мэра не встречал. Вместо него к Сермэку с улыбками и
протягивая руки приблизились двое мужчин, похожих на бизнесменов. Сермэк,
отбросив усталость, как ненужную одежду, просиял им в ответ. На щеках его
появился румянец, и он тут же стал пожимать им руки как политик, каковым он и
был. Все это время четыре телохранителя держались рядом с ним, почти его
окружив, и следили за толпой. По-видимому, из прессы не было никого. Никаких
фанфар, только эти два приятеля-бизнесмена, стоявших и разговаривавших с
Сермэком, пока носильщик занимался его багажом.
Обойдя станцию, они направились к парковочной стоянке. Я сопровождал их
сзади на приличном расстоянии. Сермэк и его состоятельного вида дружки
(которые, казалось, всем своим видом извинялись за обветшалый вид станции в
Майами), а также Миллер, уселись в один из поджидавших их "линкольнов". То
же сделал Лэнг с двумя другими телохранителями; с ними поехал и багаж.
Как я и предполагал, они поехали к зятю Сермэка. Я остановился и ждал, пока
они не разгрузят "линкольн" и не войдут в дом. К тому времени, как я
припарковался на другой стороне улицы на три четверти квартала ниже в тени
каких-то пальм и собрался продолжать наблюдение, наступили сумерки.
Ночь была прохладная; я плотно закрыл окна, запер дверцы и уселся на заднем
сиденье, руководствуясь известным правилом - человека сзади заметить труднее.
Люди добросают взгляд только на пустое переднее сиденье и считают, что машину
припарковали и ушли.
Между восемью и одиннадцатью часами у Сермэка побывали кое-какие
визитеры: несколько еще более состоятельных типов (мне показалось, я узнал
Джона Герца, чикагского миллионера) беседовали с ним. Полная машина тех, кого
я относил к политикам, прибыла из "Билтмора". Телохранители то и дело
пересекали дворик перед домом. Это был хороший признак: если телохранители
Сермэка в состоянии боевой готовности, мне не придется дежурить всю ночь.
Я остался до двух часов ночи и понаблюдал, как смена телохранителей делала
осмотр. Один раз в час двое из них - сын шефа детективов и худосочный
Мюлейни - вооруженные, обходили лужайку с фонарем.
Я вернулся в "Билтмор", попросив разбудить меня по телефону в шесть утра.
Около семи я опять припарковался недалеко от дома, где остановился Сермэк.
Шел дождь, было холодно. Флорида изо всех сил старалась, чтобы чикагцы
чувствовали себя как дома.
Около восьми "лимузин" с шофером подъехал к дому, и через несколько минут
в него сел Сермэк с четырьмя телохранителями. Мюлейни держал над ним зонтик.
Я сопровождал их до "Билтмора". Ничего удивительного: я ожидал, что
Сермэк постарается встретиться с Фарли как можно скорее. Подождал, пока они
войдут в отель, потом подрулил к служебному входу. Когда я вошел в вестибюль,
Сермэк радостно пожимал руки шести или семи политикам, сгрудившимся вокруг
него и защитивших бы его в случае опасности, точно так же, как телохранители,
которые занервничали из-за такой толпы. Я прошелся через весь вестибюль, но
блондина не увидел - везде были только одни, дымящие сигарами, осточертевшие
мне демократы.
За доллар я узнал у коридорного этаж Фарли, поднялся и огляделся: никаких
телохранителей. Очевидно, Сермэк был здесь единственным политиком, боящимся
гангстеров. Я подождал за углом около лифтов и вскоре услышал, как шумно
прошли по коридору Сермэк с телохранителями и парочкой политиков. Они
направлялись прямо в номер Фарли; я поспешил спуститься вниз по лестнице,
пока Лэнг с Миллером и компанией не начали осматривать этаж.
В ресторане на первом этаже я позавтракал и уселся в своем автомобиле, снова
делая вид, что читаю газету. В одиннадцать тридцать все головы повернулись в ту
сторону, где Фарли - большой, лысый, приятного вида человек - и сияющий
улыбкой Сермэк (телохранители на заднем плане добавили ему внушительности)
важно шествовали через вестибюль "Билтмора". Эта игра на публику означала, что
окружение Рузвельта по крайней мере делало вид, что простило Сермэку его
нежелание поддержать их парня на Чикагской конвенции.
Они вышли и уселись в "кадиллак", очевидно принадлежащий Фарли; Сермэка
сопровождал один только Миллер. Другие телохранители поехали следом в
"линкольне". Замыкал процессию я - на "форде".
Вскоре мы уже ехали мимо королевских пальм высотой в восемьдесят, а то и в
сотню футов, а впереди проходил трек ипподрома Хайли-парка. Заросшая
виноградом трибуна расположилась среди еще большего числа пальм, а ее
решетчатые ограды покрылись бугенвилеей. Несмотря на раннее утро и сырую
погоду (дождь перестал, но небо было в облаках), людей было множество.
Фарли, Сермэк и команда скрылись в здании клуба, небольшой вилле. Они
прошли через боковой вход, рядом с трибуной, наверх по широкой лестнице,
которая вела на террасу, где за оградой из кованого железа сидели, как узники,
миллионеры и ели ланч. Я последовал за компанией Фарли, или, вернее,
попытался - они прошли через арку, возле которой стоял парень, немножко
великоватый Для жокея, но одетый, как жокей. Он меня остановил.
- А вы член клуба? - спросил он.
- Простите?
- Член "Клуба жокеев"? Это частный клуб, сэр.
- Извините. Подумал, что тут просто ресторан.
- Ресторан отличный, сэр. Но нужно быть членом клуба.
Я полез в карман.
- А временного членства нет?
С каменным лицом он ответил:
- Нет, сэр, извините.
Это означало, что мне предложили уйти.
Я покрутился, изучая толпу, перед центральной трибуной. В час тридцать
Фарли и Сермэк с еще большим антуражем вышли понаблюдать за скачками. Я
сделал то же самое. Они заняли специальный сектор, расположенный в центре
трибун. Я разместился так близко, насколько позволяло благоразумие, и
воспользовался биноклем, который взял у торговца-разносчика, чтобы изучить
толпу вокруг.
Я не сделал никаких ставок - мокрая травяная трасса вряд ли делала
возможным нормальный гандикап. Однако толпа (сырость, по всей видимости, не
испугала ни единого человека, кроме, может быть, выслеживаемого мною
блондина) кричала и рычала; среди зрителей встречалось много знакомых лиц из
вестибюля "Билтмора", переговаривающихся между собой.
Даже в такой непогожий день Хайли-парк производил впечатление. Новый
трек для скачек, сделанный год тому назад (точнее, сказать, переделанный, так как
трасса здесь стала использоваться с 1925 года, несмотря на то, что разрешение
делать ставки появилось во Флориде только к 1931 году). Но Джо Вайднер,
человек, потративший, как сообщалось, пятьдесят "кусков", чтобы этот билль был
принят, превратил Хайли в нечто особенное. Вдоль задней линии трибун стояла
зеленая стена из изящных пальм, на фоне которой костюмы жокеев были особенно
яркими, создавая движущуюся картину. Широкий овальный трек окружал
огромный ландшафтный кусок, на котором луга и клумбы располагались на берегу
озера, в котором росли розовые водяные лилии. При более внимательном
рассмотрении водяные лилии оказались парой сотен розовых фламинго.
- Как это они заставили птиц сидеть на месте? - спросил я между заездами у
парня рядом. - Почему пни не машут крыльями, когда тут и лошади скачут, и
выстрелы...
Он пожал плечами.
- Они их поймали на Кубе, привезли сюда, а потом подрезали крылья.
Я задумался. Пруд с розовыми фламинго только что казался мне прекрасным, а
теперь нет.
Я взял "хот-дог" и бутылку коки. Голос из громкоговорителя заставил толпу
поработать над сегодняшним большим забегом на Багамский кубок; может,
кубком и объяснялось, что толпа в непогожий день была такой большой. Я
взглянул на Сермэка и Фарли в бинокль. Они улыбались, но улыбки выглядели
неестественными; казалось, они больше разговаривали, чем следили за гонкой. Во
всяком случае, Сермэк точно не следил. Может, на их встрече утром все прошло
не так уж и хорошо, как в этом должна была бы всех убедить улыбка мэра в
билтморском вестибюле.
Кока-кола подействовала - я сообразил, что самое время посетить удобства,
обычно переполненные народом. Спустившись вниз под зрительские трибуны, я
нашел туалет и вошел туда. Опустошая мочевой пузырь, я думал о том, какая у
меня скучная работа.
Вдруг на мое плечо легла рука.
Я оглянулся.
Миллер. А за ним - Лэнг. Их улыбки были так же тупы, как и глаза.
- Закругляйся, Геллер, - сказал Миллер. - Пойдешь с нами.
Я мигом закруглился. Расстегнул пиджак. Улыбаясь, медленно повернулся.
- Неплохое помещение, - сказал я. - Найти такие прекрасные апартаменты
в самый пик туристского сезона. Ребята, вам повезло. Близко к бегам, и вообще...
- Я сказал - с нами пойдешь, умник, - прошипел Миллер и схватил меня за
правую руку.
Левой я выхватил из-за пояса специальный полицейский и утопил его
Миллеру в живот так крепко, что он прогнулся, но я за ним последовал, и
револьвер остался там, где был, а я, достав у него пушку сорок пятого калибра,
подтолкнул его в туалетную кабинку.
- Садись.
Он сел.
Лэнг застыл с открытым ртом и сорок пятым калибром наготове, а тридцать
восьмой остался в Чикаго как вещественное доказательство в предстоящем суде
над Нитти.
Я ткнул "бульдогом" тридцать восьмого калибра в сидящего Миллера, а
миллеровым сорок пятым калибра - в Лэнга. Лэнг тут же отбросил свою пушку в
сторону и поднял руки ладонями вверх. Издав примирительный смешок, я сказал:
- Кончайте мне приказывать, куда идти.
- Пошел к черту, - отрезал Миллер, сидя на стульчаке.
Я нагнулся и несильно "притопил" его рукояткой по голове. Шляпа Миллера
свалилась прямо в лужу рядом с унитазом. Крови не было, но больше он не
умничал.
Лэнг счел все это благоприятной возможностью дернуться на меня, но он был
проворен, как разжиревшая старая дама. Получив по голове револьвером своего
напарника, он отвалился на пол. На этот раз пошла кровь. Я убрал свою пушку,
сорок пятый бросил в мусорное ведро и подал Лэнгу пару бумажных полотенец,
намочив одно из них над раковиной.
- Ну что, парни, хотите со мной разговаривать или как? - спросил я.
Лэнг (с пола) и Миллер (с унитаза) переглянулись: ребята они были крупные,
и вдвоем определенно меня уделали бы. Но у меня все еще торчал за поясом
"ствол", откуда я его мог быстренько выхватить. По выражению лица они без
труда догадались, что мое относительно миролюбивое настроение может
измениться каждую секунду.
Тут как раз вошел мужик и стал мочиться. Но, увидя Лэнга на полу, Миллера,
сидящего на унитазе, не спустив брюк, и меня с пушкой за поясом, понял, что тут
происходит что-то не то, и поспешил уйти, не помыв даже руки. Не исключено,
что он вообще сделал только половину того, что собирался.
- Чтобы поговорить, есть места и получше, - заметил Лэнг, поднимаясь и
отряхиваясь.
Миллер, с невозмутимым совиным лицом, тоже стал медленно подниматься с
унитаза, изучая мокрое пятно на шляпе.
Я застегнул пиджак и сказал:
- Давайте поговорим на свежем воздухе.
И придержал для них дверь.
По громкоговорителю объявили результаты забега на Багамский кубок, и,
должно быть, многие правильно сделали свои ставки, потому что разразилось
всеобщее ликование. Мы вышли из-под трибун и спустились по лестнице в
ухоженный Хайли-парк. Я прислонился к пальме, надеясь, что уж она-то никакого
трюка не выкинет.
- Чем занимаешься, Геллер? - спросил Лэнг, изо всех сил стараясь
выглядеть крутым.
- Я здесь по служебным делам, - ответил я. - Из-за клиента, адвоката.
Миллер, стоявший позади Лэнга вроде еще одной пальмы, заметил:
- А что ты тогда нарываешься?
- Я здесь как частный сыщик, - ответил я. - Мне разрешено работать во
Флориде, и у меня есть специальное разрешение носить оружие. Я работаю
легально и открыто. А вы, парни, в Майами никто, только любимые
телохранители. Совсем не то, что вы значите в Чикаго. Здесь у вас нет
юрисдикции. Вам тут некому позвонить, чтобы на меня наложить запрет.
При этих словах Миллер явно разозлился, но Лэнг задумался.
- Порядок, - сказал он. - Считаю, звучит убедительно. А зачем тебе надо
было следить за мэром?
- Что ты имеешь в виду?
- Мы увидели, как сверкали стекла твоего бинокля, Геллер. Ты следил за
Сермэком, а он сегодня - отличная мишень.
- Может, ему и придется ею быть, - сказал я. Миллер вмешался:
- Что ты хочешь этим сказать?
- Я расскажу об этом Тони, - отрезал я. - Вот с кем я буду разговаривать.
Не с его марионетками.
- Мэра сейчас беспокоить нельзя, - задумчиво проговорил Лэнг. - В
данный момент он беседует с одним высокопоставленным лицом.
- Хочешь сказать, он умоляет Джима Фарли.
Лэнг с Миллером переглянулись. Их обеспокоило, что мне известно даже, кто
такой Фарли. Но я их еще больше удивил, сказав:
- Тони собирается потом ехать в "Билтмор" или снова остановился в доме
своего зятя?
- Что ты хочешь сказать? - спросил Лэнг.
- Просто спрашиваю.
Лэнг пожал плечами.
- В доме зятя.
- Он снова собирается сегодня вечером встречаться с Фарли?
Лэнг не ответил.
- Если нет, - сказал я, - то я могу заглянуть около семи часов.
- Я должен спросить мэра, - заметил Лэнг.
- Так спроси.
Лэнг взглянул на Миллера, и они оба пошли назад к главной трибуне.
Облака рассеялись, сквозь пальмы уже проглядывало солнце. Люди стали
уходить со своих трибун, раз уж кубок разыграли.
Лэнг вернулся один. И сказал:
- Мэр говорит, что он предпочитает встретиться с тобой где-нибудь в
общественном месте.
- Почему?
- Может, он думает - там будет не так хлопотно. Сегодня вечером у него
будут приглашенные и тебе там не место, понял?
- О'кей. Где?
- "Аквариум Майами".
"Аквариум Майами" располагался в корабле, стоящем на берегу. "Принц
Вольдемар", большой старый парусный барк, затонувший во время шторма в
начале двадцатых годов, заблокировал гавань, на целые месяцы парализовав
движение кораблей. В 1926 году ураган поднял корабль и как плавающее бревно
выбросил на берег, судно почти не пострадало, и в 1927 году его превратили в
аквариум. При входе на это превращенное в музей белое четырехмачтовое судно
красивые девушки в униформе за умеренную плату рисовали портреты. Я
задержался ненадолго, позволив нарисовать меня брюнетке, дал ей доллар и
получил взамен улыбку, и если бы она не заставила меня сразу вспомнить Мэри
Энн Бим, я, пожалуй предпринял бы еще что-нибудь. По кораблю, прикованные к
поворотному трапу, кругами ходили две обезьянки - точь-в-точь как мои мысли.
Я обошел весь корабль, разглядывая экспонаты за стеклами: морских черепах,
аллигаторов, крокодилов, пару морских коров, морских котов, акул, мурен... И
всюду - виды рифов. На верхней палубе помещался ресторан, где меня и ждал
Сермэк.
Сермэк занял столик, стоящий с той стороны, за которой находился порт, что,
тем не менее, не исключало для меня возможность оказаться сброшенным за борт
Миллером и Лэнгом по его приказу. Они сидели напротив него за отдельным
столиком, расположенным позади стула, на котором должен был сидеть я. Два
других телохранителя находились за спиной Его Чести. Во всяком случае, перед
нами была круговая панорама залива Бискейн, похожего в сумеречном свете на
мираж: многочисленные плавучие дома и яхты казались маленькими,
ненастоящими, наподобие игрушек, плавающих в большой ванне с сине-серой
водой.
Мэр был одет в темно-серый костюм с синей бабочкой; он поднялся из-за
стола - больше никого не было и, протянув мне руку, улыбнулся. Все должно
было выглядеть по-дружески, как будто кто-нибудь на нас смотрел. Глаза за
стеклами в темной оправе были такими же холодными, как и в прошлую встречу.
Я пожал ему руку - как и раньше, она показалась мне немного влажной. От
нервов это или от недавнего путешествия в уборную - сказать не берусь. Жестом
он предложил мне сесть, что я и сделал.
- Я удивлен, встретив вас в Майами, мистер Геллер, - сказал Сермэк, все
еще стоя и глядя на меня сверху вниз.
- Зовите меня Нейт.
- Отлично, - продолжал он, усаживаясь и кладя салфетку на колени. -
Прекрасно. Надеюсь, вам нравятся омары. Я взял на себя смелость заказать одного
для вас.
- Конечно. Благодарю.
Помощник официанта в белой морской форме подошел и налил нам воды,
спросив, не хотим ли мы кофе. Мы сказали "да". Официант в синем костюме
подошел с подносом, на котором возлежал квартет ярко-красных омаров с
клешнями, похожими на рукавицы охотника.
- Впервые вижу такой аквариум, где можно есть экспонаты, - сказал
Сермэк. Я вежливо улыбнулся.
- Да, действительно.
Он глотнул воды.
- Почему вы в Майами, Геллер?
- Нейт. Я здесь по просьбе клиента.
- Кого?
- Адвоката.
- Какого адвоката?
- Думаю, что это закрытая информация, Ваша Честь.
- Конечно.
Официант поставил перед нами рыбный суп с моллюсками. Я стал его есть; мы
взяли по нескольку подсоленных крекеров, и Сермэк начал ломать их в тарелку с
супом. Погрузив ложку в эту мешанину, он сказал:
- Вы сегодня следили за мной, Нейт. Почему?
- Я следил за вами и на вокзале тоже. И в доме вашего зятя. И в "Билтморе".
Сермэк перестал работать ложкой и улыбаться тоже.
- Вы объясните мне наконец, что все это значит. Геллер?
- Нейт.
- Пошел ты на... Геллер, - вдруг сказал он, неприятно улыбнувшись. И
совсем тихо добавил: - Послушай ты, кусок дерьма. Если я только захочу, уже
через час тебя прикончат в каком-нибудь переулке, ты понял, ублюдок. Так какого
черта ты тут делаешь? И какое отношение это имеет ко мне?
- Так не говорят с тем, кто пытается спасти вам жизнь.
- О чем, черт побери, ты толкуешь?
- У адвоката, на которого я работаю, есть клиент. У клиента есть интерес в
том, чтобы вы остались живы-здоровы.
- О ком ты говоришь?
- На самом деле, Ваша Честь, я говорю вам больше, чем должен. Есть
граница, которую я не могу переходить.
Официант каждому из нас принес по тарелке капустного салата. Я стал есть,
Сермэк, не отрываясь, смотрел на меня.
- Ты говоришь - моя жизнь в опасности?
- А вы как думали? Вы сюда приехали разве только затем, чтобы добиться
расположения Джима Фарли? Или, по крайней мере частично, вы находитесь
здесь, чтобы увернуться от Фрэнка Нитти?
- Да потише ты.
- Я говорю тихо. Это слова кажутся громкими. Ваша Честь, я...
- Тебя сюда послали защищать меня? Но у меня телохранители.
- Знаю. Двум из них я уже сказал кое-что в туалете в Хайли, и они в штаны
наложили.
- Интересно, почему тебя определили мне в защитники?
- Я могу узнать человека, которого пошлет Нитти.
- Понимаю.
- Я знаю, как он выглядит. Я его видел раньше.
- Когда? Где?
- После того, как он застрелил одного человека. Все, что я могу вам сказать.
Сермэк долго глядел на меня, не мигая. Потом сказал:
- На какого адвоката ты работаешь?
Я прикинул, стоит ему отвечать или нет. Может, он думает, что это
вымогательство, или своего рода обман - следствие лжи, которую я согласился
говорить ради него. Может быть, мне нужно дать еще одно доказательство, чтобы
он поверил, что это правда.
- Луи Пикет, - выдал я.
Он побледнел - стал белей, чем моллюски в супе. Официант в синем
сервировал омаров. Положил одного перед мэром, другого передо мной. Они были
чудовищно огромные, похожие на фламинго на конном треке. Красавцы и уроды
одновременно... Я стал крушить своего, открывая панцирь щипцами, которые нам
принесли. Треск стоял такой, как будто стреляли, но Сермэк, казалось, ничего. не
слышал и не видел. Он уставился в никуда.
Потом внезапно набросился на омара, разбивая его на части, как врага. Он
ожесточенно ел, окуная плоть ракообразного в горшочек с растопленным маслом,
пользуясь пальцами так же часто, как и вилкой, пока они не покрылись маслом и
соком от мяса. Его манера вести себя за столом была отвратительна. Ел он быстро:
ел так, словно состязался, - но думаю, что ничего при этом не ощущал.
Будучи человеком, относящимся к еде с благоговением, вкус лежащего перед
ним омара он сейчас едва ли ощущал.
Сермэк управился раньше меня. Этот омар был первым в моей жизни, так что я
отнесся к нему с должным вниманием. Мне понравились его вкус и аромат, хотя,
когда я доедал последнюю треть ракообразного, мне действовало на нервы, что
Сермэк уставился на меня из-под очков, разглядывая, как рыбу за стеклом
аквариума, мимо которого я прошел полчаса назад.
- Меня удивляет, - сказал он, - что клиент мистера Пикета все еще блюдет
мои интересы после всего, что я сделал.
- Откровенно говоря, - ответил я с набитым омаром ртом, - не думаю, что
клиента мистера Пикета интересует, живы вы или умерли. Просто я считаю, что он
- тот человек, который понял, сколько вреда может принести плохая пресса.
Между прочим, день святого Валентина был всего несколько лет назад, если вы
уловили мою мысль.
Он заметил:
- Что ж, план хорош - напомнить им, кто босс, из тюрьмы поставить Нитти
на место.
Я пожал плечами.
- Вы же знаете, как обстоят дела. Политика.
Он кивнул. Потом поглядел на залив. Сумерки переходили в ночь, и огни на
судах подмигивали мэру. Очертания города Майами отражались в воде.
Подошел официант и принял заказ на десерт; мы оба попросили ванильное
мороженое, но до того, как его принесли, Сермэк скривился, видимо, от сильной
боли.
Он встал, извинился, и Миллер потащился за боссом, державшем руку на
полном животе.
Принесли мороженое, и я стал есть. К тому времени, как вернулся Сермэк, его
мороженое начало таять; он медленно ел, потеряв ко всему интерес.
Покончив с мороженым, он заметил:
- Что же вы хотите - ходить за мной по пятам? Дождаться убийцу и
остановить его?
Я кивнул.
- Я надеюсь задержать его еще до того, как дело зайдет слишком далеко, но
если реально смотреть на это дело, выход один - дождаться и остановить.
- Когда Миллер и Лэнг увидели вас на бегах, почему вы решили не пытаться
убрать их со своей дороги?
- Я не могу блефовать, если приготовился заниматься этим делом, - ответил
я, пожав плечами. - А я буду им заниматься до тех пор, пока вы не предпримете
что-нибудь, чтобы меня остановить.
Он коротко хохотнул:
- Какого черта, зачем я буду останавливать? Вы здесь, чтобы я выжил!
- Для меня это дело означает неплохие "бабки", Ваша Честь.
Нам подали кофе.
- Я хотел бы, чтобы вы описали этого человека мне и моим людям, - сказал
Сермэк.
- Конечно.
- И вы можете продолжать наблюдение за мной, но не иначе, как в
сотрудничестве с Лэнгом, Миллером и остальными. Если хотите, можете сообщать
мне о себе время от времени. Ежедневно сверяйте все с моими планами.
- Хорошо. А что вы планируете делать?
- Я буду делать все, имеющее отношение к Джиму Фарли, что только смогу.
Он обещает немногое, но очень ценное. А мне много дыр надо залатать. - Что вы
имеете в виду?
- Фарли сказал мне, - что Рузвельт планирует приплыть в Майами в
будущую среду. Этого в прессе еще не было. Но масса больших "шишек" настояла,
чтобы он закончил здесь свое путешествие на яхте. Хорошая реклама для города, и
хорошо для тех, кто выбрал президента. Он собирается выступить перед народом.
Здесь должны быть вся пресса, духовые оркестры, радио...
- Вот как?
- Слыхали обо мне и Рузвельте, Геллер?
- Знаю, что в Чикаго вы поддерживали Смита.
- Дело в том, что я отклонил все просьбы Фарли переметнуться. Мы тогда
собрались, чтобы объявить кандидатом в президенты этого тупого ублюдка Джея
Гэма.
Джей Гэм - Джей Гэмильтон Льюис, стареющий щеголеватый сенатор из
Иллинойса, который, хотя и был демократом, оставался заодно с реформистски
настроенным прежним мэром, республиканцем Картером Гэрисоном - сыном
мэра Чикаго времен Первой Всемирной Выставки, погибшего от пули убийцы еще
до того, как усмирили "Белый город".
- А потом Гэм предал нас, переметнулся к Фарли, и я настоял, что
кандидатом в президенты в этом городе будет объявлен банкир Трейлор.
- Но из-за этого Джей Гэм объединится с Фарли и отхватит ваше право на
патронаж.
Сермэк при этих словах нахмурился, с трудом допуская подобную мысль. Он
сказал:
- Этим негодяям я подал Чикаго на блюдечке. Самые большие бюллетени за
президента в истории Иллинойса. Они все передо мной в долгу.
- О чем, между прочим, вы и напомнили сегодня Фарли.
Сермэк глядел сквозь меня, отхлебывая кофе.
- Мне нужно, чтобы на публике меня увидели с избранным президентом .
Мне нужно сказать ему кое-что наедине... - Он наклонился вперед. - Фарли
собирается домой. В воскресенье после банкета. Остальные парни планируют
рвануть на Кубу. К среде все уже разъедутся по домам - в Нью-Йорк или еще
куда, будут вылеживаться где-нибудь на пляже на толстых задницах. А я останусь
здесь. Это должно произвести на него впечатление.
- На Фарли? Вы сказали, что он в воскресенье уедет...
- Да нет, я говорю о Рузвельте. Он сочтет это персональной данью уважения.
Как публичное извинение за то, что я не выполнил его просьбы на съезде партии.
- Вы вправду так думаете?
Сермэк засмеялся, будто хрюкнул.
- Рузвельт не только на ноги слаб, он и головой ослабел тоже.
- По-моему, вы не должны так поступать.
- Что ты имеешь в виду?
- Вы совершаете ошибку. Вы думаете, что здесь будете в безопасности. Если
парни из Синдиката проводят тут каникулы, да к тому же у Капоне и Фишетти
здесь свои дома, вы решили, что никто не попытается в вас стрелять в Майами.
Сермэк пожал плечами.
- Ну да, верно. Не гадят же там, где едят, Геллер.
- Да, но они могут это сделать так, что никто ничего и не заподозрит.
- Что ты имеешь в виду?
- Политическое убийство. Вы здесь среди политиков со всех уголков страны,
включая весь "кухонный кабинет" Рузвельта. Если какой-то идиот вдруг начнет
стрельбу в вестибюле "Билтмора", когда вы будете стоять вместе с сотней других
политиков и в вас случайно попадет одна из пуль, никто и не подумает на
Синдикат. Все решат, что эти безработные негодяи сбрендили, выискивая, кого бы
обвинить в своих неприятностях. А лучше всего обвинить политика. Скажите, вы
можете на публике протолкаться к Рузвельту? Вы привезли пуленепробиваемый
жилет, о котором тогда говорили?
Сермэк облокотился на стол, сложив большие толстые руки, и поглядел на
меня поверх них.
- Я должен это сделать. Другого пути нет. Этого негодяя-инвалида я
ненавижу, но в Чикаго есть проблемы большие, чем этот долбаный Фрэнк Нитти.
У нас учителя месяцами не получают зарплату. От федерального правительства
городу нужны кредиты, и нужны срочно. Можешь ты это понять. Геллер?
Ладно, я конечно мог на это заметить, что знаю об одном из блатных постов,
который он получил от Фарли и отдал другому своему зятю. Это был пост
сборщика налогов от Чикаго, появившийся очень кстати, потому что Сермэка
решили проконтролировать на предмет честной уплаты налогов. Да я мог сделать
сотню циничных замечаний, но, знаете, мне почему-то показалось, что этот
негодяй говорит то, что думает, что он на самом деле хочет поставить Чикаго на
ноги, что он на самом деле беспокоится об учителях, полицейских и других
муниципальных служащих, которым платят так, словно милостыню подают.
Сермэк добавил:
- А кроме того, тут повсюду будет секретная служба. Со времен Мак-Кинли
не удалось больше ни одно убийство, знаете ли, и никогда не удастся. Потому что
эти парни свое дело знают. Да и мои ребята здесь. И вы тоже. Геллер. Ведь вы
будете?
Я кивнул.
- Но до тех пор сидите тихо. Больше никаких общественных мест.
- Только обед в честь Фарли в субботу.
- Там могут быть фокусы. Он открыт для широкой публики.
- Всего шесть сотен мест.
- Хорошо. Тут еще можно обеспечить безопасность.
- Другими словами, я останусь у зятя. С телохранителями. Я должен
повидаться еще кое с кем, но они могут приехать ко мне сами.
- Хорошо, - сказал я. - Нитти, конечно, не ожидает, что вы заляжете на
дно. И не думаю, что он попытается пристрелить вас дома. Скорее всего, это
случится на публике, чтобы думали, что Синдикат тут ни при чем.
- Тогда у убийцы только две возможности. Обед в "Билтморе" в честь Фарли
в субботу и Бейфрант-парк в среду.
- Что?
Сермэк махнул рукой влево.
- Бейфрант-парк... Там будет выступать Рузвельт.
- Непременно вам нужно все дело испортить, мэр!
В первый раз за все время холодные глаза немного смягчились, а улыбка стала
искренней.
- Я вас, кажется, недооценил. Геллер?
- Может, и нет. А может, я только сейчас становлюсь самим собой.
- Может быть...
- А сейчас куда вы направляетесь?
- В туалет, - сказал он, вставая, кривясь и держась за живот.
На этот раз сопровождал его я, а он махнул Миллеру оставаться на месте.
Его Честь мыл руки, когда я сказал:
- Вам нужно усилить охрану перед домом.
- Что вы имеете в виду?
- Я сказал вашему садовнику, что я из "Гералд", я он мне выболтал все,
вплоть до дня вашего рождения.
Промокая руки бумажным полотенцем, Сермэк отрицательно покачал головой.
- У нас нет садовника.
- Что?!
- Вернее, не совсем, потому что этим занимается соседский мальчик. А когда
приезжает зять, он все делает сам. Это его хобби.
- А ваш соседский мальчишка не кубинец, нет?
- Да нет. А что?
- В тот день у вас подстригал кусты какой-то кубинец.
Сермэк снова пожал плечами, явно сомневаясь:
- Возможно, мой зять нанял кого-нибудь еще, чтобы успеть обустроить сад к
моему приезду.
- Может быть, вы и правы.
Так или иначе, тот, кого я ищу, - не кубинец. Да и садовник этот - явно не
блондин. Но мой блондин мог иметь кубинца-напарника, мог ведь?
- Мы проверим еще раз все вокруг, если вам это так важно.
- Да, пожалуйста, - попросил я.
- Ну, а сейчас давайте удивим Миллера и Лэнга новостью, что вы теперь
коллеги, - предложил Сермэк.
Над головой стояло налитое новогоднее солнце. Вдали на полоску земли
напротив парка, хлопая крыльями, садились пеликаны и чайки, чтобы потом снова
взлететь. Среда близилась к вечеру и духоте, а по Бейфрант-парку прогуливались
пары разного возраста, иногда останавливаясь, чтобы поиграть в настольную игру
или посидеть на скамейке с видом на синий залив с белыми суденышками.
Я прошел мимо одного из парней, который, привязавшись к большой пальме,
натягивал оборванные ветром провода. Главная прогулочная аллея от подножия
Ист-Флеглер до залива была окружена клумбами, подстриженными хвойными
изгородями, королевскими пальмами и влюбленными на скамейках. Вид
счастливых парочек навел меня на размышления о Мэри Энн Бим; мне хотелось
знать, вспоминает ли она обо мне, пока я торчу здесь, пытаясь сохранить жизнь
мэру Сермэку.
Если не считать парней с проводами, казалось, парк был полностью безопасен.
Я прогулялся по всей его территории - сорока акрам, которые насыпали меньше
десяти лет тому назад и превратили в тропический рай.
Браунинг висел под мышкой, а "бульдог" тыкался в мои внутренности, и если
парень появится пораньше, желая осмотреть арену преступления, я еще успею
подложить ему пушку и тут же взять его с ней.
Солнце все еще делилось с небесами своей щедростью, и над парком лениво
парило несколько самолетов, когда я уселся в первом ряду амфитеатра. Ряды
зеленых скамеек, на которых будут сидеть восемь тысяч приглашенных,
изгибались, образуя широкий полукруг перед оркестровой раковиной. Купол
центральной сцены был разрисован орнаментом красного, оранжевого, желтого и
зеленого цветов, немного в восточном стиле, и на каждой стороне сцены было по
башне с куполом наподобие желудя, разрисованного полосами серебристого,
зеленого, желтого, оранжевого и красного. Это было похоже на представление
Шрайнера о Египте: желтого цвета штукатурка внутри купола и синего цвета
платформа; на коричневом с красными кистями занавесе изображения каирских
улиц. На сцене была поставлена импровизированная деревянная трибуна с шестью
рядами скамеек в ложе для примерно двадцати пяти - тридцати приближенных
лиц, одним из которых будет Сермэк. Он должен сидеть в первом ряду.
По счастью, в целях безопасности, публика не имела возможности слишком
близко подойти к сцене; невозможно это было сделать и с крыши, не доходившей
ни до одной из королевских или кокосовых пальм, отделявших амфитеатр от
панорамы Майами. Даже находясь в первом ряду, Сермэк будет в безопасности.
Полукруглое замощенное пространство перед оркестром и было тем местом,
откуда должен был говорить со своей машины президент-избранник.
Я сидел и обдумывал эту ситуацию, когда услышал за собой приглушенный
разговор. Повернувшись, я увидел, что, невзирая на ранее время, зеленые скамьи
стали заполняться народом. Я поднялся и прошелся вокруг, но не увидел того
лица, которое искал. К пяти тридцати я сообразил, что мне нужно оставаться
здесь, если я хочу сохранить за собой это место с круговым обзором.
Чуть позже шести появились и начали осматриваться какие-то парни, видимо,
из Секретной службы. Одному из них я назвался телохранителем мэра Сермэка,
показав кое-какие бумаги; парень проверил по списку, нашел мою фамилию,
кивнул и позволил мне остаться. По мере наступления сумерек не осталось ни
одного места, которое не подверглось бы досмотру ФБР.
Конечно, если все эти горожане вперемешку с туристами прочитали газеты,
как это сделал я, они знали, что движение в нижнем городе будет остановлено в
восемь тридцать, и решили попасть сюда, пока еще возможна хоть какая-то
парковка (их машин и задниц). Парад покидал пирс, где стояла яхта "Нурмахал",
около девяти, и сотни местных копов пешком, на мотоциклах и "моторах" должны
были сопровождать Рузвельта, его людей, а также кое-кого из доверенных лиц по
Бискейн-бульвару. Перед ними ожидалось шествие различных духовых оркестров,
а замыкать всю эту демонстрацию должна была пресса.
Я нервничал по поводу того, что Сермэк появится на публике. Но ведь
блондин-киллер был "профи", и он должен был понимать, что ситуация
самоубийственная: все клубится от ФБР и службы безопасности (полицейские с
Секретной службой, а также телохранители). Было почти семь часов, и все места
были заполнены народом. Толпа могла обеспечить убийце какую-то анонимность,
но через толпу вряд ли удастся быстро уйти. Конечно, если он воспользуется
глушителем, то повалит Сермэка до того, как кто-нибудь поймет, что произошло.
Тогда у него появится шанс исчезнуть в начавшейся давке - улица, впрочем, как и
Майами, довольно близко. Физически это было возможно, но в совершенно
идеальном случае.
Я уже стал подумывать, что информация Капоне ошибочна, или блондин
вообще не появится, или принесли успех мои попытки, заставившие Сермэка не
высовываться. Его единственный выход на публику был на банкете Фарли, на
котором присутствовал и я в черном галстуке и с "пушкой" под мышкой. Стоя у
дверей в клубе "Билтмор" и наблюдая, как входят всякие доверенные лица со
своими дамами, я не заметил никого подозрительного. И в обслуге "Билтмора"
блондин не выдавал себя ни за помощника, ни за официанта. Я сидел впереди,
лицом к главному столу, а четыре телохранителя Сермэка были расставлены в
разных местах - двое по обеим сторонам банкетной комнаты и два других
снаружи: один с парадного входа в здание, другой - с черного. Я дал Миллеру с
Лэнгом и команде описание блондина и вполне компетентно объяснил, как его
обезвредить - попытайся он расстроить вечеринку.
Но его не было, и я зазря прострадал весь вечер в обезьяньем костюме, глотая
дым сигар, скучные речи и недожаренную говядину.
Остальное время Сермэк сидел дома. Я следил снаружи, сидя в своем
сорокадолларовом "форде", пару раз на дню прерываясь, чтобы доложиться мэру и
прикрывать его на пути следования. Он развлекал разных демократов и занимался
"шишкой" из Чикаго, Джеймсом Б. Боулером; приезжали к нему и разные
чикагские миллионеры, у которых в Большом Майами были зимние дома, но на
публике он не появлялся. Выяснилось, что зять нанимал садовника навести
красоту к приезду мэра, так что этот кривоногий парень с шапкой волос, повидимому,
действительно был тем нанятым человеком.
Я надеялся на прохладную ночь, но, хотя ветер ласково шевелил верхушки
пальм, было душно. Ближе к восьми (толпа разбухла, по крайней мере, в два раза
по сравнению с размером арены, многие сидели на краях газонов) появились
Миллер и худой Мюлейни.
- Народу слишком много, - заметил Миллер.
- Да, полно, - ответил я.
- Только сумасшедший попытается тут что-нибудь выкинуть.
- Согласен. Но все равно не смыкайте глаз.
- Я сам знаю, как мне делать свою работу, Геллер.
- Не сомневаюсь.
Миллер глянул на меня, выискивая насмешку, но ее не было. Он это понял и
молча занял позицию впереди, слева от сцены. Другой телохранитель встал справа.
К этому времени в работе было и несколько копов в форме они удерживали людей
подальше от замощенного пространства, за исключением заигравшихся детей, к
которым относились добродушно. Сквозь толпу, стараясь изо всех сил,
проталкивались торговцы с лотками с арахисом и лимонадом. Я купил себе
бутылку.
Прожекторы - красные, белые и голубые - высветили пальмы, окаймлявшие
амфитеатр. Одетые в серебряные шлемы духовые оркестры из Американского
легиона на Майами, готовясь маршировать к пирсу, чтобы приветствовать вновь
избранного президента, собрались передо мной и неистово выдавали полдюжины
мелодий. Видимо, не знали, что я вооружен.
Теперь были заполнены все проходы по обе стороны оркестровой раковины, и,
как я и предполагал, позади нее тоже все было забито людьми. Мужчины в
рубашках с короткими рукавами, женщины в тонких летних платьях. Белые
рубашки отлично оттеняли разноцветные платья - просто цветочная клумба из
смеющейся толпы. Воздух дрожал от разговоров; толпа предвкушала появление
человека, который всего через две недели будет объявлен тридцать вторым
президентом: аристократ-инвалид, обещавший, что мы забудем тяжелые времена.
Черт возьми, да ведь и я сам за него голосовал.
Как только ушли оркестры, проскользнули лимузины с приглашенными
доверенными лицами, и толпа начала раскачиваться вперед-назад и с ликованием
аплодировать. Лимузины остановились позади оркестровой раковины;
приглашенные вышли и, поднявшись по ступеням в центр сцены, взобрались на
импровизированную трибуну.
Сермэк, сопровождаемый Лэнгом и другим телохранителем, сыном шефа
детективов, занял свое место в переднем ряду одним из последних.
Лэнг подошел ко мне.
- Ну, что? - спросил он.
- Пока ничего, - ответил я.
- Ничего и не будет.
- Возможно. Но будь повнимательней. Он усмехнулся и пошел к Миллеру.
Второй, по имени Билл, спросил:
- Вы думаете, что-нибудь произойдет?
- Не знаю. Мне не нравится, что мэр сидит в первом ряду трибуны. Не думаю,
что кто-то из этой толпы сможет попасть в него из револьвера, но лучше бы он
пересел назад.
- Нельзя, потому что он должен успеть быстро подойти к Рузвельту, до того,
как машина двинется.
- Что вы имеете в виду?
- Нам сказали, что Рузвельт не останется здесь на ночь. Он уезжает поездом в
десять пятнадцать.
- А это значит, что, раз это касается президента, Сермэк все равно спустится
сюда, и немедленно.
- Да.
- Он сделается отличной мишенью, - вздохнув, сказал я.
Билл пожал плечами, но, видимо, ему все-таки сделалось не по себе, он понастоящему
испугался. Я был рад, что есть еще хоть кто-то, относящийся к этому
серьезно. Слева Миллер с Лэнгом, улыбаясь, болтали и курили.
Я все еще изучал толпу, выискивая блондинистую шевелюру, разыскивая лицо,
врезавшееся в мою память в тот день, когда в туннеле сабвея умер Джейк Лингл.
Но, сколько я не высматривал, это лицо не увидел. Потом сообразил, что здесь
было двадцать или двадцать пять тысяч лиц - вполне возможно, что одно или два
я пропустил.
Толпа заволновалась, раздались звуки марша Джона Филиппа Суза -
приближалось шествие. Это как бы всех подхлестнуло; звуки марша делались все
слышнее, и к тому времени, когда духовые оркестры маршировали через мощеную
площадку, толпа уже ликовала, встречая только что избранного президента.
Оркестр заполнил оркестровую раковину; прогремел, пересекая площадку,
эскорт мотоциклов; и следом за ними к ступенькам, ведущим на сцену, подкатил
ярко-зеленый "кабриолет" с опущенным верхом. На передних сиденьях - шофер в
полицейской форме и телохранитель. Полдюжины ребят из Секретной службы
бежали по обеим сторонам машины или висели на подножках. На задних сиденьях
находились мэр Майами, крепкий, лысый мужик, и Франклин Д. Рузвельт - в
темном костюме и галстуке бабочкой.
Толпа ликовала; улыбка Рузвельта была заразительной, и когда он
приветственно помахал рукой, толпа взревела, и, казалось, весь Майами отвечает
ему. На сцене доверенные лица тоже аплодировали стоя, и я заметил, как Сермэк
беспокойно пытается поймать взгляд Рузвельта. Когда Рузвельт повернулся
поприветствовать людей на трибуне, он немедленно узнал Сермэка и выразил
удивление - как тот и предполагал; все другие большие "шишки""
демократической партии уже разъехались по домам или в Гавану, и это поставило
Сермэка в ряд фигур национального масштаба. Президент-избранник махнул
Сермэку, обращаясь к нему с какими-то словами. Из-за рева толпы я не
расслышал, но, по-видимому, он пригласил Сермэка к нему присоединиться. К
моему удивлению, Сермэк отрицательно покачал головой, улыбаясь, как он умел,
и прокричал что-то вниз в ответ, что - я тоже не разобрал, но предположил нечто
вроде: "После того, как вы выступите, сэр".
Позади ярко-зеленого автомобиля стоял голубой "кабриолет" с сотрудниками
Секретной службы; несколько машин, полных операторов кинохроники,
разгрузились позади оркестровой раковины, и репортеры, сверкая
фотовспышками, расположились по углам площадки. Толпа газетчиков поспешно
усаживалась правее. Они прибыли сюда с пресс-конференции, проходившей на
яхте, и столкнулись с опередившей их местной сворой коллег.
Мэр, держа микрофон, выступал прямо из машины. Он говорил:
- ...Мы приветствуем его в Майами, мы желаем ему успехов, и мы обещаем
ему содействие и поддержку, а также желаем ему "доброго пути".
Толпа снова зааплодировала, и когда аплодисменты перешли в овации,
Рузвельт, пользуясь руками, приподнялся и сел на опущенном верхе кузова
автомобиля. Ему передали микрофон. После двенадцати дней рыбной ловли он
выглядел загорелым и отдохнувшим. Громкоговорители доносили его голос до
изнывающей от нетерпения толпы; большинство людей слушали стоя.
- Господин мэр, друзья! - начал Рузвельт и с улыбкой добавил: - И враги...
Он выдержал паузу, дав толпе возможность засмеяться, что та и сделала.
- Я на самом деле ценю приглашение и теплую встречу моих многословных
друзей в Майами, - сказал Рузвельт, - но и я здесь не чужой...
Глядя, какой отличной мишенью он выглядит, я был рад, что должен здесь
охранять Сермэка, а не Рузвельта. Шевелилась толпа, переходили с места на место
репортеры, крутились камеры операторов кинохроники, люди пытались пробиться
поближе. Между тем новоизбранный президент продолжал свой многословный, с
простонародными выражениями монолог:
- Я чудесно отдохнул и наловил много рыбы, - говорил он. - Однако я не
собираюсь рассказывать вам о рыбной ловле.
Вот тогда я его и увидел.
Он уже не был блондином: поэтому я его и пропустил. Он был слева от меня и
справа от сцены, как раз ближе к той стороне, где заканчивались зеленые скамейки
и начиналась трибуна. Он, должно быть, держался позади, но сейчас протиснулся
вперед. В белом костюме, без шляпы, волосы выкрашены в темный цвет - или это
раньше он был выкрашен блондином? Среди загорелых горожан и большинства
туристов его бледное лицо сияло, как неон.
- Во время путешествия я поправился на десять фунтов, - продолжал
Рузвельт, - и одной из моих первых обязанностей как официального лица будет
сбросить эти лишние фунты.
Я двинулся вглубь от скамейки, и телеса позади меня плотно смыкались сразу
же, как только я пробивал очередной ряд. Никто на меня не рассердился, никто не
обратил на меня внимания, хотя репортеры и люди из Секретной службы так или
иначе крутились вокруг. Ближе всех к экс-блондину были Миллер с Лэнгом, а не я,
но глаза их, захваченные харизмой Рузвельта, были устремлены на него вместо
того, чтобы следить за окружающими (за что, собственно, им и платили!).
- Я надеюсь, что мне удастся приехать сюда будущей зимой, - сказал
Рузвельт, заканчивая выступление, - повидать вас всех и провести еще раз десять
дней во Флориде или две недели на воде.
Рузвельт широко улыбнулся, кивнул и помахал рукой, и гром аплодисментов
заставил бы вас поверить, что только что впервые прозвучала геттигсбергская речь.
Народ стал продвигаться вперед, чтобы быть к нему поближе - копы и люди из
Секретной службы не утруждали себя попытками остановить эту массу
человеческих тел, вероятно, понимая, что это невозможно. Продвигаясь дальше, я
все еще мог видеть экс-блондина. Он расстегнул пиджак, но глаза его были
устремлены не на Рузвельта: его глаза смотрели на сцену.
Парни из киноновостей взобрались сзади на зеленый автомобиль, призывая
Рузвельта снова повторить выступление, потому что сломалась одна из их камер.
Он ответил: "Ничем не могу помочь, мальчики", - и сполз опять на заднее
сиденье, махнув Сермэку.
Изо всех сил стараясь пробиться и двигаясь против течения, я увидел сияющего
улыбкой Сермэка, спускающегося по ступенькам платформы навстречу Рузвельту.
Я даже услышал, как Рузвельт громким голосом воскликнул:
- Приветствую тебя. Тони!
Потом Сермэк потряс Рузвельту руку, перейдя на ту сторону автомобиля, что
ближе к сцене, подальше от людской давки, и начал о чем-то беседовать.
Экс-блондин протянул руку под пиджак, но я уже был рядом. Я схватил его за
руку и рванул из-под пиджака, и рука появилась без оружия, но, хотя он не
схватил пушку, я заметил ее у него под мышкой, когда пиджак распахнулся. Он,
пораженный, уставился на меня, а я резко утопил кулак в его животе, и он
сложился вдвое. Люди вокруг нас, по-видимому, ничего не заметили, так как
продолжали переть вперед.
Я выхватил из-под мышки свой браунинг и, схватив его за руку, сунул ствол
ему под нос. Но он, впрочем, его и не заметил; он продолжал таращиться на меня.
И случилась пренеприятнейшая вещь: он меня узнал.
- Вы! - выдавил он изумленно.
Никогда мне не приходило в голову, что он меня узнает. Видел он меня только
раз, но ведь, с другой стороны, я-то его запомнил. И он, без сомнения, следил за
делом Лингла, искренне интересуясь, чем оно закончится. И мое фото мелькало в
газетах в связи с этим делом, так что я сделался частью его жизни, точно так же,
как он стал частью моей. Мое лицо отпечаталось в его мозгу, а его - в моем. И я
ему ответил:
- На этот раз я тебя поймал, гадина!
Выпустили ракеты.
То есть это так прозвучало, но я-то сразу сообразил что к чему. Я завертелся,
не выпуская его руки, и увидел, как Сермэк, находившийся довольно далеко от
Рузвельта (которому зачитывали длиннющее шутливое послание от города
Майами), сложился вдвое.
Выстрел.
Продолжали выпускать ракеты.
Я вгляделся - справа от нас и слева от сцены поверх скопища людей странно
возвышалась чья-то голова с шапкой курчавых волос над коротким туловищем, -
а потом сообразил, что какой-то человек стоит на одной из скамеек, примерно в
пяти рядах позади нас, и стреляет. Вспышки его длинноствольного револьвера
выглядели фейерверком. И все больше падало людей.
Блондин рванулся прочь, и я боднул его головой изо всех, сколько их было, сил
прямо по скуле, и он сник. Я бросился к Сермэку, пихаясь, разгребая, почти
отбрасывая толпящихся передо мной людей с дороги, чтобы к нему добраться.
Над мэром склонились Миллер и Лэнг, а долговязый, белоголовый олдермэн
Баулер стоял рядом на коленях, как будто молился.
Сермэк поглядел на Миллера и Лэнга; его очки потерялись при падении. Он
спросил:
- Где были эти чертовы телохранители?
Я вышел из-за Баулера.
- Я схватил блондина, Ваша Честь. Он не стрелял.
Сермэк слабо улыбнулся, как бы сморщился.
- Что за дьявольщина! Они все-таки меня достали, Геллер.
Рузвельтовская машина все еще оставалась на месте: раздавались крики -
мужские и женские, люди превратились в неистовствующую толпу.
- Убить его!
- Линчевать его!
Рузвельт, моментально окруженный охраной, как щитом, закрытый стеной из
спин людей из Секретной службы требовавших, чтобы он уезжал, и получавших от
него бесконечно повторяемое короткое "Нет!", выбрался из-под опеки и
подтянулся к задней стороне машины. Он махал рукой, улыбаясь толпе, и кричал:
- Со мной все в порядке!
Человек из Секретной службы закричал:
- Уезжайте отсюда! - обращаясь к шоферу-полицейскому: - Увозите
президента!
Коп тронул автомобиль, а пара легавых на мотоциклах включили сирены и
начали расчищать дорогу.
Я закричал вслед уходящей машине:
- Ради Бога, ранен Сермэк! Заберите его отсюда!
Рузвельт, должно быть, меня услышал, потому что обернулся, а затем
наклонился вперед и сказал что-то шоферу - машина остановилась. В Сермэка
попали спереди, в грудную клетку - у него было кровотечение, но он был в
состоянии держаться на ногах. Баулер и пара местных политиков помогли мне
довести Сермэка до поджидавшей его машины. Мы усадили его сзади с
Рузвельтом, который посмотрел на меня и, улыбнувшись, кивнул. Сермэк глядел
на Рузвельта и сиял - наконец-то у него была частная аудиенция с
новоизбранным президентом. Потом он потерял сознание, и машина рванула с
места.
Седоголовый мужчина держался за голову - между пальцами стекала кровь.
На ступеньках к оркестровой раковине корчилась женщина лет тридцати, в
вечернем туалете; ее руки, обхватившие живот, были в крови. Голубой
"кабриолет", сопровождавший Рузвельта, еще не уехал, за рулем сидел с
потерянным видом молодой коп в униформе. Я подошел к нему и сказал:
- Берите еще одного человека, грузите этих раненых и вывозите, черт побери,
в больницу!
- Мне велели оставаться при машине, - объяснил он.
Я ухватил его за грудки так, что отскочило несколько блестящих пуговиц.
- Давай, шевелись, говнюк!
Он судорожно сглотнул комок в горле:
- Слушаюсь, сэр! - и, выйдя из машины, начал собирать раненых.
Слева от меня люди повалились друг на друга, как две футбольные команды
при вбрасывании мяча. Какие-то копы в униформе и люди из Секретной службы
пытались их растащить.
Из громкоговорителя раздавалось:
- Пожалуйста, покиньте парк! Пожалуйста, немедленно уходите!
Я начал растаскивать кучу, а один из копов, очень разумно использовавший
свой светящийся жезл, помог мне заполучить убийцу из-под разъяренной толпы.
Им оказался маленький человечек, чуть повыше пяти футов и почти голый - на
нем осталось только несколько клочков одежды цвета хаки, остальное было
разодрано толпой.
Полицейский, с которым я так грубо обошелся, помогал сесть в голубой
"кабриолет" седому мужчине, женщина в вечернем платье уже лежала на заднем
сиденье. Оставался еще один мужчина, с окровавленной головой. Я показал на
автомобиль, и двое полицейских, державших маленькую, почти бесчувственную
фигурку за обе руки, кивнули мне; мы проложили дорогу к машине и бросили
убийцу на багажную полку. Один из копов сел прямо на мужичонку, и машина
тронулась. Преступник глянул на меня, выдавив улыбку, и что-то проговорил:
копы придавили его посильнее. Это был не самый мягкий способ обращения, но,
возможно, жизнь он ему спас: толпа жаждала крови.
Если уж они хотели крови, то вполне имели возможность лицезреть ее:
достаточно было бросить взгляд туда, где раньше стояла машина Рузвельта: крови
там было, как краски на полотнах в квартире Мэри Энн Бим в Тауер Тауне.
Полицейские все еще слонялись вокруг, а вот толпа понемногу рассеивалась.
Я присел на ступеньки. Рядом тоже было пятно крови.
Приплелись Миллер с Лэнгом. Стояли, воззрившись на меня, и поеживались.
Лэнг сказал:
- Что теперь?
- Если бы я не хотел, чтобы меня уволили, - ответил я, - то нашел бы, в
какую больницу поместили Сермэка, и был бы все время под рукой.
Миллер с Лэнгом переглянулись, снова поежились я побрели прочь.
Один из телохранителей, Билл, с измученным видом медленно подошел ко
мне.
- Мы должны были это остановить, - сказал он.
- Вот именно, - заметил я.
- Вы думаете - это была случайность?
- Что?
- Может, тому парню нужен был Рузвельт?..
- Проваливай!
Он ушел.
Блондин, бывший теперь шатеном, давно испарился. Я его взял, а он ушел.
Сермэка подстрелили, возможно, смертельно, а нажал на курок маленький
человечек с копной волос.
Садовник, которого я видел у зятя Сермэка.
Что ж, я знал, куда они его повезли: в здание Административного центра
графства. Там и находилась тюрьма. Мне очень хотелось туда попасть и
потолковать с этим кубинцем, или кем он там был. Может, глупцы и поверят, что
мишенью был Рузвельт.
Но они не слыхали, что пробормотал мне кучерявый, когда на него уселся коп
и машина тронулась.
- Что ж, - сказал он, глядя прямо на меня сияющими карими глазами, - я
сделал Сермэка.
Административный центр графства Дейд в виде готической башни резко белел
на фоне ночной темноты, освещенный так, что был виден на многие мили вокруг.
Или на кварталы, а их от Бейфрант-парка до этого здания было около восьми, и я
прошел их пешком, потому что движение все еще было остановлено. Копы и
помощники шерифа толпились на двух пролетах лестницы, перед входом, где
виднелся ряд двухэтажных колонн, как напоминание о более цивилизованных
временах.
Коп, державший руку на рукоятке револьвера, нервно расхаживал по бровке.
Я подошел к нему и сказал:
- Я из Бейфрант-парка. Телохранитель Сермэка, - и показал ему
удостоверение.
- Вам там туго пришлось, - ответил он.
- И не говорите. Я так понял, что они еще не привезли стрелявшего.
- Нет. Не знаю даже, какой черт их задерживает. От парка не так уж далеко.
- В машине было еще несколько раненых... Возможно, они вначале завернули
в больницу...
- Очень может быть, - кивнул полицейский.
Когда через несколько минут подкатил голубой "кабриолет", убийцу уже
сняли с багажной полки и посадили на заднее сиденье между двумя копами.
Впереди - шофер-полицейский и еще один коп. Они вывели темного, кучерявого
человечка из автомобиля. Он был совершенно голый, даже клочки цвета хаки,
висевшие на нем в парке, сейчас исчезли, но никого, казалось, это не озаботило.
Его, кстати, это тоже не беспокоило: он казался притихшим, а на лице была
слабоуловимая улыбка. Толпа копов разделилась, как Красное море, надвое и
двигалась волнами по ступеням вверх. Прошмыгнул за ними и я.
Тут я заметил рядом с собой парня в штатском; он определенно не был
помощником шерифа. На нем были серая фетровая шляпа с узкими полями,
черный костюм, темно-голубая рубашка и желтый галстук. Ему было лет тридцать
пять, но в каштановых волосах уже виднелась проседь. В нем чувствовалась какаято
нервность.
Мы находились в самой гуще копов, в середине высокого вестибюля здания,
когда я повернулся к нему и сказал:
- Можно попросить у вас автограф, мистер Уинчелл?
Он улыбнулся одними губами, синие глаза-бусинки остались холодными, как
мрамор вокруг нас. Он вдавил что-то мне в ладонь. Я глянул - пятидолларовая
бумажка.
- Попридержи язык за зубами, малыш, - сказал он, - и позволь мне
тащиться за тобой.
- Будьте моим гостем, - ответил я.
- Молодец, мальчик, - сказал он с усмешкой. - Я тебе дам еще столько же,
если сыграешь честно.
Я припрятал купюру в карман, потому что через вестибюль, напротив нас,
открылся лифт, и убийца с несколькими копами втиснулись, понятное дело, туда.
Как только лифт начал подниматься, толпа полицейских немного уменьшилась, и
они занялись своими делами.
- Дело - дрянь, - сказал Уинчелл.
- А как вы сюда, так быстро попали? Вы тут единственный репортер.
- Остальные, возможно, в больницах или потащились за Рузвельтом.
- Я не видел вас среди прессы в парке. - Я был в конторе "Вестерн Юнион"
- отсылал колонку в "Миррор", когда услыхал, как два парня спорят, сколько
выстрелов какой-то чокнутый сделал в Рузвельта. Это все, что мне нужно было
услышать.
- Думаю, остальные репортеры все-таки догонят вас, прежде чем вы получите
какую-нибудь информацию.
- Я знаю. Не можешь доставить меня наверх? Я слышал - тюрьма на
двадцать восьмом этаже.
- Могу попробовать.
Мы подошли к лифту, где обосновались два копа - чтобы не пропускать
таких, как Уинчелл, полагаю.
Мы не продвинулись бы дальше ни на шаг, но один из копов был в парке и
видел, как я помогал грузить преступника на задок автомобиля. Так что, когда он
узнал, что я являюсь личным телохранителем Сермэка и хочу задать убийце
несколько вопросов, то позволил мне подняться.
- А это кто? - спросил коп, по-видимому, не узнав Уинчелла.
Журналист, явно задетый, все же промолчал.
- Он со мной, - ответил я. Коп поднялся.
- О'кей. Это на девятнадцатом этаже. Там одиночные камеры.
Мы вошли в лифт.
Уинчелл закачался на пятках, поглядывая на указатель этажей.
- Наверное, вы неприятно удивлены, - сказал я.
- Всякое бывает, - ответил он. - Но, как правило, проблем не возникает,
для чего я периодически и делаю слюнявые репортажи для любителей "мыльных
опер". Например, как девушка из хора получила бриллиантовый браслет, затащив в
постель какого-то миллионера, ну, или вот что-нибудь подобное.
На девятнадцатом этаже дверь открылась, и перед нами предстал шериф -
огромный, мускулистый человек в темном пиджаке и белых брюках, ярком
галстуке и бесформенной шляпе, разговаривающий с копом, на ладони которого
лежал никелированный длинноствольный револьвер тридцать второго калибра, и
тот как будто предлагал его шерифу, как какую-то вещь. Увидев нас, шериф
мрачно нахмурил брови, но прежде, чем он успел что-либо сказать, вперед с
самоуверенной улыбкой вышел Уинчелл.
- Я - Уолтер Уинчелл, - сказал он, протягивая руку, которую шериф пожал,
разинув рот. - Позвольте мне провести с этим ненормальным пять минут, и я
прославлю ваше имя во всех газетах мира.
Выражение лица шерифа изменилось с неприязни до благоговения, и теперь,
когда знаменитость пожимала его руку, он раболепно ухмылялся:
- Рад видеть вас в моей тюрьме, мистер Уинчелл.
- Надеюсь, как временного гостя, - добавил Уинчелл, выплевывая слова,
будто семечки. - Что вы можете рассказать мне о том человеке, которого только
что упрятали в камеру?
- Он говорит, что его зовут Зангара, Джузеппе Зангара. Пока что это все, что
мы узнали. Плохо говорит по-английски. Но я сам немного говорю по-итальянски.
Могу переводить, если вы не сможете его понять.
- Вы очень любезны, шериф. Показывайте дорогу.
- Минутку, - сказал шериф, поворачиваясь ко мне. Я стоял сразу за
Уинчеллом, стараясь быть как можно незаметнее. - А вы кто?
Я объяснил. Коп, стоявший рядом, был одним из тех, кому я помогал грузить
преступника на багажную полку машины, он подтвердил то, что я сказал.
- Этого еще не хватало, - шериф взмахнул руками. - Мы не хотим здесь
видеть никого из чикагских копов. Сами разберемся.
Уинчелл заметил:
- Он со мной.
Поразмыслив немного, шериф разрешил.
- Ладно, о'кей, раз так. Пойдемте.
Я поблагодарил Уинчелла.
- Мы квиты, - ответил он. - Вернее, будем, если вы вернете мне ту
"пятерку", что я вам дал. Я вернул ему пять баксов.
Шериф и коп с засунутым за пояс револьвером убийцы провели нас к
отделению одиночек, освещенному только светом из коридора. Камеры-одиночки
по большей части пустовали. Мы прошли мимо одной, в которой сидел на
откидной койке негр и что-то бормотал. На этаже он был единственным
заключенным.
В конце коридора была одиночка, в которую поместили Джузеппе Зангара. Он
стоял посреди камеры совершенно голый, не стыдясь наготы, но вызова в его позе
не было.
Наконец-то я хорошенько его разглядел: ростом около пяти футов шести
дюймов; весил, наверное, фунтов сто пятнадцать, верхнюю часть живота пересекал
широкий шрам; лицо длинное, узкое, с квадратной челюстью; волосы чёрные, как
смоль; глаза темные, внимательные. Слабая улыбка все еще оставалась на его лице.
Когда он увидел и узнал меня, улыбка моментально исчезла.
Сквозь решетку шериф поглядел на спокойного, молчаливого узника и
заметил:
- Собираюсь тебя, друг, усадить на электрический стул.
Зангара поежился.
- О'кей. Сажай кресло. Я не бояться.
Шериф повернулся к Уинчеллу и сказал:
- Это он, мистер Уинчелл.
Уинчелл приблизился к решетке насколько мог.
- Вы знаете, кто я такой?
- Нет, - ответил Зангара.
- Меня зовут Уолтер Уинчелл. Слыхали обо мне?
Зангара подумал.
- Может быть.
- "Добрый вечер, мистер и миссис Америка, и все корабли в море..."
Зангара ухмыльнулся:
- Радио. Конечно. Я вас знаю. Знаменитый человек.
- Хотите стать знаменитым, Джузеппе?
- Джо. Зовите меня "Джо". Я американский гражданин.
- Хотите прославиться, Джо?
- Я хочу убить президента.
- Чтобы прославиться?
Молчание.
- Расскажите мне все, - продолжал Уинчелл, - и вы станете
знаменитостью. Рассказывайте.
Зангара глядел на меня и, как я понял, ожидал подвоха. Я молчал.
Наконец он заговорил:
- Я пытаться убивать президента. Я пытаться убить его потому, что я не
любить правительство. Капиталисты все вороны. Все только для денег. Взять всех
- президентов, королей, капиталистов - убивать. Взять все деньги - сжечь. Это
моя идея. Вот почему я хотеть убить президента.
- Но вы убили не президента, Джо.
Казалось, Зангара это не слишком смутило.
- Я ошибся, - пожал он плечами.
- Вы ранили много других людей. Они могут умереть.
- Плохо.
- Теперь вы сожалеете?
- Ну да, конечно. Жаль, что могла умирать птица, лошадь, корова. Не моя
вина. Скамейка качалась.
- Что вы имеете в виду?
- Скамейка, на которой я стоял, она качаться.
- Вы хотите сказать - она шаталась. Поэтому вы промахнулись?
- Конечно. - Он снова посмотрел на меня, на этот раз озадаченно. Ему
хотелось знать, почему я не спрашиваю о том, что видел его в саду сермэковского
зятя. Мне хотелось знать, сможет ли он выйти из положения с этим его
бесконечным "убить президента". "Пусть потерзается", - решил я.
Уинчелл достал, наконец, блокнот, сказав:
- Давайте начнем с самого начала, Джо.
- Отлично.
- Сколько вам лет?
- Тридцать три.
- Где вы родились?
- Италия.
- Сколько времени вы в Америке? - Был здесь, сентябрь 1923 года.
- Были женаты, Джо?
- Нет.
- Родители живы?
- Жив отец. Мать умереть, когда мне было два года. Я мать не помню. У меня
мачеха. Шесть сестер.
- Где сейчас ваша семья?
- Калабрия.
- В Италии?
- Ну да.
- Чем вы занимались, с тех пор как живете в Америке, Джо?
- Работа. Каменщик. - Он нервно взглянул на меня, коротко улыбнулся,
почесал щетинистый подбородок и щеку острыми пальцами и добавил: - Иногда
садовник.
Уинчелл выстреливал вопросы с умопомрачительной скоростью и записывал
ответы:
- Где вы жили в Америке?
- Долго в Нью-Йорке. Иногда Майами, иногда Нью-Йорк. Страдаю желудком,
- он указал на шрам в шесть дюймов поперек живота. - Когда холодно, я жить
Майами.
- А чем вы занимались, когда приехали сюда?
- Ничем. У меня есть немного денег.
Шериф тронул Уинчелла за плечо и сказал:
- При нем было пятьдесят долларов, которые он потерял вместе с брюками.
Уинчелл небрежно кивнул и продолжил:
- Прежде у вас бывали неприятности, Джо?
- Нет, нет, неприятностей, нет, нет. Ни в какой тюрьме не сидеть. Эта
первый.
- Пытались раньше кого-нибудь убить?
- Нет, нет, нет...
- Сколько времени планировали покушение? Когда это впервые пришло вам в
голову?
- В голове, у меня все время желудок... - Он сжал руками, как клещами,
живот в том месте, где был шрам, и нахмурился. Казалось, что он на самом деле
говорит правду.
- Расскажите, что с желудком, Джо.
- Когда я работать на кирпичном заводе, я сжег желудок. Тогда я становился
каменщик.
- Желудок все еще вас беспокоит?
- Иногда сильная боль. Сильно болею. В желудке огонь. Делается жар в
голове, я превращаюсь как в пьяный, и я чувствую, как хочу стрелять себя, и я
думаю - почему я стрелять себя? Лучше стрелять в президента. Если бы я был
хорошо, то никого не беспокоил.
- Не хотите жить, Джо? Жизнь вас не радует?
- Нет, потому что я болен весь время.
- Неужели вам не хочется жить?
- Мне все равно, я жив или умер. Мне это все равно.
- Джо, я еще кое-что хотел бы спросить.
- Вы знаменитый человек. Спрашивайте, что хочется.
- В вашей семье, Джо, не было никого больных?
- Нет.
- Сумасшедших нет?
- Никого в сумасшедшем доме.
- Вы пьющий, Джо?
- Я не могу пить. Если я пить, то умирать, потому что желудок горит. Ничего
не могу пить.
- А есть можете?
- Совсем мало, мне больно. Горит. Я иду в Майами к врачу, но никто помочь
не может.
- Вы сказали, что вы гражданин Америки, Джо?
- Ну да. Я член Союза каменщиков.
- Кто-нибудь в этой стране когда-нибудь причинил вам неприятности?
- Нет, никто.
- Вы в Майами поселились, верно? Может, здесь у вас были неприятности?
Зангара скривился, в первый раз выказав раздражение. Он ткнул пальцем в
шрам.
- Здесь плохо. Для чего жить? Лучше умереть, все время страдаю, страдаю
все время.
Это смутило Уинчелла. Изумившись, что что-то могло его смутить (но это
было так), я вступил в разговор, спросив:
- Вы умираете, Джо? Сюда, в Майами, приехали умирать?
Его зубы сверкнули немыслимой белизной.
- Свою работу закончить, - ответил он. Уинчелл взглянул на меня
раздраженно, возможно, из-за того, что я влез без его разрешения, и продолжил:
- Почему вы ждали, пока мистер Рузвельт закончит выступление? Он был
лучшей мишенью, пока сидел в машине.
Это немного сбило Зангара, и он, почти заикаясь, сказал:
- Не было шанса, потому что люди впереди поднялись.
- Они поднялись, когда вы в него выстрелили. Вам пришлось для этого встать
на скамейку, верно?
- Я старался, как мог. Не моя вина. Скамейка качается.
- Откуда начал, туда и пришел, - сказал сам себе Уинчелл, просматривая
записи.
- Знаете мэра Сермэка? - спросил я.
Рука снова нервно почесала заросший подбородок и щеку; темные глаза на
меня не смотрели.
- Нет, я его не знаю. Я просто хотел убить президента.
- Вы не знали, какой из себя мэр Сермэк?
- Нет, нет, нет. Я хотел только президента. Знаю только президента, потому
что видел портрет в газете.
В газете дважды был напечатан портрет Сермэка. Уинчелл снова вмешался, но
уже развивая мою тему:
- А вас не волнует, что Сермэк может умереть?
- Никогда не слышать о нем.
- Джо, а что такое мафия?
- Никогда не слышать.
Уинчелл посмотрел на меня; я мягко улыбался.
Он спросил:
- А вы не в мэра Сермэка стреляли? Вас, случайно, не мафия наняла, чтобы
застрелить Сермэка? Почти смеясь, Зангара ответил:
- Ерунда какая!
- Почему вы не попытались улизнуть из парка, Джо?
- Оттуда нельзя уйти. Слишком много народу.
- Ведь это самоубийство, Джо. Зангара поморгал, не понимая.
- Рискованно, Джо, - объяснил Уинчелл. - Разве это не рискованно?
Голый маленький человечек снова поежился.
- Нельзя увидеть президента одного. Всегда люди.
- Вы анархист, Джо? Коммунист?
- Республиканец, - ответил он.
Такое заявление остановило Уинчелла еще раз.
Потом он спросил:
- Но вы ведь не пытались убить президента Гувера?
- Почему. Если бы увидеть его первым, первым убить его. Все одно, нет
разницы поэтому.
Вмешался шериф.
- Зангара, если бы в эту тюрьму пришел мистер Рузвельт, а у тебя снова был
бы в руке пистолет, сейчас бы ты убил его?
- Конечно.
- А меня хочешь убить? Или полицейских, которые тебя схватили?
- Нет смысла убивать полицейских. Они работать для жизни. Я за рабочего
человека, против богатого и власти. Как человек мне нравится мистер Рузвельт. Я
хочу его убить как президента.
Опять вмешался Уинчелл:
- Джо, вы в Бога верите? Церковь посещаете?
- Нет! Нет! Я принадлежу только себе и... я страдаю.
- Вы не верите, что есть Бог, небеса или ад, или что-нибудь подобное?
- На этой земле все, как сорняк. Все на этой земле. Там нет Бога. Все ниже.
Уинчелл перестал задавать вопросы.
Зангара повернулся и подошел к окну - поглядеть на Бискейн-Бей. Оттуда дул
слабый ветерок: я его чувствовал на том месте, где стоял.
Шериф заметил:
- Зангара, завтра мы пришлем вам адвоката. Повернувшись к нам голым
задом, тот ответил:
- Никакого адвоката. Не хочу никого, чтобы мне помогать.
Шериф спросил Уинчелла, закончил ли тот. Уинчелл кивнул, и мы пошли
назад через отделение одиночек; от шагов раздавалось эхо. Черный мужчина все
так же сидел на корточках на своей койке: сейчас он смеялся сам с собой и
подпрыгивал.
У лифта шериф пожал Уинчеллу руку, произнес свою фамилию по буквам три
раза, и мы спустились.
Уинчелл в лифте молчал, но, выйдя наружу, под ночное небо Майами,
положил мне на плечо руку и спросил:
- А как твоя фамилия, малыш?
- Геллер.
Он улыбнулся, показав на этот раз зубы.
- Не хочешь сказать мне ее по буквам?
- Не хочу попадать в вашу историю.
- Хорошо, не попадешь. Из Чикаго, верно?
- Там и родился...
- И что ты из этого сделаешь, когда туда вернешься?
- Вот вы из Нью-Йорка. Вы что из этого сделаете?
- Помои.
- В Нью-Йорке это так называется?
- Это одно из выражений, которым я называю нашу печать. Дерьмо, каким
его именем ни назови, не будет пахнуть благовониями.
- Шрам на его животе настоящий, не подделка?
- Да, как будто подлинный. Слышал когда-нибудь об Оуни Мэддене?
- Конечно. Это гангстер - друг Рэфта, - ответил я.
- Мы с ним приятели, - сказал Уинчелл. - Он спас мне жизнь, когда на
меня разозлился Голландец Шульц. Я немного освежил свою колонку - это
касалось Шульца и Винса Кола. Предсказал убийство Кола за день до того, как оно
произошло.
- И Шульцу это не понравилось.
- Да, очень не понравилось. Я стал меченым. Многие месяцы прожил под
угрозой расправы. С тех пор у меня нервы ни к черту, и я не стесняюсь признаться
в этом, малыш.
- И это все еще продолжается?
- Я - фигура общественная. Они не смогут ликвидировать меня без шума и
возни. Я объяснил это Оуни. И знаешь, что он ответил?
- Что?
- Они могут найти способ, - сказал он. - Они найдут такой способ, что
никто даже никогда не узнает, что это именно они меня устранили.
Мы остановились посредине лестницы, ароматный бриз обвевал нас, как
ленивый евнух.
- Думаю, что этот маленький ублюдок целился в Сермэка, - сказал Уинчелл.
- Думаю, он знает, что все равно умрет из-за желудка, а они, скорее всего,
обещали ему поддержать семью там, в Италии, взамен на то, что он подстрелит
Тони и будет помалкивать. А ты что думаешь?
- Я думаю, что вы правы, - ответил я. - Но если это напечатают, никто не
поверит.
- Что же мне делать? - спросил Уинчелл. - Впрочем, я знаю - они поверят
чепухе.
И он пошел искать такси.
Около семи утра следующего дня, сидя после завтрака в буфете "Билтмора" с
чашкой кофе, я читал "Гералд" - среди показаний очевидцев покушения была
заметка о генерале Дэйвсе. Он, наконец, выступил свидетелем перед Сенатской
комиссией по делу Инсала. Да, он действительно дал Инсалу кредит в одиннадцать
миллионов долларов из своего банка, капитал которого вместе с прибылью на тот
момент составлял двадцать четыре миллиона долларов, и он оплошал, "положив в
одну корзину слишком много яиц". Попыхивая трубкой и печально кивая головой,
он отметил, что в ретроспективе все банкиры этой страны выглядят не лучшим
образом. Когда его спросили, что он думает о новых банковских законах, он
ответил:
- О новых законах, не разобравшись в них как следует, я говорить не хочу -
хотя эта привычка, не свойственная Вашингтону.
Последнее, видимо, вызвало смех - дань генералу, чье остроумие не радовало,
наверное, только меня.
Потом я поднялся в свою комнату и упаковал белый костюм и обе пушки;
рассчитался за номер и поехал на своем "форде" в северо-западный Майами.
Вверху, в конце извилистой улочки, огороженной кустами гибискуса, олеандрами
и жасмином, находилась больница "Памяти Джексона" - двухэтажное здание с
большим числом длинных, оштукатуренных, белых прогулочных галерей с
красными черепичными крышами и тентами на окнах. Вокруг теснились
многочисленные пышные пальмы.
Я припарковался на стоянке и прошел ко входу, где стояли, болтая, двадцать
(или около того) красивых молодых сестер; они улыбались и пребывали в
радостном возбуждении, очевидно, ожидая кого-то особенного, но явно не меня.
В приемном покое главного корпуса находились многие из репортеров,
бывших свидетелями ночной драмы. Однако Уинчелла не было. Стряпал, наверное,
большую историю, а объедки оставлял знаменитостям рангом поменьше. Вдоль
одной стены располагались телеграфные аппараты и машинки.
Меня остановили двое из Секретной службы. Я показал удостоверение и
поинтересовался, есть ли какая-нибудь возможность увидеться с Сермэком.
Ничего не ответив, один из них взял меня под руку и провел через стену
репортеров в коридор, за регистратурой.
Не отпуская меня, человек сказал двум другим агентам, охранявшим коридор:
- Это тот самый парень, которого хотел повидать Сермэк.
Все (кроме меня) серьезно кивнули, и тот же самый парень проводил меня по
коридору, который был буквально забит хорошенькими медсестрами. Это было
похоже на сцену в больнице из самого последнего фильма Эрла Кэрола
"Тщеславие": все, до единой, симпатяшки, они улыбались и хихикали, как будто
были готовы тут же спеть или станцевать.
Мой провожатый, заметив, как я, замедлив шаги, с явным интересом
разглядываю девушек в коридоре, сказал:
- Сейчас здесь школа обучения медсестер. Репортерам есть на что поглядеть.
- Держу пари - это так.
Между группками медсестер виднелись раскрытые в больничные палаты
двери; пациенты выглядывали со своих кроватей, иногда даже изгибаясь, чтобы
бросить на меня взгляд. Или, скорее, на того, кого они надеялись вместо меня
увидеть.
- Между прочим, когда вы ожидаете Рузвельта? - спросил я.
Человек из Секретной службы нахмурился так, будто я только что выдал
большой секрет.
- Он может прибыть в любую минуту. Как на всяком хорошем параде, на
этом были хорошенькие девушки и цветы, гирляндами из которых украсили стены
коридоров, где группками толпились какие-то люди; среди них олдермэн Баулер,
еще люди из Секретной службы, пара детективов из Майами и несколько врачей в
белых халатах. Были тут и Лэнг с Миллером, стоявшие по одну сторону двери
ближайшей палаты.
- Доктор, - сказал человек из Секретной службы. - Это мистер Геллер. Тот
джентльмен, о котором спрашивал мэр Сермэк.
Заслышав слово "джентльмен", Лэнг и Миллер обменялись ухмылками.
Белоголовый Баулер устало улыбнулся мне и протянул руку. Я пожал ее, а
Баулер сказал:
- Прошлой ночью вы доказали, чего стоите, молодой человек! Благодарю вас
за все.
- Я не заслужил таких добрых слов, - ответил я. - Как себя чувствует мэр?
Один из врачей, мужчина среднего возраста, преждевременно, как и Баулер,
поседевший, заметил:
- Мы надеемся на лучшее.
Другой доктор, помоложе, в очках и с кофейным загаром, объяснил:
- У нас нет привычки обманывать самих себя. Жизнь мэра в опасности. Пуля,
которую еще не вынули сидящая над правой почкой, пробила правое легкое, и он
кашляет кровью. Это большая нагрузка на сердце. И всегда остается опасность
развития пневмонии или инфекции.
Первый врач бросил на молодого коллегу испепеляющий взгляд, который тот,
по-видимому, не заметил или, во всяком случае, проигнорировал.
- Я полагаю, - сказал доктор постарше, - у моего коллеги есть основание
говорить все это вам, чтобы вы проявили необходимую в данном случае
осторожность.
- Что вы имеете в виду?
- Только то, что мэр настаивает на свидании с вами, а он человек упрямый, и
спор по этому поводу мог бы вызвать у него перевозбуждение, которого мы
стараемся избежать. Так что мы пошли навстречу его желаниям в отношении вас.
- Я постараюсь его не волновать, док. А как другие раненые?
- Серьезно ранена только миссис Гил, - ответил тот, что помоложе. - Она в
критическом состоянии. У остальных четырех ранения совсем небольшие.
Его коллега постарше заметил:
- Что же вы не заходите?
Взявшись за ручку двери, чтобы ее открыть, но еще не сделав шага, я сказал
Миллеру, как будто только сейчас заметил его:
- О-о! Вы все еще здесь работаете?
Сермэк полусидел на постели в подушках - рядом находилась пожилая
медсестра - и, завидя меня, криво улыбнулся. Кожа у него была серая, глаза
полузакрыты, губы бескровные. Руки сложены на животе. Всюду в комнате и в
примыкающем солярии, где сидели два других телохранителя, были цветы.
- Последний раз я видел такое количество цветов, когда убили Дайона
О'Бэньона, - заметил я.
Сермэк коротко рассмеялся, а медсестра надулась и на меня, и на него.
- Как вы себя чувствуете, мэр? - спросил я, подойдя к его постели.
Он поморщился:
- Я бы не купил себя, если бы меня продавали, - сказал он с одышкой. -
Нам нужно поговорить.
- Слушаю.
Он повернул голову к медсестре; для этого потребовалось определенное
усилие, но он его совершил.
- Выйдите, - приказал он.
Сестра знала, что с Его Честью спорить бесполезно, и беспрекословно вышла
из палаты.
- Закрой дверь в солярий. Геллер, - попросил Сермэк.
Я закрыл.
- И окно, - добавил он.
Я закрыл и его. Два копа в форме, стоявшие снаружи на первом этаже,
повернулись и посмотрели на меня, когда я опускал раму.
Потом я вернулся к его постели. На тумбочке рядом с кроватью лежала пачка
телеграмм толщиной с книгу. Та, что сверху, была от мэра Праги.
- Знаешь, Геллер, - проговорил он, - я не сразу понял, что ранен.
Почувствовал лишь, как что-то оглушило меня, словно током ударило. Выстрелов
из-за шума толпы я не услышал. Потом почувствовал, как в груди разгорелся
огонь.
- А он ведь ушел, Ваша Честь.
- Мне сказали, что его взяли.
- Я говорю о блондине.
- Вот как.
- Наемные убийцы работают обычно командой. Один из них стреляет, а
другой - просто прикрытие. Блондин и был этим прикрытием. Возможно, если бы
убийца в вас не попал, начал бы стрелять он и, скорее всего, ушел бы, пока
внимание толпы было приковано к человечку, разряжающему пистолет в
автомобиль президента. У блондина, вероятно, была пушка с глушителем, или же
он планировал в суматохе выдать себя за копа или представителя Секретной
службы. Так или иначе, а я ошибся, решив, что если в прошлый раз он нажал
курок, значит, и сейчас стрелять будет он. Ошибся.
- Ты сделал все, что мог. Если бы другие люди работавшие на меня, сделали
все возможное, как и ты. Ладно. Они ведь не сделали, верно?
- По этому поводу от меня высказываний не ждите
- Я окончательно решил, что виноват сам. Мне было что сказать, но я не стал
этого делать и просто спросил:
- Вы видели газеты?
- Они мне их не показывают, - ответил Сермэк. - Рассказали основное.
Зангара? Это его фамилия?
- Да, фамилия.
- Говорят, он итальянец.
- Верно.
- Что пишут газеты?
- Что этот Зангара пытался застрелить Рузвельта.
Он слегка улыбнулся:
- Хорошо.
- Я подумал, что, может быть, и вы сочтете, что так будет лучше. Это одна из
причин, по которой я держу язык за зубами.
- О чем?
- Помните того садовника, которого я подозревал? Я еще хотел, чтобы вы
спросили у зятя, нанимал ли он его?
Сермэк кивнул.
- Так вот, я не проверил все тщательно до конца. Это еще одна моя ошибка.
Без сомнения, ваш зять нанимал садовника, но человек, которого я видел за
стрижкой изгороди около дома, выдавал себя за другого. Это был Зангара.
Проверял, видно, обстановку.
Сермэк молчал.
- Я прошлой ночью побывал в тюрьме. Слышал историю Зангары. Не так уж
много он и говорит, но, вероятно, будет настаивать на своем. Я понял это по его
глазам.
- Считаешь - его послал Нитти?
- Да, и вы думаете так же.
Сермэк медленно и тяжело дышал.
- Меня наняли, чтобы этого не произошло, - продолжал я. - Но я не
справился. Но одна из причин, по которой меня наняли воспрепятствовать
покушению вашу жизнь, была избежать плохой прессы. Если станет широко
известно, что вас ранила пуля, выпущенная Синдикатом, это не послужит
интересам бизнеса моего клиента.
Сермэк заметил:
- Мне это тоже ни к чему.
Я пожал плечами.
- Ну что ж. Тогда я держу в глубоком секрете личность вашего садовника, а
вы для всех станете героем, несмотря на то, что половина очевидцев-свидетелей
показала, что Зангара стрелял прямо в вас. Между прочим, вы на самом деле такое
сказали президенту?
Он посмотрел озадаченно.
- Что сказал?
- Газеты пестрят вашей фразой: "Я рад, что вместо вас оказался я".
Сермэк засмеялся.
- Полная чушь.
- Однако для вашего общественного имиджа неплохо.
Он подумал и сказал:
- Меня выбрали отмыть репутацию Чикаго, Геллер. Выбрали, чтобы я был
мэром на время этой чертовой Всемирной выставки. И я им непременно буду.
- Успокойтесь, Ваша Честь.
- Потребуется нечто большее, чем одна дерьмовая пуля, чтобы свалить меня
- толстокожего старого пьяницу. Возвращайся и скажи там всем в Чикаго, что я
выкарабкаюсь.
- Но только это и ничего больше, - отрезал я.
- Правильно, - согласился он. Дверь открылась, и появился Баулер.
- Президент у подъезда; мистер Геллер, не возражаете...
Я, было, пошел прочь, но Сермэк предложил:
- Почему бы тебе не остаться?
- О'кей, - согласился я.
Баулер явно нашел это странным, но промолчал и вышел.
Сермэк сказал:
- Я сейчас с удовольствием съел бы кусок мяса.
- Несмотря на то, что желудок так болит?
- Ну да, и я не почувствую его вкуса. Но съесть мяса я могу много.
- Или печенку с клецками?
- Вот это идея. Думаю, это должно было бы заткнуть эту проклятую дырку.
По коридору прокатились аплодисменты: медсестры наконец-то, смогли
поприветствовать того, кого они дожидались. Впрочем, обошлось без пения и
танцев.
Войдя, Баулер придержал дверь, и президент Рузвельт вкатился в своем креслеколяске
с широкой улыбкой и многочисленными сопровождающими лицами,
среди которых были два врача и агент Секретной службы.
Рузвельт в кремовом костюме выглядел подтянутым и загорелым, но, невзирая
на патентованную улыбку, его глаза за стеклами очков были красными и
беспокойными.
- Выглядите отлично, Тони! - воскликнул президент, подкатывая к кровати
и протягивая руку, которую Сермэк исхитрился пожать. - Знаете, главное - как
можно скорее подняться на ноги.
- Надеюсь, что скоро встану, - сказал Сермэк; его голос звучал
подозрительно слабее, чем только что, когда мы разговаривали. - Надеюсь встать
к моменту вашей инаугурации.
- Хорошо, но уж если не сможете к этому времени, тогда немного позже мы
обязательно встретимся в Белом доме.
- Будем считать, что это свидание скоро состоится, мистер Президент...
Рузвельт мельком взглянул на меня.
- Я вас знаю, - сказал он.
- Не думаю, сэр, - заметил я.
- Это вы прошлой ночью обратились ко мне и попросили подождать Тони.
- Да, это был я.
- Я хочу пожать вашу руку.
Я подошел и пожал его руку; рукопожатие было крепким.
- Ваша сообразительность спасла Тони жизнь, - заметил он. - Как вас
зовут?
Я назвал себя.
- Вы работаете в полиции Чикаго?
- Работал. Сейчас я частный сыщик. Прошлой ночью был телохранителем, -
добавил я, помедлив. - Меня окружают, мистер Геллер, отличные люди. Но что
можно сделать с вооруженным сумасшедшим? Боб Кларк из Секретной службы,
один из лучших специалистов, был там и тоже ничего не мог предпринять, к тому
же его самого ранило. К счастью, он отделался лишь царапиной. Знаете, не так
давно он сопровождал одного из ваших чикагцев в тюрьму в Атланту. Мистера Аль
Капоне. Хотя я не думаю, чтобы кто-нибудь из вас двоих вращался в тех же кругах,
что и тот парень...
Рузвельт улыбнулся каждому из нас в отдельности. Мы с Сермэком ответили
ему тем же, но хотел бы я знать, устроил ли Рузвельт просто небольшой розыгрыш
или он был в курсе связей Сермэка и Капоне и намекнул на то, что вчерашняя
ночная перестрелка - на совести Чикаго.
Во всяком случае, Сермэк немедленно сменил тему.
- До того, как вы приехали в город, - сказал он Рузвельту, - мы тут славно
пообщались с Джимом Фарли.
Рузвельт с удивлением посмотрел на него.
- Да, Джим об этом упоминал. Я говорил с ним сегодня довольно долго - он
передает вам наилучшие пожелания.
- Мы говорили о зарплате школьных учителей в Чикаго, которым так долго
не платят жалованье.
Рузвельт кивнул.
- В течение двух лет в Чикаго затруднения со сбором налогов. Большой Билл
оставил нам форменную кашу. Вам это известно, мистер Рузвельт. Я надеюсь, что
вы поможете нам получить от Корпорации реконструкции финансов кредит, чтобы
выплатить учителям задержанное жалованье.
Рузвельт нехотя улыбнулся; мне показалось, что я заметил мелькнувшее на его
лице удивление. Удивление бесстыдством Сермэка косить политическое сено,
пользуясь своим положением. Сермэк буквально припер его к стене: теперь пресса
пустит слух о бескорыстной просьбе человека на больничной койке, получившего
пулю вместо президента - и у Рузвельта не останется, по сути, выбора, как только
сделать все, чтобы эту просьбу выполнить.
- Я посмотрю, что смогу сделать. Тони, - кивнул Рузвельт.
- Фрэнк...
- Да, Тони?
- Рад, что вместо вас оказался я.
И Сермэк подмигнул президенту.
Баулер вытаращил глаза.
Рузвельт лукаво улыбнулся: он тоже читал газеты В какой-то момент мне даже
показалось, что он согласится вслух: "Я тоже рад, что это были вы".
Но вместо этого он сказал:
- Увидимся на Всемирной выставке, Тони. И выкатился из комнаты,
сопровождаемый всеми присутствующими, кроме врача постарше, который
попросил меня:
- Мистер Геллер, пожалуйста...
- О'кей, - согласился я и пошел к двери. Неожиданно Сермэк начал
кашлять; я обернулся - подбородок у него был в крови.
- Приведите сестру, - бросил мне врач. Я выбежал в коридор.
Вернувшись с сестрой, я увидел доктора, вытиравшего кровь с лица мэра,
который обхватил руками живот.
- Сильно болит? - спросил доктор.
- Ужасно, - ответил Сермэк. - Это... мои давние неприятности. Желудок.
Кошмар!
Я выскользнул из палаты и не стал прощаться с Лэнгом и Миллером.
Отогнав свой сорокадолларовый "форд" парню, у которого я его купил, и
узнав, что теперь эта машина стоит двадцать пять долларов, я продал ему ее за эту
сумму и успел на поезд обратно в Чикаго, отходивший днем в два тридцать.
Панихида по мэру Сермэку проходила на стадионе Чикаго, где лишь прошлым
летом на президентские выборы была выдвинута кандидатура Рузвельта. На поле в
изобилии были разбиты цветники и лужайки. Около двадцати пяти тысяч человек
заполнили стадион, и приблизительно такое же количество - площадку в
Бейфрант-парке. С прощальными словами к присутствующим обратились епископ,
министр и раввин - "сбалансированный набор", как выразился один циник,
отразивший единственную истинную религию Сермэка - политику.
Конечно, здесь присутствовали и многие политики, но президента Рузвельта
среди них все-таки не было. Просто за несколько дней до этого прошла его
инаугурация. А сегодня, наряду со множеством других стремительных действий,
ознаменовавших открытие управления его администрации, он, все еще находясь в
эпицентре кризиса банков (который объявили "праздником банков"), отослал на
утверждение специальной сессии Конгресса закон "О банках в критических
обстоятельствах". Президент, однако, прислал на панихиду своего представителя
- Джима Фарли, чьим вниманием, наконец, Сермэк распоряжался теперь
полностью.
Губернатор Горнер произнес политический панегирик. Он сказал, кроме всего
прочего: "Мэр встретил своих противников на поле сражения и атаковал их с
такой силой и стремительностью, что хорошо организованная армия преступного
мира вскоре смешалась и рассеялась".
Происходили "величайшие общественные похороны в истории Чикаго", так их
называли, и не имело значения, где вы находились в Чикаго в это довольно
холодное утро 10 марта 1933 года, все равно вы бы их не пропустили. Я лично
находился в своей конторе, пытаясь послушать радио, которое, наконец, купил, и
обнаружил, что двух с половиной часовая церемония идет в эфир на всех станциях.
Я обнаружил, что и сам уже захвачен панихидой. Я был увлечен тем, как Сермэка
старательно превращают в "страдальца", и почти не удивился, что Чикаго
проглотил это без всяких затруднений.
Через три дня после покушения появилось несколько газетных статей, в
которых предполагалась связь мэра с преступным миром, но шеф детективов
(помните, чей сын был одним из телохранителей Сермэка) публично отмел это
предположение, и с тех пор об этом больше не писали.
А потом газеты заполнились описанием личного сражения Сермэка, где
ставкой была его жизнь, и это больше, чем что-либо другое, превратило его в
героя. Врачи публиковали заявление за заявлением (начиная с первого, когда его
шансы выжить были пятьдесят на пятьдесят), отмечая у Сермэка "неукротимую
отвагу и волю к жизни".
Что до Зангары - его считали виновным в покушении на убийство по четырем
пунктам: Рузвельта, Сермэка и двух других жертв. Его история в основном
оставалась той же самой, какую он поведал Уинчеллу. Менялись незначительные
детали, но обычно все было одним и тем же - повторяемая, часто слово в слово,
версия, но выглядело так, будто убийца знал нечто, неизвестное остальным.
Психиатры обследовали Зангару и признали вменяемым, а суд дал ему восемьдесят
лет. Зангара засмеялся и сказал: "Судья, не жадничайте. Дайте мне лет сто". И его
опять увели в тюремную камеру на небоскребе.
На следствии обнаружилось кое-что, чем никто (включая защиту), повидимому,
не заинтересовался. Это касалось свидетельства нескольких работников
отеля "Майами-Бич", показавших, что Зангара постоянно получал почту и
бандероли со штемпелем Чикаго, и, похоже, у него всегда было много денег.
Управляющий ломбардом, у которого Зангара купил револьвер тридцать второго
калибра, сказал, что у него были дела с Зангарой в течение почти двух лет и что
"тот говорил, что он - каменщик, но, судя по всему, никогда не работал. Хотя у
него всегда были деньги".
У Зангары деньги были, это верно: он припомнил потерю двух сотен долларов
на собачьих бегах за день или два до покушения; а вдобавок к тем деньгам,
которые он имел при себе - сорок баксов, - у него было две с половиной сотни в
аккредитивах. На его банковском счету, как выяснилось, незадолго до этого
лежало двадцать пять сотен долларов. Ни один человек не спросил Зангару, куда
ушли эти деньги, отослал ли он их в Италию отцу с мачехой и шестерым сестрам,
раз он переписывался с ними даже сейчас. Прокурор спрашивал у Зангары, откуда
появились деньги, и у того не было другого объяснения, кроме как, что он их
получил, работая каменщиком, хотя он и пальцем не пошевелил в течение трех
последних лет.
Ходили и другие сведения, но факты не подтвердились: некоторые газеты
сообщили, что у Зангары был полный ящик вырезок о визите Рузвельта в Майами,
также о других покушениях - на Линкольна и Мак Кинли. Но в показаниях
свидетелей на слушании ни каких вырезках такого рода не упоминалось.
Все остальное заглушили слова Зангары - "убить президента, убить любого
президента, убить всех президентов". Казалось, никто не замечал, что бред
Зангары обычно сопровождается нервным смехом, как у ребенка-актера, который
слова роли выучил, но на практике не созрел для ее достоверного использования.
Конечно, ничего этого я сам не видел, но за меня это сделали кинооператоры
новостей. У шерифа, давшего возможность Уинчеллу первому взять интервью у
Зангары, видимо, крыша поехала от желания прославиться, и он появлялся с
преступником в большинстве кадров. Зангара, наверное, тоже чокнулся на этой
почве, когда его много раз снимали в его камере, заваленной газетами с его
именем в заголовках. Суд по делу Зангары тоже снимали на пленку. В интервью, в
некотором роде подводящем итоги, данном им незадолго до приговора, он умолял
правительство взять под контроль оружие; несколько общественных групп тут же
стали настаивать: на том, что запрещение оружия противоправно.
Услышав о приговоре Зангары к восьмидесяти годам, Сермэк, посреди
всеобщего политического ажиотажа, сказал: "Определенно, в этом штате они
очень быстро осуществляют правосудие". Потом он перешел к грустному
рассуждению о том, почему же другие штаты не берут пример с Флориды и не
борются с преступлениями путем ускорения судебной процедуры.
Когда после ободряющих прогнозов у Сермэка вдруг наступил очередной
кризис, и он, впав в кому, умер, не приходя в сознание утром 6 марта, штат
Флорида опять его не разочаровал. В течение трех дней Зангару пересудили и
приговорили к смерти 20 марта в тюрьме Рейфорда. В газетах писали, что
электрический стул находился в центре небольшой кубической камеры. Когда
Зангара сел на него, то, должно быть, выглядел как ребенок на стуле огромной
высоты.
Он уселся на этот стул сам, отмахнувшись от услуг двух охранников, которые,
как считалось, ведут его на казнь. Он сел и сказал, улыбаясь: "Видите? Я не боюсь
электрического стула". Но потом огляделся и, не увидев среди множества
репортеров и присутствующих на галерее наблюдателей операторов с камерами,
спросил: "Камер нет? Кино нет, снять картину с Зангары?" Начальник тюрьмы
ответил: "Нет. Это не позволено". - "Паршивые капиталисты!" Стражник натянул
ему на голову черный колпак, он сказал: "До свиданья - адио всему паршивому
миру... Нажимай на кнопку". И Зангара получил свое.
Конечно, через несколько дней после казни выяснилось, что настоящей
причиной смерти Сермэка, вопреки сообщению о результатах вскрытия,
назвавшему первопричиной смерти огнестрельную рану и давшему возможность
Флориде приговорить Зангару к смерти, был язвенный колит. Девять терапевтов,
подписавших отчет насчет колита, причислили его к "единственному решающему
фактору", отметив позднее, что рана, в лучшем случае, была лишь "косвенной"
причиной.
Итак, Сермэк умер от язвенного колита - застарелой его болячки...
Я посчитал, что справедливость восторжествовала: болезнь желудка Зангары
убила Сермэка, тогда с чего бы болезни желудка Сермэка оказывать любезность
Зангаре?
Утром следующего дня штат Флорида кремировал Джо Зангару, а штат
Иллинойс в это время пытался осудить Фрэнка Нитти за ранение в руку
полицейского сержанта Гарри Лэнга, когда Нитти оказал тому сопротивление при
аресте. На оглашение обвинительного акта Большого жюри, слушавшегося в
январе, меня не вызывали, без сомнения, благодаря усилиям Сермэка и общему
мнению, что дело решенное и потому забытое. Но в слушании, на котором я
теперь присутствовал, мне пришлось сидеть рядом с Лэнгом и Миллером. Они
оказались очень ко мне расположены, вот так-то: прямо-таки трое старых
приятелей, случайно встретившихся в суде.
Нитти со своим защитником заняли скамью подсудимых. Нитти, загорелый и
здоровый на вид, но немного похудевший, был одет в голубой костюм из
шерстяной саржи с синим галстуком. Он выглядел, пожалуй, как бизнесмен - вот
только волосы напомажены.
Я услышал, как Лэнг прошептал Миллеру:
- Господи, посмотри на Нитти. Он загорел, как вишня. Где этот макаронник
мог так загореть?
Я сказал так же тихо, как Лэнг:
- А вы, парни, не слышали? У Нитти были каникулы в Майами.
Они повернулись и тупо посмотрели на меня. Потом Лэнг прошептал:
- Не шутишь?
- Ни в коем случае. Он вернулся на следующий день после того, как
подстрелили Сермэка. Вероятно, пока он выздоравливал после вашей полицейской
работенки, у него получилось что-то вроде испорченного отпуска у водителя.
Лэнг подумал и тяжело сглотнул. Миллер за своими толстыми линзами, повидимому,
тоже складывал два плюс два.
Потом, забыв, что надо быть приятным, Лэнг ухмыльнулся и заметил:
- А почему это ты так хорошо все знаешь?
- Слыхал когда-нибудь о парне по фамилии Несс? - спросил я.
Они опять задумались.
Адвокат Нитти (хорошо одетый итальянец, ростом еще ниже, чем его клиент)
требовал отсрочки суда.
- Я хотел по этому делу задать вопросы трем служащим, - объявил
защитник, - я получил это дело только в прошлую пятницу, и мне нужно время,
чтобы его изучить.
Судья попросил Нитти выйти вперед и спросил, признает ли он свою вину?
- Я невиновен, - ответил Нитти. - И хочу судебного разбирательства.
Лэнг нервно заерзал на своем месте.
Защитник Нитти спросил о законах по отсрочке судебного разбирательства, и,
вопреки требованию прокурора о немедленном слушании дела, оно было отложено
на шестое апреля.
Я занимал крайнее место, поэтому встал первым, собираясь уйти.
Лэнг остановил меня, улыбаясь:
- Думаю, в апреле я тебя еще увижу.
Вставший следом за ним Миллер был похож на его растолстевшую тень.
- Полагаю, что да, - сказал он. Лэнг произнес театральным шепотом:
- Сделка есть сделка, Геллер. Я улыбнулся:
- Это сделка с мертвецом, и к тебе, осел, она не относится.
Лэнг забормотал:
- Геллер, послушай меня, Сермэк...
- ...мертв. Увидимся в суде. - И я ушел.
Глядевшие мне вслед, похожие на обмякших тряпичных кукол, Лэнг и Миллер
напоминали сейчас футбольную команду, которая растерянно наблюдает, как
форвард почему-то уходит с поля.
Я и сам не понимал, чего это так разговорился: хотел ли просто пугануть этих
идиотов или еще что?
А вот прокурор - человек, похожий на маленькую собачонку, чей костюм, в
отличие от адвоката Нитти, оставлял желать много лучшего, - оказывается,
поджидал меня, намереваясь отправить не иначе как в преисподнюю.
- Не задержитесь на минуту, Геллер? - спросил он.
- Вообще-то я тороплюсь в свой офис.
- Я скажу вам только одну вещь. Вы не давали письменных показаний
следствию, и поэтому вам придется быть заслушанным на Большом жюри.
- Это уже две вещи.
- Нет, одна, - сказал он. - Я о том, что вам ведь уже приходилось
лжесвидетельствовать?
Судя по всему, он был опытным юристом - выдержал до конца паузу и
вопросил:
- Ну, так как. Уделите минуту? И мы направились в его офис.
Был четверг, 6 апреля, и мы с Элиотом Нессом сидели в баре.
- Обычно я не пью пива на завтрак, - говорил Элиот с кривой улыбкой,
поднимая кружку.
Это, конечно, было заведение Барни. В кабаке мы торчали одни-одинешеньки,
за исключением самого Барни, который, сидя рядом со мной и напротив Элиота,
рассуждал:
- Может, это единственная возможность, мистер Несс, таким способом
свалить этот закон.
Несмотря на то, что оба они являлись моими друзьями, Барни и Элиот были
едва знакомы и в тех редких случаях, когда я их сводил вместе, настаивали на
обращении "мистер". Я пытался это изменить, но бесполезно: они слишком
уважали друг друга, и я, видимо, не мог ничего поделать.
- Неужели все отменится - сегодня в полночь, сразу везде? - спросил я.
Элиот помялся:
- Это затянется на месяцы. Но только из-за того, что снова разрешено пиво,
не исчезнут агенты по сухому закону; во всяком случае, не сразу. - Он указал на
стойку бара, позади которой выстроились бутылки, отражавшиеся в зеркале. -
Вам известно, что вот эти крепкие напитки - все еще преступление?
Барни ответил:
- Я просто их еще не упаковал. Мы будем подавать посетителям только
коктейли до тех пор, пока отмена закона не будет стопроцентной.
- Пока это вводится всего в трех городах, что составляет лишь два процента,
- пояснил Элиот. - А можно мне еще кружку вон того?
- Конечно. Сейчас налью.
- Я могу и сам налить. Для меня это смена подхода - налить пива, не
разбивая бочонок топором. - Элиот зашел за стойку и налил себе пива.
- Не валяй дурака, - обратился я к Барни, - неужели ты надеешься
продержаться на пиве и коктейлях - без крепких напитков?
Он кивнул.
- Уинча и Пайена беспокоит в моем деле как раз тот факт, что я, известный,
респектабельный еврейский претендент на звание чемпиона, управляю
подпольным заведением. Так что сейчас, раз есть возможность открыться законно,
я так и сделаю. И вы будете покупать свой ром здесь не из-под полы, как бывало
прежде. Да пусть к нам сюда хоть сам Рузвельт заходит и смотрит.
Вернулся Элиот и, отхлебывая пиво, спросил:
- Когда они собираются устроить вам бой с Канцонери? После того, как в
прошлом месяце вы отколошматили Билли Петроля, я не представляю, как они
могут вас не допустить.
- Вы, мистер Несс, испортили мне сюрприз, - ухмыльнулся Барни. - Я еще
не рассказал об этом Нейту, потому что сам еще не видел контракта, но знаю, что
он подписан. Так что поединок за титул у меня в кармане.
Я не выдержал:
- И ты молчал! Когда?
- В июне. Собираюсь воспользоваться преимуществами от скопища народа на
Всемирной выставке.
- Это просто невероятно, Барни!
- Для вас, парни, билеты у меня найдутся, если захотите, конечно. Придете
оба, надеюсь?
- Попробовал бы не пригласить, - сказал Элиот и поднял тост в честь
будущей победы. Барни повернулся ко мне.
- Налить тебе пива или чего-нибудь покрепче? Надо бы отпраздновать.
- И не соблазняй, чемпион. Мне в половине первого давать свидетельские
показания. Элиот посмотрел на часы:
- Пора. - И, допив пиво, встал. - Идем.
Свой служебный "форд" Элиот оставил около "Бисмарка" на стоянке, и дальше
мы пошли пешком. Половину здания Сити-Холла занимало Управление графства,
где и находился зал суда. День был облачный, и температура не выше сорока.
Достаточно холодно, при наличии дождя и ветра. Мы шагали, втянув головы в
плечи, руки в карманах дождевиков.
- Элиот, - окликнул я его.
- Да?
- Этот прокурор...
- Чарли, имеешь в виду?
- Ты просто отвечай на мой вопрос.
- Какой вопрос?
- Просто я хотел бы знать, этот прокурор тебе друг?
Он сделал вид, что не понял направление моих мыслей.
Перед тем, как войти в здание, я положил ему на плечо руку. Мы стояли под
дождем так близко, что я почувствовал запах пива.
- Я так понимаю, что ты принимаешь все мои дела близко к сердцу, - сказал
я.
- Ну да, но...
Я усмехнулся:
- Но об этом молчок. Значит, ты за меня болеешь душой. Благодарю, Элиот.
Он усмехнулся мне в ответ:
- Не пойму, о чем ты, черт возьми, толкуешь?
В зале суда Элиот сел рядом со мной, и потому Лэнг, через пару рядов
впереди, занервничал. Он закрутил головой, пытаясь взглянуть на нас, с
безнадежным выражением лица. Очевидно, он распространял вокруг себя
нервозность, а так как сидел рядом с адвокатом (таким же маленьким и толстым,
как тот, что приезжал в январе в дюны Индианы опознать тело Теда Ньюбери), тот,
заметив, что Лэнг весь извертелся, пытаясь взглянуть на меня, попытался его
успокоить.
Но Миллер, сидевший по другую сторону Лэнга, желая узнать, на кого же
смотрит его партнер, повернулся и, увидев нас, кажется, тоже разволновался.
Ни с одним из них у меня не было контактов с тех самых пор, как Нитти взял
отсрочку в этом же зале несколько недель назад. Ни угроз по телефону, ни
подкупов, ни чего-либо подобного. Возможно, не хотели рисковать. Насколько
мне было известно, за эти дни они стали членами банды Ньюбери - Моурена,
настроенной достаточно мирно. Но все равно я спал, держа, на всякий случай,
ствол под подушкой.
Кроме того, они знали, что я, в конце концов, должен занять место свидетеля и
рассказать ту историю, которую от меня хотели услышать.
Вошел судья, и мы встали. И, невзирая на увещевания своего адвоката, Лэнг
снова обернулся и посмотрел на меня, а я подмигнул ему, как Сермэк когда-то
подмигнул Рузвельту. Первым вызвали Лэнга.
Он направился к месту свидетеля, и, когда проходил мимо Нитти, тот что-то
быстро сказал - думаю, не слишком приятное. Не так громко, чтобы судья
загремел своим колокольчиком и сделал Нитти выговор, но достаточно, чтобы
лишить Лэнга решимости. Он занял свое место, и после того, как прокурор задал
несколько формальных вопросов, чтобы установить законность нашего вторжения
в контору на Уэкер-Ла-Саль без ордера, от стола защиты поднялся адвокат Нитти и
подошел к Лэнгу.
- Кто вас ранил?
Лэнг посмотрел на меня.
- Кто вас ранил, сержант Лэнг?
Ответом на этот вопрос, конечно, как предполагалось было - "Фрэнк Нитти".
Но Лэнг сказал:
- Я не помню, кто в меня стрелял.
За столом обвинения вскочили прокурор и его помощники, и волна удивления
- шумного удивления - прокатилась по залу суда. Несколько человек даже
встали. В том числе и Миллер. Он сжал кулаки и сказал:
- Сукин ты сын, засранец.
Судья застучал своим молоточком, все притихли; присяжные переглядывались,
не веря своим ушам.
Адвокат Нитти облокотился о барьер перед свидетелем и тихо спросил:
- Можете вы заявить под присягой, что подсудимый Фрэнк Нитти вас ранил?
- Нет.
На передний план выдвинулся главный прокурор.
Покраснев, он ткнул пальцем в Лэнга.
- Вы видите человека, который в вас стрелял? - закричал он. - Он в зале,
сержант?
- Нет, - ответил Лэнг. На зал опустилась тишина. С этой его лысой головой
и сложенными руками он чертовски смахивал на херувима.
Адвокат Нитти, стоя рядом с прокурором, который так же, как и жюри, никак
не мог поверить во все происходящее, развернулся к судье и сказал:
- Я протестую. Ваша Честь! Обвинение уличает в совершении преступлений
своего собственного свидетеля!
Прокурор повернулся к адвокату и презрительно сказал:
- Ну да, он был моим свидетелем. Но, похоже превратился в вашего клиента.
Адвокат лишился дара речи. Прокурор снова бросился в атаку.
- Я хотел бы спросить у него - он лжесвидетельствует сейчас или когда
давал показания перед Большим жюри? Ведь тогда он заявил, что в него стрелял
Нитти.
Со своего места я мог видеть Фрэнка Нитти, который, казалось, был поначалу
изумлен происходящим, но потом откинулся на спинку стула, и торжествующая
улыбка превратила его обычно смотрящие вниз тонкие усики в победную букву
"V".
Я наклонился к Элиоту.
- Твоему другу-прокурору придется попотеть.
Мы оба знали, что прокурору не найти ничего, чего бы он уже не знал о Лэнге.
- Чего он так раскипятился, не знаю, - заметил Элиот. - Единственно
возможный противовес Лэнгу - это ты.
Предполагалось, что я взойду на свидетельское место и опровергну рассказ
Лэнга, "как-Нитти-меня-подстрелил". Я был единственным, кто мог сделать басню
Лэнга противоречащей самой себе.
Но, оказывается, еще один человек смог это предугадать: в разговор вступил
адвокат Лэнга, двинувший на помощь своему клиенту:
- Ваша Честь! Ваша Честь! Я здесь в качестве защитника этого полицейского.
Как его адвокат, я советую ему не отвечать больше ни на один вопрос.
- Ваша Честь, - сказал прокурор. - Этот человек в слушании не участвует.
Свидетель не имеет права на адвоката.
Судья согласился, но адвокат Лэнга не отступил; он остался рядом со столом
защиты, где сидели Нитти и его адвокат (похожие на двух наблюдателей,
увлеченных слушанием самого Льюиса Кэрролла).
- Либо вы солгали на заседании Большого жюри, - говорил Лэнгу прокурор,
- либо вы лжете сейчас. Я даю вам шанс исправиться.
Адвокат Лэнга закричал:
- Я советую моему клиенту не отвечать.
Молоток судьи прервал его. Лэнг сказал:
- После ранения у меня стало плохо с памятью... Из-за шока...
- В январе вы не страдали от шока, когда свидетельствовали перед Большим
жюри, - заметил прокурор. - К тому времени вы выписались из больницы,
считаясь полностью вылеченным!
Лэнг ответил:
- Я страдал от шока. Могу принести подтверждение от врача.
Прокурор коротко хохотнул и, развернувшись спиной к свидетелю, отошел со
словами:
- Возможно, у вас будет такой шанс - на своем собственном суде.
Судья сидел в своей деревянной коробке, удивляясь наверное, почему это в
зале вдруг стихло, а потом вспомнив, наконец, что он при исполнении, объявил
перерыв, пожелав повидаться с прокурором в своем кабинете.
Коридор был переполнен; репортеры кочевали между разными группами, не
задерживаясь особенно ни в одной из них. Мрачный Лэнг разговаривал со своим
адвокатом. Миллер и несколько детективов в штатском стояли от Лэнга на
приличном расстоянии, но Миллер клял своего партнера довольно громко - эхо в
коридоре разносило ругань; любой, кто хотел, мог ее послушать.
- Думаю, Миллер чувствует себя преданным, - заметил Элиот. Я
нахмурился.
- Отречение Лэнга испачкало Миллера. Вспомни, он все время поддерживал
версию Лэнга.
- Он выглядит грязным потому, что сам запачкался, - сказал Элиот.
- Можно и так посмотреть, - согласился я. - Но это Чикаго. На твоем
месте, я не стал бы заглядывать под ногти каждому полицейскому.
Фрэнк Нитти и его адвокат стояли неподалеку, Нитти все время улыбался.
Пару раз я заметил, как он посмотрел в мою сторону, но, возможно, из-за того, что
я стоял с Элиотом, сразу не подошел. Но в конце концов он оказался рядом и
кивнул Элиоту.
- Мистер Несс.
- Мистер Нитти, - ответил, кивая, Элиот. Мне показалось, что Элиот и
Нитти, как и Элиот с Барни, относились друг к другу с определенным уважением;
и если мои подозрения относительно Элиота оказались правильными - что он
действительно был в приятельских отношениях с прокурором и пытался помочь
мне не завязнуть в лжесвидетельствовании, - получалось, что некоторым образом
мой друг помогал и главе преступного клана - Нитти. Иронию ситуации уловил,
похоже, и Нитти.
- Вы здесь не для того, чтобы мне поспособствовать, а, мистер Несс? -
спросил он. Элиот пожал плечами.
- Если кто-то попытается вас пристрелить, я готов.
Нитти улыбнулся.
- Желающие имеются и среди присутствующих здесь.
Выражение лица Элиота стало холодным.
- Да, я слышал.
Нитти переступил за границы дозволенного и понял это. Он повернулся ко мне
и сказал:
- У меня предчувствие, что для вас все это позади.
- Уверен. Не думаю, что совесть явилась причиной того, что Лэнг вдруг
забыл, кто его ранил.
- Вы так считаете?
- Если я относительно вас не ошибаюсь, - а это вряд ли, - то, может быть,
я... Ладно. Я плачу свои долги, вот и все.
Он снова пожал плечами, улыбнулся почти нервно и развернулся, чтобы вновь
присоединиться к своему адвокату. Только адвокат-то стоял сразу за ним, отчего
Нитти попал в неловкое положение и огрызнулся на того по-сицилийски. Адвокат
принял это стоически, они пошли по коридору, и к тому времени, как
остановились, Нитти уже снова улыбался.
- Если ты не веришь ему, - заметил Элиот, - достаточно спросить у
Сермэка.
- Что?
- Платит Нитти свои долги или нет.
Когда суд пришел к согласию, у прокурора уже был готов для Лэнга ордер на
арест по обвинению в лжесвидетельстве, и его взяли под стражу.
- Мне хотелось бы предложить залог в десять тысяч долларов. Ваша Честь, -
сказал прокурор. Судья возразил:
- Залог будет в две тысячи долларов. И этого вполне достаточно. В конце
концов, он полицейский. А полицейское жалованье часто запаздывает, как и у
всякого работника муниципалитета...
- Хотите сказать, бывшего работника, - заметил прокурор.
Элиот наклонился ко мне и прошептал:
- Но тем не менее жалованья полицейского ему, видимо, хватило, чтобы
нанять такого дорогого адвоката.
Прокурор объявил:
- Штат вызывает Натана Геллера.
И я занял место свидетеля.
Лэнг и его адвокат сидели в первом ряду. Один помощник шерифа сидел рядом
с Лэнгом, несколько других были неподалеку. Лэнг смотрел в сторону, не очень
интересуясь, что я скажу.
А с какой стати он должен интересоваться? Не было ничего, что ему бы не
было известно: я просто рассказал что на самом деле произошло в конторе на
Уэкер-Ла-Саль.
Теперь все глаза были устремлены на меня; репортеры писали быстро и
увлеченно. Толстяк Миллер впал в состояние оцепенелого бешенства.
В одном месте мой рассказ прервали и попросили показать, как я держал
Нитти за запястья до тех самых пор, пока Лэнг не выстрелил в него.
- Как ранили Лэнга? - спросил прокурор.
- Нитти лежал без сознания, - сказал я. - Лэнг, должно быть, выстрелил в
себя сам.
По залу суда пронесся ропот. Лэнг посмотрел на меня отрешенно и вновь
отвернулся.
Я ожидал, по крайней мере, несколько вопросов о том парне, которого я
застрелил. Но ни защита, ни прокурор ни о чем не спросили. Я думал, что за это
ухватится адвокат Лэнга, но и он этого не сделал...
Вызвали Миллера.
- Лэнг вошел и сказал: "Он в меня выстрелил", - рассказывал Миллер
прокурору. - Я вышел в комнату, где произошла стрельба, и подобрал револьвер,
из которого был сделан один выстрел.
Адвокат Нитти задал Миллеру несколько вопросов.
- Почему Нитти до того, как его ранили, вывели в другую комнату? -
допытывался он. - Это было сделано для того, чтобы убить его без свидетелей?
- Это вы должны спросить у Лэнга.
- Где вы были между четырьмя и пятью тридцатью?
- В офисе мэра.
- С кем вы там разговаривали?
Прокурор поднялся и запротестовал:
- Несущественно и не относится к делу, Ваша Честь.
Протест был отклонен. Элиот заерзал на стуле. На это я заметил:
- Вижу, у Сермэка еще остались друзья.
Элиот промолчал.
Защитник Нитти настаивал:
- Разговаривал ли Лэнг с кем-нибудь до случившегося?
- Да, - ответил Миллер. - С Тедом Ньюбери.
И еще одна волна удивления, нарастая, прокатилась по залу.
Судья заколотил своим молотком, а защитник Нитти уточнил:
- Вы имеете в виду одного из главарей преступного мира - Теда Ньюбери?
- Да, - подтвердил Миллер. - Ныне убитого. Он предложил Лэнгу
пятнадцать тысяч за убийство Нитти.
Судья снова вынужден был постучать молотком, пытаясь утихомирить зал.
Наконец страсти улеглись: Миллер коснулся такой области, которую, как ясно
понимал адвокат Нитти, лучше было не трогать, и он сказал, что у него больше нет
вопросов. По-видимому, и прокурору хотелось оставить Миллера в покое с его
рассказом о Теде Ньюбери до Большого жюри. Суд над Нитти подошел к концу.
Прямой вердикт был таков - Нитти невиновен.
На следующий день был заслушан обвинительный акт большого суда
присяжных по делу Лэнга. Мне снова задавали вопросы, на этот раз от Коллегии
адвокатов штата. Все было, как накануне. Спрашивали, конечно, и Нитти,
подтвердившего мой рассказ. Он сказал репортерам, что он, однако, предпочел бы
забыть вообще обо всем; он не хотел бы обвинять кого-нибудь в чем-либо -
просто хотел бы вернуться во Флориду "поднабраться здоровья".
Хотел Нитти участвовать в обвинении, выдвинутом против Лэнга, или нет,
предварительное слушание дела Лэнга шло своим чередом.
Миллера допрашивали на слушаниях Большого жюри. Газеты потом сравнили
его с попавшим в бурю и тонущим, но отчаянно борющимся кораблем. Он выплыл,
помогая изо всех сил и в подробностях повторив рассказ о Теде Ньюбери. Только
одна деталь - Сермэк - в этом повествовании была опущена.
Лэнг получил пять лет.
Когда я выходил из зала суда после Большого жюри, Нитти со своим адвокатом
стояли поблизости, ожидая вызова.
Он остановил меня.
- Геллер, я хотел спросить у вас кое о чем, пока вы один.
- Ну что ж, Фрэнк. Валяйте. Прошу прощения за выражение.
- Чем это вы занимались в Майами? Что вы делали в парке, когда тот
сумасшедший анархист пытался убить президента?
Итак, я оказался прав: блондин меня узнал и сообщил об этом шефу.
- Изображал телохранителя Сермэка. Подвернулась какая-никакая работенка.
- Ну и как, изменил ход истории, парень?
- Кое-что сделал, хоть и не так много, Фрэнк.
- Почему Сермэк нанял вас, экс-полицейского, когда у него был Лэнг, да и
все остальные копы перед ним ходили на цыпочках, притом бесплатно?
- Сермэк меня не нанимал.
- Да? А кто же?
- Один из старинных, поддерживающих его приятелей.
Нитти задумался или только сделал вид: ни единого признака, что он вычислил
роль Капоне, но ведь это не означало, что он не понял.
- Ладно, - заметил он, улыбнувшись. - Большого вреда это не причинило.
Его уже ждал адвокат - подходила их очередь следующего испытания.
Нитти положил мне на плечо руку.
- Относительно того, что ты для меня сделал в этом деле Лэнга...
- Для вас я ничего не сделал, Фрэнк. Просто рассказал правду.
- Конечно. Понимаю. Но я это ценю. Я у тебя в долгу, малыш.
Он подмигнул мне и пошел давать показания.
Я побеседовал с какими-то репортерами, от которых ухитрился ускользнуть
вчера. Они хотели узнать, покончил ли я с полицией, каковы мои планы на
будущее и все такое.
И вдруг я понял, какова будет хотя бы часть этих планов. Нитти напомнил мне
об одном должнике, который тоже мне кое-чем обязан.
- Я собираюсь работать на Всемирной ярмарке, парни, - сказал я
репортерам. - Как вам известно, раньше я работал в группе по борьбе с
карманниками, и генерал Дэйвс лично нанял меня поработать по контракту на
Выставке со специальной группой охраны по этой части.
Они вставили это в свои сообщения, и на следующее утро зазвонил мой
телефон.
- Привет, дядя Луи, - сказал я в трубку еще до того, как раздался голос на
другом конце провода. - Когда со мной хочет увидеться генерал?
Встреча с генералом Дэйвсом была назначена на десять, и я подумал, что легко
смогу уйти оттуда к двенадцати успеть на завтрак с Мэри Энн Бим в "Семи
искусствах", заведении в Тауер Тауне, на втором этаже старой конюшни,
переделанной Диллом Пиклом. Я виделся с ней пару раз в неделю, с тех пор как
вернулся из Майами (говоря "виделся", я имею в виду - спал с ней), и она все еще
сводила меня с ума своими манерами "девочки-из-маленького-городка-идущейдорогой-богемы".
В какую-то минуту мне хотелось немедленно с ней расстаться, а
уже в следующую - просить ее выйти за меня замуж, хотя во всех ее разговорах о
карьере я не видел места для себя.
Сегодня я собирался сказать ей, что исходил все улицы в поисках ее брата (по
крайней мере, в Чикаго), и единственная идея дальнейших поисков, которая
пришла мне в голову, - начать с самого начала, то есть вернуться в их родной
городок и попытаться проследить за ним с этого конца. Согласится ли она, так как
для этого придется поговорить с ее отцом, которого она не посвящала в это дело, я
не знал. Я проверил каждую газету в пригородах и маленьких городках вокруг
Чикаго, но никто не узнал Джимми на фото; я обошел бюро по найму и агентства
по выдаче социальных пособий, и сотни других мест, отработав ее гонорар еще
несколько недель тому назад и не имея намерения просить у нее еще что-нибудь
- за исключением права продолжать с ней встречаться. Я окончательно
свихнулся: слушал ее по Радиоприемнику, который купил, в дурацких "мыльных
операх", хотя никогда бы ей в этом не признался.
В девять тридцать, прослушав "Знакомьтесь, просто Билл", только я собрался в
банк, как курьер принес мне конверт с чеком на тысячу долларов.
Там была пометка - "Плата за услуги", отпечатанная на листке канцелярии
юридической фирмы Луи Пикета.
Я позвонил Пикету: его секретарь, после согласования с ним, соединила нас.
- Я вижу, что вы получили мое извещение, мистер Геллер. Надеюсь, оно вас
удовлетворило.
- Лучшее послание, которое я когда-либо получал. Но почему? Я не сделал
того, для чего меня нанял ваш клиент. Человека, которого он послал меня
защищать как вам известно, с нами больше нет.
- Правильно. И поэтому вы и не получили обещанных десяти тысяч долларов.
Но мой клиент счел, что свои обязанности вы в тех обстоятельствах выполнили
наилучшим образом, и считает, что оказанные услуги должны быть оплачены.
- Поблагодарите вашего клиента от моего имени.
- Поблагодарю. И мы извиняемся за то, что вышла задержка с доставкой вам
этого послания. Дела моего клиента уже не решаются так быстро, как это делалось
до его заключения.
- Понимаю. Благодарю, мистер Пикет.
- Рад за вас.
Я поднялся из-за стола, свернул тысячу и сунул в карман; жаль, что у меня нет
счета в банке Дэйвса.
Банк Дэйвса находился на углу Ла-Саль и Эйдэмса, в тени здания Управления
торговли, и был таким же помпезным, как и сам генерал: массивное сооружение из
серого камня с каменными львиными головами на каждой из восьми разрезавших
его фасад колонн высотой в три этажа. Маленькие львы, как фантастические
фигурки на полках, притаились наверху. Через всю длину здания проходил
коридор, выходивший на Вэлл-стрит, состоящую из сплошной череды магазинов, а
банк помещался на втором этаже. Контора Дэйвса была на третьем. Прямо у входа
с улицы по одной стороне было несколько лифтов, и мой дядя (одетый в серый
костюм стоимостью годового жалованья среднего служащего) прохаживался
между ними, всем мешая.
- Ты опоздал, - сказал он, едва раскрывая похожий на щель рот, который под
его усами "соль-с-перцем" не сразу и заметишь.
- Украли мой лимузин, - ответил я. Он мельком взглянул на меня, и мы
вошли в лифт.
- Надеюсь, ты представляешь, в какое положение меня поставил, - процедил
дядя Луи.
- А какое положение?
Он снова бросил на меня свирепый взгляд и весь остаток пути буквально
дымился и молчал, возможно, подыскивая слова, чтобы поставить меня на место,
но так и не нашел их до того момента, как лифт остановился на третьем этаже.
Дядя довел меня до двери, на которой не было никаких обозначений; внутри, в
большой, обшитой деревянными панелями приемной за столом восседал
секретарь. Он кивнул и впихнул нас в большой мрачный офис, где темных панелей
было еще больше, а на одной стене сплошь висели фото генерала и всяких
благородных лиц.
Дэйвс сидел за большим столом красного дерева, на котором стопки бумаг
лежали так аккуратно, что, казалось, позировали. Так же выглядел и сам генерал, в
синем костюме в полоску, с трубкой в руке. Он не встал; жесткое выражение его
лица, по-видимому, означало, что он мной недоволен.
- Садитесь, джентльмены, - сказал он.
Тут были дожидавшиеся нас стулья; мы уселись.
- Мистер Геллер, - начал генерал и уточнил: - молодой мистер Геллер. Что
стоит за вашей идеей предавать ту историю огласке?
Я сделал вид, что удивлен.
- Разве считалось, что наше деловое соглашение я должен держать в секрете?
Дэйвс пососал трубку.
- Какое деловое соглашение?
- Мы беседовали с вами в декабре в "Святом Губерте". Вы хотели, чтобы на
суде над Нитти я рассказал правду. Взамен, в виде благодарности за выполнение
этой, возможно, опасной гражданской обязанности было обещано, что мне
выплатят три тысячи долларов за работу с вашими людьми по охране ярмарки.
Дэйвс снова раскурил трубку. Я молча ждал. Наконец он сказал:
- Я считал, что вы отдаете себе отчет в том, что с тех пор, как мы говорили,
ситуация изменилась. Ситуация - ситуацией, а сделка - сделкой.
- Но мэр Сермэк умер.
- Да. Но какое это имеет отношение к нашему контракту?
- Я не припоминаю, чтобы подписывал с вами контракт, мистер Геллер.
- Контракт у нас был вербальный, на словах. Свидетель этому - мой дядя,
находящийся здесь.
Дядя Льюис побледнел, как смерть. Я добавил:
- Я уверен, что мой дядя это подтвердит.
Дядя возразил:
- Натан, пожалуйста, не будь таким напористым...
Дэйвс прервал его мановением руки.
- Льюис, я понимаю, в какой вы ситуации. - Он обратил на меня свой
пристальный взгляд, и это было похоже на то, как если бы на меня глядел один из
каменных львов. - Вы не должны были об этом сообщать в газеты. Это было
чистой воды нарушением конфиденциальности.
Я пожал плечами.
- Вы ничего не говорили о том, что соглашение будет конфиденциальным.
Кроме того, я не рассказывал репортерам, почему вы предложили мне эту работу
на Выставке, - вот это можно было бы назвать нарушением конфиденциальности.
Как вам известно, мои свидетельские показания на суде стали для них новостью;
мои взгляды в тот момент были прессе интересны. И они спрашивали меня о
планах на будущее.
Дэйвс откинул голову назад и, выразительно поглядев на меня, заговорил
таким поучительным тоном, что, казалось, в этом принимает участие даже кончик
носа:
- Однажды репортер спросил у меня, собираюсь ли я брать с собой в Лондон
панталоны (черные шелковые бриджи до колен - там это обычная придворная
одежда), и я спросил, нужен ли ему ответ дипломатический или достойный
вопроса? А потом послал его к черту. Можете в будущем этот пример принять к
сведению.
- Если вы аннулируете наш договор, генерал, в таком случае, я позволю
прессе узнать некоторые, связанные с ним, неприятные подробности. В прошлом у
вас ведь уже была неблагоприятная пресса, генерал, если позволите мне
напомнить о вероломстве Инсала.
Он мрачно посмотрел на меня.
- Это, молодой человек, попахивает шантажом.
- Это попахивает деньгами. А три тысячи долларов для частного сыщика,
только начинающего дело, - это неплохой бизнес.
Дядя Льюис тяжело дышал.
Генерал сказал:
- В юности я страстно любил деньги, мистер Геллер. Но теперь, спустя годы,
я интересуюсь ими только периодически, Первый из Ротшильдов сказал однажды,
что, только сделав свое состояние, он вдруг понял, что деньги - это не то, ради
чего стоит убивать все свое свободное время. Меня поражает, сколь увлеченно вы
интересуетесь финансовым вопросом.
- Ротшильд может себе позволить такое отношение к деньгам. А Геллеры -
во всяком случае, я - не могут. Что ж, я прошу прощения за мое необдуманное
обращение к прессе. Но у нас с вами договор, и он обязывает, по крайней мере
меня, а если вы так не считаете, то и я помалкивать не буду. Я не такое большое
колесо, как вы, генерал, но и нас, маленькие колесики, очень даже слышно, если не
смазать, как надо.
Дядя сидел, качая головой и уставясь невидящим взглядом на стену с
фотографиями знаменитостей: Кулидж и Дэйвс, Гвер и Дэйвс, Першинг и Дэйвс,
Мелони и Дэйвс.
Генерал опустил глаза и стал перебирать бумаги. Наконец он произнес:
- Мой секретарь подготовит ваш контракт после обеда, к четырем.
Пожалуйста, зайдите подписать его, мистер Геллер. До свидания, джентльмены.
Я встал и вышел; дядя Льюис задержался, говоря что-то генералу, но генерал,
вероятно, не желал ничего слышать. Дядя догнал меня у лифтов.
- Мне надо поговорить с тобой, Нейт, - и указал на какую-то дверь. - У
меня в офисе.
У него была собственная секретарша - приятная, видимо, педантичная
женщина, чуть за тридцать, - но внутри офис составлял, возможно, четвертую
часть от кабинета генерала, но при этом был намного больше моего жилища. И
уже точно - у дяди Льюиса не было раскладной кровати.
Он сел за стол и постарался выглядеть таким же властным и жестким, как
генерал. Надо сказать, ему это
не слишком удалось, да и я, отказавшись от стула, не так уж помог делу.
Слова он почти выплевывал:
- Тебе чертовски хорошо ясно и понятно, что предложение генерала было
сделано как раз в то время, когда самым желательным было запачкать имя
Сермэка. Сейчас же, когда мэр умер, притом трагически, твое свидетельствование
на суде Нитти вызовет отрицательную реакцию Чикаго. А этого генерал хотел бы
избежать. Тебе все это известно, ведь так?
- Конечно.
- И все равно ты, подловив удобный момент, заставил торговаться и генерала,
и меня уже при совершенно других обстоятельствах. Где ты понабрался такого
нахальства?
- Вы действительно хотите знать, дядя Луи?
- Ты поставил меня в щекотливое положение. Ты должен понять, что мне
теперь только и остается, как сказать генералу, что я отказываюсь быть свидетелем
касательно вашего контракта на словах, а то, что ты губы раскатал на наши с
генералом денежки, - это твои беспочвенные фантазии.
- Может, так оно и будет. А может, и нет. У генерала-то старые, как мир,
представления о том, как нужно держать свое слово. Выполнение обещаний -
основа его поведения. Старпер с претензиями - вот он кто.
Дядя встал, покраснев почище коммуниста, вытянул руку и почти ткнул мне в
лицо пальцем.
- Считай себя лишенным наследства. Отрекаюсь от тебя, умник. Ты только
что проторговал, профукал гораздо большую сумму, чем те три тысячи долларов,
больше даже, чем могло тебе присниться. Я лишаю тебя наследства!
- А я не хочу ваших денег.
Внезапно мне показалось, что он застеснялся своего срыва. Была это поза или
нет, не могу сказать. Но руки его вдруг бессильно упали, и, сев на стул, он нервно
сказал:
- У меня нет сыновей, Натан. У меня две дочки, и я их очень люблю. Но тебя
я всегда считал своим сыном... сыном, которого у меня нет.
- Чушь собачья.
Скорее всего, это все-таки было позой: внезапно руки его, как-то странно
раскорячившись, уперлись в стол, и я вдруг подумал, что дядя здорово смахивает
на паука.
- Ты бы унаследовал много денег, дурачок! Но ты этих денег лишился.
Просто выбросил, и что бы ты теперь ни говорил, ничего не изменится.
- Ну и прекрасно. Прощайте. - Я встал и пошел к двери.
- Убирайся! Ты мне не племянник. Ты для меня умер. Умер, как Сермэк.
- Может, как отец?
Дядя Луи вскипел.
- Причем здесь твой отец?
- Очень даже причем. Может, из-за него я тебя и столкнул с Дэйвсом. Ты
помогаешь мне просто из страха, а иначе Дэйвс потеряет к тебе уважение. Он не
любит откровенных лжецов, и у него очень развито чувство семьи. Он поклоняется
своему покойному сыну, построив в его память ночлежки, и, должно быть, не
одобрит такого человека, который отворачивается от семьи, - неважно, из-за
денег или еще чего.
- Нейт! Натан! Ну почему? Зачем эта жестокость? Что я тебе сделал?!
- Да ничего! Просто оказал услугу!
- Вот именно, оказал. Устроил тебя в полицию. Смог бы твой отец так тебе
помочь?
- Нет, да он бы и не сделал этого, даже если бы мог. Он ненавидел копов, и
когда я туда пошел, это был самый черный день в его жизни. Ты это знал, и
именно поэтому помог мне туда попасть. И сделал ты это не из-за меня. Тебе было
глубоко наплевать, там я или еще где. Главное - каково папе. Потому что ты
ненавидел его.
Тишина, как занавеска, разделила нас.
Наконец он возразил:
- Мог ли я ненавидеть своего брата, Натан?
- Тогда почему ты убил его, дядя Луи?
- Я убил его? Что за циничные бредни ты несешь?
- Ты за мной следил, дядя Луи, верно? Как там служит твой племянник в
полиции. Ты ведь тогда был запанибрата с Сермэком, как, впрочем, и всегда со
всеми политиками и теми, кто за ними стоит.
Не понимая точно, к чему я клоню, он пожал плечами.
- Да-да... И что же в этом плохого?
- Так вот, кто-то из посвященных рассказал моему отцу, откуда у меня
деньги, те, что я дал ему на магазин Кто-то объяснил ему, что это кровавые деньги.
Кто-то рассказал ему, что его сын Натан - продажный коп.
Дядя молчал, сделавшись вдруг похожим на моего отца больше, чем когдалибо.
У него затряслась нижняя губа, на глазах выступили слезы.
- А рассказал-то ты, дядя Луи. Ты рассказал. И он застрелился.
Дядя молчал. Я тоже чуть не заплакал. Ткнул в него пальцем.
- Это я лишаю тебя наследства, мерзкая гнида. Я от тебя отрекаюсь.
И я ушел, оставив его наедине со своей виной.
Часть III
ТАУЕР ТАУН
9 апреля - 25 июня 1933 г.
Зима прошла, но все еще было холодно. Мы с Мэри Энн Бим выбрались на
машине на воскресную прогулку под хмурыми небесами, не позволявшими солнцу
ни разу выглянуть за все шесть часов, - именно столько мы были в пути, выехав
около полудня и направляясь через весь штат к реке Миссисипи и Трай-Ситиз, где
родились и выросли Мэри Энн и ее исчезнувший брат Джимми.
Это было мое первое путешествие по стране, а я был не очень в себе уверен
даже на мощеных дорогах. "Шевроле" 1929 года по городу послужил мне хорошо,
а как через весь штат? Внезапно это путешествие показалось мне верхом
самоуверенности, особенно под такими неприветливыми небесами.
Но вскоре я уже уверенно ехал со скоростью сорок миль в час по шоссе номер
30; по обе стороны от нас лежала фермерская страна, хотя по пути мы проехали и
около дюжины маленьких городков. На фермерских дворах - приметы выселения
банкротов, в витринах магазинов объявления о закрытии - все говорило, что
тяжелые времена прихватили не только Чикаго. Земля, плоско уходящая к
горизонту, в это время года выглядела заброшенно-бесплодной, иногда только
оживляясь фермерским домом, силосной башней или сараем, поражавшими взгляд
городского человека. Мне было известно, что Чикаго окружен
сельскохозяйственным районом, но видеть его прежде мне не приходилось, и
когда мы подъехали к бензоколонке на выезде из Декалба, фермер в комбинезоне и
рваной соломенной шляпке, с таким же пустым, как и земля, лицом, заправлявший
свой грузовик, принял нас, как пришельцев с другой планеты. Так же отнеслись к
нам и еще двое фермеров, сидевших перед колонкой, прислонясь к спинкам
стульев и жующих табак, - явно не обращая внимания на довольно холодный
день.
Мэри Энн не относилась к этим людям как к чему-то особенному; она сама
выросла в сельском городке, поэтому просто сидела, уставясь в пространство, не
обращая внимания на эти отбросы общества, с высокомерным видом, как делают
многие экс-земляки, когда, наконец снизойдут проведать родные места.
Она сидела в "шевроле" в белой шляпе и черно-белом клетчатом платье и
ждала, когда я принесу ей виноградный сок из буфета. Там тоже сидели фермеры
- играли в карты и потягивали пиво из бутылок. Я взял из холодильника две
бутылки сока, заплатив служащему, краснощекому, лет двенадцати парнишке с
блестящими глазами, который, узнав, что я из Чикаго, спросил:
- А "Кабз" в этом году собираются играть?
Он имел в виду команду-фаворита по бейсболу, участвующую в чемпионате,
первая игра которого должна была состояться на этой неделе.
- Думаю, ничего особенного нас не ожидает, - ответил я. - Они в прошлом
году выиграли, и им наверняка повезет.
- А я бывал на играх в Чикаго, - похвастал он. - И не один раз. А вы?
Я усмехнулся ему в ответ.
- Доводилось.
Подойдя к машине, я подал Мэри Энн бутылку с виноградным соком. Себе я
взял апельсиновый. По другую сторону бензоколонки какие-то ребятишки
перебрасывались подковами.
- Совершенно другой мир, - заметил я.
- О чем ты? - равнодушно спросила Мэри Энн, изо всех сил стараясь пить из
бутылки с чувством собственного достоинства.
- Да вот об этом, - ответил я, указывая на двух босоногих фермерских
детишек лет одиннадцати, входивших в здание бензоколонки. Через минуту они
вышли; один ребенок цепко держал полпинты мороженого "Братьев Хей", а другой
- две маленькие деревянные. ложки, выуживая другой рукой из кармана
перочинный нож. Усевшись около детей постарше, игравших подковами, тот, что с
ножом, разрезал упаковку мороженого пополам, и оба заработали деревянными
ложками.
- Ну, разве на это не приятно смотреть? - спросил я.
- На что? - уточнила Мэри Энн. Я снова показал на ребятишек. Она
состроила гримаску, заметив:
- Холодновато для мороженого, - и подала мне пустую бутылку.
Я допил свою, опустил бутылки в деревянный ящик около двери рядом с
фермерами, жующими табак, и дал парнишке доллар за бензин, сказав, чтобы
сдачу оставил себе. Его лицо просияло, как будто с ним такого никогда прежде не
случалось, а может, ему и правда не оставляли сдачу.
Мы выехали на дорогу и ехали молча, наверное, миль сто. Я сердился на Мэри
Энн. Почти весь день она болтала о себе и своих амбициях (теперь в ее фантазиях
фигурировал Голливуд), но когда я попытался указать ей на простое, пусть и
грубоватое, но очарование видов по дороге, вроде той бензоколонки позади, она не
захотела об этом говорить - кроме, может, замечания вроде: "Они просто
сборище деревенщин, Натан".
Мы поужинали в придорожном кафе под названием "Дубы-близнецы" как раз
по ту сторону водопадов Стерлинг-Рока, где мы выезжали на скоростное шоссе
Иллинойса номер 3. Место было шумное, нам пришлось сидеть в углу, а это Мэри
Энн пришлось не по вкусу. Ей также не понравились бросаемые на нее взгляды
толстого грека, нас обслуживавшего, и ей не понравилось, как я смотрел на
молодую женщину-повариху, которая подошла спросить у меня, понравился ли
мне ее пирог.
- Ничего особенного, - заметила Мэри Энн, когда мы отъехали.
Я пожал плечами.
- Она была очаровательна. Да и пирог с вишнями тоже хоть куда.
- Она была самая обыкновенная.
- А что в этом плохого?
- Ничего, но это по-твоему.
Теперь она рассердилась и не разговаривала со мной, пока мы не попали в
Трай-Ситиз, срезав угол через Моулайн к Рок-Айленду, где мост соединял его с
Девенпортом, а также с близлежащим арсеналом Рок-Айленда.
Набережная подходила к железнодорожным путям и заводам; кварталы
местной застройки, попавшиеся нам по дороге, не представляли из себя ничего
особенного - рабочие поселения, кое-где уже пришедшие в упадок. Когда мы
ехали по черному стальному мосту с плотиной и дамбой по обе стороны,
Миссисипи внизу выглядела темной и неспокойной. Река была бездонна - как
небо.
Через районы складов мы свернули налево в Девенпорт, нижний город. Мне он
показался маленьким - вроде модели Чикаго, которую собирались разместить на
Выставке в следующем месяце.
Самое высокое, здание в городе было этажей, может в двенадцать. Большую
часть его составляла сигнальная башня с часами (она была освещена) - что-то
вроде сигнальной башни "карманных часов Линдберга" на вершине "Пэлмоливбилдинг".
Но тому, кто вырос не в Чикаго, а где-нибудь на ферме или в маленьком
поселке, Трай-Ситиз - третий по величине город в Айове - Мог показаться
столичным городом; население одного только Девенпорта составляло около
шестидесяти тысяч человек.
Мэри Энн показывала мне дорогу на холм - по Хэрисон-стрит, потом -
налево, выше, где готические виллы уселись на крутом склоне, поглядывая на
Трай-Ситиз сверху вниз. Некоторые из особняков походили на старые, унылые
лица, по-видимому, превратившись в многоквартирные дома. Дом Мэри Энн был
более современным, в стиле Фрэнка Ллойда Файта. Двухэтажное здание из
коричневого кирпича скорее походило на замок в стиле модерн. Расположенное в
конце квартала, окруженное особняками более ранних построек, оно
взгромоздилось на угол крутого холма, резко нависавшего над боковой улочкой,
расположенной пониже. Я подъехал к дому с примыкающим к нему гаражом, в
который поставил машину. Пока я доставал саквояж со спальными
принадлежностями и чемодан Мэри Энн из-за откидного сиденья, над боковым
входом рядом с гаражом зажегся свет.
Ее отец выглядел необычно и элегантно: седые волосы и темные усы, одет в
светло-серый костюм и темно-серый галстук и, что особенно примечательно, - в
серые перчатки. Он стоял в дверях, поджидая, когда мы к нему подойдем, но жест,
каким он открыл решетчатую дверь - был дружелюбным. И он улыбался -
сдержанно, но искренне.
Мы вступили в белую, современную кухню. Пока ставил багаж, Мэри Энн
горячо обняла отца, небрежно указав на меня:
- Это Натан Геллер, папочка, - и оставила нас в кухне одних.
Его сдержанная улыбка стала шире, но как бы смущеннее, и он сказал:
- Вы должны извинить мою дочь, мистер Геллер. Если вы пропутешествовали
с ней сюда из Чикаго, полагаю, вы теперь поняли, что у нее на уме только она
сама. Временами кажется, что ее мысли, к несчастью, никак не связаны с
реальным миром.
Это было сказано с явной любовью к дочери, но я все равно оценил, с каким,
вероятно, трудом этому человеку дается вынужденное одиночество.
- Приятно познакомиться с вами, сэр, - сказал я и, не подумав, протянул ему
руку, хотя Мэри Энн рассказывала мне о его несчастье.
Он протянул мне в ответ руку в серой перчатке, на ней было только два пальца
- большой и указательный, и мы обменялись рукопожатием. Невзирая на то, что
рукопожатие было сделано остатком ладони, оно было крепким, как и можно было
ожидать от мануального терапевта. Я заметил, что на другой руке, тоже в
перчатке, пальцы были все.
На моем лице, должно быть, отразилась досада за мой невольный промах,
потому что он улыбнулся сочувственно и сказал:
- Не переживайте, мистер Геллер. Я всегда любил крепкое рукопожатие и не
собираюсь от него отказываться, несмотря на нехватку перстов.
Я тоже ему улыбнулся.
- Это кофе так пахнет? - спросил я, показав на плиту.
- Совершенно верно, - ответил он, подходя к буфету. - Вы ели?
- Да, мы остановились в кафе "Дубы-близнецы".
- Хорошо. Моя кухарка по воскресеньям свободна, а я за двадцать с лишним
лет, что пребываю в холостяках, научился сносно готовить только кофе. Боюсь,
если вы захотите поесть, придется удовольствоваться холодным мясом. Горячий и
крепкий кофе, однако, гарантировать могу. Выпьете чашку?
- С удовольствием, - согласился я.
Он принес две дымящиеся чашки, и, устроившись в углу кухни за столиком,
мы молча стали пить кофе. Я думаю, он не знал, с чего начать со мной разговор а я
просто наслаждался кофе и тем, что наконец-то вышел из "шевроле". Меня манили
ванна и постель.
Но отец Мэри Энн хотел побеседовать, а так как я был здесь, чтобы собрать
информацию о его сыне Джимми, то не решился его останавливать.
- Дочь звонила мне несколько дней назад, мистер Геллер, - сказал он, - и
рассказала, кто вы и, почему предприняли это путешествие.
- Зовите меня Нейт, пожалуйста.
- Отлично. А меня зовут Джон.
- Хорошо, Джон. Вы одобряете мои попытки узнать местонахождение вашего
сына?
- Полгода назад не одобрил бы. А сейчас, что ж, я склонен поддержать вас.
Собственно, если моя дочь не заплатила вам достаточно, я сам буду рад подписать
счет за ваши труды.
- Это излишне, - ответил я.
Кто-то прокашлялся.
Обернувшись, мы увидели в кухонном дверном проеме Мэри Энн, от шеи до
пят закутанную в голубой купальный халат.
- Просто хотела пожелать вам доброй ночи, - сказала она, надув губы.
- Доброй ночи, дорогая, - ответил ее отец. Мэри Энн крепко обняла его и,
давая понять, что сердится исключительно на меня, поцеловала в щеку и
улыбнулась одному ему; затем, бросив на меня хмурый взгляд, забрала свой
чемодан и направилась к выходу. Я окликнул ее:
- Мэри Энн! Доброй ночи!
- Доброй ночи, - не оборачиваясь, ответила она. Джон Бим пытливо
посмотрел на меня, словно имея дело с трудным пациентом.
- Кое о чем моя дочь мне не сообщила, - заметил он.
- О чем вы, сэр?
- Что она в вас влюблена.
- Что ж, э-э...
- А вы влюблены?
- Сэр, я...
- Она удивительная девушка. Трудная. Ребячливая. Эгоцентристка. Но
совершенно уникальная и любящая, по-своему.
- Да. Удивительная.
- Вы любите ее, не так ли?
- Думаю, что да. Но будь я проклят, если знаю, почему. Если можете,
извините, что так выразился, сэр.
- Джон, - поправил он, улыбаясь. - Я ее люблю, потому что она моя дочь,
Нейт. А какое у вас оправдание?
Я засмеялся.
- Просто я еще никогда не встречал такую, как она.
- Да. И она привлекательна, верно?
- Не берусь спорить, сэр... Джон.
- Она - копия своей покойной матери. Царствие ей небесное. Еще кофе?
- Пожалуйста.
Он принес кофейник и налил мне чашку, ловко действуя руками в перчатках. Я
старался на них не глядеть, Джон это заметил.
- Эти руки неплохо справляются, Нейт. Я могу даже выполнять ими
мануальные процедуры, хотя все эти годы не практикую, то есть не занимаюсь
частной практикой. В свое оправдание должен заметить, что моих пациентов
отпугнули бы руки без пальцев. Конечно, я ношу перчатки, но при двух
сохранившихся пальцах на правой руке и при сильных, беспрестанных болях в них
- это вряд ли возможно. Мой друг и наставник Би Джей Палмер предложил мне
место преподавателя в своем колледже и управление его радиостанцией. Между
прочим, Даббл-Ю. Оу. Си стала в Соединенных Штатах второй официальной
радиостанцией. Так или иначе, а жить мне интересно - и раньше и теперь. Ко мне
все еще обращаются за помощью некоторые мои друзья. Наверху у меня есть
комната со специальным столом.
- Мэри Энн сказала, что вы повредили руку в автомобильной аварии.
Он пристально смотрел на свою чашку.
- Да, прошло уже много лет... Мэри Энн с Джимми были тогда очень
маленькими.
- Они тоже попали в эту аварию?
Он кивнул.
- Я их часто брал с собой на вызовы. Как-то поздно вечером меня вызвали за
город к фермеру, который повредил позвоночник, упав с сеновала. Масса моих
пациентов была из сельской местности - я и сам оттуда. Самое большое
разочарование было у моего отца - что я не пошел по его стопам и не стал
фермером. Но у меня был младший брат, который все-таки осчастливил его,
оставшись на ферме... Да, вы спрашивали об аварии. Было темно, дорога узкая,
неосвещенная... разбитая дорога с глубокими колеями. Какой-то пьяный дурак,
ехавший без огней, налетел на нас и... Хотя я тоже был небезгрешен. Как и он, ехал
быстрей. чем требовало благоразумие, стремясь поскорее довезти детей до дому.
До сих пор не могу понять, почему у меня сложилась такая привычка - брать их
на вечерние вызовы... Но тогда (будучи вдовцом, как и сейчас) мне не с кем было
их оставить, так что я часто возил их с собой.
Он замолчал. Отхлебнул кофе. Остаток кисти, сжимавшей чашку большим и
указательным пальцами в перчатке, выглядел искусственно и придавал нашей
беседе какую-то неестественность.
- Мистер Бим. Джон. Я любопытен - это природа детектива. Но если это
нечто такое, чего вы не хотите обсуждать...
- Нейт, да тут и нечего рассказывать. Столкнувшись лоб в лоб, обе машины
оказались в кювете, начался пожар. Спасая детей, я сжег руки и еще больше
повредил их, вытаскивая того пьяного идиота из его покореженной машины, - но
все-таки он умер.
- А Мэри Энн и Джимми - они пострадали?
- Незначительно. Порезы. Царапины. Им помогла хорошая мануальная
терапия. Они между собой всегда были близки, будучи близнецами, хотя, когда это
мальчик и девочка, близость возникает не всегда. Но это переживание - эта
встреча со смертью, если позволите старику такое мелодраматическое выражение,
- сблизило их еще больше прежнего.
- Понимаю.
- В то время, если я правильно подсчитал, им было семь лет. Я считаю, что
это переживание также способствовало развитию их фантазии. Выдуманный мир
всегда был для них местом лучшим, чем мир реальности.
- Но это верно для всех детей. Он кивнул печально.
- Но большинство детей это перерастают. А Джимми - и, как вы могли
заметить, Мэри Энн - никогда не оставляли свои романтические фантазии.
Мальчик читает "Остров сокровищ" и хочет, пока подрастает, быть пиратом. Став
взрослым, он делается бухгалтером, юристом или учителем. Девочка, читая
"Алису в стране чудес", хочет наряжаться и заглядывать в норку волшебного
белого кролика, но потом, когда вырастает, она сама становится женой и матерью
- с собственными девочками и мальчиками.
- Звучит так, как будто вы не верите в Питера Пэна.
Он опять грустно улыбнулся.
- К несчастью, до сих пор верят мои дети...
- А вы, сэр, не преувеличиваете? Ваша дочь - актриса, это престижная
профессия, к тому же она, кажется, делает успехи.
Он пожал плечами.
- Не без моей помощи.
- Позвольте мне сообщить вам кое-что из жизни большого города. Вы можете
нажать на какие-то кнопки, чтобы заполучить работу; у вас может быть
родственник с деньгами или с положением, который купит или вытребует для вас
старт. Но если уж вы туда попали и вдруг "ни ухом, ни рылом", вас выставят,
притом очень быстро. Если бы Мэри Энн плохо работала на радио, к этому
времени она бы уже сгорела, простите, если я резок.
Он сложил руки так, что пальцы левой руки закрыли правую, и мягко
улыбнулся.
- Прощаю с радостью, Нейт. Потому что вы правы. Полагаю, что там, где дело
касается моих детей, я необъективен. У Мэри Энн дела идут очень неплохо. А что
до Джимми - надеюсь только, что он еще жив.
- Расскажите мне о нем.
- Вы должны кое-что понять. Все годы, пока Джимми рос, Трай-Ситиз был
местом, где законы не писаны, в гангстерском смысле. В какой-то степени это
продолжается и сейчас. Во всяком случае, тогда газеты были полны описаниями
перестрелок и сенсациями по поводу оправдательных приговоров участникам
преступлений. Гангстер по фамилии Луни воспитал убийцей собственного сына, а
когда сына застрелила соперничающая группировка, Луни оказался в центре
внимания со своей скандальной листовкой, в которой напечатал фото убитого
сына в гробу. И официально обвинил другие газеты выходившие в городе, в том,
что они наняли убийц.
- Когда все это происходило, ваш сын был еще маленьким?
- Да. И я, сидя как раз за этим вот столом, должен заметить, ораторствовал и
разглагольствовал насчет того прискорбного случая, а мой сын - такой
впечатлительный мальчишка! - сидел тут же и все слушал. Мне пришлось
рассказать сыну, каков на самом деле Луни, опубликовавший ту скандальную
листовку, что опозорила один из самых благородных институтов Америки, -
прессу. Что Луни сделал посмешищем величайшую из свобод - свободу печати.
- И тут-то Джимми и воспылал к прессе любовью?
- Думаю, да. Из-за этой и других трагических криминальных историй,
которые в изобилии печатали наши уважаемые газеты, потому что, увы,
бутлегерство, игорные и публичные дома существовали совершенно открыто;
перестрелки, в которых убивали посторонних, совершенно невинных людей,
кровавые разборки банд и тому подобное. Это захватывало его воображение.
- Мне кажется, это естественно для подростка.
- Потом, когда он стал постарше, я познакомил его с Полем Трэйнором,
полицейским репортером из "Демократа".
- Когда это было?
- Он учился в старших классах. Полю нравился Джимми, тот терпеливо
отвечал на все вопросы мальчика, брал его с собой на судебные слушания,
приглашал домой, где они с Джимми беседовали часами. Я, признаюсь, немного
ревновал. Но ничего нездорового в этом не видел, хотя увлечение Джимми
гангстерами - а он часто приносил домой чикагские газеты и постоянно заполнял
альбомы кровавыми вырезками - очень меня волновало, очень. А клан Луни к
этому времени сменился другим; такая же порочная банда, некоторые из них и до
сих пор еще тут крутятся.
- А как насчет Поля Трэйнора? Он еще крутится?
- О да. Я могу договориться, чтобы вы с ним побеседовали, если хотите.
- Это может пригодиться. Ваш сын продолжал жить с вами, пока учился в
колледже?
- Да. Он посещал колледж в Огастене, как раз напротив Рок-Айленда, на
другом берегу реки. Я уже решил, что убедил его перейти к Палмеру, когда он
сбежал.
- Как я понимаю, довольно бесцеремонно.
- Боюсь, что да. Вначале я сильно огорчился, потому что получилось,
Джимми мной манипулировал. Видите ли, в течение нескольких лет -
собственно, со времени его учебы в высшей школе - мы все время ссорились по
поводу его будущего. Но в ту последнюю неделю он вдруг сказал, что передумал.
Сейчас я понимаю, он только сделал вид, будто со мной соглашается, чтобы
избежать конфликта и иметь возможность мирно ускользнуть. И действительно, я
даже дал ему несколько сотен долларов для обучения у Палмера. Он сыграл очень
убедительно. Нужно признать, в этой семье Мэри Энн - не единственный человек
с актерскими способностями.
- Понимаю. А были у него какие-нибудь особенные привычки в эти
последние годы?
- Часто его не было ночами. Мы из-за этого тоже ссорились, но все было
бесполезно. Невозможно опустить и тот факт, что он частенько выпивал, хотя
было известно, что я на дух этого не переношу.
- Так что, с тех пор, как он сбежал, вы почувствовали, будто у вас "гора
свалилась с плеч"?
- Хотя это грубо сказано, Нейт, но думаю, что именно это я и почувствовал, в
конечном счете. Так было год назад, но теперь я уверен, что и сейчас он незримо
связан с нами - не со мной, так с сестрой уж точно.
- Она ничего не слышала о нем.
- И я не слышал, и меня это беспокоит. Сейчас особенно.
- Что ж, я постараюсь сделать все возможное, чтобы его найти. Но страна
большая, а молодой парень вроде него может быть где угодно и стать кем угодно.
- Это я понимаю. И ценю и ваши усилия, Нейт, и участие Мэри Энн в судьбе
брата.
- Мне нужно поговорить с людьми. Кроме Трэйнора, был еще кто-нибудь
близок с Джимми? - На радиостанции работал парень по фамилии Хоффман,
мальчик лет двадцати с небольшим, который был диктором и немного занимался
спортивным вещанием. Но он уже не работает на Даббл-Ю. Оу. Си. уехал, не
оставив нового адреса. До того, как уехать он много помогал еще одному парню,
Датчу; может неплохо и с ним поговорить...
- Он знает Джимми?
- Нет. Дат? у нас всего несколько месяцев. Но они с Хоффманом были
большими приятелями, и имя Джимми могло упоминаться в их разговорах. С ним
стоит поговорить.
- Еще кто?
- Не думаю, что найдется еще кто-нибудь. Коллеги Джимми по высшей
школе и колледжу, как мне известно, защитились и разъехались в разные стороны.
А кроме журналистики, его мало что интересовало, и друзей было немного. В то
время его самым близким другом была Мэри Энн, но я уверен, что вы
расспрашивали ее об этом.
- Ну что ж. Хорошо, для начала вы мне назвали две фамилии. Этот
спортивный радиокомментатор, когда я смогу с ним встретиться?
- Завтра утром. Рано утром и договорюсь. Я устрою вам встречу с Трэйнором
- тоже утром или сразу после обеда.
- Хорошо.
- А сейчас я покажу, где вы будете спать. Это комната Джимми, наверху.
Внутри, как и снаружи, дом был современный: светлые оштукатуренные стены
и деревянные полы и балки на потолке, минимум украшений на стенах. Пока мы
шли по коридору, я заметил кабинет Джона Бима - большая комната с книжными
полками, несколькими кожаными креслами, удобными на вид, и кушеткой - вот
и все, что в ней было.
Комната Джимми была угловой, не очень большая, с двумя кроватями -
спальной и еще одной, маленькой. На стенах висело несколько полок, но они были
пусты. В комнате не осталось никаких следов пребывания Джимми. Должно быть,
что-то отразилось на моем лице, потому что Джон Бим сказал:
- Я не из тех, Нейт, кто хранит святыни. - Он печально улыбнулся. -
Уверен, Мэри Энн будет недовольна, узнав, что я убрал модели самолетов и
пиратских кораблей, древние кресты и другое имущество Джимми.
- После всего, что случилось, кто может вас упрекнуть, что вы выбросили
этот ненужный хлам.
Я использовал слово "хлам", чтобы проверить старика и точно - он вздрогнул.
- Я не выбрасывал его вещи, Нейт, - ответил он. - Они сложены в подвале.
За исключением его проклятых альбомов с вырезками. Их я сжег.
Он на секунду дотронулся до лица рукой в серой перчатке; он был не такой уж
сильный, каким хотел казаться. Потом извинился, сказав, что должен дать мне
возможность устроиться, и ушел. Я разделся до трусов и забрался в постель.
Сквозь окно пробивался лунный свет, хотя саму луну я увидеть не смог.
Я думал о Мэри Энн, спавшей где-то рядом, может, даже за соседней дверью.
То я хотел пойти к ней, то желал, чтобы она пришла ко мне.
А то я вообще не хотел иметь с ней никаких дел (во всяком случае, не в
комнате брата, не в его постели). Мне от этого было бы не по себе, хотя ни за что
на свете я не смог бы объяснить - почему.
Меня разбудил гром.
Я сел на постели. В окна хлестал дождь, барабаня по стеклам так, что они
дребезжали. Взглянув на свои часы на маленьком столике рядом с кроватью, -
было чуть больше трех, - я попытался снова заснуть, но громкая дробь дождя и
раскаты грома, от которых сотрясалась земля, свели мои усилия на нет. Я поднялся
и выглянул в окно. Противное небо, под которым мы сюда ехали, сдержало,
наконец, свои обещания, и я был рад, что нахожусь под крышей, а не веду машину
через штат Иллинойс. Я все еще стоял у окна, когда хляби небесные разверзлись и
пошел град. Было похоже, как будто дюжина Дизи Динсов колотила по крыше
бейсбольными мячами.
Грохот стоял ужасающий.
- Натан?
Я оглянулся: Мэри Энн, все еще в голубом халате, обхватив себя руками как
бы в поисках спасения, пробежала через комнату прямо ко мне. И крепко ко мне
прижалась, вся дрожа.
- Это всего-навсего град, детка, - сказал я.
- Пожалуйста. Отойди от окна.
Внизу на лужайке собирались градины. Господи, да они в самом деле были
размером с бейсбольный мячик. Одна градина отскочила от подоконника, и я
последовал совету Мэри Энн.
Мы стояли рядом с кроватью, и я обнимал ее.
- Можно я лягу с тобой под одеяло, - попросила она. Попросила, как
ребенок. Тут не было надуманного предлога - она на самом деле испугалась.
- Конечно, - ответил я и закрыл дверь. Она устроилась в постели рядом со
мной, тесно прижавшись, и постепенно перестала дрожать. Град продолжался еще
добрых двадцать минут.
- Ты меня прости за сегодняшнее, - сказала она. Из-за грохота за окном я
едва разбирал, что она говорит.
- Мы оба вели себя по-детски, - ответил я.
- Думаю, что я, наверное, просто сноб.
- Все не без греха.
- Я очень люблю тебя, Натан.
- Любишь?
- Да, очень.
- Почему?
- Не знаю. А ты знаешь, почему меня любишь?
- Если отбросить сексуальное влечение? Тоже не знаю.
- Мне с тобой безопасно, Натан.
- Это же прекрасно, - сказал я, думая о том же.
- Ты сильнее меня. И видишь мир таким, какой он есть.
- В силу моей профессии, а ты видишь его как-то по-другому, и ты не одна
такая.
- Думаю, я всегда смотрю сквозь розовые очки.
- Что ж, по крайней мере, на сей счет ты не заблуждаешься. А это значит, что
ты большая реалистка, чем думаешь.
- Да ведь всякий, кто глядит на мир сквозь розовые очки, - реалист. Ведь
именно поэтому он их и надевает.
- Что ж, смелей, Мэри Энн. Пока, без сомнения, жизнь тебя гладит по
головке. И отец у тебя, кажется, отличный парень.
- Да, он просто удивительный.
- И, очевидно, с братом у тебя было все хорошо, иначе ты бы и не подумала
нанимать меня для его поисков.
- Верно. Мы с Джимми были очень друг к другу привязаны. Иногда я даже
могла лежать с ним в постели, рот как сейчас с тобой. И ничего тут плохого не
было. Помню - мы играли в мужа и жену и целовались... Ну и всякие такие
глупости, которые делают в детстве. Но я не была влюблена в брата, Натан. Ничем
плохим мы с ним не занимались.
- Знаю.
- Конечно, ты знаешь - ведь я только с тобой одним и была вместе. Уж тебето
известно, что я говорю правду.
- Знаю.
- Но мы с Джимми... единое целое. Папа замечательный, но он может быть
холодным. Каким-то официальным. Наверное, это присуще доктору, как я думаю.
Но в точности не уверена. У меня ведь не было матери. Я росла, не представляя,
какая она, - она умерла, когда родила меня и Джимми. Иногда, обычно по ночам,
я из-за этого плакала. Не часто - пойми меня правильно - я ведь не истеричка
какая-нибудь. И к психиатру я хожу просто для того, чтобы лучше понимать себя,
- для актрисы ведь это полезно, ты согласен?
- Конечно.
- Папа рассказал тебе об аварии? Как он сжег руки?
- Да.
- Это ведь моя вина. Он тебе это рассказал?
- Нет...
- Я видела ту машину. Я увидела, как она на нас мчится, и со мной сделалась
страшная истерика. Я вцепилась в папину руку, и, думаю (хотя, кроме Джимми,
никому этого не говорила), думаю, потому папа и не смог избежать столкновения.
- Мэри Энн, а ты с отцом никогда об этом не творила?
- Нет. По-настоящему - нет.
- Послушай. Ту машину вел пьяный водитель. Без всяких огней, как сказал
твой отец. Это правда?
- Да, - согласилась она.
- Так вот - никто, кроме этого парня, в случившемся не виноват. И даже
если твоя вина и состояла в чем-то, ты была еще ребенком. Ты перепугалась, ну
так что? Пора об этом забыть.
- Психиатр говорит то же самое.
Град перестал, но дождь все продолжался.
- Он прав, - заметил я.
- Я хотела тебе об этом просто рассказать. Не знаю почему, но хотела. Это
нечто, чем я хотела с тобой поделиться. Именно "поделиться" - вот точное слово.
- Я рад, что ты рассказала. Не люблю секретов.
- Я тоже не люблю, Натан.
- Да?
- Я знаю, почему люблю тебя.
- В самом деле?
- Ты честный.
Я громко рассмеялся:
- Меня еще никто не упрекал за честность.
- Я о тебе читала в газетах. И когда сказала, что пришла к тебе в офис, так как
ты был первым в телефонной книге, это была только половина всей правды. Я
сразу узнала твою фамилию и вспомнила, что ты ушел из полиции после
перестрелки. Расспросила об этом кое-кого из друзей в Тауер Тауне, и они
сказали, что слышали, будто ты ушел, не захотев играть в нечестные игры.
Прозвучало так, будто в Тауер Тауне могут обсуждать подобную чепуху.
- Но это ведь так? И на суде на прошлой неделе ты сказал правду. А все
потому, что ты честный.
Я слегка сжал ее за плечо, самую малость, но так, чтобы она обратила
внимание.
- Слушай, Мэри Энн. Не делай из меня того, кем я, на самом деле, не
являюсь. Когда смотришь на меня, не надевай розовые очки. Наверное, я
отличаюсь от многих известных людей, но и я - не воплощение честности, совсем
нет. Ты меня слушаешь?
Она улыбалась, как ребенок, которым, в сущности, и была.
- И почему же ты меня любишь? - спросил я. - Потому что я детектив?
"Тайное око"? Не делай из меня романтический образ, Мэри Энн. Я просто
человек.
Повернувшись ко мне лицом, она освободилась от моей руки и, крепко обняв
меня, кокетливо улыбнулась и сказала:
- Мне известно, что ты еще и мужчина. Я могу за это и поручиться.
- В самом деле, Мэри Энн?
- Может, это и наивно, Натан, но я знаю, что ты настоящий мужчина и
притом честный, - во всяком случае, для Чикаго.
- Мэри Энн...
- Просто будь честным и со мной. Не лги мне, Натан. Не притворяйся.
- Забавно слышать такое пожелание из уст актрисы. Она села на постели;
халатик распахнулся, и я увидел нежные изгибы грудей.
- Обещай мне, - повторила она. - Никакой лжи. И я тебе пообещаю то же
самое.
- Отлично, - сказал я. - Это справедливо. Она улыбнулась, но уже не
игриво, не с хитростью или каким-то расчетом, а по-хорошему - открыто и мило.
Став вдруг серьезной и выскальзывая из халата, она спросила:
- Ты не хочешь меня?
Хоть это и была постель ее брата, я уже был не в состоянии возражать и полез
за презервативом, но она остановила меня:
- Пожалуйста, не надо.
- Надеюсь, ты понимаешь, что у нас могут получиться маленькие Мэри Энн и
Натаны.
- Знаю. Прервешься, если захочешь, но я хочу чувствовать тебя в себе и хочу,
чтобы и ты меня чувствовал...
Мы двигались в ритме дождя, чьи бегущие по стеклу струи отражались
размытыми узорами на призрачно-бледном теле Мэри Энн. Находясь в ней, я был
тверд и нежен. Ее рот приоткрылся в страстной улыбке, а глаза смотрели на меня с
обожанием, которого я никогда прежде не замечал ни у одной из женщин. Когда
же я вышел на какое-то мгновение, лицо ее страдальчески изменилось, но руки
уже обхватили меня, вынуждая отдать теплое семя в сложенные ковшиком ладони.
Она поглядела на меня с улыбкой, которую я запомнил навсегда, до могилы.
Потом, опомнившись, она вытащила из кармана халата несколько салфеток,
неохотно, медленно вытерла руки, набросила халат, поцеловала меня, погладив по
лицу и оставила в одиночестве. Дождь кончился.
Утром отец приготовил для нас грейпфруты и кофе. Он опять был в сером -
другой костюм, другого тона серый галстук, но снова серый цвет, возможно,
потому, что для неизменных перчаток - это наиболее подходящий цвет.
Мы с Мэри Энн сидели по одну сторону стола, а ее отец - напротив. Я
молчал, а вот отец с дочерью увлеклись разговором и забыли обо всем на свете.
Джон Бим сообщил, конечно, что он слушает все радиопостановки с участием
дочери. А чтобы послушать "Знакомьтесь, просто Билл", он даже делает перерыв
на работе в колледже. Но особенно ему понравилась постановка "Эст Линна", в
радиоварианте - "Мистер театрал".
Это явно обрадовало Мэри Энн, одетую в это утро в дамское платье с
набивным желто-белым рисунком; я не видел, чтобы она носила его в Тауер Тауне.
Я быстро пробежал утренний выпуск "Демократа": убытки от града достигали
сотни тысяч долларов; одного парня из Скотсбороу признали виновным в
изнасиловании; Рузвельт просил Конгресс одобрить нечто, названное им "Власть
Долины Теннесси".
- Разрешите, я подвезу вас до колледжа, сэр? - вмешался я, поняв, что беседа
отца с дочерью, по всей видимости, не закончится никогда.
- Обычно я хожу пешком, - улыбнулся он. - Но в этот раз не возражаю
побыть немного сибаритом.
- Надеюсь также, что вы не возражаете против откидного сиденья, - сказал
я.
- Приходилось мириться и с худшим, - улыбнулся он.
- Должно быть, мне надо поторопиться, - догадалась Мэри Энн.
- Совершенно верно, - подтвердил я. - Прямо сейчас и поедем.
Она притворилась, что недовольна.
- Да ну, вот это мне нравится! - И пошла искать свою сумочку.
В машину она уселась первая. Было облачно и холодновато, а подъезд к дому и
лужайку усеяли тающие градины.
Где-то сжигали мусор: в воздухе пахло гниющими фруктами. Вскоре мы
доехали до Гаррисон-стрит и свернули налево на Седьмую, направляясь к крутому
холму Брэйди.
На гребне Брэйди, напротив кладбища, находился колледж Палмеров - кучка
сгрудившихся длинных строений из коричневого кирпича образовывала квадрат.
Перед зданием, которое считалось центральным, на скромном столбе висели часы
в стиле деко, а неоновая вывеска гласила: "Радиостанция Даббл-Ю. Оу. Си. Добро
пожаловать!"
А пониже, внутри очерченного неоном прямоугольника - "Кафетерий". Две
одинаковые башенные антенны поднимались вроде буровых вышек.
Я нашел место для парковки и вошел следом за Джоном Бимом и его дочерью
в здание, на котором светилась неоновая вывеска. Там было полно студентов, всем
лет около двадцати, за несколькими исключениями - одни мужчины. Помещения
внутри колледжа выглядели стандартно, за одним странный исключением: на
оштукатуренных стенах кремового цвета и буквально везде, куда бы ни падал ваш
взгляд, были изречения, написанные черной краской. Они показались мне
несколько неуместными: "Окажи Услугу Своим Друзьям, какую Хотел Получить
бы Сам", "Кто Рано Ложится и Рано Встает - Богатство Того Непрерывно Растет",
"Кто Больше Сказал, Тот Быстрее Продал".
Что это - медицинское училище для мануальных терапевтов или школа
обучения для торговцев бритвами Бармэ? Мэри Энн, должно быть, поняв, о чем я
думаю, состроила мне гримасу и отрицательно покачала головой, давая понять,
что говорить на это тему с отцом не стоит.
Мы поднялись на лифте на верхний этаж, двери открылись прямо в
радиостанцию; здешний интерьер удивлял не меньше, чем исписанные
изречениями стены внизу: более всего это напоминало охотничий домик. С
потолка на цепях свисала тяжелая деревянная колода, на которой было выжжено
волнистыми буквами: "Приемная". Потолок тоже пересекало несколько древесных
стволов. Выложенная деревом и кирпичом комната была буквально увешена
фотографиями знаменитостей как местных, так и национальных, в уродливых,
грубо сработанных рамках. Очевидно, ожидалось, что гости усядутся на скамьи
сделанные из покрытых лаком древесных сучьев и ветвей. И среди всей этой
неотесанной дребедени висело электрическое табло с горящими красными
буквами, требовавшее "Тишина" и как-то неуверенно напоминавшее о том, что на
дворе сейчас двадцатый век.
На этот раз Джон Бим заметил, что я насмешливо ухмыляюсь, потому что как
будто слегка смутился и, обводя рукой помещение, сказал:
- Джей очень эксцентричен.
Конечно, он имел в виду Джея Палмера, директора школы и радиостанции, и
если судить по тому, что Бим сказал это вполголоса (и не только из-за знака
"Тишина"), то о том, что Джей был эксцентричен, похоже, нельзя было говорить
открыто, или, по крайней мере, громко.
Секретаря на месте не было, но мы прождали совсем недолго, когда через
прямоугольное окно, на первый взгляд казавшееся просто еще одним (правда,
огромным) фото на стене, выглянуло довольно красивое, оживленное лицо
молодого человека в очках, с виду - типичного студента. Он был одет в
коричневый костюм и зеленый галстук.
Юноша вошел в комнату, двигаясь с уверенностью спортсмена, и Мэри Энн
заулыбалась ему. Он ответил ей смущенной улыбкой. Когда он протянул руку мне,
его улыбка сделалась кислой.
- Догадываюсь, что вы из Чикаго, - сказал он.
- Совершенно верно, - подтвердил я.
- Я там пытался найти работу, - пояснил он. - Сказали, что мне нужно
попробовать сначала на станции в провинции. - Он усмехнулся и кивнул на
дерево над головой. - Так что я поймал их на слове.
Бим положил руку юноше на плечо и сказал:
- Нейт Геллер. Этот молодой человек - Датч Риган. Он наш ведущий
спортивный комментатор. Собственно, мы переводим его в отделение нашей
станции Даббл-Ю. Оу. Си в Де-Мойне уже через несколько недель.
- Рад с вами познакомиться, Датч, - сказал я, и мы обменялись
рукопожатием (да он и в самом деле был спортсменом). - Надеюсь, мы вам не
помешаем.
- Я выхожу в эфир через пятнадцать минут, - пояснил он.
Бим познакомил Ригана с Мэри Энн, на которую (совершенно очевидно)
красивый малый произвел неизгладимое впечатление.
- Мистер Бим сказал, что вы пришли поговорить о его сыне, - поправляя
очки, сказал Риган, - но я Джимми не знал. Я на станции Даббл-Ю. Оу. Си всего
несколько месяцев.
- Но вы были близким другом другого диктора, знавшего Джимми.
- Джека Хоффмана? Конечно.
- Мистер Бим подумал, что в ваших разговорах с Хоффманом может быть
упоминалось имя Джимми. Бим заметил:
- Постарайся вспомнить, Датч. У Джимми было очень много друзей...
Риган задумался. Его лицо сделалось таким правдивым, что страшно было
смотреть.
- Ничего не могу припомнить, сэр. Я очень сожалею.
Я пожал плечами.
- Ну что ж... Все равно - благодарю.
- Э-э, мистер Геллер, можно вас на минутку? Вы не заглянете в студию?
- Отчего же, - согласился я. Джон Бим поглядел на Ригана с любопытством,
и тот объяснил:
- Хочу попросить мистера Геллера проведать в Чикаго моего друга. Долго не
задержу.
Бим кивнул. Мы вошли в студию; комната была увешана темно-синими
бархатными драпировками - для звукоизоляции, хотя на потолке висело еще
больше дерева, коры и прочего. Ко всему этому крепились чучела птиц различных
видов, призванные, вероятно, изображать полет, хотя они вообще никуда не
собирались.
- Не хотел говорить при самом мистере Биме, - сказал Риган. - Я
действительно знаю кое-что о его сыне, но не очень лестное.
- О-о? И что же?
Бим наблюдал за нами через окошко, а мертвые птицы следили с веток
деревьев над головой.
- Он связался с плохой компанией. Отирался в подпольных кабаках.
Напивался. Валял дурака с дамами используя это определение в самом широком
смысле, если вы понимаете, куда я клоню.
- Понял. А в каких заведениях он обычно околачивался, знаете?
Риган криво улыбнулся:
- Я не трезвенник. Я - ирландец.
- Это значит, что вы, возможно, знаете, какие-нибудь из этих заведений?
- Знаю. Мы с Джеком Хоффманом время от времени похаживали в
некоторые. А что?
- Сегодня вечером работаете?
- Нет.
- Свободны?
- За ваш счет.
- Разумеется.
- Я живу в "Пансионе Перри", на углу Восточной Четвертой и Перри. В
восемь часов буду ждать вас перед домом.
- Заметано.
Мы пожали друг другу руки. Он улыбнулся - улыбка была заразительная.
- А почему - ирландец? - не удержался я.
- Это прозвище, - сказал он и пошел в кабинку комментатора, видневшуюся
через окошко на задрапированной стене слева, где также маячил большой
микрофон Даббл-Ю. Оу. Си.
В чудной приемной отец Мэри Энн спросил:
- О чем шла речь?
- О его давнишней подружке, которую он просит разыскать.
- Вот как!
- Славный парень.
- Действительно, славный. Тогда, что ж. На десять часов я условился
встретиться с Полем Трэйнором в редакции газеты. А до этого времени мне нужно
остаться здесь и поработать. Так что я покидаю вас - передаю дочери.
- Пойдем, - скомандовала Мэри Энн, беря меня под руку. - Встреча
назначена на десять, а сейчас только половина девятого. Я собиралась взять тебя с
собой прогуляться по моему самому любимому месту на свете. Или не на свете, а в
Трай-Ситиз.
- В самом деле? И что же это такое?
- "Маленький кусочек рая". Когда-нибудь слыхал о таком?
- Не припомню. Где же он?
- За соседней дверью.
Вскоре Мэри Энн водила меня по дворику в восточном стиле: мимо
распластанной на скале, сделанной из камней и черепицы, змеи длиной в тридцать
футов; вблизи двух идолов с человеческими головами и телами обезьян под
зонтиками из раковин и камня; через четырехтонную вращающуюся дверь,
выложенную тысячами жемчужных крошек и полудрагоценных камней, ведущую
в большую пагоду, в которой древние индуистские идолы соседствовали с кусками
итальянского мрамора, сглаженного морским прибоем. Здесь были сады камней,
маленькие и большие пруды с водящейся в них рыбой и другой живностью и
фауной, окаменевшее дерево и растущие живые растения, раковины и многое
другое, чего мне (да и не мне одному) прежде не доводилось видеть. Проблема
заключена в том, что я не был уверен - хотел ли я это увидеть вообще.
Пока Мэри Энн меня водила, я больше помалкивал. Она была очарована, а я
нет. Похоже, деньги, вбуханные в это сочетание каменного сада с музеем,
принимая во внимание тяжелые времена, были немалыми. Здесь не было толкового
смотрителя с идеей; это было просто тщеславное собрание - некий конгломерат,
в сумме получившийся гораздо менее ценным, чем его отдельные части.
- Знаешь, ведь это личная коллекция Джея Палмера, - пояснила Мэри Энн,
когда мы стояли перед огромным черным идолом, а табличка сообщала нам, что
этому "Благословляющему Будде" более тысячи лет. - Как это мило с его
стороны, что он открыл для публики такую коллекцию!
- Мы заплатили десять центов.
- Что такое десять центов?
- Две чашки кофе. Сэндвич.
- Не будь таким придирой, Натан. Разве ты не замечаешь красоту подобного
места?
- Ты имеешь в виду - этого мира иллюзий? Конечно. Славно попасть разок и
ненадолго в настолько чуждое реальности местечко.
- Ты прав, черт побери, - заметила она и прижалась ко мне со словами: -
Вот эта часть сада - моя самая любимая.
И мы вошли в крошечную венчальную часовню, сложенную из гальки и
камней на известковом растворе, с каменным алтарем шириной в восемь и
высотой в десять футов.
- Самая маленькая христианская церковь на свете, - произнесла она тихо.
- Шутить изволишь.
Мы держались за руки; сжимая мою очень крепко, она проговорила:
- Ежегодно здесь венчаются сотни пар. То, что ее мог согревать холодный
каменный клозет вроде этого, было следствием ее воображения и романтических
чувств.
- Разве не великолепно? - спросила она.
- Ну... в общем...
Она обвила меня руками, заглянув в глаза с невинным выражением, которое,
как я уже понял, было наигранным лишь частично.
- Когда мы решим пожениться, - сказала она, - давай здесь и обвенчаемся.
- Вы просите моей руки, мадам?
- Кроме всего прочего.
- О'кей. Если мы решим жениться, обвенчаемся здесь.
- Если?
- Если или когда.
- Когда.
- Хорошо, - сказал я. - Когда.
Она почти бегом, как школьница, потащила меня прочь. Когда мы вышли к
журчащему поблизости небольшому ручью, она тоже почти журчала:
- Это было наше любимое место.
- Чье?
- Наше с Джимми, когда мы были детьми. Мы приходили сюда каждую
неделю. Придумывали разные истории, бегали повсюду, пока нас не
останавливали экскурсоводы. И когда уже стали подростками, все равно постоянно
сюда ходили.
Я ничего не сказал.
Она присела на каменную скамью.
- За день до того, как Джимми ушел, мы тоже были здесь. Бродили,
разглядывали. Есть еще оранжерея, которую мы должны посмотреть, Нейт. - Она
встала. - Пойдем.
- Так, погоди секундочку.
- Да?
- Насчет твоего брата. Я не возражаю против его поисков - это моя работа.
Вы мне за нее платите. Вернее - ты заплатила. Дальше я не собираюсь брать с вас
какие-либо деньги. Но, тем не менее, впредь - твой брат...
- Да?
- Я больше не хочу о нем ничего слышать.
Ее лицо превратилось в маску удивления:
- Да ты ревнивый!
- Ты чертовски права, - подтвердил я. - Давай-ка спустимся с небес в
преисподнюю.
Она поцеловала меня со словами:
- Давай, не возражаю.
- Джимми - хороший мальчик, - говорил мне Поль Трэйнор, - только
немножко сбился с дороги.
Трэйнор был постарше меня всего на несколько лет, но волосы уже почти все
поседели; долговязый, телосложение, как у человека, склонного к "пивному"
животу; на носу появились первые прожилки, а печальные серые глаза были как
бы все время влажными. Он сидел за машинкой на первом этаже в комнате,
заставленной столами, половина из которых была занята, в основном, мужчинами,
дымящими своими сигарами и стучащими на машинках, невзирая на
производимый ими самими шум и гам.
- Он вырос во времена Луни, - продолжал Трэйнор. - тогда в нем и
развилось это восхищение гангстерами. Вы знаете, мы всегда в "Демократе"
давали множество новостей из Чикаго, И массу горяченького из жизни гангстеров,
и не только, чтобы угодить читателю, но еще и потому, что с преступной группой
Капоне связана поставка спиртного через Трай-Ситиз. Так что, подрастая, малыш
из этих мест с легкостью знакомится со спиртным - с Дикого Запада или откуданибудь
еще.
- Его отец сказал, что вы с Джимми были близкие друзья. Вы его постоянно
брали с собой в поездки.
- Ну да. С тех пор, как ему исполнилось тринадцать. Он читал настоящие
детективные журналы и "Черную маску", и другие, вроде этого. Завел альбом для
вырезок о Капоне и его компании и так далее. Мне это казалось безвредным. До
тех пор, во всяком случае, пока он не закончил среднюю школу и не начал
куролесить.
- Пить и веселиться - это вы имеете в виду? Большинство мальчишек
занимаются этим, когда им стукнет восемнадцать или около того.
- Конечно. Мальчишке сразу после школы хочется расслабиться, хочется
только и делать, что общаться с приятелями и одурманиваться горячительным.
Кипящая юность. Ну, а что такого? Да я на месте его отца мечтал бы даже, чтобы
Джимми так себя вел: фляжки на бедре и енотовые куртки. Эх!
- То есть, хотите сказать - таскаться по подпольным заведениям в
компании?
Его улыбка напоминала складку на тряпке.
- Ну да. Но, к сожалению, все было намного хуже. Он лично сошелся с
местными бутлегерами. И, возможно, - но только возможно! - он на них
работал. Старику только не рассказывай, это его добьет.
- Не беспокойтесь, не скажу. Но в самом деле малыш хотел быть гангстером?
- Хотел ли Джимми, подрастая, стать Аль Капоне? Ха! Это не совсем так. Тут
сочетались две вещи. Во-первых, он просто был захвачен всей этой преступной
компанией, гастролирующим балаганом семьи Капоне. каковым она и была.
Группа, с которой он связался, была бандой Ника Коэна, в компании с Таларико.
- Эти фамилии мне ни о чем не говорят.
- Ну, в общем, Коэн и Майк Таларико иногда бы вали конкурентами и иногда
партнерами. Знаете - в зависимости от того, что требует бизнес. Прошлым летом
Коэна застрелили перед его домом. Убийцу не нашли, хотя и обвиняли в этом
Маскетайна, но потом отпустили. Ходил слух, что это сделал кто-то из Чикаго...
Возможно, Таларико нанял кого-то, потому что болтали, что Коэн снюхался с
фэбээровцами. Так или иначе, Джимми знал Коэна и его банду. И... да ладно.
- Продолжайте, я слушаю.
- Послушайте, Джон Бим - прекрасный человек, и если он пытается
разыскать сына, я рад ему помочь. Но тут есть кое-что, о чем я могу вам
рассказать, только если вы поклянетесь хранить тайну. Абсолютную, черт возьми,
тайну.
- Согласен.
- Вам надо еще понять вторую причину, почему Джимми связался со всеми
этими подонками: он хотел стать писателем, репортером. Он хотел уехать в
Чикаго и писать о гангстерах в "Трибе". Ему, видите ли, не хотелось угодить в
саму игру. Ему хотелось сидеть на линии пятидесяти ярдов и вести репортаж. Вы
понимаете меня?
- Да.
- А вот то, о чем вы должны помалкивать, ради Бога. - Он понизил голос,
наклонившись ко мне. - Джимми снабжал меня информацией. Он связался с
компанией Коэна и даже делал для них кое-что - самую малость - водил
грузовик туда и обратно, никакого оружия или чего такого, только бутлегерство.
Но у него были ушки на макушке, и он кое-что мне рассказывал. Пересказывал
сплетни, уловили? Если происходило что-нибудь важное - а мы тут переняли
стиль Чикаго в перестрелках, взрывах, краже детей - в общем во всем, чем вы
знамениты, - Джимми рассказывал мне.
- Вы это поощряли?
Он поглядел на меня почти с отчаянием, серые глаза застыли наподобие
дымчатого стекла, сигара догорела, но он, по-видимому, этого не заметил.
- Я ему платил, - наконец ответил он.
- Понятно.
- Нет, вы не поняли. Малыш действовал на свой страх и риск. И я ему
объяснял, что ему не сносить своей чертовой башки, если он не прекратит, но,
пропади все пропадом, если он не перестал снабжать меня ценными фактами. И я
не мог устоять - ведь я репортер. А ему было восемнадцать, девятнадцать,
двадцать, и это все продолжалось. Он уже стал достаточно зрелым, чтобы отвечать
за свои действия.
- А вам не приходилось бывать в каких-нибудь местах, где он околачивался?
Кто были его "дружки"?
- Вы что, спятили? Я никогда с ним не ходил: его не должны были со мной
видеть, раз уж он выполнял свою придурочную тайную работу. Но, если хотите, я
могу объяснить вам, где находятся некоторые из подпольных заведений в городе.
Он начал мне перечислять их, и я остановил его, когда полностью заполнил
страницу записной книжки. Закончив, он добавил:
- На самом деле, я не могу вам дать ни одной фамилии тех амбарных крыс, с
которыми он якшался, потому что он никогда их, собственно, и не называл. С
большими парнями он не был близок, так что говорить о нем с Таларико или с
Лукези нет никакого смысла. Они, возможно, не отличат Джимми от Адама.
Джимми знал Козна, но Коэн мертв.
- Еще что-нибудь можете мне рассказать?
- Что ж. Знаю еще, что он мотался несколько раз в Чикаго. Это было, пока он
еще учился в колледже, во время каникул летом 1930 года. Меня всегда это
беспокоило. Видите ли, его друг Коэн был тесно связан с парнями из Чикаго.
Слыхали когда-нибудь о парне по имени Тед Ньюбери?
Тело в яме рядом с телефонным столбом.
- Да, - ответил я, - слыхал о таком.
- Это большая "шишка" из Чикаго, тесно связанная со спиртным. Я писал о
суде в конце 1931 года, где Ньюбери с Коэном и Таларико с Лукези проходили по
одному делу. Так или иначе, а Джимми бывал в Чикаго пару раз, и мне всегда
хотелось знать, ездит ли он по своим делам или по поручению Козна. Я его
дотошно расспрашивал, но он всегда заявлял, что ездит только "для удовольствия".
Нутром-то я всегда чувствовал, что Джимми рискует головой. И теперь я все
думаю, где те альбомы с вырезками, что он делал в начальной и высшей школах,
полные статей о Чикаго и Капоне, и не могу не думать - зачем были нужны его
путешествия "Для удовольствия".
- А вы не говорили с ним о его планах поехать в Чикаго и попытаться там
найти работу?
- Говорил. Я объяснял ему, что его мечты не имеют ничего общего с реальной
жизнью. Что его вышвырнут, как щенка. "Но я должен попытаться", - ответил он.
И я понимал, что каждый имеет право хотя бы на одну попытку. Так что я и не
пробовал его останавливать, даже написал ему рекомендательное письмо на
случай, если ему каким-то чудом удастся заполучить настоящее интервью. Еще я
ему сказал, что если он потерпит неудачу, то может вернуться, и если больше
ничего не подвернется, я попытаюсь устроить его в "Демократ" печатником. А он
ответил... Да, что же он ответил? Казалось, он был совершенно уверен, что они
дадут ему шанс. Нахально ответил, сопливый мальчишка: "Ох, да напечатают они
мой материал". Да, что-то вроде этого. Никогда не слыхал ничего нелепее.
А я слышал, и как можно подробнее рассказал все Мэри Энн за ланчем в
кафетерии у Палмера. Кафетерий находился в узком одноэтажном особнячке,
прислонившись крышей к стене одного из главных корпусов колледжа. Изречение
над входом гласило: "Стоит Жить на Свете ли?.. Это Зависит от Печени".
Печень я не взял, хотя блюдо из нее было; меня потянуло на пирожок с мясом,
но в этом кафетерии он не являлся "маленьким кусочком рая".
- Я знаю, что у Джимми были друзья из крутых парней, - сказала Мэри Энн.
- И я знала, что он выпивал в компании и вообще. Но не знала ни о каких...
гангстерах или бутлегерах, или еще о чем-нибудь подобном.
- Может, ты была к нему не так близка, как думала? Ее взгляд меня просто
пригвоздил.
- Мы были очень близкими людьми. - Потом небрежно добавила: - Что он
интересовался криминологией, я знала.
- Его интересовали сами преступники.
- Это одно и то же.
- Да нет, не одно и то же. Слыхала когда-нибудь о парне по имени Рейнгард
Швиммер?
Себе она взяла печень. Проглотив кусочек, сказала:
- Ну конечно. Имя Рудольфа Швиммера у всех на устах.
Поставила меня на место. Какие-то парни из колледжа за соседним столиком,
наблюдавшие за ней, ждали от нее именно такого поведения. Они влюбились в ее
попку еще в очереди.
- Рейнгард Швиммер, - поправил я. - Он был оптиком. А увлекался
гангстерами. Он практиковался в Чикаго, так что преуспел в своем увлечении -
все время крутился в кабаках, где они были постоянными посетителями, и даже в
каких-то местах их бизнеса, включая гараж где нагружали и разгружали грузовики
с горячительными. Однажды док Швиммер заскочил на минутку в гараж
потолковать с парнями, поджидавшими своего босса Багзи Моурена и его
помощника, парнишку по имени Ньюбери, как ввалились копы и велели всем
поднять руки вверх.
- И безвинного доктора арестовали тут же вместе с ужасными бандитами, -
догадалась она.
- Не совсем так. Это был день святого Валентина 1929 года.
Мэри Энн не изображала наивную, она поняла, что я имею в виду.
- Они его убили, Мэри Энн, - закончил я. - Возможно, он говорил людям с
автоматами, что он не из гангстеров, что он - всего-навсего оптик. Все равно они
его застрелили. Он там находился, вот его и убили.
Глаза ее наполнились слезами.
- Ах, ну почему ты такое рассказываешь, Натан?
Мы полным ходом приближались к истерике.
- Эй, - сказал я, пытаясь уменьшить скорость. - Только не здесь. Прости
меня. Я не хотел тебя расстроить, просто так вышло... Но картина жизни твоего
брата начинает потихоньку вырисовываться, Мэри Энн. И выглядит он не больното
сообразительным.
- К твоему сведению, мой брат был студентом-отличником.
- Мэри Энн. Есть просто школа, а есть школа, где любят безжалостно
придираться. Твой брат был мальчиком из Девенпорта, Айова. Он мог крутиться
около каких-нибудь бутлегеров, - я выразился немножко туманно, помня об
обещании, данном Трэйнору, - но он был всего-навсего мальчишкой из
порядочной семьи.
- Что ты об этом думаешь?
- Не знаю, но предчувствую плохое. Может быть, из-за мясного пирожка.
- Но ты же говорил, что Джимми может мотаться по железной дороге,
знакомиться со страной...
- Думаю, что может быть и так. Мэри Энн, меня беспокоит вот что: первое -
здесь, в Девенпорте, он был связан с бандитами, и второе - как тебе известно,
отец дал ему две сотни долларов на оплату обучения у Пал-мера, а он их
прикарманил и удрал в Чикаго.
Она побледнела.
- Нет, Джимми мне этого не говорил.
- Он тебе сказал, что собирается добираться на товарняке, но было ли это так
на самом деле?
- Если он так и сделал, и если две сотни долларов были при нем, что ж... это
меня очень тревожит.
- Что ты такое говоришь?
- Ничего. Но если он благополучно добрался до Чикаго со своими двумя
сотнями, то я съем еще одну порцию этих пирожков.
У нее задрожала нижняя губа; я положил свою руку на ее.
- Извини меня, - попросил я, - я вел себя, как негодяй. Просто... я хотел
тебя подготовить, на всякий случай.
- Какой случай?
- На случай того, что тебе придется поглядеть кое на что без розовых очков.
В раздумье она отодвинула от себя тарелку с печенкой.
- Найди его, Натан, - попросила она. - Пожалуйста.
- Я попытаюсь.
- Не пытайся, а сделай. Найди его ради меня.
- Не могу этого обещать.
- Нет, пообещай.
- О'кей, обещаю. Тебе получше?
Она с трудом улыбнулась:
- Да.
А как насчет того, чтобы помочь мне в поисках? Конечно, - согласилась она.
Она договорилась встретиться с преподавателем колледжа в Огастене, чтобы
поговорить по поводу занятий брата журналистикой. Это был живописный
учебный городок на зеленом отвесном берегу реки, а в здании, куля мы вошли, на
стенах - ни единого изречения. Но степенный преподаватель английской
литературы, который также обучал и журналистике, о Джимми ничего ценного
сказать не смог, за исключением того, что тот прекрасно писал и подавал большие
надежды; что его отметки по всем предметам - от литературы до математики -
были самыми высокими. И ничего о личной жизни Джимми, ничего по поводу тех
его рассказов для школьной газеты отражавших его интерес к преступности, о
котором толковал мне Трэйнор.
На обратном пути в Девенпорт мы заехали на рынок и, вернувшись домой, я
помог ей на кухне, а она порадовала отца, приготовив на обед ростбиф со всякой
всячиной. Мы с ней удивили друг друга тем, что оба готовим, и притом неплохо.
Я, пока рос, дома все время занимался стряпней, а она многие годы в доме отца
была единственной женщиной. Так что мы пришли к соглашению, что когда
поженимся, в кухне будем управляться по очереди, хотя мысленно я дал себе
слово, что она будет это делать только в исключительных случаях.
После обеда Мэри Энн с отцом прошли в его кабинет. Они позвали и меня, но
я уклонился: это был семейный разговор, а я еще не был ее членом. Кроме того, у
меня было назначено свидание.
Датч Риган, прислонясь к стене дома, поджидал меня перед "Пансионом
Перри", одетый в коричневые брюки и свитер поверх рубашки и галстука. Судя по
виду, он был полон решимости не позволить мне одному крутиться по местным
подпольным заведениям. Я подъехал, и он сел ко мне в машину.
- Все время прямо, - сразу улыбнувшись, сказал он.
- Взгляните на это, - предложил я и подал ему записную книжку со
страницей, загнутой там, где я записывал перечень подпольных заведений
Трэйнора.
- Тут почти все, - заметил Риган. - Где вы его раздобыли?
- У одного репортера. Что-нибудь важное пропущено?
- Это почти все заведения в нижнем городе. Думаю, в этот список попали и
придорожные закусочные.
- И много их?
- Всего пара. Но сегодня вечером мы лучше попросту выпьем пива, по кружке
в каждом, ведь мы же не собираемся проверять весь список. Я, во всяком случае,
не собираюсь.
- Сделаем лучше так, - предложил я ему. - В каком-нибудь из этих
заведений вы бываете постоянно? - Один-два раза почти во всех побывал.
- Всего-то по разу или по два? Ну и ну!
- Не скажу, что я пьющий, просто я - ирландец.
- А есть разница?
- Вы же рыжий, вы мне и объясните.
Я усмехнулся:
- Я - ирландец только наполовину, а вы выглядите полноценным.
- Что ж, мой папа выпивал очень неплохо, собственно даже хорошо. Я же, в
основном, пью в студенческой общине на задней веранде, а то и в припаркованной
машине. И знаете что, вам в этих забегаловках лучше не закусывать. Большинству,
чтобы их не закрыли, приходится объявлять, что у них подают еду.
- Ну, это - для проформы.
- Ладно, я просто решил, что насчет еды лучше вас предостеречь. Кажется,
мы сейчас направляемся к Мэри Хуч, а я знаю того парня, который там готовит
сэндвичи: так, когда он сам их переест, его рвет.
Вначале мы покатили по заведениям в нижнем городе, начав с одного на
Восточной Второй, владелицей которого была приземистая пожилая дама,
известная всем как Мэри Хуч. Эта добродушная старая дева выглядела так, что
могла бы запросто провести пару раундов с Барни. Ее заведение, подобно
большинству тех, что я когда-либо посетил, было подпольным, без вывески
снаружи, но в другом смысле работало без опаски. Легальная продажа пива не
подрывала ее бизнес: около дюжины рабочих при баре, смешивая пиво со
спиртным, поддерживали это заведение, порядочно превышая легальные доходы.
- Я знаю Джимми, - сказала Мэри Хуч - дама с пухлым лицом, в котором
потонула пара глаз-бусинок, и с торчащими, как у Джо Зангары, волосами. -
Милый малыш. Но я слышала, что он давным-давно уехал в Чикаго.
- А вы знаете каких-нибудь его друзей? Кого-нибудь, с кем он обычно
околачивался здесь?
- Тут не о чем говорить.
- Если вы знаете Джимми, то и его друзей должны бы знать.
- Все ему были друзья.
- Ну, а сегодня, например, кто-нибудь из них здесь?
Она оглядела комнату.
- Нет. Эти парни-работяги или безработные. Джимми водился с другим
сортом людей.
- А если я предложу вам пятерку, сможете уточнить?
- Нет, не думаю. Ведете вы себя дружески, но ведь вы не из нашего города,
верно? Поэтому все, что могла я вам уже сказала.
То же самое повторялось и в других местах. В заведении на Восточной
Четвертой нам показались съедобными креветки и устрицы, и Риган, забыв про
свой совет, заказал корзинку креветок. В другом, над гаражом на углу Западной
Ривер-Драйв и Рипли, сэндвичи, похоже, были более приемлемы, чем у Мэри Хуч.
А заведение на Вашингтон-стрит даже имело на фронтоне маленькую вывеску
("Желтая Собака") и предлагало немецкую кухню. Бармены за стойкой
припомнили, что Джимми водился с "местными", но с кем точно - не сказали.
За одним исключением: им оказался Джек Уолл, управляющий заведения над
гаражом - гладкий, хорошо одетый парень с тоненькими усиками в стиле Нитти
и квадратной челюстью. У меня сложилось впечатление, что в подпольном бизнесе
он занимал довольно значимое место и мог говорить не откровеннее других, и
когда ему этого хотелось, он так и поступал. Выслушав мои объяснения, что я
частный сыщик из Чикаго, расследующий случай пропажи человека, Уолл сказал:
- Джимми сошелся с несколькими мальчиками Коэна, а особенно - с
Винсом Логой.
- А не знаете, где я могу найти Логу?
- В заведении. Но только не в этом.
- А в каком?
- Здесь его нет. Поверьте моему слову. Я счел за благоразумие поверить.
Риган сидел за стойкой бара и, лаская кружку пива, изучал некоторые грустные
лица вокруг себя. Уже в машине он сказал:
- Большинство этих парней без работы. Чрезвычайно печальная ситуация.
- Однако на выпивку они нашли "бабки", верно?
- Вы ужасный циник, мистер Геллер. Неужели вы остаетесь спокойным, видя
безработных на уличных перекрестках? - На перекрестках - да. А в барах - нет.
- Что ж, должны ведь с этим что-нибудь сделать!
- Да неужели? Что именно? И кто именно?
- Могу вам сказать, что делаю я. Каждый день, поднимаясь в гору к
радиостанции, даю десять центов первому же, кто попросит милостыню.
- Если вам каждый день попадается один и тот же человек, то вас дурачат.
- Очень смешно. Я в состоянии выбрать из массы парней, поверьте на слово.
Ладно, новый президент все это исправит.
- Голосовали за него, да, Датч?
- Сознаюсь - голосовал. И мой отец тоже. Он даже поработал для
правительства!
- Ваш отец? Что же он делал?
- Выдавал уволенным талоны на еду.
Мы посетили пару непритязательных на вид придорожных забегаловок при
шоссе в пригороде Девенпорта - решетчатые, как в птичьих садках, потолки,
опилки на полу и заводские рабочие, а также металлурги, которые, напившись,
любят подраться. Я был рад, что со мной бывший футболист, косая сажень в
плечах, хоть он и был в очках и в свитере.
Потом мы направились искать заведение, которое, как слышал Риган,
находилось на скоростном шоссе номер 6. Наш путь пролегал по берегу
Миссисипи, минуя несколько маленьких городков. Ночь была ясная, полная луна
отражалась на гладкой поверхности реки серебристо-серой дорожкой.
Риган расспрашивал меня о Джимми, и я удовлетворил его любопытство. Он
заметил, что вполне понимает и сочувствует разочарованию Джимми, которое тот
должен был испытывать при хождении из одной газеты в другую в поисках
работы.
- У меня самого ноги опухли топать по тротуарам Чикаго, - сказал он. -
Уж поверьте, я-то во все приемные радиостудий стучался. Как раз одна женщина
на Эн-Би-Си и посоветовала мне отправиться попытать счастья в провинции. А
потом мне ужасно повезло зацепиться за место в Даббл-Ю. Оу. Си.
- А как вам это удалось?
- Станция дала объявление, что нужен диктор, но я объявился только через
день, когда дыру уже заткнули Я проехал в отцовой машине семьдесят пять миль и
не сдержался и спросил, как же, черт возьми, попасть в спортивные комментаторы,
если нет возможности даже зайти на радиостанцию? Упоминание о спорте
помогло - им нужен был человек помочь комментировать какие-то игры в Айове;
вот так я начал работать. Пять баксов за все. Тут-то я и повстречался с Джеком
Хоффманом, собутыльником Джимми Бима.
- А теперь вы занимаете место Хоффмана?
- Более менее. Вообще-то я от него многому научился. О-о, он был способный
человек, выпить мог, сколько душа принимала, и все такое, но футбола не знал. И
вот ушел поискать что-нибудь, не связанное со спортом.
- А вам ваша работа нравится?
- Конечно. Не возражал бы стать вторым Кивом Райаном или Патом
Флэнаганом. Правда, на самом деле мечтаю стать актером, хотя и эта работа
требует актерства, вот послушайте: "Ледяной ветер продувал стадион, и длинные
голубые тени потянулись через все поле".
- Неплохо, - признал я.
Справа появилось придорожное заведение - белое двухэтажное здание с
усыпанной гравием площадкой, забитой машинами, и небольшой неоновой
вывеской: "ФАЙВ О'КЛОК КЛАБ". Я подъехал.
Это было заведение уже не для рабочих. У стойки бара сидели мужчины в
костюмах, галстуках и шляпах; за столиками - женщины в облегающих донельзя
платьях с глубоким декольте, которые, может, и были работающими девушками,
"но тут, - подумал я, - они не работали". Было похоже, что здесь собираются
гангстеры с дамами сердца. Выглядело это местечко современно: черное с белым,
хром, приглушенное освещение. Атмосфера ночного клуба. Оркестр из пяти
инструментов в дальнем левом углу на небольшой эстраде наигрывал кое-что из
"Диксиленд-джаза", играли так, будто они-то и были причиной того, что из этих
мест уехал Бикс. Бармен был коренаст, крепко скроен, в оспинах, но в чистом
фартуке - впервые за весь вечер. Я спросил его, не знает ли он Джимми Бима, он
ответил, что - нет. Я поинтересовался, не знает ли он Винса Логу, он опять
ответил - нет. Я дал ему пятерку и снова повторил вопрос. Джимми Бима он попрежнему
не знал, а Винс был в задней комнате - играл в карты.
Он показал на дверь в конце зала, и я туда направился Риган за мной следом;
глаза за стеклами в темной оправе моргали, потому что он старался не смотреть
сверху вниз на хорошенькие шейки за столиками, мимо которых мы проходили. И
это было с его стороны очень мудрое решение, если принимать во внимание
размеры некоторых парней, сидящих за теми же самыми столиками, что и
обладательницы хорошеньких шеек.
Я потянулся открыть дверь, и тут же подкатился охранник размером с
"бьюик", сообщивший мне, хоть его и не спрашивали, что на игру уже набрано. Я
дал ему доллар и распахнул пальто, чтобы показать, что я невооружен. Он открыл
мне дверь, и я шагнул через порог. Ригана он остановил, сказав мне при этом:
- Вы мне дали бакс. Если он с вами, гоните еще один.
Как-то не хотелось давать ему еще монету, так что я попросил Ригана
подождать.
В комнате было накурено, низко висящая лампа с абажуром бросала пирамиду
света на покрытый зеленым сукном и заваленный деньгами стол. Шесть человек
играли в покер. Все они сняли пальто, распустили галстуки, но остались в шляпах,
за исключением одного темноволосого парняги без шляпы, сидевшего спиной ко
мне и одетого в забавную жилетку. Я подождал, пока закончился очередной кон, и
спросил:
- Кто из вас Винс Лога?
Как раз напротив меня сидел парень около двадцати двух лет с таким
выражением мальчишеского лица, что мог бы, желая самоутвердиться в компании,
вроде этой, пожалуй, сойти за важную цацу.
- Я - Лога, - ответил он, глядя не на меня, а на карты, зажатые в левой
руке. - Но я, представьте, занят. И к тому же, бьюсь об заклад, я вас не знаю.
Мужчина, сидящий ко мне спиной, обернулся и оказался Джорджем Рэфтом.
Он встал и улыбнулся, протягивая руку, которую я пожал.
- Геллер, - удивился он. - Что вы здесь, черт возьми, делаете?
- Это вы у меня спрашиваете? - сказал я. - Я-то работаю. А вы, наверное,
снимаете очередной фильм? Может, продолжение "Ярмарки в штате"?
- Я пробуду в Трай-Ситиз три дня, - ответил он. - Делаем для "Случайного
знакомства" натурные съемки в Капитолии. Это новый фильм. Из Чикаго я
приехал в субботу; останавливался там у Макса Бэра и видел Барни. Он не говорил
об этом?
- Нет, последнюю неделю я был крайне занят.
- Ну да, знаю. Видел газеты.
- Можно вас на минутку, Джордж? В другую комнату?
- Пожалуйста.
Мы вышли в зал, где около бара дожидался Риган. Я познакомил с ним Рэфта,
и малыш расплылся в улыбке до ушей. Видимо, до этого он никогда не встречался
со звездой Голливуда.
- Слушай, Джордж. Окажи услугу.
- Какую?
- Отрекомендуй меня тому парню. Логе. Скажи ему, что со мной он может
быть откровенным.
- О'кей. Но ты скажешь мне, о чем идет речь. Вся история мне не нужна.
Только сама суть - во что я ввязываюсь.
- Речь идет о пропавшем человеке и, насколько мне известно, только об этом
и ни о чем другом.
- Ясно, - Он повернулся к Ригану. - Вас устраивает дикторский легкий
заработок?
- Конечно, - сказал Риган. - Но я хотел бы быть актером, как вы, мистер
Рэфт.
Как всегда, улыбка Рэфта была едва заметна:
- Что ж, будьте актером, если вам этого хочется, но только не похожим на
меня. И послушайте, если вы в самом деле доберетесь до Голливуда...
- Да?
- Выбросьте свои очки.
Риган, задумавшись, кивнул, а мы с Рэфтом вернулись к играющим, и он
объявил:
- Этот парень - друг Капоне.
У Логи перехватило дыхание - он сглотнул ком в горле, бросил карты, хотя
должен был ходить, и вышел со мной. Рэфт кивнул мне, улыбаясь, и снова сел за
стол.
- Так вы друг Большого Парня? - восхитился Лога, как будто я был
кинозвездой.
- Помалкивай об этом. Вопрос в другом: ты - друг Джимми Бима?
Лога пожал плечами, но не вызывающе, что для него уже было достижением.
- Ну да. И что из этого?
- Слыхал о нем что-нибудь?
- С тех пор, как он отсюда уехал - нет. Уже года полтора прошло. А зачем
вам?
- Знаешь, где он находится?
- В Чикаго, думаю. Он, вроде, туда собирался.
- Зачем?
- Просто поискать работу.
- Какого рода?
Лога ухмыльнулся:
- Ту, где платят хорошую монету, какую же еще?
- У него в Чикаго была договоренность о работе? Место, где остановиться?
- Ни о чем таком он не говорил.
- Я слышал, чтобы туда попасть, он воспользовался товарным поездом.
- Где это вы такое слышали? Чепуха. Он уехал на автобусе.
- Вот как?
- Да, с Дипером Куни. Он...
- Карманник. Я его знаю. Лога дернулся.
- Он Трай-Ситиз обрабатывал несколько недель; все крутился по Висконсину
и Иллинойсу. Сыщики в Чикаго, по его словам, не один раз хватали его за
воротник, - вот он и поплыл по другим городам.
Но он все-таки собирался вернуться? - Верно. И Джимми надумал с ним
прокатиться. Какое-то время я это пережевывал. - Это все, что я знаю, приятель,
- закончил Лога. Он уже явно оправился от впечатления, произведенного на него
моим знакомством с Капоне. Возможно, еще и от того, что я задавал свои вопросы
в манере копов.
- Давно это было, и вам чертовски повезло, что у меня хорошая память. Если
не возражаете, я иду доигрывать в карты.
- Конечно. Передай Джорджу, что я его благодарю.
- Передам.
Он вернулся в накуренную комнату, и тут же, как только снова заиграл
маленький оркестр, Риган спросил:
- Что-нибудь узнали?
- Все может быть, - ответил я. - Пора нам на сегодня выйти из игры.
Похоже, что мы перебрали лишнего. А я хочу немного поспать - завтра предстоит
долгая дорога обратно в Чикаго.
Суббота 27 мая, прекрасный солнечный день. Солнце сияло прямо над головой.
Удлиненная чаша стадиона Солдатской славы, где на открытой трибуне мы с Мэри
Энн пристроили свои зады, была забита народом. Время от времени кто-то
затягивал "Наступили снова счастливые дни", по-видимому, веря действительно в
это.
Снаружи, по обе стороны Мичиган-авеню, топтались, желая полюбоваться
парадом, толпы людей, словно ожидавших, что впереди пройдет сам президент
Соединенных Штатов.
Но президент не смог оставить Вашингтон ради открытия Большой ярмарки в
Чикаго. Он прислал вместо себя Джима Фарли. Поэтому единственным
президентом, правда, только Выставки "Столетие прогресса" здесь был Руфус
Дэйвс, брат известного мне генерала.
Когда начался парад, праздничная толпа на стадионе зашумела; полицейские
на мотоциклах с включенными сиренами сопровождали оркестры и группы
всадников. Стадион заполнился развевающимися флагами, блестящими клинками,
сверкающими шлемами. Потом покатили машины с приглашенными: большой,
лысый, добродушный Джим Фарли; Руфус Дэйвс, пенсне которого давало всем
возможность отличить его от брата; недавно назначенный мэр Эдвард Джей
Келли, огромный мужик с копной волос и в очках, придававших ему
значительность; губернатор Горнер - человечек поменьше, слегка округлый, в
очках и с лысиной. Процессия миновала импровизированную трибуну, на которой,
сияя улыбками, восседали высокие лица, рядом трещали кинокамеры. Ликование
толпы, или по крайней мере большей ее части, постигло предела. Некоторые,
вроде Мэри Бим, не желали сливаться с массами (только роль звезды, никакой
массовки), однако с точки зрения шоу-бизнеса это событие ее откровенно
интересовало. Другие же, вроде меня, парадов уже навидались.
С импровизированной трибуны начались речи. Дэйвс, Келли и Горнер
закончили, наконец, свои многообещающие длинные выступления в честь как
Выставки, так и Чикаго. Основным оратором был Фарли, и выступил он неплохо.
Его лысая голова отражала солнечный полуденный свет. Громкоговорители
заполнили стадион сказкой Фарли о сожалениях отсутствующего президента:
"Именно здесь, на Чикагском стадионе его партия провозгласила его кандидатом в
президенты... более того, здесь..."
Фарли, возможно не понимая до конца двуличность политиков Иллинойса,
сделал неожиданный жест в сторону импровизированной трибуны.
"...завязались узы дружбы между президентом и вашим героическим мэром
Сермэком; дружбы двух личностей, двух выдающихся общественных деятелей,
которую не смогли поколебать никакие политические разногласия".
Мэр Келли, Руфус Дэйвс и губернатор синхронно завертелись на своих местах,
наподобие танцоров в "Золотодобытчиках 1933 года".
Фарли продолжал:
- Самым волнующим в карьере нашего президента был момент, когда на его
руках оказался друг, закрывший его своим телом от смертоносной пули.
Мало у кого остались сухими глаза; но хотелось бы мне знать, каково это было
слушать семье Сермэка. Во вчерашнем "Трибе" в крохотной заметке сообщалось о
разочаровании семьи по поводу того, что ее не пригласили на трибуну, где должен
был бы присутствовать покойный мэр; городской совет лишь ответил заверением,
что Сермэкам будут зарезервированы места рядом, на обычной трибуне.
Генерал Дэйвс находился среди приглашенных, но не выступал. Он был
доволен тем, что позволил общественности думать о его брате Руфусе и мэре
Келли как о руководящей силе Выставки; хотя Дэйвс, наверное, был немного
разочарован тем, что место Тони занял другой демократ. В этот солнечный день на
"Столетии прогресса" общественная активность генерала ограничится лишь
прогулкой-осмотром ярмарки в двухместном экипаже в котором он будет
восседать в своем неизменном цилиндре, попыхивая трубкой, и с шофером -
мальчишкой из колледжа. Газеты поместят фото этого беспрецедентного случая с
подписью: "Кто говорит, что Дэйвсом нельзя помыкать?"
У нас были места в проходе, и Мэри Энн не спорила когда я предложил ей
уйти, пока еще продолжаются выступления, и пройтись по Выставке, которая в это
утро начала работать с девяти часов.
Даже оставив позади заполненный людьми стадион попасть на Выставку было
трудно, потому что для прохода туда, несмотря на скопище народа,
предусматривалось всего несколько турникетов. На заднем плане выглядывали
полные достоинства, впечатляющие Полевой музей и Аквариум Шедда, как бы
завидующие новому соседу, притягивающему к себе публику. Я заплатил
пятьдесят центов за Мэри Энн, а сам прошел по кожаной корочке, которую
показал служащему, проверившему мое фото и печати.
А потом перед нами раскинулся город мечты генерала Дэйвса и мэра Сермэка,
город футуристических башен, геометрических строений, плоских угловатых
поверхностей без окон, со смелыми пятнами белого, синего, оранжевого, черного,
желтого, красного, серого и зеленого цветов.
Мы увидели широкую улицу, по обеим ее сторонам развевались флаги. Она
была заполнена народом, стоявшим в очереди на специальный экскурсионный
автобус. Автобусы и люди уступали друг другу дорогу. На дальнем конце улицы
виднелся "Зал Науки" - детище Бака Роджерса, с желобчатыми белыми пилонами
и стенами синего кобальта. Слева - "Здание администрации" - ультрамариновая
коробка с фасадом серебристого цвета; затем - лагуна с солнечными бликами;
напротив нее длинный, низкий зелено-белый "Павильон Земледелия" и три белых
башни "Здания Федерации", маячившие над треугольным "Залом Штатов"
наподобие лемехов большого перевернутого электрического плуга.
Его же напоминал "Павильон Рыбака" - ослепительно белая башня с синими
украшениями, которая вздымалась вверх от расправленных модернистских
крыльев. Шведский, Чехословацкий и Итальянский павильоны выглядели
совершенно футуристическими, не просто здания будущего с легким "привкусом"
Старого Света. Потом мы поднялись по лестнице в "Зал Науки" (Белый дом
Выставки) с его изогнутым фасадом, обращенным к заливу. Внутри здания
посетителей встречал десятифутовый говорящий человек-робот: "Сейчас, дамы и
господа, я буду глотать. Вы сможете увидеть, как пища изо рта спускается по
пищеводу, затем проходит в желудок и желудок переваривает пищу..."
Я был голоден и до этого, а теперь в голове совсем помутилось, и мы взяли
пару хот-догов на футуристического вида лотке около аттракциона "Скай-Райд -
Небесная прогулка". Мэри Энн очень хотелось отправиться на эту прогулку в
небеса. Две башни высотой шесть с чем-то сотен футов были отделены друг от
друга парой тысяч футов. Так называемые "ракеты" - кабины на стальных тросах
- путешествовали между ними над лагуной туда и обратно на высоте, примерно,
две сотни футов. Но после того как я съел хот-дог, мне этого делать как раз и не
хотелось.
После того, как вы отражали нападение бешеного футуризма, полностью
насытив чувства сочетанием геометрии и цвета, Выставка становилась самой
обычной.
Мы бродили среди оштукатуренных динозавров, видели "Город Нью-Йорк"
адмирала Бирда - корабль, на котором он ходил исследовать Антарктические
моря; попали на аттракционы, где накувыркавшись в агрегатах под названием
"платформа Бозо" и "Циклон", я, непонятно как, ухитрился сохранить в желудке
сосиски; от "петли Линди" я уклонился, а также благополучно миновал "Пантеон
Войны" с изображением самой большой войны на свете и как-то обошелся без
цирка блох и шоу с флоридскими аллигаторами.
Мы переплыли через залив, чтобы взглянуть на "Заколдованный остров", где
родители могли искупать малыми (после того, как доктор проверит каждого
шустрика) и где по всему острову ездили с экскурсиями специальные поезда с
красными вагонами.
Вся ярмарка была больна гигантизмом (невзирая на имеющуюся деревню
лилипутов), по обеим сторонам "Тайм мэгэзин-Билдинг" вздымались огромные
пародийные обложки: "Форчун" - с рисунком планет в космосе а "Тайм" - с
изображением человека года, новоизбранного президента, чье лицо маячило над
ярмаркой, хотя он и не имел возможности присутствовать на ней лично Термометр
Хейвиленда был просто невозможно огромным, высотой в несколько этажей, с
красным неоновым столбиком. Неудивительно, что один малыш на
"Заколдованном острове", испугавшись, пытался поскорее выбраться из своего
вагона.
Мы гуляли, держась за руки. Мэри Энн больше помалкивала, - но старалась
всячески подчеркивать свою богемность, была одета в черный берет и черное
облегающее платье, а каблуки такие, что ими можно было и убить, тогда как все
вокруг были одеты ярко и празднично. Ее облик являлся отражением Тауер Тауна,
а глаза были полны воспоминаниями об Айове. То странное место, где сотворили
"Маленький кусочек рая", выглядело самым нереальным из всего существующего
на свете, но Мэри Энн, хотела она в этом признаться или нет, его любила и искала
подобное на Выставке.
Того же, вероятно? искали и другие люди, и таким образом эта Выставка стала
тем местом, где можно укрыться от депрессии. Масса семей проходила мимо
лотков с едой в поисках скамейки, на которой они располагались, чтобы съесть
ланч из коричневых пакетов, принесенных с собой. Многие туристы остановились
в частных домах (пятьдесят центов с человека, включая еду); а многие хитроумные
головы - мужского или женского пола, неважно, - считали, что поступают очень
экономно, принеся ланч с собой.
Конечно, масса людей покупали еду и здесь, и в этом случае, скорее всего, их
деньги - по крайней мере, часть - уходили в сундуки Синдиката. Капоне мог
быть в тюрьме, Сермэк - в земле, а Чикаго - чистым городом, но мальчики
Нитти продолжали подчищать ярмарку. И не фигурально выражаясь, а потому что
они контролировали Союз уличных уборщиков и Союз студентов колледжей -
рикш и извозчиков экипажей, - да и полдюжины других. Рестораном
"Итальянская деревня Сан-Карло" тоже управляли люди Нитти. У них была
концессия на поставку вареной кукурузы, полотенец, мыла и средств
дезинфекции, на лотки, туалеты и парковку. Каждый проданный на ярмарке хотдог
или гамбургер был от них. Ральф Капоне, брат Аля, присматривал за тем,
чтобы здесь не появился ни один существующий на свете безалкогольный напиток,
кроме "кока-колы", если он не разлит на его собственном заводе. Почти все
продававшееся здесь пиво шло, конечно, тоже от Нитти. Да и почему бы Нитти не
делать деньги на Выставке? Ведь он ее строил.
Слухи, подкрепленные вначале Элиотом, а потом частной полицией, в которой
я сейчас работал, следя за карманниками, были таковы - это Нитти руководил
союзами и ассоциациями работников, контролировавшими перевозки и большую
часть работ по сооружениям аттракционов на Северном острове, и также по
превращению его берега в футуристический пейзаж геометрии и гигантизма; и
все, имевшие контракты по строительству на Северном острове, добавляли к своим
счетам 10 процентов - потому что Нитти эти 10 процентов и требовал для своей
преступной организации.
Собственно, вслух никто об этом не говорил: ни газеты, ни парни Дэйвса. В
конце концов, на определенные вещи нужно смотреть по-другому. Например, со
всеми этими понаехавшими туристами проституция просто крыши с домов
посрывала, так что отцы города потребовали: проституток зарегистрировать как
"массажисток" и обязать еженедельно проверяться у назначенных докторов,
которые должны их осматривать на предмет, так сказать, "кожных заболеваний".
И немедленно по всему городу развесили неоновые вывески с надписью
"Массажный салон", ну и что? Разве не признавался генерал мне однажды, что "он
хотел бы очистить город, но в пределах разумного"? Мир не рухнет только из-за
того, что какая-то важная птица из Далласа снимет девочку, но если мы хотим,
чтобы он когда-нибудь снова появился по делам в Чикаго, лучше уж отослать его
назад домой без гонореи.
Эта Выставка, которую Мэри Энн обошла всю, по сути с открытым ртом, не
была "Городом будущего", это был еще один "Город Вечного Никогда",
безобидный, но временный. Через несколько месяцев ярко раскрашенное дерево и
стекло наверняка разобьют. Все эти туристы из Айовы да и из любого другого
фермерского штата радовались, думая, что видят вокруг себя будущее, а некоторые
несчастные даже воображали, что находятся в Чикаго. Но были они в Чикаго
только в том смысле, что в Чикаго проходила Выставка, которую запланировали и
осуществили Дэйвс, Сермэк и Нитти. В этом смысле туристы, несомненно,
находились в Чикаго.
А во всяком другом смысле они были вместе с Мэри Энн.
- Что-то не видно, - заметил Мэри Энн, - чтобы ты искал моего брата.
Мы сидели за маленьким круглым столиком на открытой террасе казино
Пабста "Голубая лента", осматривая красоты ярмарки у южной лагуны, куда как
раз выходили зады "Павильона Голливуда". С озера тянул бриз.
- Собственно, - ответил я, наливая разрешенного пива из бутылки в бокал,
- прошло-то всего две недели. Но, должен сказать, не без пользы для тебя.
Бен Берни и его парни как раз сделали перерыв. Они играли на круглой
вращающейся платформе прямо на открытом воздухе рядом с выходящей в садик
танцевальной площадкой под тентом. Мы ожидали, пока нас обслужат, не менее
получаса; и это несмотря на то, что было всего полчетвертого - поздно для ланча
и рановато для ужина. Но это был день открытия "Столетия прогресса", и казино
Пабста (казино только в смысле выступления кабаре, без азартных игр) было
самым большим и шикарным заведением на территории Выставки. Оно
совершенно законно рекламировалось как место, где "можно пообедать и
потанцевать со знаменитостями", и три круглых бело-красно-голубых,
соединенных между собой, строения, одно из которых было вдвое больше
остальных, были набиты под завязку.
Она помешивала гавайский салат.
- Прошло больше месяца с тех пор, как ты мне сказал, что у тебя "наконец-то
есть зацепка". Помнишь?
- Ты права. А что я еще сказал?
- "Только не наседай на меня из-за этого". - Правильно.
Она еще больше увлеклась салатом. Потом взглянула меня, широко раскрыв
глаза. Наклонилась вперед:
- Посмотри-ка назад через плечо.
Я посмотрел.
- И что? - спросил я.
- Не разглядел, кто идет в нашу сторону? - О, да. Это Уолтер Уинчелл. Он,
Дэймон Раньон и прочие большие "шишки" из своры нью-йоркских гончих за
новостями, съехавшиеся в наш город. Ну и что?
- Разве ты не говорил, что встречался с ним во Флориде?
- Правда, встречался.
- Он подходит! Представь меня, Натан! Если только он упомянет меня в
своей колонке, в общем, это может означать... - Она замолчала. Уинчелл
приближался.
Когда он поравнялся, я сказал ему:
- Здравствуйте.
Он глянул на меня мельком, улыбнувшись одними губами.
- Привет, - и прошел мимо, не узнав меня. На левой щеке Мэри Энн
появилась насмешливая ямочка:
- Мне казалось, ты говорил, что знаком с Уолтером Уинчеллом.
- Я сказал, что с ним встречался, - ответил я. - Но не говорил, что знаю его.
- Ладно, надеюсь, ты хотя бы знаешь того карманника, с которым Джимми
надумал ехать в Чикаго?
- Да.
- Хорошо, тогда почему ты до сих пор не разыскал его?
- Джимми или карманника?
- Натан!
Люди за соседними столиками посмотрели на нас, и Мэри Энн смутилась,
неожиданно оказавшись в центре внимания, и тихо добавила:
- Ты понял, что я имела в виду.
- Мэри Энн, карманник этот - парень, которого мы все время ловим с
поличным. Он очень ловкий, один из лучших, но у него есть плохая привычка
топтаться в одних и тех же местах, снова и снова. Железнодорожные станции.
Арагон. Гостиница Колледжа. И он заканчивает обычно тем, что его быстро ловят,
и ему приходится уходить на новую территорию.
- Но ведь он приехал сюда с Джимми.
- Очевидно, но это не значит, что он остался. Как сообщили мои коллеги,
работающие в отделе по борьбе с карманниками, его арестовали спустя очень
короткое время, как он, должно быть, привез Джимми в город.
- А почему ты мне это раньше не рассказал?
- Не хотел, чтобы ты надеялась понапрасну. Они также мне рассказали, что с
тех пор о Дилере Куни ни слуху ни духу. Прошел слушок, что он якобы остался на
Среднем Западе, но, на самом деле, продолжает кататься из города в город.
- Вот как? Тогда почему ты думаешь, что он в конце концов вернется?
Я показал на ярмарку, раскинувшуюся перед нами на той стороне лагуны.
- Из-за всего этого, - пояснил я. - Выставка. Это же рай для карманника.
Он просто не сможет устоять.
- Думаешь, найдешь его здесь, на ярмарке?
- Конечно. У меня же две сотни помощников, как не найти?
Двумя сотнями помощников была частная полиция ярмарки; люди, которых я
обучал в течение полутора месяцев после путешествия в Трай-Ситиз. Генерал
платил мне большие деньги, так что я старался выдавать хорошую работу. Я
набрал две сотни мужчин бывших полицейских и уволенных с работы людей из
охраны (но ни один не имел опыта работы с карманниками) и работал с ними по
двенадцать человек в группе в забавной голубой коробке, именуемой "Зданием
Администрации", используя помощь трех парней (которых знал прежде по работе
в полиции), отрабатывая некоторые стандартные приемы, "щипачей".
- Одно строжайшее правило при борьбе с карманником, - объяснял я, -
высматривайте людей, которые, кажется, выпадают из толпы.
В понимании полиции это означало: ищите людей бродящих и
высматривающих не то, что предлагается на продажу, а других покупателей. На
призовых матчах высматривайте людей, изучающих не происходящее на ринге, а
толпу. На станциях надземки глядите не на людей, выглядывающих, когда
появится их поезд, а на парня, околачивающегося рядом с ними.
А на Всемирной выставке следите за людьми, которые рассматривают
футуристические башни павильонов и выставку внутри них; следите за теми, чье
внимание не привлекает шоу "Убийство в Форте Диборн" или "Мистерия Замка
Картера"; следите за теми людьми на шоу "Улицы Парижа", глаза которых
устремлены отнюдь не на Салли Рэнд, - ищите людей, которые смотрят на других
людей.
Я обучил трех бывших полицейских - карманники ("щипачи") обычно
работают в командах по трое, - чтобы показывать их некоторые типичные
подходы. Например, преступная группа - команда искусных "щипачей" -
приметила даму богатого вида, прогуливающуюся с дорогой сумкой на ремне,
свисающей, будто фрукт, а сама она - дерево, и остается гадать, кто же соберет
урожай. "Щипачи" - вот кто. Которые решаются "снять ее на ходу" - так это у
них называется. Две особы прекрасного пола, на их жаргоне, - "звонки", будут
вышагивать впереди намеченной жертвы, потом вдруг остановятся или, может,
отступят на шаг назад, как будто им не хочется на что-то наступить. Жертва
неизбежно натолкнется на них, а натолкнувшись, естественно, будет многословно
извиняться. В это время третий член преступной команды - "рука" - заходит
сзади, чтобы открыть сумку жертвы и очистить ее. Существует масса вариаций, и я
прилежно обучал им своих "учеников". Центральным местом карманников были
прилавки киосков, торгующих едой: "звонок" тянется за горчицей и толкает
жертву локтями, тогда как в это время "рука" обрабатывает ее со спины.
Конечно, не исключались и случайные артисты соло, и одним из лучших
считался рыжеволосый, веснушчатый Дипер Куни - человек тридцати пятисорока
лет, хотя на вид ему было не больше двадцати. Настоящий виртуозкарманник,
настолько ловкий, что ухитрялся вытащить бумажник из заднего
кармана настороженного человека без помощи "звонков", локтями отвлекающих
внимание облюбованного клиента.
Артист-"щипач" вроде Куни не мог пропустить ярмарку, он должен был
стремиться к ней так, как утка к корму, как... Спокойно!
Конечно, он не мог знать, что каждый из двух сотен парней в белых шлемах,
красных куртках, синих брюках и с оружием под мышкой видел его фото и что
каждый был проинструктирован - если поймает Дипера в деле, должен
придержать его персонально для меня.
Так было до тех пор, пока я не решил пустить слушок, что ищу Куни. Парни из
группы по борьбе с карманниками были в департаменте Чикаго среди тех
немногих кто не считали меня - из-за показаний в суде против Лэнга и Миллера
- персоной нон-грата, но все же я не доверял им настолько, чтобы позволить
узнать мою цель. Одной из причин, по которой Куни покинул Чикаго являлось то,
что мой начальник отдела нуждался в определенных процентах задержаний, и за
добровольную сдачу артиста-карманника обещал ему возможность свободного
царствования на железнодорожных станциях. А Куни легкомысленно отклонил это
предложение и был после этого пойман с поличным сотрудниками отдела столько
раз, что Чикаго для него сделался тем местом, где работать ему уже расхотелось. Я
только намекнул парням из отдела, что с Куни мне нужно поговорить по делу о
страховке, которое я веду, и что если они его поймают и дадут мне знать,
заработают пятерку. Если бы я, предположим, сказал больше этого, Куни могли бы
донести, что я за ним гоняюсь: отделу по борьбе с карманниками очень хорошо
было известно, что настоящий виртуоз вроде Куни стоит дороже, чем частный
детектив вроде меня. Потому что и он, и сам Билл Скидмор смогут заплатить за
информацию больше.
Избегал я разговора и с самим Скидмором, дородным человеком в котелке и в
обносках, секретным осведомителем, а также поручителем по залогам, с которым
связывали свой бизнес многие серьезные карманники, игроки в азартные игры и
грабители.
Я старался держаться очень тихо, чтобы не спугнуть рыбу, и самое смелое
движение, которое я сделал, - это попросил одного из сотрудников отдела по
борьбе с карманниками устроить мне фотографию Куни. Затем я заказал пару
копий, больше делать не стал - не хотел засвечиваться. Если пойдет слушок, что я
гоняюсь за Куни, он испарится, руку даю на отсечение.
Я раздумывал, не позвонить ли Нитти и не напомнить ли ему, что он мне
должен за услугу, которую я ему оказал. Все знали, что Куни через Скидмора
выполнял для группы Капоне-Нитти кое-какую работенку: он был настолько
хорош как "щипач", что ему можно было поручать специальные задания -
вытащить у кого-нибудь ключи из жилетного кармана или засунуть в бумажник
нечто инкриминирующее.
Но я не хотел рисковать: Нитти представлялся мне последним опасным
средством, так как его отношение к Куни могло перевесить всякое чувство долга
передо мной. Кроме того, он все еще находился в своем имении во Флориде,
отдыхая и набираясь сил.
Я съездил на две излюбленные территории Куни: "Волейбольный зал Арагона"
на Норт-Сайд, где Уэйн Кинг и Уолт Кинг между играми "Венских толстяков" -
ребят с необъятными задами - навязывали чикагской публике джаз, а также к
Гостинице Колледжа, где старый маэстро Бен Берни играл со своим оркестром
перед танцевальной эстрадой (напоминающей большую доску для игры в триктрак),
в то время как в зале с приглушенным светом танцевали пары. На
оштукатуренных стенах зала светящейся краской были нарисованы рыбы, что
делало его похожим на аквариум. Но, как сказали, смотря на фото, охранники, моя
рыбка здесь не всплывала. Я пообещал пятерку любому, кто позвонит мне, если
Куни выплывет.
А сейчас - спустя несколько недель - Бен Берни играл в казино Пабста
(которое управлялось из Гостиницы Колледжа), и ни одна из моих попыток
обнаружить Куни ничего не принесла. Спокойствие - Выставку открыли только
сегодня. Он появится. Он должен появиться.
Вот так я рассуждал. Май сменился июнем. А я несколько дней в неделю
продолжал наведываться на ярмарку, как призрак отца Гамлета, якобы исполняя
свою роль наблюдателя за карманниками. Мои ученики в шлемах кивали мне,
когда я проходил, и всякий раз при упоминании о Куни они пожимали плечами и
говорили: "Можно взглянуть на фото еще раз?"
В это же самое время мои отношения с Мэри Энн стали немного натянутыми.
Я уже готовился сказать ей, чтобы она наняла другого детектива, но в то же время
боялся, потому что желал с ней быть, спать и, с Божьей помощью, жениться на
ней.
Ее не было на решающем бое Барни 23 июня. Я хотел пойти вместе, но она
притворилась, что не хочет смотреть, как измолотят моего друга, которого на
самом деле считала дерьмом собачьим. Я их познакомил несколько месяцев назад,
и Барни влюбился в нее с первого взгляда ("Ну и везет тебе, Нейт, девушка -
просто отпад!" - позже сказал он мне), а Мэри Энн, как я подозреваю завидовала
Барни и ревновала, но не из-за того, что мы с ним дружили, а потому что среди
тех, кого я знал, он был самым знаменитым - больше, чем она сама.
Так что пошли мы с Элиотом и уселись в третьем ряду на местах,
обеспеченных Барни, на том же самом стадионе Чикаго, где объявляли
кандидатуру на выборы президента и отпевали Сермэка. Мы наблюдали
разогревающий публику бой - один полутяжеловес выбивал пыль из другого. Я
смотрел на ринг, но на самом деле ничего не видел. Для Барни это был решающий
вечер, большой бой, и я очень волновался за него. Кто-нибудь должен же
нервничать - нахальный маленький негодяй, наверняка, был совершенно
хладнокровен или умело притворялся, а у меня поджилки тряслись.
Барни просто не мог бы выбрать для боя лучшего, прекраснейшего звездного
летнего вечера, чем этот, и как чемпион он должен смотреться великолепно -
Барни, как писалось на спортивной странице, был "самой популярной фигурой с
кулаками, добившейся успеха этими частями тела в нынешнем году", - но
стадион был полупустой.
На трибунах были заняты только первые несколько рядов, и мне хотелось бы
знать, помешала ли сегодняшнему вечеру Выставка или, может, по таким
временам цена билетов была просто непосильна, раз репортаж о бое можно
бесплатно послушать по радио.
Какая бы тому ни была причина, но сложилось так явно не из-за того, что всех
распугал Барни. Скорее наоборот, судя по ставкам предпочтение отдавали
чемпиону, Канцонери, желая, чтобы он лишний раз подтвердил свой титул.
Канцонери, без сомнения, был признанным лидером (ставки на фаворита шли 6 к
1), и сегодня здесь собралась, в основном, мужская толпа. От дыма сигарет и сигар
над стадионом стоял туман, подсвеченный яркими белыми огнями. Видимо, все
пребывали в полной уверенности, что боксеры раздуют дым до пламени. Господи,
я так нервничал. Элиот это заметил.
- Сколько монет ты вложил в этот матч? - ухмыльнулся он.
- Сто долларов, - ответил я.
- На Барни?
- На галету, недоумок. А ты как думал?
- Думаю, что ты унесешь домой какие-нибудь бабки. Успокойся.
- Что, заметно?
- Слышу, как у тебя кости гремят, сын мой. Полегче, полегче.
- Просто я очень желаю ему победы, вот и все. Он этого заслуживает.
Элиот кивнул:
- Согласен. Твой приятель собирается на этом ринге всего через несколько
минут завоевать титул чемпиона. И я думаю, что он сможет это сделать.
- А вот и тот, о ком я думал, - я незаметно показал пальцем.
- Твой закадычный друг Нитти? Ну конечно. Кто же еще? Канцонери
поддерживает итальянская община.
- Нитти-сицилиец.
- Неважно. Парни из его команды - большие поклонники Канцонери.
- Он - их собственность?
Элиот передернул плечами:
- Вот этого не знаю. Скорее всего, национальная гордость.
- Я считал, что Нитти во Флориде.
- Он проводит там довольно много времени, это точно, Но у него еще одно
дело в суде, и он вернулся.
- Смотри-ка, рядом с ним доктор Ронга, его тесть.
- Я слышал, он остановился у Ронги. Славно иметь под рукой доктора, когда
выздоравливаешь после пулевых ран. А кто сидит чуть выше на другой стороне,
видишь?
- Кто?
- Мэр Келли и его босс Нэш, а с ними навозная куча политиков-болтунов.
- Да что ты говоришь - я так взволнован, что сейчас наложу в штаны.
- Что ж, они-то, без сомнения, болеют за Барни. Келли назвал его "гордостью
Чикаго и надеждой завтрашнего дня".
- Ну, тогда ладно. Тогда, пожалуй, пусть остаются.
Прозвучал гонг, объявивший об окончании предвари тельных боев.
Обошлось без нокаутов. Но у одного из боксеров было какое-то повреждение, у
него текла кровь. По тому, как у меня обмирало в животе, можно было подумать,
что это я должен следующим взобраться на ринг.
И вот через несколько минут диктор с подъемом завопил в микрофон:
- Дамы и господа, в красном углу ринга чемпион мира в легком весе Тони
Канцонери.
Канцонери, темноволосый, круглолицый, шея, как у быка, литые плечи,
усмехнулся публике, подняв над головой руки, как бы уже празднуя победу. А
руки у него были нехилыми. И ударом он обладал сокрушительным. Это мнение
разделяли Нитти, Ронга и воодушевленные телохранители.
- В синем углу - Барни Росс, его блестящий соперник...
Тысячи друзей Барни, находящиеся на стадионе, включая меня, пришли в
неистовство. Может быть, здание и было заполнено только наполовину, но звук
получился что надо. Он помахал толпе, застенчиво улыбаясь, почти со смущенным
видом. Он поймал мой взгляд и кивнул. В ответ я заулыбался.
- Барни шустрее Канцонери, - заметил Элиот. - Это немаловажно.
- Может и так, - ответил я. - Пятьдесят на пятьдесят. В боксе Канцонери
считается одним из самых жестких бойцов. А кулак у него - не дай Бог. Надеюсь,
что Барни выдержит.
Элиот кивнул. Мы с ним знали, что Барни, несмотря на бои без поражений -
рекорд впечатляющий, который и позволил ему заработать такой матч, - никогда
не имел противника из лиги чемпионов.
Раздался гонг, и Канцонери, видимо, желая быстро закончить поединок,
бросился вперед и на середине ринга провел два сильных свинга с каждой руки.
Барни легко ушел от обоих, и Канцонери, мгновенно остыв, понял, что ему
достался серьезнейший соперник.
Потом Барни кинулся на него, вообще не заботясь о защите, словно хотел
доказать, что он не верит репутации Канцонери как убийственного кулачного
бойца. На минуту у всех появилось ощущение, что чемпион - Барни и что он
жаждет разделаться с этим претендентом как можно скорее.
Но к концу третьего раунда у Барни уже появилась возможность умереть
молодым. Канцонери осыпал его сериями многочисленных ударов, некоторые из
них попали в голову, что заставило толпу болельщиков Барни одновременно и
вздохнуть и охнуть, но Барни все же чаше достигал цели, уклоняясь от опасных
моментов уходами и нырками.
Может, даже слишком часто.
- Сегодня Барни чересчур осторожничает, - прокричал я Элиоту, стараясь,
чтобы он расслышал меня сквозь шум толпы. - Он пропустил пару отличных
моментов, чтобы поставить парня на место.
Элиот кивнул и, наклонясь ко мне, ответил:
- Но ведь ему достались самые сильные удары Канцонери, а он еще
нисколько не выдохся.
Да, Канцонери, вне всякого сомнения, был чемпионом: и в следующем раунде
он начал командовать на ринге, обрабатывая Барни на уровне глаз. К концу пятого
раунда у Барни пошла кровь, и он устало затоптался.
Впрочем, и Канцонери был не лучше. Оба боксировали, часто входя в клинч,
видимо, надеясь победить по очкам. Вообще скорость, с которой они сыпали друг
другу удары, была типична для боксеров-мухачей, а сила этих ударов годилась и
для тяжеловесов. Они уставали на глазах, видимо, пытаясь приберечь хоть какието
силы к концу матча.
В девятом раунде, - я не могу сказать, притворялся он до этого или
действительно умирал, Барни вдруг ожил, превратившись в машину с мощным
левым хуком. Канцонери просто не понимал, что, черт возьми, происходит. Он изо
всех сил старался выдержать бешеную атаку, едва-едва держась на ногах. Барни
загнал его в угол и уже добивал, как раздался гонг.
Раунд десятый - последний раунд. Толпа неистовствовала.
Барни провел серию стремительных джебов и неожиданно завершил ее
потрясающим апперкотом правой в челюсть. Голова Канцонери неестественно
дернулась вверх и, казалось, последовавшие за тем торопливые удары
основательно повергнут чемпиона, но он где-то разыскал, наконец, свою тяжелую
правую и послал ее в нахальную морду Барни, после чего они вошли в клинч как
любовники. Расцепившись, они обменялись жестокими ударами. И опять в
Канцонери проявились черты киллера, но Барни своей левой, благослови ее Бог,
вывел чемпиона из равновесия. В обмене ударами Барни попадал чаще, точнее.
Канцонери выглядел усталым, но и сердитым, и метко ударил Барни прямо в
самую середку. Барни ответил мощным двойным, и именно Канцонери полетел на
другую сторону ринга, успев, однако, выдать хлесткий свинг правой в голову
Барни. С того места, где я стоял, это было очень похоже на нокаут, ставящий
последнюю точку. А Барни не просто стоял. Боже мой! Казалось, он обрел
прежнюю форму - черт его знает какой крюк правой в голову - и тут прозвучал
гонг.
Они продолжали драться, и рефери вынужден был их развести.
Барни долго брел в свой угол - юго-западный, счастливый; тот, в котором он
отдыхал, разбив Бэта Бэталайно и Билли Петроле.
Над стадионом повисла тишина, как будто кто-то умер.
- Кто из них выиграл? - спросил Элиот почти шепотом.
- Провалиться мне, если знаю, - ответил я.
- Думаю, Барни.
- Не знаю. Может, будет жеребьевка?
- В этом случае титул останется за Канцонери.
- Да уж.
- Нейт, он должен победить.
- Кто?
- Барни. Вот увидишь, он выиграл по очкам. Мы ждали, ждали боксеры.
Казалось, прошла целая вечность.
Наконец диктор на ринге подошел к микрофону, но вместо того, чтобы
объявить победителя, стал извиняться за задержку - это ведь прежде всего был
матч чемпионата...
Остальное я уже не слышал, потому что мы освистали этого сукина сына.
Наконец он вернулся и сделал то, за что ему платят.
Он сказал:
- Новым чемпионом в легком весе...
И это было все, что мы услышали, потому что это означало, что выиграл Барни,
и стадион, ликуя, совершенно спятил. Со стороны ринга засверкали вспышки
фотографов, и Барни ухмылялся им сверху вниз, а лицо его заливали слезы и пот.
Никогда я не видел его таким счастливым. Или таким усталым. Он отдал все,
полностью выложился, и я им гордился.
А кроме того - выиграл в этой сделке двадцать баксов.
Пока своим путем шло завершение боя из шести раундов между парой
средневесов, Элиот решил уйти, потому что ему нужно было завтра работать, а
было уже поздно, так что в раздевалку Барни я спустился один.
Барни сидел на тренировочном столе, переваривая вопросы репортеров: да, он
даст Канцонери ответный матч; нет, он не знает, кто будет следующим. Тренер
трудился над его разбитой бровью, а Барни, взъерошенный, пораженный своей
победой, едва-едва ворочал языком, сверкая своей стеснительной усмешкой,
которой одной уже было достаточно, чтобы завоевать симпатии парней из прессы.
Два менеджера, Уинч и Пайэн - пара крепышей с невозмутимыми лицами -
очистили комнату от репортеров; Уинч вышел с ними. Лысый Арт Уинч был
итальянцем, похожим на еврея, а темноволосый Пайэн - евреем, которого все
считали итальянцем. Они оба были такие деловые, что хотелось швырнуть в них
пирогом, - особенно в Пая ("Пай" - пирог).
Однако сегодня вечером Пай был в приподнятом настроении. Держа кружку, с
которой и Бастор Киттон выглядел бы Санта-Клаусом, он одобрительно хлопнул
Барни по спине и сказал:
- Хорошо сделано, парниша, очень хорошо.
Около полудюжины старых корешей Барни с Вест-Сайда болтались в
раздевалке. Была запланирована большая вечеринка в "Моррисоне", о которой я
узнал и тоже на нее собирался. Барни обещал заскочить ненадолго.
- Заскочить? - бубнил парень лет двадцати восьми с прыщами
тринадцатилетнего юнца. - Даже не хочешь отпраздновать свою победу?
И вдруг лицо Барни засветилось: открылась дверь в ней стоял Уинч,
сопровождающий полную пожилую женщину в синем платье с чудесной улыбкой.
Из-за очков в металлической оправе глядели глаза Барни.
- Ма! - вскричал Барни.
Он подбежал к ней и крепко обнял, оба прослезились. Потом он отодвинулся
на расстояние руки и взглянул на нее:
- Ведь сейчас Шаббат, ма! Как же ты здесь очутилась?
Она сказала торжественно:
- Верно, Берил, Шаббат. - Берил - настоящее имя Барни. Еврейская мама
пожала плечами: - Я шла пешком. Что же еще мне оставалось?
- Пять миль?
- Я должна была прийти. Видишь ли, я знала, что если приду посмотреть на
твой матч, ты выиграешь.
- Но, ма, ты же ненавидишь бокс.
- Ненавижу, особенно, сидя дома в ожидании. Кроме того, я подумала, что
если Бог тебя накажет, я смогу принять наказание на себя.
- Ма, ну ты скажешь! Нейт, подойди-ка сюда!
Я подошел:
- Здравствуйте, миссис Росс. Почему бы вам не разрешить мне довезти вас
домой? Вы можете ради Шаббата сделать исключение и проехаться. Больные и
слабые люди так и делают.
- А, вы тот сообразительный Шаббат-гой? Разве я выгляжу слабой?
Барни заметил:
- Нейт прав, ма. У тебя будет обморок или еще что, и ты заболеешь. Давай я
тебя отвезу.
- Нет.
- Ладно, - смирился Барни. - Пойду с тобой домой пешком.
Кореши Барни с Вест-Сайда, услышав это, запротестовали: а как же
вечеринка?
- Приду туда позже, - сказал им Барни. - Сначала доставлю домой мою
девушку.
И он это сделал: все пять миль нес свою мамочку на руках.
Или только сказал, что нес, - я ведь его не сопровождал. Я еще не спятил, да и
не настолько был евреем.
Я поднялся вверх по лестнице, бой закончился, и народ бродил вдоль трибун,
направляясь в вестибюль. Все были взбудоражены, все еще переживая бой Росса с
Канцонери; некоторые оспаривали решение судей, большинство говорили, что это
такой бой, о котором они будут рассказывать внукам; а я, когда сошел с трибуны в
вестибюль из серого цемента, увидел его.
Дилера Куни.
Он был одет, как мальчик из колледжа: свитер, брюки - это был его имидж,
игра, в которой он превращался в двадцатилетнего, а ведь ему уже стукнуло почти
в два раза больше. Веснушчатое, обаятельное лицо, - он совсем не был похож на
"щипача".
И все же он им был!
Я стал продираться к нему сквозь толпу, быстро, насколько мог, не привлекая
внимания, и чтобы не получить тычка. Дипер шел следом за каким-то парнем,
внимательно его оглядывая, чтобы обобрать, и у меня пока было время.
Потом, когда между нами было футов десять, я занервничал и столкнулся с
человеком, который, толкнув в свою очередь меня, сказал:
- Эй! Осторожней, пузырь!
Дипер оглянулся и увидел меня.
И главное - узнал.
Для него, по всей видимости, я все еще оставался просто полицейским из
отдела борьбы с карманниками. И он понял, что я продираюсь к нему не просто
так, раз спешу, а даже вызвал общую сумятицу (черт ее побери!). И Куни сам
начал побыстрее протискиваться через толпу и выскочил через двери в звездную
ночь.
Я следом за ним, а он уже миновал людской хвост, так как болельщики
задержались перед стадионом, обсуждая великий матч, и мешали проходу, и мы
должны были как следует отойти от стадиона в жилой квартал вокруг него, прежде
чем Куни мог бы попытаться убежать, а я за ним погнаться.
А хорошо бегать для карманника - первейшая необходимость.
Так что он был уже в полквартале от меня, этот Куни, который держал себя по
образу и подобию мальчишки из колледжа и был легким, маленьким, выносливым.
Но он мне ужасно был нужен.
Я мчался за ним, чувствуя себя звездой беговой дорожки. Наконец не выдержал
и закричал:
- Куни! Я уже не полицейский!
Он все бежал. А я за ним.
- Куни! - вопил я. - Я просто хочу поговорить, черт тебя побери. - Это
последнее я просто пробормотал сам себе. Заболел бок. Так быстро я еще никогда
не бегал.
Квартал состоял в основном из двухэтажных домов, расположенных рядами, и
была уже почти полночь, так что на дорожке мы были одни; на пути никого,
ничего, и я стал сокращать расстояние; и вот он уже прямо передо мной, я
поднажал и крепко его ухватил.
Нас занесло, ободрало об тротуар, и мы приземлились в кювете.
У него не было оружия: карманники редко его носят, так как оно мешает им
свободно двигаться, да и вес дает лишний. Я был крупнее этого сорокалетнего
мальчика из колледжа, так что навалился на него, как насильник, и схватил за
грудки. Пара зеленых глаз воззрилась на меня с веснушчатого лица точь-в-точь как
цветной малыш из фильма "Наш план".
- Какого хрена тебе надо. Геллер? - выговорил он, задыхаясь. Запыхался и я.
Надеюсь, дышал я все-таки получше, чем он. - Ты же больше не коп проклятый.
- Так ты это знаешь?
- Грамотный, читать умею.
- Тогда почему убегал?
Он подумал секунду:
- Сила привычки. Дай мне встать.
- Нет, не дам.
- Я не убегу. Выдохся, Геллер. Дай встать.
С опаской я помог ему встать, продолжая держать за грудки одной рукой.
- Я просто хочу задать тебе несколько вопросов, - объяснил я.
- А говоришь все еще, как коп.
- Я частный.
Это подогрело его память.
- Ага. Точно. Я вспомнил... Читал, что ты теперь частный сыщик...
- Верно. И к полиции это не имеет отношения.
Мы находились на боковой улочке: на нее свернула машина, возможно, кто-то
ехал со стадиона. Я отпустил его свитер, чтобы не привлекать внимания водителя.
Куни прикидывал, как бы сбежать.
- Между прочим, - заметил я, - это будет стоить двадцать баксов.
Его позиция изменилась: побег с повестки был снят.
- Смеешься? Что я такого знаю, что стоит для тебя, Геллер, двух десяток?
- Кое-что о пропавшем человеке...
- Ну да?
- Малыш по имени Джимми Бим. Его разыскивают отец и сестра.
Он почесал подбородок:
- Думаю, я знаю Джимми Бима.
- Давай рассказывай.
- Ты давай. Минуту назад толковал о двадцати баксах.
Я порылся в кармане и протянул ему десятку.
- Вторую сможешь получить, - пояснил я, - если мне понравится твой
рассказ.
- Что ж, справедливо, - повел он плечом. - Я был в Трай-Ситиз, должно
быть, года полтора, а то и два, назад. Этот малыш Бим якшался с местными
гангстерами. Не самые важные птицы... но они были завязаны кое с каким народом
из Чикаго.
- Продолжай.
- Этот малыш хотел попасть...
- Куда?
- В мафию. Как он сказал, ему хотелось побыстрее заработать. Он занимался
бутлегерством и всяким таким для каких-то головорезов из Трай-Ситиз. Но ему
хотелось чего-нибудь получше. Например, работать с Капоне.
- Что? Он же был просто деревенский мальчик?
- Ну да, но кое-чего нахватался. Когда он со мной путешествовал, у него было
оружие. И я помог, а он мне заплатил.
- И что же ты сделал для него?
- А как насчет второй десятки?
Я опять схватил его за грудки. Еще один автомобиль появился на нашей
улочке, и мне пришлось его отпустить.
- Полегче, - проворчал он, одергивая свитер.
- Что ты для него сделал?
- Позвонил Нитти. Время от времени я кое-что делал для него. Сказал, что
малыш свой, и Нитти велел - присылай его. Я дал малышу адрес, и...
- Что "и"?..
Куни дернулся. Машина медленно и неотвратимо надвигалась на нас, из окна
высунулась рука с пушкой; я, как кролик, юркнул в кусты, а три беззвучные пули
прошили грудь Куни.
Потом машина ушла, а чуть раньше из жизни ушел Куни.
Белые огни отражались от цветных поверхностей, цветные огни от белых;
модернистские линии зданий подчеркивались ухищрениями раскаленных
электроламп и неоновых трубок; ночь светилась яркими красками; казалось, будто
на берег озера надели бриллиантовое ожерелье.
Таков, в общем, был вид с вершины восточной башни аттракциона "Небесная
прогулка" на Северном острове, куда затащила меня Мэри Энн. Но даже внизу, на
самой Выставке, создавалось впечатление чего-то потустороннего. Не в первый раз
упрашивала меня Мэри Энн повести ее на Выставку вечером. Мы здесь были
вместе не менее шести раз, не считая самого первого дня: ей нравилось смотреть,
как садилось солнце и зажигались огни, а футуристический город отражался в
озере, становясь еще более нереальным.
Я встретился с ней у "Павильона Голливуда", ставшего на Выставке ее
любимым местом и где именно сегодня она работала. Специальную
радиопостановку "Мистер театрал" транслировали с одной из двух радиостудий,
расположенных внутри "Павильона Голливуда", занимавшего на Северном острове
территорию в пять акров. В целом павильон представлял собой мощное строение,
несмотря на массивный круглый вход на Звуковую сцену, странным образом
лишенное футуристического изящества остальной части Выставки, которая сама
по себе была скорее отражением представления о будущем Голливуда, чем науки.
Снаружи здание окружали кинокамеры и ежедневно проводился показ фильма,
который снимала на Выставке студия "Монограм", приглашавшая для участия в
этом фильме кинозвезд (уровнем пониже Дитрих или Гэйбла, но все-таки звезд;
однажды здесь побывал даже Грант Уисерс); и любители фотоснимков с
автографами знаменитостей и просто обычные поклонники кинозвезд
наслаждались проходящими здесь встречами, а после шли в копию ресторана на
открытом воздухе "Браун Дерби" пить пиво и есть сэндвичи. И, кроме того, внутри
здания тоже было несколько звуковых сцен. Одну из таких аудиторий на шесть
сотен посадочных мест использовали для радиопередач, и именно здесь в этот
вечер Мэри Энн вместе с другими актерами участвовала в радиопостановке
"Мистер театрал".
Я и до этого видел, как Мэри Энн играет в радиопостановках: несколько раз
забирал ее из огромных студий Эн-Би-Си на девятнадцатом этаже Торгового
центра и из студии А, самой большой радиостудии в мире, где я обычно ждал ее,
стоя на застекленном звуконепроницаемом балконе и прослушивая через
маленькие громкоговорители какую-нибудь "мыльную" оперу, которую она в тот
день отрабатывала. Она стояла перед микрофоном и читала свой текст, и была
хороша, не спорю, но я не мог сказать, что ее талант меня ошеломлял.
Однако сегодня вечером в "Павильоне Голливуда" я находился среди публики,
и Мэри Энн произвела-таки на меня впечатление. Странно было сидеть, как в
театре, и видеть перед собой большую стеклянную, звуконепроницаемую сцену,
внутри которой стены были обиты войлоком, как в психиатрической лечебнице;
но заключены в ней были не больные, а актеры, стоящие перед микрофонами с
листами текстов; звуковые эффекты делал какой-то человек, используя по ходу
постановки незаряженный револьвер, дверную раму - чтобы хлопать и стучать, и
лестницу из четырех ступенек - чтобы подниматься и спускаться.
Над этим сорокафутовым аквариумом находились две комнатки поменьше,
тоже из стекла - для звукоинженеров. Контрольные комнаты были слабо
освещены; только подмигивали огоньки на консольных панелях. Самый
впечатляющий театр, - ничего похожего на то, что мне доводилось видеть
раньше.
Но больше всего меня поразила Мэри Энн. Зрители полюбили ее, невзирая на
стеклянную преграду, отделявшую Мэри Энн от зала. А она ответила зрителям
взаимностью. Несмотря на то, что при чтении текста актеры почти не двигались,
это не удержало ее от установления тесного контакта с публикой с помощью
взглядов; она старалась как можно лучше сыграть свою очень подходящую ей роль
несчастной дамочки в постановке смехотворно-нелепой мелодрамы о частном
сыщике. Одета Мэри Энн была просто - в полотняное платье цвета молочного
шоколада с крошечными жемчужными пуговками сверху донизу и с какими-то
сборками на плечах (облегающая юбка немного вытянулась на коленях), ну и,
конечно же, в свой неизменный берет; каким-то образом это придавало ей
невинный и, в то же время, искушенный вид. Когда погасло табло и шоу
закончилось, актеры за стеклом начали кланяться, и именно Мэри Энн, а не
приглашенной звезде Адольфу Менжу, хлопали больше всего.
- Ты была великолепна, - сказал я ей. Она усмехнулась, задрав подбородок:
- Ты никогда еще не говорил такого о моей игре.
- А я никогда и не видел, как ты обводишь публику вокруг пальца. Как тебе
это удается?
После эфира она задержалась почти на полчаса и подошла ко мне уже на
улице.
- Ты не поверишь, - сказала она, - но среди публики был агент из
"Монограма".
- Ты хочешь сказать - некто, связанный с кино, которое они здесь снимают?
- Ну да, только он работает в Голливуде, на студии "Монограм". В настоящем
Голливуде.
Я не сомневался уже, где собака зарыта, но все-таки спросил:
- И он предложил тебе роль?
Она засияла:
- Конечно! Ну разве не замечательно? В августе они могут меня отпустить на
недельку: как будто у меня грипп или послать на экскурсию, или еще как. Ну,
разве это не великолепно?!
Я был счастлив за нее. И, конечно, не стал напоминать ей, что еще совсем
недавно, неделю назад, она обзывала "Монограм" "пределом нищеты", а съемки
Выставки двумя камерами уничтожающе определила как "съемку дешевой
рекламы, потакающей вкусам этих деревенских толп". Но я знал, что, на самом
деле, она послала свою анкету в офис радиовещания представителям "Монограма",
как сделало большинство актеров в Чикаго.
Мы прогулялись мимо "Заколдованного острова" и его радио-экспрессвагонов.
Сегодня вечером было немного ветрено, даже холодновато для лета, но
все равно приятно.
- Мистер Салливан - директор студии, где я работаю, - говорит, что это
будет как бесплатная проверка на талант. Если мистеру Остроу в Голливуде
понравится моя работа в фильме, который здесь снимают, меня могут вызвать туда
и подписать контракт!
- Звучит так же, как для меня - положить деньги в банк, - заметил я.
Сегодня вечером она была необыкновенно хороша: заодно с публикой - как
подбородок Канцонери и левая Барни.
- Натан, - сказала она тихо, так как мы двигались в толпе, проходя мимо
круглой площадки "Павильона Электричества", где бил фонтан воды и светилась
иллюминацией в пастельных оранжево-голубых тонах серебряная арка. - Ты
поедешь со мной, если они меня вызовут, правда же?
- Конечно, - заверил я.
- В самом деле?
- Конечно. Ведь свой бизнес я могу упаковать в чемодан за минуту.
Калифорния отлично подходит для работы моего рода.
- Ты не просто отговариваешься?
Я остановился, положил ей руки на плечи. Поглядел в эти, как у Клодетт
Кольбер, очи и сказал:
- Я за тобой поеду куда угодно. В ад, в рай, в Голливуд. Понимаешь?
Она улыбнулась и крепко обняла меня; какие-то люди проходили, посмеиваясь
над нами.
- Тогда веди меня на Выставку, - капризно сказала она.
- А где же, черт возьми, ты считаешь, мы находимся?
- Есть нечто такое, где мы еще не побывали.
- Например?
- "На улицах Парижа"... Я хочу посмотреть, как раздевается Салли Рэнд...
- Да Салли и не раздевается, она выходит уже вся голенькая. Трюк
заключается в том, чтобы разглядеть что-нибудь на ней, когда она размахивает
вокруг себя этими чертовыми страусиными перьями.
- Ты так рассказываешь, будто побывал.
- Мне мои парни рассказывали. И почему это я должен смотреть этот парад
роскошной блондинки вокруг собственного тела? Только потому, что этого хочешь
ты?
- Просто хочу проверить, нет ли конкуренции. Говорят, вы не видели
Выставки, если не увидели Салли Рэнд.
Собственно, я знал, почему ей хотелось проверить Салли Рэнд. В газетах
совсем недавно писали: несколько студий Голливуда искали на Выставке
сенсацию, чтобы запечатлеть ее на пленке. Так что Салли Рэнд и впрямь была
конкуренткой.
А я надеялся поехать прямо домой - либо к ней, либо ко мне, о чем и сказал
ей. Не сказал только, почему...
Вчера кто-то пытался меня убить; я был твердо в этом убежден. Я не знал, по
своей ли вине умолк Дилер Куни, или же это случилось из-за того, что он просто
оказался там, где хотели убить меня. Но инстинкт подсказывал мне, что прошлой
ночью главной целью был я. И единственной причиной этого, как я сообразил
позднее, было то, что, кроме работы на Выставке, я, разыскивая брата Мэри Энн,
совал нос в чужие дела.
О том, что произошло вечером, я рассказать ей не мог. Никому, даже Элиоту,
может, даже и Барни не мог рассказать. Та темная боковая дорожка к домам была
настолько пустынной, что я рискнул оставить бедного мертвого Куни на тротуаре,
а сам быстро прошагал несколько кварталов назад к моему автомобилю на стоянке
у стадиона и вернулся домой. Потому что мне не улыбалось именно сейчас быть
замешанным еще в одну перестрелку (с этими враждебными ко мне копами и
репортерами из желтой прессы, которые сразу налетят, как коршуны).
Думаю, никто ничего не заметил: когда Куни получил свои пули, не было ни
криков, ни шума, - не зажегся внезапно в окнах свет; спрятавшись в кустах,
свидетелем происшедшего был только я один. А когда машина уехала и не было ни
малейшего признака, что она вернется, дал деру. И хотя никто не опознал ни меня,
ни Куни, когда я шел за ним, продираясь через толпу на стадионе, я не
представлял, как же смогу выпутаться из всего этого.
И вот сегодня эта проблема наконец разрешилась. Мне позвонил один
сотрудник из отдела по борьбе с карманниками и рассказал, что Куни убили. Ему
интересно было знать, стоит ли эта новость той пятерки, которую я когда-то
обещал, и я ответил, что - нет: мертвый Куни этого не стоит, но если он заглянет
как-нибудь к Барни, я угощу его за хлопоты пивом. На этом разговор закончили.
Кроме того, о Куни напечатали маленькую заметку на внутренних страницах
дневных газет: убит "щипач" с большим стажем работы (который уже сам по себе
был рекордом), и полиция считает, что он попал в разборку преступной группы, но
без последствий. Это убийство они добавили к перечню сотен гангстерских
убийств в Чикаго за последние десять или пятнадцать лет; я так и не понял, можно
ли когда-нибудь покончить с убийствами гангстеров в Чикаго (с Джейком
Линглом ведь покончили).
Что могла означать смерть Куни? Я боялся, что брат Мэри Энн с его связями с
Тедом Ньюбери через спиртное Трай-Ситиз угодил-таки в компанию Нитти, и то,
что я сую нос в чужие дела, приведет и меня снова прямо к Нитти, да и пули уже
начали летать.
Предположим, Нитти кое-что мне должен, но я не думал, что он расплатится
со мной столь оригинальным способом.
Я попытался дозвониться до него, но безуспешно.
В конторе ресторана "Капри" на Северной Кларк-стрит (который, как бы
случайно, находился напротив Сити-Холла) его не было, но тот, с кем я
разговаривал, передал мое послание, и около семи вечера, как раз перед тем, как я
собирался уходить на Выставку, Нитти отозвался.
- Геллер, ну как у вас дела?
- Лучше, чем у Дипера Куни, - ответил я. - Его убили прошлой ночью.
- Я это слышал.
- Я был вместе с ним...
- Этого я не знал.
- А вы со мной честно играете, Фрэнк? Вы помните что однажды я оказал вам
услугу?
- Я не имею никакого отношения к тому, что произошло с Куни. Вы хотите,
чтобы я выяснил, кто это сделал?
- Что ж, был бы признателен.
- Давайте потолкуем. Приходите ко мне в контору завтра после обеда. В два
часа. Я хочу узнать об этом сопляке, которого вы пытаетесь разыскать.
- О Джимми Биме? - Значит он и об этом слышал.
- Верно. Кто знает, может, я даже в силах помочь вам рассчитаться с
клиентом.
- Я ценю это, Фрэнк.
- Увидимся завтра, Геллер.
И телефон, дав отбой, замолк. Я сидел, уставясь на аппарат и желая знать,
смогу ли сейчас подняться. Во мне была такая же напряженность, которая бывает,
когда в кабинете врача ждешь результатов анализов.
Я захватил с собой на Выставку ствол, и все равно сейчас пытался увести Мэри
Энн, потому что от пребывания на Выставке среди толпы я занервничал.
- Что случилось? Почему ты нервничаешь? Натан, не будь ты таким брюзгой.
Давай как-нибудь вечером посмотрим вместе на Салли Рэнд. А сейчас самое время
повести меня на "Небесную прогулку".
- На "Небесной прогулке" мы побывали еще на прошлой неделе.
- Но не на площадке обозрения.
- Я, видишь ли, от высоты не в восторге.
- Какой крутой парень! Ну, пойдем же, - и она потянула меня за руку.
Так или иначе, а мы туда добрались; перед входом оглянулся, ожидая слежки.
Но не заметил ничего подозрительного. Никого, кто бы не соответствовал
окружению. Повсюду были охранники, меня знавшие, так что я мог позвать их,
если бы что-то вызвало у меня беспокойство. Так что черт с ним!
Башни "Небесной прогулки" были близнецами Эйфелевой, а почему бы и нет?
Та башня была хитом на Парижской выставке 1889 года, а эти маячили повсюду на
"Столетии прогресса". Каркасные сооружения из стальной сетки-паутины
вознеслись выше любого чикагского небоскреба; самые высокие башни по эту
сторону Атлантического побережья. Одним способом попасть на небеса были
серебряные с красными полосками "ракеты" - машины на тридцать или сорок
пассажиров, пересекающие лагуну на натянутых тросовых дорожках. На прошлой
неделе, когда мы в них проехались, я почувствовал, что высоковато мы забрались,
чересчур высоко. А сейчас, пройдя под хлопающей над входом вывеской "СКАЙ
РАЙД" и направляясь к одному из двух лифтов, поднимающих наверх (два других
поднимали к платформе машин-ракет), мы надумали подняться еще выше - на
четыре сотни футов, на площадку обозрения.
Подъем занял целую минуту; и вот мы в закрытой комнате обозрения, а внизу,
как цветная электрическая карта, раскинулась Выставка. Здесь дежурил один из
охранников Выставки, из моих подопечных сегодня вечером было не так много
народу - может, человек двенадцать, в основном пары. Я поздоровался с
охранником, это был цветущий мужчина лет около сорока, который обычно
работал регулировщиком. Он тоже поздоровался и прошептал (видимо, очень
собой гордясь), что позавчера поймал карманника. Я похлопал его по плечу и
назвал молодцом.
Мэри Энн все еще смотрела из окна, затаив дыхание. Ей так нравилось глядеть
вниз на огни Выставки и самого города! Но я хотел уйти и сказал ей об этом.
- Но, Натан! А площадка обозрения? - Это слишком далеко. Она потянула
меня за руку:
- Да не будь ты таким занудой. Дивная ночь, и там должен быть приятный
ветерок.
- Отморозим задницы, вот и все, - возразил я, но тем не менее мы поднялись
еще на пролет, и Мэри Энн затащила меня на самую высокую выставку на этой
ярмарке - выставку "Лифты Оутиса", на которой демонстрировались устройства,
приводящие в движение скоростные лифты, - выставка, скучнейшая из всех в
этом здании.
Снаружи, на площадке, народу было немного; ветер дул довольно сильно, для
того чтобы вот так стоять на вершине башни на расстоянии в шесть с чем-то сотен
футов от земли. Мы нашли местечко около одной стороны башни, где выступало
что-то вроде балкона, и стояли у ограждения, наслаждаясь относительным
уединением.
Мы разглядывали Выставку, раскинувшуюся перед нами, не через окно, а
прислонившись к ограждению... От открывавшегося перед нами вида у меня
невольно захватило дух. Прожекторы чертили небо, пересекаясь с огнями внизу;
геометрические сооружения сразу приобрели абстрактные формы и цвета, как на
полотнах некоторых современных художников из Тауер Тауна.
В восхищении я повернулся к Мэри Энн, желая прокомментировать эту
необычайную красоту, на минуту отбросив свой цинизм. Мэри Энн, вытаращив
глаза, затаила дыхание, и вовсе не от вида Выставки. Кто-то быстро приближался к
нам сзади.
Едва я успел обернуться, как человек в шляпе-канотье и костюме соломенного
цвета нанес мне удар. Выхватить пистолет я не успел. Я рухнул через ограждение,
успев заметить, как Мэри Энн отчаянно колотит парня кулаками. Шляпа убийцы
парила рядом со мной.
Я узнал его, и одна-единственная мысль пронеслась в моем парализованном
страхом мозгу - опять он стал блондином, этот сукин сын!
Кошмарный удар спиной о стальную балку едва не выбил из меня дух и почти
лишил сознания. Каким-то чудом мне все же удалось зацепиться за балку и
прижаться к ней всем телом.
Эта конструкция соединяла платформу с башней под углом в сорок пять
градусов. Слава Богу, что я не успел достать оружие - одной рукой бы не
справился. Балка была толщиной примерно с мужскую ногу и вся в острых
толстых колючках, впивавшихся в тело. Я находился на нижней части балкона,
напоминая какое-то животное, взбирающееся по стволу. Вниз я старался не
смотреть, посмотрел вверх - Мэри Энн перегнулась через перила, протянув мне
руку, но она была так далеко - за десять футов, за десять лет; а блондин был уже
за ней, и я, судорожно сглотнув, завопил: "Оглянись!"
Пока она отчаянно с ним дралась, я, зацепившись ногой за опору, и, Бог знает
- как, достал из-под руки пушку. Парень уже скрутил ее, когда увидел дуло моего
пистолета и, прежде чем я сумел в него выстрелить, исчез с глаз долой.
Мэри Энн снова протянула ко мне руки, но я прохрипел:
- Нет! Слишком далеко! - и она расплакалась. Я думал, она будет визжать,
но ничего не услышал. Мне было не до того - я засовывал пушку обратно под
мышку.
- Спустись в обзорную кабинку! - прокричал я ей.
Она кивнула и скрылась.
Опора, ставшая мне домом, под углом соединялась с основной конструкцией.
Я падал мимо окошек обзорной кабины, но, очевидно, никто не заметил, как я
повис здесь вроде Гарольда Ллойда. Опора ниже меня, параллельная этой,
соединялась точно на углу над обзорной кабинкой и ее окнами. Если бы я
ухитрился попасть на следующую опору, то смог бы проползти по ней и попасться
на глаза людям в кабинке. Кроме того, Мэри Энн к этому времени так или иначе
обратит их внимание на мое положение и, может, с чьей-нибудь помощью я
пролезу в окно.
А оно было ниже всего на пять футов; не надо быть акробатом, чтобы в него
попасть. Да, это было бы спасение!
На Выставку внизу я старался не смотреть. Старался не думать и про бездну в
шесть сотен футов подо мной, сосредоточив все свои силы и мысли на опорной
балке. Резко похолодало. Во рту пересохло, глаза стали слезиться. Я опустил ноги
и повис на одних руках; мои ноги коснулись нижней опоры.
Освободив одну руку, я попытался встать на нижнюю балку и сохранить
равновесие, но никак не мог уговорить себя оторваться от верхней опоры.
Неожиданно меня охватило пассивное спокойствие, которое я не могу объяснить и
по сей день. Я оставил верхнюю балку и встал, сохраняя равновесие, потом
обхватил нижнюю и, лежа на животе, медленно пополз.
В угловом окне виднелось лицо Мэри Энн с широко распахнутыми глазами,
рот был раскрыт в безмолвном крике; я улыбнулся ей, как на шоу, пытаясь скрыть
свой животный страх. Потом она кому-то показала на меня и знакомый уже
охранник выбил стекло тыльной стороной своей пушки.
Я медленно продвигался по балке - полз, как дитя навстречу им. Вот и окна
прямо передо мной, и охранник (какой-то посетитель, похоже, мальчик из
колледжа, держал его сзади) протянул мне руку; я уцепился за нее, повиснув в
какой-то момент над бездной, прежде чем он втянул меня.
Мэри Энн крепко обняла меня: она плакала, но истерики не было. Ее
переполняло счастье.
Но у меня не было на это времени.
- Возвращайся к себе домой, - приказал я, отодвинув ее. - И жди меня.
- Что...
- Сделай, как я сказал, малышка. Возвращайся до мой.
Я поблагодарил парнишку из колледжа, который помогал меня втянуть, потом
повернулся к охраннику:
- Прошу тебя, не очень об этом распространяйся. Он глянул мельком на
восьмерых или десятерых стоящих с разинутыми ртами людей, уже все
обсудивших и пришедших к выводу, что все это было запланированное шоу:
- Не знаю, удастся ли мне...
- Если справишься, получишь пятьдесят долларов. И я оплачу ремонт.
Усмехнувшись, он пожал плечами:
- Сделаю, что смогу, мистер Геллер.
Потом я прошел к лифтам и поймал взгляд Мэри Энн; на лице у нее было
написано раздражение. Спуск длился всего одну минуту, и я не сразу сообразил,
что я-то там висел не одну или две минуты, так что мой блондинистый приятель,
убивший Джейка Лингла и помогавший убить Сермэка, опережает меня, хоть и не
на много.
В вестибюле при входе на "Скай-Райд" кассир подтвердил, что видел блондина
в костюме соломенного цвета, быстро уходившего в направлении озера. Сегодня
ночью на Выставке не было большой толпы, но все-таки людей было немало, а
света фонарей было достаточно для создания удивительного мира в пастельных
тонах, но не для четкой видимости.
Так что я остановился, ища взглядом быстро двигающуюся фигуру, но не
увидел ни одной. Тогда я сам зашевелился в направлении моста на Шестнадцатой
улице и притормозил около первого же охранника по службе безопасности, мимо
которого проходил. Он меня узнал, заулыбался, а я спросил у него, не видел ли он
того парня.
Он видел и показал через мост, в направлении "Зала Науки", чье квадратное
здание светилось в ночи оранжевым, зеленым и синим. По реке скользили
гондолы, каноэ, шлюпки - сцена, полная умиротворения и покоя, а в мозгу у меня
творилось черт знает что.
Выход с Восемнадцатой улицы. Это самый близкий выход и ближайшая дорога
к парковочной стоянке.
Я побежал. Несся, как пьяница уносится из чертовой преисподней, сбил
несколько человек и едва не был задержан охранниками, но, узнав меня, они
подумали, что я преследую какого-то воришку, а один из них даже кинулся за
мной следом и завопил:
- Геллер, помощь нужна?
Я махнул головой, отказываясь, и парень отстал.
И вот Выставка уже позади, а передо мной припаркованы все машины Чикаго
- ряд за рядом, машина за машиной.
Парковка была частная, всего несколько выездов и въездов. Может быть, очень
может быть, я его и поймаю.
Я показал удостоверение Выставки двум служащим при входе. Они были
одеты как обычно, на поясах висели кошельки для размена монет. Они сказали -
ну да, видели, пробегал блондинистый парень - и показали налево. Я никого не
увидел. Оглядывая обе стороны, пробежал мимо первого ряда машин. Когда
отошел от тех служащих подальше, достал браунинг.
Заработала машина, я заметался и увидел, как она выезжает. Пожилая пара.
Я напряженно таращился по сторонам: площадка для парковки не освещалась,
но сияние от Выставки света давало достаточно. Я дошел уже до конца первого
ряда когда увидел машину, выезжавшую из следующего, - маленький черный
двухместный "бьюик" с брезентовым верхом. Это был автомобиль, из окна
которого прошлой ночью застрелили Куни. Проскочив между машинами, я увидел
его. За рулем.
Блондина.
Я отступил в сторону и направил на него пушку, но он, не останавливаясь,
пальнув в меня из пистолета с глушителем. Руку обожгло огнем, и я рефлексивно
выстрелил.
Резко нажав на тормоза, он выскочил из машины, направив на меня волыну.
Глушитель придавал ей совершенно модернистский вид - сувенир с выставки, да
и только.
Притворившись, что он в меня попал, я упал на спину и, схватившись за грудь,
застонал. Он стоял надо мной, победно улыбаясь и поигрывая пушкой, когда я
прицельно въехал ему каблуком прямо в пах.
Выронив пистолет, он сложился пополам и как-то сухо и болезненно захрипел,
я добавил правой в челюсть и свалил его. Блондин оказался ловок: уже упав, он
ухитрился подхватить свою волыну. Я едва успел вцепиться ему в запястья. Через
несколько секунд отчаянной борьбы послышался слабый, как негромкий щелчок,
выстрел. Призрачно побелевшее лицо его обмякло на глазах, и я едва успел ему
сказать:
- На этот раз я тебя поимел, говнюк.
Поднявшись с пушкой в руке, я огляделся. Издалека приглушенно клокотала
Выставка; ночь была такой же тихой и пустой, как разум мертвеца. Ветер - и тот
затих. Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал - когда орудием убийства
служит бесшумная машинка блондина.
Его автомобиль с включенным мотором стоял рядом, в нескольких шагах. Я
взгромоздил его на боковое сиденье. Усадил попрямее, хотя подбородок его упал
на грудь, а живот был окровавленный и какой-то размякший. Захлопнув дверцу, я
занял место водителя.
Служащие, увидев мое удостоверение, улыбаясь, покивали.
Вспомнив, кому принадлежит концессия на парковку, я тоже про себя
улыбнулся. Остановившись на Мичиган-авеню около круглосуточно работающей
аптеки, купил себе бинтов и воспользовался телефонным справочником. Адрес
Ронги в списке был - всего десять-пятнадцать минут езды отсюда. Хорошо.
Я вернулся в машину, где все еще сидел блондин. Куда это он собирается
ехать?
Со мной; я навещу человека, который его послал: его босса.
Я так этому парню все и объяснил, еще не трогаясь с места, сняв пиджак и
бинтуя рану на руке.
- Везу тебя к Нитти, приятель, - сказал я ему. Он не возражал; собственно,
он завалился вправо и уткнулся в стекло, как будто сильно утомившись -
остекленелый взгляд полуоткрытых глаз, казалось, это подтверждал.
- Так или иначе - к чему мне твое мнение? - спросил я у блондина,
проезжая по Мичиган-авеню. - Ты мертвец. Мертвец - как Лингл... Мертвец -
как Сермэк... Мертвец - как Нитти, - сказал я своему попутчику, остановившись
перед светофором. Когда зажегся зеленый, я поехал дальше.
Мистер Ронга жил в Западном Лексингтоне, рядом с Вест-Сайдом; я выехал на
Гэррисон, направляясь к Рэйсин-стрит. На углу стояла аптека Маклистера - из
кирпича песочного цвета, с квартирой на втором этаже, - отличная точка для
наблюдательного поста. Но в окне я никого не заметил.
Мы с моим молчаливым спутником находились в самом центре Маленькой
Италии. Это было очень славное место, хотя и сонное: близилась полночь, на
улице ни единой души, ни единой машины, никого - кроме нас с блондином. В
конце длинного квартала стояла церковь Помпейской Божьей матери с
колокольней - ее тоже могли использовать как наблюдательный пункт, - если
Нитти почувствовал бы возможную опасность.
На самом деле оказалось, дом расположен так, что его легко защищать.
Массивное трехэтажное здание из серого камня расположилось в самом центре
квартала и стояло прямо у тротуара. Это было необычно - другие дома
находились вдалеке от дороги, с небольшим двориком и лестницей, ведущей к
входу на первый этаж. Через улицу было еще несколько жилых домов, тоже
трехэтажных, где на крышах, если понадобится, могли быть расположены посты.
Я проехал мимо, дальше через, весь следующий квартал; на левой стороне был
небольшой парк. Другими словами, Лексингтон состоял из классных
двухквартирных домов и маленьких особнячков, перед которыми за низкими
заборами были разбиты садики. Поблизости располагались больница Кабрини и
собор Нотр-Дам, может, этим объяснялось такое блестящее соседство.
Я свернул к церкви и, проехав переулок, выехал прямо на зады особняка Ронги.
Дорога была извилистой, и мой пассажир мотался из стороны в сторону. Наконец я
увидел старомодный фонарь над боковой дверью.
Я подъехал к дому, но мотор не заглушил. Передо мной были три крыльца,
соединенные между собой лестницей, под которой стояли баки с отходами. Я
сидел и ждал, что будет дальше.
На среднем крыльце появились две фигуры: двое мужчин в рубашках с
закатанными рукавами и распущенными галстуками, без пиджаков и шляп. Оба со
"стволами". Перегнувшись через крыльцо, они оценивали ситуацию.
Выключив фары, я приоткрыл дверцу и встал на подножке: если бы я открыл
дверцу пошире, то ударился бы в стену соседнего здания - настолько узким был
проезд.
- Вы, наверняка, слышали обо мне, парни. Я - Геллер.
Они переглянулись. Один из них показался мне знакомым - маленький,
темноволосый человечек с сигаретой в зубах.
Луи Кампанья, "Нью-йоркский Малыш", сказал:
- Какого черта ты здесь делаешь, Геллер?
- Это не моя идея, - ответил я. - Вот этот парень сказал, что я должен
доставить его сюда.
Кампанья обменялся взглядом с другим - толстым, темноволосым, со
сросшимися бровями над круглыми черными глазами. Кампанья, его сигарета и
ствол уставились на меня:
- Какой парень?
- Я не знаю, как его зовут. Он ранен. Сказал, что работает на Нитти и
приказал привезти его сюда.
- Убирай его отсюда к черту, - посоветовал мне Кампанья.
- У него пушка, - ответил я. Кампанья и толстяк отступили, но не ушли, все
еще вглядываясь.
- Думаю, он в отключке - сообщил я. - Дайте мне передохнуть и забирайте
свое добро!
Кампанья не спеша сошел по деревянным ступеням. Он явно мне не доверял и,
не опуская револьвера, прилип к окну, у которого сидел блондин. Я тоже держал в
руке пушку, между нами была машина. Надо мной, следя за происходящим,
нависал вооруженный толстяк.
- Господи, - заглянув в окно, пробормотал Кампанья. - Похоже, мертвец.
- Может быть, - сказал я. - Его подстрелили.
- Какого ж ты тащился с ним сюда, тупой ублюдок?
- У него была волына. Ввалился ко мне в офис, кровь хлещет, сказал, что его
подстрелили, и я должен его отвезти. Я сделал, что велели. Вы его знаете, верно?
- Ну да, знаю. Впрочем... Двигай-ка отсюда.
- На хрена мне это надо? Это твой жмурик.
Кампанья уставился на меня. Я постарался принять извиняющийся вид.
- Давай, принимай груз. Гляди, машина эта его. Можешь толкнуть ее комунибудь.
А я возьму такси.
- Ладно уж, дерьмо собачье. Фатсо!
Фатсо слетел со ступенек колесом.
Кампанья засунул пушку за пояс.
- Катись куда-нибудь подальше. Геллер, там и воняй. - Он бросил на меня
взгляд, не суливший ничего хорошего.
Фатсо тоже убрал оружие и спросил у Кампаньи, что делать. Я же выключил
мотор и, обойдя машину спереди приложил револьвером Кампанью по затылку
так, что он рухнул, как полено. Фатсо разинул рот и вцепился в кобуру у пояса, но
взглянув мне в лицо и увидев мою улыбку а я как бы улыбался, решил
воздержаться от лишних телодвижений.
У Кампаньи выступила кровь на затылке и около уха - похоже, он серьезно
отключился.
Наставив на Фатсо пушку с глушителем, я выдернул револьвер из-за пояса
Кампаньи, разрядил, высыпав патроны на дорожку, отбросил его подальше, а затем
проделал то же самое с револьвером Фатсо.
Потом театральным шепотом приказал:
- Свяжи ему сзади руки его галстуком.
Он сделал, что сказали. Злобно пыхтя, но сделал.
- Кто там наверху? - спросил я, опять же шепотом.
- Кого вы имеете в виду? - сказал он вполголоса, оглянувшись на меня, и,
так как он старался, линия бровей поднялась на лбу почти до волос.
Я упер в него ствол:
- Ты знаешь, о ком я спрашиваю.
- Только Нитти.
- Больше никого?
- Один в комнате над аптекой. Он просто сидит на телефоне.
- Кто еще?
- Двое в квартире наверху; они через день меняются. Сейчас спят.
- И?
- Люди в доме, в основном, близкие или друзья. Дом-то мистера Ронги.
Телохранителей больше нет.
- А где сейчас Ронга?
- В Джефферсон-парке, в больнице!
- А когда он вернется?
- Утром. Он всю ночь дежурит.
- А жена Нитти?
- Миссис Нитти с матерью во Флориде.
- Не врешь?
- Правду говорю!
- Если наврал, я твои кишки по всей дорожке размотаю.
- Если доживешь до этого.
- Будем надеяться.
- Я говорю правду. Геллер.
Руки Кампаньи были крепко стянуты галстуком, он тяжело дышал, но все еще
был отсюда далеко.
- Что теперь? - спросил толстяк.
- Поворачивайся, - приказал я.
Он вздохнул и, тряхнув головой, послушался. Я двинул ему по затылку, и его
туша с грохотом приземлилась на баки с мусором. А я просто стоял и ждал, что
кто-нибудь сейчас высунется на крыльцо и глянет вниз. Дерьмовое ожидание.
Но никто не высунулся.
Галстуком Фатсо я связал ему руки за спиной и заглянул в один из мусорных
баков. Нашел отличное грязное посудное полотенце, обгоревшее по краю. Я
разорвал его надвое, скатал и заткнул им рты находившихся без сознания. Потом
связал им шнурки на ботинках, а затем взвалил толстяка на Кампанью. Это должно
было разозлить Малыша побольше, чем то, что я его оглушил.
"Детские игры", - сказал я про себя, подумав о шнурках. Играю в детские
игры... Я оглядел машину, за ветровым стеклом виднелся склонившийся на одну
сторону блондин, глаза его все еще были приоткрыты.
Где-то замяукал бродячий кот; потом опять стало тихо. Для конца июня было
прохладно, я взмок от пота; что ж, я ведь поработал.
Я поднялся по ступенькам на первую площадку - в квартире на этом этаже
света не было. Я поднялся на следующую. Квартира Ронги.
Здесь были открытая настежь прочная дверь с замком (из которой вышли
Кампанья и Фатсо), а также решетчатая дверь, которая была закрыта, но не
заперта. Я заглянул. В белой комнате передо мной передвигалась фигура; комната
была кухней, а фигура, как мне показалось, - Нитти.
Мне с чужим оружием было непривычно (мой пистолет все еще был у меня
под мышкой), но я подумал, что раз оно принадлежит блондину, то и стрелять
надо из него - неплохая идея в том деле, что я задумал.
Итак, держа наготове бесшумную пушку убийцы я прошел через решетчатые
двери, собираясь пристрелить Фрэнка Нитти, стоявшего в пижамных штанах ко
мне спиной и рывшегося в холодильнике. Спина у него была мускулистая, худая и
смуглая, отчасти из-за флоридского загара. Ближе к пояснице виднелся уродливый
свежий красный шрам - от пули Лэнга. В правой руке у него была бутылка
молока, левую он сунул в холодильник что-то там разыскивая.
Он услышал, что я вошел, но не обернулся.
- Что за суматоха, Луи? Пара малышек в машине потеряли невинность?
- Ага, вот-вот кровь прольется, - ответил я. - А вы оказались порядочной
дрянью.
Нитти не двигался. Мускулы на спине напряглись, но позу он не изменил.
Потом медленно оглянулся на меня. Не так уж много я увидел на его лице, но
смятение заметил.
- Геллер? - уточнил он.
- Удивлены?
- А где Луи и Фатсо?
- В мусоре.
- Ас тобой, малыш, все в порядке?
- Выньте руку из ящика, Фрэнк. Медленно и без фокусов.
- Ты что думаешь, я держу ствол в ящике со льдом? Да ты рехнулся! Откуда
свалился. Геллер?
- С большой высоты. Выньте руку и медленно повернитесь ко мне.
Он повернулся. Там, куда попали пули Лэнга, на груди у него был небольшой,
но тоже уродливый красный шрам и еще один на шее. Они были похожи на
некрасивые родимые пятна. Он все еще держал бутылку молока, другая рука была
пуста.
- Я просто рылся в холодильнике, - объяснил он осторожно, но сузившиеся
глаза были как пьяные. - Там оставалось немного ростбифа из ягненка. Не
хочешь его со мной доесть, а?
Кухня была белая, современная и уютная, со столом посередине. На столе
валялись карты, отсюда, наверняка, и вышли Кампанья с Фатсо.
- Кто-нибудь еще есть в квартире, Фрэнк?
- Нет.
- Проведите меня.
Он пожал плечами и медленно провел меня по всему дому. По обе стороны
холла располагались спальни, гостиная, кабинет. В конце виднелась большая
жилая комната. Комнаты были большие, хорошо меблированные, стены там и сям
украшены католическими иконами. Никого, кроме Нитти, в доме не было.
Вернувшись на кухню, я позволил ему сесть на стол - спиной к двери. Сам
сел спиной к раковине, так я мог следить за задней дверью и за коридором. Нитти
изучающе меня разглядывал. Как я заметил; он отрастил свои усы в виде
перевернутой буквы "V". Хоть он не очень походил на человека, стоящего на
пороге смерти, но ясно, был уже не тем, что раньше - до выстрелов Лэнга - и
выглядел постаревшим, худым и маленьким.
- Малыш. Не возражаешь, если я хлебну молока?
- Валяйте.
Он сделал два хороших глотка прямо из бутылки, и на какой-то момент усы
окрасились в белый цвет, пока он не вытер их тыльной стороной ладони.
- Язва, - объяснил он. - В такие дни я пью только молоко.
- У меня сердце кровью обливается.
- Ты хорошо успокаиваешь язву, сопливый гаденыш. В чем дело, пропади ты
пропадом? Подумай, ведь ты совершаешь, черт тебя побери, самоубийство!..
- Там внизу мертвец.
- Луи? Если ты убил Луи, я...
- С Кампаньей все в порядке. Пару часов он не вспомнит свое имя, а так он в
порядке. Фатсо тоже.
- Тогда кто?..
- Блондинчик. Не знаю его имени. Но встречал частенько.
Нитти пристально посмотрел на меня, глаза - как щели.
- Предпоследний раз я его встречал, - продолжал я, - в Бейфрант-парке,
когда вы послали его помочь убить Сермэка. До того видел, как он бежал по
Рэндолф-стрит - это было, когда Капоне послал его убить Джейка Лингла. А
сегодня, сегодня вы послали его убить Натана Геллера. Но работу он не выполнил,
верно? Нитти затряс головой.
- Ты ошибаешься. Ошибаешься.
- Ну так расскажи мне об этом. Скажи, что не посылал этого негодяя
ухватить немного солнышка во Флориде.
Он ткнул в меня пальцем, как пистолетом:
- Я не говорю, что не посылал его во Флориду Я говорю, что не посылал его
убить тебя.
Пушка в моей руке прямо плясала. Я услышал свой голос:
- Он толкнул меня с башни "Скай-Райд", Фрэнк. Шесть сотен футов. И, по
всем законам, я уже должен был превратиться в мешок с костями и мясом и лежать
на столе в морге, но я выжил. И я здесь, а он сдох. И с тобой, Нитти, будет то же
самое. О, Боже! Ну почему Лэнг не убил тебя в тот день? Для какого же
неблагодарного засранца я вызывал тогда "скорую".
Пока я ораторствовал, Нитти сидел тихо, потом мягко, как бы утешая дитя,
помахал в воздухе рукой.
- Геллер, - сказал он. - Я не посылал его. Я даже не знал, что этот негодяй
был в городе. На меня он не работает.
- Заткнись, гад. Нет тебе веры!
- Подожди. Просто послушай. Да опусти ты эту проклятую штуку, опусти.
Послушай меня. Я не сказал, что он никогда на меня не работал. Он с востока. Это
тот парень, которого Джонни Торрио рекомендовал Алю помочь справиться с
Линглом; я тоже использовал его время от времени - в особо рискованных
случаях.
- Так вот кто я такой - рискованный случай.
- Понимаю, каково тебе. Знаю, малыш, какие в тебе бушуют чувства. О мести
я знаю все. Если бы "Тони Десять Процентов" не горел уже в аду, ты мог бы его
спросить, понимает ли Нитти в мщении. Но на тебя контракт я не оплачивал.
Клянусь всеми святыми.
И, как бы доказывая это, зазвонил колокол в церкви Полночь. Хотел бы я знать,
в Нотр-Дам или Помпейской Божьей матери.
Я спросил:
- Кто же тогда его послал?
- На это у меня точного ответа нет. Но я могу предположить...
Я почувствовал нарастающее смятение, которое вылилось в запоздалый
вопрос: какого черта я здесь делаю?
- Суд над Лэнгом будет в сентябре, - продолжал Нитти. - Ты что, забыл?
Для тебя эта история в прошлом? Ну, а для некоторых она еще не закончилась.
- Говоришь, Лэнг послал этого парня? Но у него ни денег нет, ни связей...
- У него мозгов не хватит, да и кишка тонка. Нет. Не Лэнг. Никто. Никто его
не посылал. Ты спел свое на свидетельском месте, Геллер. Стал в Чикаго
новостью: сказал правду. Что, как ты считаешь, почувствовал твой друг-блондин,
когда услышал, что ты так поступил? Ты ведь можешь опознать и его как
истинного убийцу Джейка Лингла и как второго вооруженного человека при
стрельбе в Сермэка. Какие же соображения, думаешь, появились у него, когда он
обнаружил, что Нейт Геллер вдруг получил возможность говорить правду на
свидетельской трибуне? Кто предскажет, что выйдет наружу при этом суде над
Лэнгом? Ты ведь знаешь, Лэнг тоже был в Бейфрант-парке.
Я положил на стол локоть руки, в которой держал ствол, и потер им щеку.
Проглотил комок в горле. Рот пересох. Я почувствовал тошноту.
Это же, похоже, чувствовал и Нитти - он выпил еще молока.
Вытер рот, улыбнулся и сказал:
- Положи пушку. Просто положи на стол.
Это была, вероятно, очень неплохая мысль, но я еще не совсем дозрел. Я
спросил:
- А как же насчет Джимми Бима?
- Забудь о Джимми Биме. И я оказываю тебе услугу, дав этот совет. Так что
убери оружие, забирай совет и уходи. Просто уходи.
Я почувствовал, как на меня накатила какая-то волна, лицо запылало.
- Какую-то минуту я почти тебе поверил, Фрэнк. Но сейчас правда вылезла
наружу, хотел ты этого или нет, Джимми Бим связался с Тедом Ньюбери, точно не
знаю как, вероятно, это было связано со спиртным, шедшим через Трай-Ситиз. А
потом он втерся в твою организацию, вы его вычислили и что? Убили?
Улыбаешься. Ведь я прав, так? Я прав. Тут я стал совать нос в чужие дела а когда
засек Дипера Куни - на этом чертовом матче где был и ты, Фрэнк, - ты
попытался убить нас обоих, но удалось только Куни, и...
- Куни погиб потому, что просто был рядом с тобой. И это сделал мертвый
теперь блондин...
Похоже на правду: именно его машина при стрельбе проскользнула мимо нас
прошлой ночью.
Голос Нитти был спокоен, говорил он медленно.
- Знаю, ты долго искал Джимми Бима, - поежился он. - Я узнал об этом
сразу же, как только ты стал проверять ночлежки на Северной Кларк-стрит. От
меня ничто не укроется, малыш.
- Однако он мертвец, верно?
- Он делал кое-что для Ньюбери - крутился по каким-то поручениям Теда и
его парней в Трай-Ситиз. Но кое-что ты упустил: между днем святого Валентина
1929 года (когда они с Багзи Моуреном пропустили ту встречу) и ямой в дюнах в
январе этого года Тед был одним из наших. А когда малыш Бим работал на него,
Тед работал на меня и Аля. Так что эта твоя сказка, что ты придумал, ни в какие
ворота не лезет.
- Тогда расскажи свою басню, которая пролезет.
- Нет, иди-ка ты лучше домой. Я перед тобой в долгу за одну вещь. И именно
сейчас собираюсь расплатиться с тобой: блондин в своей машине искупается этой
ночью в реке, а Луи с Фатсо я скажу, что все случилось из-за недопонимания, и
они тебя не убьют. Вот таким манером я верну тебе долг. Оружие оставь - оно
ведь принадлежало блондину, верно? Сыщики не используют глушители; по
крайней мере, я об этом никогда не слышал.
Переложив волыну в левую руку, правой я достал свой пистолет, потом
неловко разрядил чужую машинку, обойму положил в карман, а бесполезное
теперь оружие на стол. Помолчав, я сказал:
- Я еще не закончил.
- А может хватит?
- Нет. Тебе непонятно, почему, да, Фрэнк? Джимми Бим - не просто работа
и не просто пропавший человек. Он брат моей возлюбленной. Именно так - моей
возлюбленной. Я с ней познакомился несколько месяцев назад когда она пришла
нанять меня найти парнишку. Узнав, что он мертв, она будет настаивать, чтобы я
нашел убийцу. И я найду его, Фрэнк. Ну, а пока мне ясно одно - убийцу ты не
посылал. А потому я вынужден признать, что ты, действительно, крутой мужик.
Нитти грустно рассмеялся.
- Собственно, - сказал Нитти, - я все еще перед тобой в долгу. Кое за что, о
чем ты даже не догадываешься. Однажды, невольно, ты уже оказал мне услугу.
Почти то же самое сказал мне и Капоне, там, в Атланте.
- Я не знал малыша Бима под этой фамилией, - продолжал он. - А, главное,
я даже не знал о его связи с Ньюбери. Я знал одного только Дипера Куни (который
не все мне рассказал), похвалившего парнишку. Поговорив с малышом, я понял,
что он непрост. Он немного умничал, но главное - был сообразительным. Когда я
понял, что он учился в колледже, он попросил никому об этом не рассказывать
(пусть это будет между нами). Мне это понравилось. Он умел работать с цифрами,
и мы сделали из него что-то вроде кассира при телеграфе. В подчинении у Джо
Пэламбо... Еще не сообразил, Геллер?.. У тебя есть фото Джимми Бима?
Внезапно мне стало трудно дышать. Негнущимися пальцами я вынул из
бумажника фотографию. Ощущение непоправимого стремительно нарастало.
Разглядывая фото, Нитти сказал:
- Никогда не видел его ни таким юным, ни таким пухлым. Здесь он еще
ребенок. Волосы у него стали потом подлиннее, покудрявее. И усы появились.
Должно быть, старался выглядеть постарше.
Парнишка в окне!
- Убил-то его ты. Геллер.
Я оцепенел.
- Ты его убил, - продолжал Нитти. - Это и есть та услуга, которую ты нам
оказал. Видишь ли, один из моих людей опознал его как парня, который
прокручивал кое-что для Ньюбери и мальчиков из Трай-Ситиз. Он знал только, что
фамилия малыша не Харт, но никак не мог вспомнить, какая. По большому счету,
масса людей и меняет фамилии. Я и сам, знаешь ли, по рождению Нитти но лучше
перестраховаться, чем потом сожалеть. Я велел Луи обыскать жилище малыша. И
Луи нашел кое-что нехорошее. Нашел тетрадки с записями. Бумага в линейку, как
у школьника. Только писанина в этих тетрадках оказалась не школьными
заданиями. Этот Харт записывал все, что видел и слышал, а ведь телеграф Пэламбо
был тем местом, где я проводил немало времени, и малыш много чего успел. Луи
также обнаружил водительские права малыша и узнал, что имя его Джеймс Бим. И
записную книжку нашел с адресами, а в ней имя его отца. А отец - доктор в
Айдахо или еще где-то, и кое-что вдобавок. Чертов молокосос держал на полке
диплом об окончании колледжа и, догадайся, что он изучал?
- Журналистику.
- Точно! Малыш собирался отнести свою историю - нашу историю! - в
газеты! Нужно было что-то предпринять. Луи обнаружил все это утром, в тот день,
когда вы с Лэнгом и Миллером ввалились в телеграфное помещение на Уэкер-ЛаСаль.
Парнишка был уже там, и у Луи не было возможности мне об этом шепнуть
- ясно же, что лучше мне узнать о малыше до того, как тот узнает о
разоблачении. Я делал кое-какие ставки, и Луи, схватив бумажку (это был счет из
бакалейного магазина), обо всем этом мне написал, но тут заявились вы.
У меня голова шла кругом.
- И эту записку?..
- Ну да. Ее-то я и жевал. Но Лэнгу оправдания нет. Уже потом я узнал от Луи,
что, когда меня подстрелили, малыш занервничал; он понимал - если попадет к
копам, его раскроют. А ему, должно быть, очень хотелось исписать еще пару
тетрадок, прежде чем появиться на публике. Так или иначе, Луи рассказывал, что
малыш захотел бежать. Луи говорит: давай, беги. Тут заходишь ты, Луи кидает
малышу пушку, и вот здесь ты нам всем и оказал услугу.
Я только и мог, что сидеть, безвольно держа в руках пушку, из которой убил
брата Мэри Энн, пушку, из которой застрелился отец.
Тут в дверном проеме появился Кампанья, безоружный, но злой, зубы
оскалены, половина головы в засохшей и крови. Он двинулся ко мне, презрев
глядящий на него ствол, но Нитти вытянул руку и, поманив к себе, что-то
прошептал ему на ухо. Вращая глазами, Кампанья вздохнул с явным
разочарованием.
- Что ж, понял. Пойду помогу Фатсо. Он еще не очухался.
- Мысль хорошая, - одобрил Нитти.
Я убрал свою пушку.
- Хочешь выпить. Геллер? У меня есть славное винцо. Сам-то я пить не могу
из-за этого проклятого желудка. Добьет он меня. Эй, развеселись! Придумаешь
что-нибудь для своей девушки и все дела.
- Я убил ее брата, - пробормотал я.
- Это знаю я. Знаешь ты. А больше никто. Его просто похоронили в глиняном
карьере, как еще один неопознанный труп. Пусть он там и остается.
Ноги не держали, но я все-таки поднялся.
Нитти обнял меня за плечи:
- Крепко тебе досталось, дружище. Пойди отоспись. И давай с этим кончать.
- Я собирался тебя убить.
- Но ведь не убил. Ты помог мне, я - тебе. Теперь мы квиты.
- Но блондин...
- А что блондин? Забудь об этом. Все в прошлом. Пусть люди, думая о
Чикаго, вспоминают Выставку, а не стрельбу и гангстеров. Кстати, а как тебе моя
Выставка?
- Твоя Выставка?
Он кивнул, улыбнувшись:
- Если на ней что-то и крутится, то только благодаря тому, что смазали все
мы. И это только... начало. - Только начало? Для чего? Он махнул рукой:
- Для всего. Для страны. Мы завоевали весь мир, будучи последними,
находясь у подножья горы. Мы создали Союз барменов, а это означает, что каждый
бармен в стране продает спиртное нашего производства. Они будут обязаны
продавать и наши безалкогольные напитки. От нас они получат и печенье, и
картофельные чипсы.
Это относится и к каждой гостинице, ресторану, коктейль-бару и частному
клубу во всех сорока восьми штатах. Как часто нам говаривал Аль - настанет
день, когда каждая маслина, положенная в бокал мартини в Америке, принесет
нам доход. Это, малыш, большой бизнес. Вот почему нужно прекратить эти игры с
оружием. Пусть эти придурки, грабители банков балуются с оружием, как им
хочется, вроде этого парня Диллинджера; пусть они лезут на первые полосы газет
- мне этого не надо. Банда фермеров устраивает перестрелки в маленьких
городах, и это дает копам какое-то занятие и не тревожит нас. Слушай. Присядь. Я
вызову тебе такси. Если захочешь, налей себе молока - бокалы в шкафчике над
стойкой. В холодильнике мясо ягненка.
Он оставил меня одного. Ствол под мышкой висел тяжеленной глыбой.
Фото Джимми и Мэри Энн все еще лежало на столе, я убрал его в бумажник.
Положил руки на стол, а на них голову.
Через какое-то время Нитти разбудил меня и, все еще в пижамных штанах,
проводил через коридор в холл; обняв за плечи, он довел меня до поджидавшего
такси.
- Куда едем? - спросил шеф.
- В Тауер Таун, - ответил я.
Я поднялся по красной лестнице и постучался. Услышал, как внутри двинули
стулом, а потом открылась дверь, и вот она, здесь. Глаза красные от слез, губы
дрожат, она едва выговорила:
- О, Натан! - и зарылась в мою грудь; обнявшись, мы долго стояли на
лестничной площадке. Оба дрожали, но, думаю, что виной тому был не только
холод.
Потом мы прошли в желтую с отваливающейся штукатуркой кухню, с этой ее
нефтяной печью, с раковиной, полной грязной посуды, и без холодильника. После
кухни Нитти - полный упадок. Она, должно быть, все это время сидела за столом
и беспрерывно курила - эбонитовая пепельница была переполнена. Я видел ее
курящей всего несколько раз - у Дилла Пикла и еще в каких-то чайных Тауер
Тауна, где курение было театральной позой. Должно быть, она на самом деле обо
мне беспокоилась, что только усилило мое чувство вины.
Она все еще была одета в шоколадного цвета льняное платье, без берета, без
туфель, впрочем и безо всякого притворства. Макияж стерся - она его выплакала.
Держась за руки, мы сели за стол.
- Слава Богу, ты здесь, - сказала она. - Слава Богу, с тобой все в порядке.
- Со мной все нормально. - Я думала этот маньяк убьет тебя.
- Не убил, все хорошо.
- Когда я осталась одна... Я... - Она пересела ко мне на колени, крепко
прижалась и, обняв за шею, зарыдала. - Я - я думала, что потеряла и тебя, -
причитала она.
Я гладил ее волосы.
- Что происходит, Натан? Почему он хотел тебя убить?
- Девочка моя. Не сейчас. Я пока не в состоянии отвечать.
Все еще обнимая меня за шею, она изучающе заглянула мне в лицо.
- Ты выглядишь...
- Ужасно? Ничего удивительного.
Она слетела с моих колен и принялась командовать.
- Мы сможем поговорить попозже. А сейчас ложись.
Она взяла меня за руку и провела через большую открытую комнату студии.
Алонсо выехал довольно давно - он сейчас жил с мужчиной, впрочем, он оставил
пару своих "опытов динамической симметрии", разрешив Мэри Энн выбрать
любые две картины, и, к ее чести, она отобрала самые маленькие. По какой-то
необъяснимой причине я проникся к обеим картинам извращенной любовью -
невзирая на то, что это были просто бессмысленные абстрактные цветные пятна.
В спальне с обтянутыми синим батиком потолком и стенами, с единственным
облезшим окном и кроватью под балдахином, я чувствовал себя в безопасности.
Защищенным. Спрятавшимся от реальности. Луна над кроватью, казалось, мне
подмигивала, будто намекая на какую-то тайну.
- Ты выглядишь таким уставшим. - Снимая с меня пиджак, она
обеспокоенно хмурила брови.
- Да, есть немного.
Она раздела меня полностью - сделав исключение только для оружия и
предоставив мне возиться с ним самому, - а потом выскользнула из своей одежды
и улеглась рядом.
Я спросил:
- Ты можешь подержать меня на коленях?
И она, баюкая, как мать, держала меня на коленях, а я был ребенком. Я
чувствовал, что засыпаю.
Когда я проснулся, она свернулась у меня на груди. В комнате был темно. Я
посмотрел на часы. Четыре часа утра.
Она зашевелилась:
- Что тебя разбудило?
- Кое-что вспомнил.
Она села, покрывало спустилось ей на талию. На меня с любопытством
глядели ее груди. Я добавил:
- Припомнил, что сегодня вечером тебя не любил. Она прыснула этим своим
игривым смешком:
- Опоздал. Уже настало утро.
Я же чувствовал, что лицо у меня слишком серьезное, но не мог ничего с этим
поделать.
- Не так уж и поздно, - возразил я и взял ее. Это был первый и единственный
раз, когда я овладел ей, не собираясь выходить до самого конца. Это было чудесно.
Мы кончили одновременно и заплакали.
Потом крепко обнялись.
- Знаешь, это может привести к маленьким Натанам и Мэри Энн, - заметила
она, поглядев на меня с еле заметной улыбкой.
- Знаю, - ответил я.
На следующее утро я ей все рассказал. Не всю правду, если уж быть точным, а
что-то близкое. Я проснулся, а она уже приготовила чай, и, когда я вошел в кухню,
мне улыбнулась. Стояла там, в этом своем черном кимоно с красными и белыми
цветами, которое было на ней в нашу первую ночь, наливала мне чай, и я стал ей
рассказывать.
- Джимми умер.
Она прижала руку к груди. Потом медленно села.
- Твой брат работал на гангстеров. Может, он этим занимался, чтобы собрать
материал для статьи и воплотить в реальность свою мечту - попасть в "Триб".
Сейчас это не имеет значения. Главное - он работал на мафию, и его убили.
Ее глаза были распахнуты настежь - точь-в-точь одиннадцатилетняя девочка.
- Вот в чем причина событий на той башне. Я сунул нос в чужие дела, и это
меня чуть не погубило. Позапрошлой ночью в меня стреляли, а стоявший рядом со
мной человек, который знал твоего брата, был убит.
Ее всю трясло. Я обнял ее. Она пристально глядела прямо перед собой, как
будто меня тут и не было.
Через какое-то время я сказал:
- Мы ничего не можем поделать.
- Но где его... Я...
Оттолкнув меня, она выбежала из комнаты.
Я за ней.
Она стояла на коленях перед стульчаком в ванной.
Ее вывернуло, а потом я повел ее в студию. Солнце пробивалось сквозь
стеклянную крышу. Матраса Алонсо уже не было, его место заняла потертая софа.
Мы сели на нее. В лучах света плавали пылинки.
- А властям известно? - спросила Мэри Энн. Судя по голосу, она держала
себя в руках.
- Нет, - ответил я. - Я ведь не могу ничего доказать.
Она взглянула на меня колким взглядом и спросила недоверчиво:
- Ты не можешь - что?
- Я даже не знаю, где его похоронили.
- Тогда как же ты можешь утверждать, что его на самом деле убили?
- Фрэнк Нитти мне сказал.
- Фрэнк Нитти?..
- Я был у него прошлой ночью. Я думал, что это Нитти послал того человека
убить меня. Я ошибся, но теперь это неважно. Попытаюсь объяснить. Гангстер по
имени Тед Ньюбери организовал покушение на Фрэнка Нитти, и в результате
этого погиб твой брат.
Она напряженно попыталась ухватить суть.
- Ньюбери, - повторила она. - Он ведь умер, верно? Я читала в газетах.
Именно он виноват в смерти Джимми?
Хоть это и было далеко от правды, я кивнул.
- Можем мы хоть что-нибудь предпринять? Что мы можем сделать, Натан?
- Ничего, ровным счетом ничего. Ньюбери умер. Нитти избавился от тела
твоего брата. Ничего нельзя доказать. Прости меня. Это ужасно, но тебе надо
привыкать с этим жить.
- Мы должны кому-нибудь сообщить. Полиции. Газетам. Кому-нибудь...
Я держал ее руку в своих:
- Нет. Твой брат может быть объявлен гангстером убитым в перестрелке.
Разве ты хочешь этого? Ты ведь делаешь карьеру, Мэри Энн...
- Неужели ты думаешь, что я настолько уж глупа?
- Прости меня.
- Я должна, должна хотя бы сказать папе.
- Не советую.
Она снова взглянула на меня в замешательстве.
Я объяснил:
- Это все равно, что его убить. Позволь ему думать, что Джимми мотается по
стране. Пусть он надеется, что когда-нибудь, однажды, сын вернется. Так
человечнее.
- Я... я даже не знаю...
- Мэри Энн, поверь мне, много чего людям лучше не знать.
Она подумала и, поднимаясь, сказала:
- Наверное, ты прав.
Стоя ко мне спиной, она добавила:
- Натан, можешь ты меня оставить одну на какое-то время? Мне хоть
немного нужно побыть одной.
- Конечно. - Я встал и вышел из комнаты. Уже в дверях она крепко обняла
меня, еле сдерживаясь, чтобы не заплакать.
- Позвони мне вечером, - пробормотала она мне в грудь. - Я тебя люблю,
Натан, все еще люблю. Это ничего не изменило. Ничего.
- И я тебя тоже люблю, Мэри Энн.
Она посмотрела мне в лицо:
- Я ведь тебе говорила - ничего от меня не утаивай. Ничего... Ты мог бы
скрыть это от меня. Ты смелый, Натан. Ты очень смелый. Я хочу, чтобы ты знал,
как я тебя уважаю.
Я поцеловал ее в лоб и пошел, и пока спускался по лестнице, чувствовал на
себе ее взгляд. Ладно, уважение ее я заимел, хоть и не заслуживал, но заимел. А
что касается ее любви, то она уже угасала. Я знал, что рассказав прекрасной даме
горькую правду, никогда уже не буду в ее глазах смелым рыцарем.
Она не знала, что я убил ее брата, но это не меняло дела. Я убил ее
романтические представления о самом себе, вот что было плохо. Я убил ее мечту о
том, что я - настоящий детектив, который сможет найти ее брата-героя и
восстановить попранную справедливость. Я убил счастливый конец.
Часть IV
НЕСБЫВШИЕСЯ ОЖИДАНИЯ
1 сентября 1933 г.
Я корпел над какими-то отчетами по страхованию, в окна конторы хлестал
дождь. Вошел без дождевика, а потому промокший, Элиот.
- Этот проклятый дождь никогда не перестанет, - сказал он, проходя и
садясь напротив меня.
- Рад, что ты сообразил, как от него спастись, - заметил я в ответ.
- Похоже на то, что у тебя теперь все время есть работа.
- Да, для начала все идет неплохо.
- Чего стоит только одна работа на Выставке! Удачный год!
Я кивнул и отложил ручку:
- Итак, завтра ты уезжаешь.
- Да, утром. Мы с Бетти и "форд", полный барахла.
- А что именно ты сделал для Департамента юстиции, чтобы заслужить
Цинциннати?
- Ну, - усмехнулся он, - куда же еще можно отправить агента по "сухому
закону", который вот-вот отменят? Поеду гонять самогонщиков. Как думаешь,
справлюсь?
- Дробовики этих деревенских придурков могут убивать не хуже автоматов.
- Догадываюсь. Но я никогда и не представлял себя в роли нашпигованной
дробью дичи.
- Элиот Несс в роли дичи - это дико.
Он рассмеялся, но вид у него был невеселый. Я понимал, каково ему.
- Будешь в Цинциннати, загляни при случае, - сказал Элиот.
- Загляну. Твои люди остаются здесь. Надеюсь, ты будешь время от времени
их проведывать.
- Я тоже на это надеюсь.
- А стоило все это таких трудов, Элиот?
- Что?
- Давать такой бой. Сажать Капоне. Вообще все.
- Тем, что повязали Капоне, я удовлетворен. Беда том, что никто и ухом не
ведет по поводу Нитти. Эдгар Гувер предпочитает гоняться за такими
преступниками, как Диллинджер, потому что он на виду общественности.
- А потом ты ведь знаешь, что, когда тебя здесь не будет, о Чикаго
позаботится Мелвин Парвис.
- Ха, этот бесполезный глупец! Мальчишка, который не может узнать и
сыщика из своей команды!
Тут Элиот понял, что я его разыгрываю, и мы оба заухмылялись.
Он сообщил:
- Я покрутился внизу, но Барни нет.
- Он сейчас в тренировочном лагере в Кэтскилсе. Через несколько недель
состоится матч-реванш с Канцонери.
- Раз уж зашла речь о повторных матчах - хотелось бы мне и очень,
поглядеть на судебное разбирательство с Лэнгом.
Оно тоже должно было проходить через несколько недель.
- Ничего особенного не произойдет, - ответил я. - Не представляю ничего
другого, кроме того, что Лэнга с Миллером высекут хорошенько и выставят из
полиции пинком под зад. (Оба моих предсказания сбылись.)
- Что ж, все равно - хотел бы я оказаться в это время здесь. Какие новости у
Мэри Энн?
- На прошлой неделе прислала открытку. Она получила роль.
- Голливуд должен прийтись ей по вкусу.
- Это место просто создано для нее.
- Я думал... у тебя ведь были серьезные намерения по отношению к ней.
- Да, были.
- А у тебя все в порядке, Нейт?
- Я собираюсь туда поехать.
- Не хочешь сделать перерыв? Эти отчеты могут ведь подождать, верно?
- А что ты мне предлагаешь?
Элиот встал:
- Спустимся вниз. Я хочу тебя угостить.
Элиот два года ловил самогонщиков в Кентукки, Теннесси и Огайо. В тридцать
два года он стал руководителем группы по общественной безопасности в
Кливленде, штат Огайо, - самым молодым в истории города. Во время второй
мировой войны был директором отдела социальной защиты в Федеральном
Агентстве безопасности (забавное название, означавшее, что в его обязанность
входила борьба с венерическими болезнями на военных базах Соединенных
Штатов).
Как раз в то же время, когда Элиот сражался с этой болезнью в масштабах
страны, этим же, но исключительно в отношении себя занимался и его старинный
друг-приятель Аль Капоне. Он вышел из тюрьмы Атланты, но не так как хотел: его
перевезли в Алькатрас тюрьму, которая считалась местом тюремного заключения
для наиболее опасных, неисправимых преступников. Сифилис уже начал пожирать
его мозги, ив 1939 году, когда его выпустили из Алькатраса, он уже был частично
парализован - и душой, и телом. Капоне умер в 1947 году в сорокавосьмилетнем
возрасте от венерической болезни, к этому моменту его жизнь превратилась почти
в растительную.
А что до Элиота - после войны он ушел в частный бизнес, сделавшись
президентом бумажной компании в Пенсильвании. Некоторые из его друзей - в
том числе и я - настойчиво убеждали его описать историю воины против мафии
Капоне. Мне казалось, что в нем осталось еще достаточно той старой закалки,
чтобы справиться с этим делом, и он написал автобиографическую книгу
"Неприкасаемые", по которой впоследствии был снят телесериал. Это принесло
ему - да и Капоне тоже, широкую известность, особенно среди поколений,
которые никогда не слыхали о "Большом парне".
Но увидеть все это Элиот не успел. Он как раз заканчивал правку своей книги,
когда в 1957 году умер от сердечного приступа. Ему было пятьдесят четыре года.
В сентябре 1933 года Барни одолел Канцонери в повторном матче в НьюЙорке.
Его подпольное заведение превратилось в "Коктейль-бар Барни Росса", и
когда Генри Армстронг в 1938 году в бою за титул чемпиона нанес Барни
поражение, он посвятил себя клубу и азартным играм, но ему ужасно не везло ни в
том, ни в другом. Когда началась вторая мировая, Барни стал моряком и воевал за
Гуадал-канал (заработал Серебряную звезду, поздравление от президента и
малярию). Малярию медики лечили морфином и, подобно многим из Джи Ай,
Барни в результате врачебной небрежности превратился в наркомана. До сих пор
мне тяжко вспоминать об этом периоде в его жизни, но так оно и было, пока он не
взял себя в руки и не вернулся на публику, выступая с одним и тем же рассказом,
снова и снова выигрывая давно закончившийся чемпионат. В конце концов в 1967
году победу над ним одержала раковая опухоль ("Большая О", - как он это
назвал).
У Фрэнка Нитти было десять золотых лет: убив Сермэка, что сошло ему с рук,
он заполучил могущество и уважение в глазах всякого - от "котелков" до
бандитов, от политиков до рабочего люда. Было ясно, что это не жестокий
гангстер, вроде Капоне, с помощью автоматов расправляющийся с конкурентами в
гараже и заполняющий газетные заголовки кровью и плохой саморекламой. Нитти
был бизнесменом: именно он, а не Капоне заложил основы современной мафии.
И, как у всех руководителей, у него болел желудок: после покушения Лэнга
образовалась язва. В 1943 году, обвиненный в рэкете и находясь под угрозой
длительного тюремного заключения за попытки - вместе с Кампаньей и многими
другими - вымогательства немалых баш-лей из кинопромышленности, Нитти
вышел из своего дома в пригороде Риверсайд и отправился прогуляться под
дождем вдоль какой-то железнодорожной линии, на расстоянии квартала от
Сермэк-роад (Двадцать вторая улица, переименованная в честь мученика-мэра).
Его горячо любимая жена Анна умерла восемнадцать месяцев тому назад, а ему
сказали, что во второй раз выдержать длительный тюремный срок он не сможет.
Три свидетеля видели, как он выстрелил себе в голову. Это произошло 19 марта, не
хватило всего одного дня до десятой годовщины с того дня, как Джо Зангара
сказал: "Нажимай на кнопку".
На могильном камне Нитти написано: "Жизнь существует только благодаря
смерти".
Генерал Дэйвс умер в 1951 году за чтением в своем кабинете. Незадолго до
этого он сказал репортерам что у него нет никакого желания делиться с людьми
какой-либо мудростью через прессу. Но на прощание произнес фразу, вполне
подходящую для его эпитафии: "Бог всех нас одарил разумом!"
Джейни вышла замуж за республиканца - помощника политического лидера
графства, проживавшего в пригороде. Он дорос до сенатора штата, потом до
конгрессмена США, потерпел поражение при переизбрании после многолетней
службы, но тут ему предложили пост в администрации Никсона. В Уотергейтском
скандале он был незначительной фигурой, но восемнадцать месяцев отработал на
тюремной ферме. В это время Джейни развелась с ним, а сейчас живет в
одиночестве в Ивэнстоне, трое ее ребят выросли и разъехались. Я подозреваю, что
она присматривает себе местного бизнесмена, экс-мэра Ивэнстона,
землевладельца.
В 1948 году после удара умер мой дядя Льюис. Мы так и не помирились.
Карьера Уолтера Уинчелла как радиосказителя имела последний взлет, когда
его пригласили читать за кадром дикторский текст в ТВ-показе "Неприкасаемых".
В 1934 Джорж Рэфт снялся в фильме "Болеро", в котором, наконец-то, больше
танцевал, чем играл. Одной из его партнерш была Салли Рэнд, представившая
облагороженную версию своего знаменитого танца с веером на Всемирной
выставке. В карьере кинозвезды она не преуспела и танцевала свои танцы с веером
вплоть до смерти. К 50-м годам карьера Рэфта пошла на убыль, частично из-за его
упорного желания играть роли только "хороших парней" (Хамфри Богард сделал
свою карьеру на отвергнутых Рэфтом "несимпатичных" ролях, наподобие Сэма
Спейда в "Мальтийском Соколе"). Дружба Рэфта с личностями вроде Багзи Сигала
и брата Аль Капоне, Джона, вызвала общественное порицание, и в конце своей
шоу-карьеры он выступал в качестве приманки-рекламы в различных мафиозных
казино - от Гаваны до Лондона. В последние годы жизни наиболее удачной его
ролью стала роль заключенного на коммерческом телевидении компании "АлкаЗельцер".
Кроме того, он еще сделал неплохое представление, на котором
оплакивал свою работу в качестве профессионального танцора.
Датч Риган тоже стал актером.
Кампанью в 1955 году настиг сердечный приступ - на рыбной ловле во
Флориде, ему на спиннинг попалась рыба весом в тридцать фунтов, ставшая для
него роковой, - и он умер. Ему было пятьдесят семь.
След Миллера я потерял, его выставили из департамента, и он уехал из города,
это я знал точно. Лэнга на суде признали виновным, но немедленно было подано
прошение о новом разбирательстве. Он громко поведал репортерам, что если его
посадят в тюрьму, он все расскажет лидеру Демократической партии. Спустя год и
какие-то восемнадцать отсрочек дело опять рассматривали в суде. Лэнг подождал
несколько лет, и, когда улеглись страсти, возбудил против города дело о
восстановлении его в звании сержанта-детектива, а также оплаты за потерянные
годы и добился этого. Он еще мелькал какое-то время, но представления не имею,
что стало с ним после того, как он ушел из полиции насовсем.
Мэри Энн, конечно, уехала в Голливуд и взяла сценический псевдоним. До
того как компания "Двадцатый Век-Фокс" откупила ее контракт, она снималась в
нескольких картинах для "Монограм". Мэри Энн выходила замуж, и не один раз
- но не за меня. В прошлом году она умерла от рака легких. Как сообщил
"Нэйшнэл Инкуаэрер", она была заядлой курильщицей.
Когда я прочитал о смерти Мэри Энн, воспоминания о прошлом внезапно
пришли мне на ум. Я жил (и живу) во Флориде, выйдя на пенсию несколько лет
назад. Я женат на чудесной женщине, о которой в этой книге не написано. Мы
живем в Бока-Ратоне, но время от времени бываем в Майами. Как-то в солнечный
февральский день мы гуляли по Бейфрант-парку, когда я подошел к мемориалу с
надписью: "Я рад, что вместо вас оказался я", - и засмеялся. А она убедила меня
написать эту книгу. Что я и сделал.
Что касается выставки "Столетие прогресса", то он продержалась до
следующего года. И когда Выставка, наконец, закрылась, скопища народа
топтались на берегу озера, наблюдая за тем, как команды по сносу зданий
разбирают "Город Завтра". Восточная башня "Скай Райд" была разрушена
последней. В субботу, 31 августа 1935 года двести тысяч человек в ожидании
наблюдали за великим падением - самым великим со времени краха на Уоллстрит.
Под северные ноги здания было подложено семь с половиной сотен фунтов
термитной взрывчатки и в назначенное время Руфус Дэйвс нажал на кнопку.
"Величественная башня" рухнула.
С чрезвычайным грохотом...
Я ПЕРЕД НИМИ В ДОЛГУ
Из-за встречающихся в "невымышленных" книгах об эпохе гангстеров в
Чикаго противоречий и из-за прослеживаемой в книгах по истории тенденции
изобразить Зангару как "сумасшедшего, которому не удалось застрелить
новоизбранного президента", я обратился к газетам "Трибьюн" и "Дейли Ньюс"
того времени, в которых давали оценку очевидцы того случая со стрельбой в
Бейфрант-парке, а также к показаниям свидетелей на слушаниях по делу Зангары
и Нитти, и все найденное мной противоречило "исторической" версии
происшедшего.
Эта книга - не вымысел, хотя имеет место некоторая свобода в обращении с
фактами, впрочем, очень незначительная. Какая-то доля ответственности за
исторические неточности - лично моя, но отражается это, я надеюсь, лишь в
противоречащих друг другу несущественных эпизодах и необходимости
преувеличения значения отдельных мелких случаев, чтобы сделать повествование
более гладким.
В поисках материала для этой книги мне помогало немало изрядно
потрудившихся людей: вначале Джордж Хагенауэр, который помог развить
историю семьи Геллеров, раскрыл по газетам убийство Найдика (случай близкий с
описанием убийства Сермэка и ранением Нитти, на невымышленном материале,
не описанном еще ни в одной книге) и обнаружил многостраничный альбом
вырезок по "Столетию прогресса". Этот альбом и позволил мне "прогуляться" по
Выставке. Джордж - старинный житель Чикаго, он и еще Майк Голд,
положивший глаз на мелкие подробности, касающиеся истории города,
обеспечили меня бесценной поддержкой и помощью Кроме того, мне очень помог
Джей Мейдер из майамского "Геральда". Если мне удалось воссоздать некоторое
ощущение Чикаго или Майами 30-х годов, это почти полностью их заслуга.
Своим опытом поделился Джим Арпи из "Квайд-Сити-Таймс". Кроме того,
помог отставной полицейский репортер Пол Конуэй (из девенпортского
"Демократа" и "Квайд-Сити-Таймса", а также Рик МакКвири и Дэйв Линд из
"УОК - ТиВи". Карикатурист Терри Битти мой друг и сотрудник, поддерживал
меня, помогая в исполнении этого замысла (и дал еще один альбом с вырезками -
дневник "Столетия прогресса", сделанный его бабушкой, когда она работала на
Выставке). Также я хочу поблагодарить Доминика Эйбела, моего агента; издателя
Тома Дании и его помощницу Элен Лунэм; Рика Маршалла, который, будучи
издателем "Филд Энтерпрейзис", убеждал меня написать книгу о частном сыщике
30-х годов; Боба Рэндиси, который делал то же самое; и Сару Лифтон, у которой,
видимо, выработалась привычка помогать мне потихоньку.
Благодарю также Д. Э. Уэстлейка и Микки Спиллейна за моральную, - и не
только, - поддержку при написании этого романа.
При поиске материалов для "Настоящего детектива" просмотрены сотни книг,
а также статей из журналов и газет. Особенно я признателен анонимным авторам
томов "Проект федеральных авторов", посвященных штатам Флорида, Джорджия,
Иллинойс и Айова, которые были изданы в конце 30-х годов, кроме того, были
полезны некоторые социологические исследования университета Чикаго.
После того, как возвращены все долги, или, по крайней мере, о них
официально заявлено, остается один: эта книга никогда не была бы написана без
постоянной помощи и поддержки моей жены, партнера и жесточайшего (и
лучшего) критика, Барбары Коллинз.
1 дюйм равен 2,54 см.
1 фунт равен 453,6 г.
1 фут равен 30,48 см.
Понсетия - цветок, у которого в декабре, к Рождеству, становятся красными верхушечные
листья.
Торпеда (жарг.) - своего рода элита банды, выполняющая особо сложные поручения.
По-немецки "портной" - Шнайдер, а по-английски - Тейлор.
Меттерних Клеменс (1773-1859) - глава Австрийского правительства в 1809-1821 гг., канцлер
в 1821-1848 гг. Противник объединения Германии. Конец его власти положила Революция 1848-1849
гг.
Шаббат - субботний отдых, праздник, предписываемый иудаизмом.
Петля - ж.-д. ветка, соединяющаяся с основной магистралью.
Коронер - следователь по делам, связанным с убийствами.
Пентхауз - фешенебельные апартаменты на крыше небоскреба.
Что означает помолвку.
По Фаренгейту; приблизительно 4° по Цельсию.
"Желтые страницы" - справочный указатель фирм и агентств в телефонной книге.
Арт-деко - стиль, вошедший в моду после Парижской выставки "Современное декоративное и
промышленное искусство"
"Стеклянная челюсть" (жарг). - боксер, не умеющий держать удар.
Патронаж - раздача постов и должностей победившей на выборах партией в США.
Ай. У. У. - Союз промышленных рабочих мира.
Джон Уилкс Бут в 1865 г. застрелил президента США Авраама Линкольна в театре во время
спектакля.
Действующим президентом в это время был Гувер; Рузвельта только что избрали от
Демократической партии.
Олдермэн - член городского совета.
Макс Аллан Коллиз
Двойник (Настоящий преступник)
"True Crime" 1984, перевод Ю. Комова, Т. Печурко
КОММИВОЯЖЕР
13 июля 1934 г. - 23 июля 1934 г.
Кто-то должен был взорвать "пузырь" Салли Рэнд.
И выбор пал на меня. В конце концов, именно меня она наняла, чтобы выяснить
правду о самопровозглашенном нефтяном миллионере из Оклахомы. Он сделал ей
предложение в прошлую субботу вечером. А до этого был месяц цветов, подарков и
ночных встреч, хотя только Бог знает, где Салли, занятая в разных шоу в клубе
"Парамаунт", в театре "Чикаго" и, конечно, здесь, на Всемирной выставке под
названием "Улицы Парижа", находила время для этого старика.
Ее пресс-агент попытался заставить поверить всех, кроме, пожалуй, жителей
Чикаго, в то, что именно Салли воплотила в жизнь идею этой Всемирной выставки,
будто старая выставка "Столетие прогресса" оставалась унылой дырой до тех пор,
пока Салли не сбросила с себя штанишки и не пристроила сзади страусиные перья.
Благодаря такому решительному шагу турникеты у входа на Выставку стали вертеться
так же активно, как и "отцы" города в своих могилах.
Только все это было лишь желанным сном агента: помощь, оказанная Салли Рэнд
устроителям Выставки, была ценной, но едва ли решающей. Всю осень, зиму и весну
Чикаго наблюдал, как растут декоративные башни и шпили на восьмидесяти шести
акрах земли вдоль озера, а летом уже весь город жадно рвался расстаться с
проблемами настоящего и перенестись хоть на время в этот Город Завтрашнего Дня. И
турникеты завертелись сразу же, но Салли была в этой кутерьме лишь одной из
представительниц небольшой команды экзотических танцовщиц, которые помогали
раздувать нынешний чикагский пожар .
Кроме обнаженных женщин на Выставке можно было увидеть многое. Например,
как ткут шелковые чулки или же Библию Гуттенберга (и печатный станок, на котором
она была отпечатана), или экспресс-лайнер через Ла-Манш, линию сборки
автомобилей и даже то, что называется телевидением. Вам могли показать как сам
миллион долларов (в "Федерал билдинг" под вооруженной охраной), так и
бриллианты такой же стоимости (в главном выставочном здании, также охраняемом).
Дети всех возрастов с удовольствием взирали на гипсовых динозавров Синклера Ойла,
на деревню семинолов, где настоящие индейцы сражались с настоящими
аллигаторами. Здесь были обложки "Тайм" и "Форчун" высотой в два этажа и
термометр девятнадцатиэтажной высоты. Вам бы показали много больше, чем просто
голую Салли Рэнд.
Нет, ничего плохого в том, чтобы видеть голую Салли Рэнд, не было. Я побывал на
ее шоу в прошлом году, когда Выставка только открылась, и, черт побери, на Салли
действительно ничего не было. Ребята не врали. В этом году она обменяла свои перья
на большой прозрачный баллон, назвав его "пузырем", и теперь он доводил ее наготу
до немыслимого предела.
Я полагал, что большинство богатых представителей мужской части Чикаго
побывали на шоу Салли еще во время недели открытия Выставки. Но для меня же это
было первое посещение "Столетия прогресса". Хотя Выставка открылась месяц назад,
я уже имел представление о шоу по своим прошлогодним впечатлениям.
Как и для многих жителей Чикаго, Выставка 1933 года для меня означала работу.
Тысячи рабочих мест были созданы братьями Дэйвс - Руфусом Т., президентом
Выставки, и его старшим братом генералом Чарльзом Г., бывшим вице-президентом
Соединенных Штатов при Кулидже. Их считали тем мозговым центром, который
стоял за организацией "Столетия прогресса". Можно говорить что угодно о братьях
Дэйвс, обзывать их бизнесменами-банкирами, действовавшими в собственных
интересах. Но благодаря им в наш Город Ветров была накачана куча денег.
Владельцы отелей, ресторанов и театров использовали эту ситуацию - до
Выставки большинство из них были на грани банкротства. Вновь открывшиеся ночные
клубы и таверны, после того как в апреле 1933 года, в первое лето Выставки, пиво
стало легальным, ломились от посетителей. "Сухой закон" задохнулся своим
последним вздохом (он был отменен только несколько месяцев назад), и "Столетие
прогресса", купаясь в пиве, стало празднованием наступающего лучшего "мокрого"
завтра.
Конечно, большинство посетителей Выставки были иногородними. И в поток этих
солидных граждан с ферм и деревень Среднего Запада влились карманники со всех
концов Соединенных Штатов. Именно сюда заявился и я.
Я - Натан Геллер. Частный детектив, в прошлом - полицейский в штатском,
специализировавшийся на поимке карманников. Учитывая мой опыт в прошлом, меня
наняли для обучения частных полицейских, работающих на территории Выставки,
искусству выявления и поимки карманников на месте преступления. И я занимался
этим делом тогда все лето и осень, вплоть до закрытия Выставки в ноябре. За такую
работу мне неплохо платили.
Нанял меня генерал Дэйвс, но вовсе не потому, что я был таким уж
благопристойным гражданином. Просто мне удалось застать его врасплох. Но это уже
другая история, и когда-нибудь она будет рассказана. В интересах нашего
повествования достаточно будет сказать, что, рассчитавшись за мой труд в прошлом
году, генерал Дэйвс не счел нужным вторично воспользоваться моими услугами.
Это, а также кое-какие прошлогодние неприятности, связанные с Выставкой,
удерживали меня от нее подальше. Сейчас же в душный июльский полдень, когда я
бродил по аллее Выставки, заполненной улыбающимися женщинами в летних ярких
ситцевых платьях и шляпках с широкими полями, мужчинами в рубашках и
соломенных шляпах, детьми в коротких штанишках, меня переполнило чувство
ностальгии по этому месту. В свое время я был здесь с женщиной, которую любил.
Все еще любил.
Но теперь она в Голливуде, а я - в Чикаго, почти безработный и полуголодный. И
вот Салли Рэнд оказалась моей первой клиенткой за два последних месяца если не
считать рутинную работу, которую я выполнял для одной фирмы розничной торговли,
проверяя кредитные оценки и исследуя страховые претензии. Детективное агентство
"А-1" (я) неплохо отработало свой первый год но, к несчастью, оно (я) оказалось в
провале на второй год и существовало главным образом за счет средств накопленных
ранее. Если мистер Рузвельт и выводил страну из Депрессии, то он начал не с Чикаго.
Итак, я снова оказался здесь, чувствуя себя довольно неуютно в своем легком
белом костюме и панаме с широкими полями (память о работе во Флориде в прошлом
году). Я бродил без дела по аллеям "Города Завтрашнего Дня", в тени двойных,
подобных Эйфелевой, башен знаменитого Выставочного Колеса обозрения, где
"корабли-ракеты" скользили над плоскими крышами павильонов. Одна из башен
называлась Амос, другая Энди, но я их всегда путал. Сев в двухэтажный автобус, я
занял плетеное кресло наверху в открытом салоне, где легкий ветер с озера разгонял
надоевшую жару. Здесь, на Выставке, меня не покидало странное чувство, словно я
превратился в свой собственный дух, преследующий себя самого... Я сошел на
"Улицах Парижа", в которые можно было попасть, пройдя сквозь большой белокрасно-синий
фасад, оформленный в виде парохода.
Внутри узкие "улицы" патрулировались ненастоящими жандармами. Уют
создавали кафе на тротуарах с полосатыми навесами и маленькими круглыми
столиками, стоявшими под большими цветастыми зонтами. В ларьках можно было
купить парижские шляпы, изготовленные модистками с Норт-Сайд, и скетчи на
самого себя, нарисованные древесным углем студентами из Тауер Таун в беретах и с
приклеенными усами. Вдоль аллей рыскали торговцы каштанами, бродячие трубадуры
и девушки, продающие букетики цветов. При этом вас не беспокоили ни навязчиво
пристающие таксисты, ни проститутки. Плоские поверхности хрупких наружных стен
были оклеены яркими завлекающими плакатами, а в открытом плавательном бассейне
"Лидо" проходили бесплатные представления купающихся красоток, таких же
симпатичных, как мисс Рэнд.
Но мисс Рэнд теперь была звездой (после своего прошлогоднего успеха здесь она
снялась в Голливуде в фильме с Джорджем Рэфтом) и имела свое собственное ревю
Кале де ла Пакс с танцующими девушками. Через полчаса у нее начинался дневной
спектакль, поэтому вошел внутрь, назвал ее имя официанту, чей французский
прозвучал как "сюда, мон сюэр" . Он усадил меня возле площадки-сцены за столик
размером немногим больше почтовой марки.
Заведение было почти заполнено, большей частью парочками, причем, мужчины
пытались спрятать ухмылки предвкушения, женщины делали смущенный вид, более
из возбуждения, чем из любопытства. Между тем вентиляторы над головой и холодное
пиво создавали в помещении прохладу.
Шоу проходило на танцевальной площадке, за ней на сцене ярусами сидели
оркестранты в токсидо. Я выпил половину второго бокала пива, когда оркестр начал
играть что-то неуловимо парижское. Лампы потускнели, и танцевальный круг
заполнился девушками-блондинками в дымчатых одеждах, двигающихся по кругу в
газовых платьях словно бездарные, но хорошо оплачиваемые Айседоры Дункан.
После того как девушки удалились и подсветка зала стала синей, на сцену
выскользнула Салли в облегающем белом платье, с развевающимися длинными
белокурыми локонами. Ее сопровождал огромный пузырь, похожий на воздушный
шар, который, казалось, двигался сам по себе. Оркестр, сосредоточившись на своей
музыке, играл "Лунную сонату" Бетховена. В этот момент белое платье Салли словно
случайно стало постепенно сползать с плеч, обнажая грудь. И вскоре упало к ее ногам
под возгласы одобрения зрителей. Она продолжала двигаться, "призывая" себя
прозрачным шаром. Но когда оркестр перешел к вальсу Брамса, ее движения за шаром
стали более откровенными. И вот наконец синий свет померк. Салли, нагая, с
синющими словно у Годивы волосами, грациозно воздев руки вверх, подняла шар.
Когда я вошел в ее раздевалку за сценой, она сидела за подсвеченным большим
полукруглым зеркалом, расчесывая свои не очень длинные светло-каштановые волосы.
Парик из длинных белокурых волос украшал голову стоящего рядом манекена. На
Салли был голубой шелковый халат, в зубах - шпильки для волос.
- Геллер, - сказала она, не вынимая шпилек изо рта и глядя на меня в зеркало,
- я видела тебя возле площадки. Как тебе мое шоу?
- Очень понравилось. Я всегда любил классическую музыку.
Она положила на столик у зеркала щетку для волос и шпильки, повернулась и
взглянула на меня. Открытая алогубая улыбка Салли казалась вполне искренней. У нее
были самые длинные ресницы, которые я когда-либо встречал у женщин, а глаза -
того же цвета, что и халат.
- Культурный любовник, да? - сказала она. - Снимите вашу шляпу и положите
на стул. Мне нравится ваш белый костюм.
Я снял шляпу, подвинул стул.
- Я чувствую себя словно мороженщик...
- Так что ты разузнал для меня? Маленький электрический вентилятор вращался
на столике слева, описывая круги и разгоняя воздух.
- Ваш любезный папашка, может быть, и золотоискатель...
Она несколько разочарованно взглянула на меня.
- Хм?
- Он и в самом деле занимается нефтью. Владеет бензоколонкой.
- Маленький лживый хорек.
- Эти тяжелые времена... когда-то у него была дюжина бензоколонок по всей
Оклахоме, и он вполне преуспевал. Сейчас его дела похуже, немного хуже.
- Но он не делает двух грандов в неделю, как "преданный Вам..."
- О! - сказал я, - не говорите такое человеку, которому вы платите десять
баксов в час плюс расходы.
- Может, вы занимаетесь не тем бизнесом?
- Мне это уже говорили раньше. Но никто не предлагал два гранда, чтобы я
прыгал вокруг на радостях своем праздничном костюме.
Она улыбнулась и наклонилась вперед, сложив руки, пои этом ее шелковый
голубой халат слегка распахнулся, немного обнажив красивой формы небольшую
грудь.
- Ты выглядишь весьма привлекательно в своем праздничном костюме, -
заметила она. Я покачал головой и усмехнулся:
- Но я не стою двух грандов. Закурив, она предложила мне сигарету.
- Нет, спасибо. Никогда не имел этой привычки. Она пожала плечами.
- Это хорошо. Геллер, почему ты не заигрывал со мной?
Я не ожидал такого поворота, и мне потребовалось некоторое время, чтобы
ответить.
- Вы моя клиентка, - сказал я, - это было бы неэтично.
- Этика? В Чикаго? Думаю, ты понимаешь, что я нахожу тебя привлекательным.
А в этом городе женщины выглядят куда хуже, чем Салли Рэнд.
- Понимаю.
Она выпустила кольцо дыма.
- Ты меня боишься?
- Почему... Потому что ты звезда? Я и раньше встречал знаменитостей.
- Ты спал с кем-нибудь из них?
- Только с Капоне. Он храпит.
Она рассмеялась, это был звонкий, очень женственный смех. Но у этой маленькой
дамы, без сомнения, был сильный характер.
- Значит, мой миллионер ненастоящий, да? Ладно, легко приходит, легко уходит.
В любом случае я не хотела бросать шоу-бизнес. - Она вздохнула и снова
повернулась к зеркалу. - Сколько тебе лет. Геллер?
- Двадцать восемь.
Вентилятор на столике вращался, его лопасти разгоняли воздух.
- Мне почти тридцать, - сказала она. - Сколько еще времени я смогу снимать
одежду, чтобы на это жить?
- Глядя на тебя, думаю, достаточно долго.
Она была обречена оставаться здесь, даже и не в шоу-бизнесе. Она могла бы стать
разносчицей сигарет, девушкой в хоре, танцовщицей в ревю Гуса Эдвардса,
статисткой в немом кино, девочкой-звездой в Голливуде, но уже сейчас ее звезда
клонилась к закату. В двадцать восемь лет к Салли наконец пришел ежевечерний
успех после четырнадцати лет работы в шоу-бизнесе.
Теперь она показывала свое тело из-за вентиляторов и пузырей, когда не была
поглощена ухаживаниями, создававшими ей пикантную славу.
- Мое настоящее имя, как тебе известно, Элен, - сказала она, - Элен Бек. Но
очень немногие так меня называют.
- Ты хочешь, чтобы я звал тебя Элен?
- Я думаю об этом, - она принялась расчесывать свои волосы. Белокурый парик
на манекене немного колыхался под дуновением электровентилятора. - Ты знаешь,
где я взяла свое имя?
- С перечня важных персон, публикуемых Рэнд Мак-Нелли?
- Вижу, что ты читаешь газеты.
- А кто не читает? Ты более известна, чем Первая Леди .
- И, черт возьми, гораздо лучше выгляжу.
- Да, но и я тоже.
Она повернулась, улыбнулась и взглянула на меня.
- Почему ты все еще здесь? - без злости спросила она.
- Я не знаю.
- Ты подумываешь, как бы за мной приударить?
- Может быть.
- Что изменило твои намерения?
- Ты больше не моя клиентка.
- И это меняет ситуацию?
- Не исключено.
Она встала, и халат соскользнул с плеч, открыв ее прекрасные груди. Она была
еще напудрена, для сцены. От нее приятно пахло.
Приблизившись к ней, я поцеловал ее.
Это был милый поцелуй, но какой-то странный. Она посмотрела на меня
печальными синими глазами сквозь длиннющие ресницы.
- Что случилось, Нат? Что не так?
- Ничего, - сказал я, отодвигаясь. - Может быть, мне лучше уйти?
- Это из-за той твоей актрисы.
- Ты... Ты знаешь о ней?
- Я много чего знаю. Она бросила тебя и отправилась в Голливуд. Ты ей ничего
не должен.
- Мы все еще переписываемся.
- И ее письма согревают тебя ночью?
- Не слишком. Да и нужно ли в такую погоду?
- Может быть, нужно. Подойди и снова поцелуй меня.
Секунду подумав, я выполнил ее просьбу. На этот раз получилось лучше.
- Тебе нужна новая девушка, - сказала она, привлекая меня в свои объятия.
- Может, мне нужна новая актриса, - прошептал я в ее сладкую, пахнущую
пудрой шею.
Она легко отстранилась, не выпуская меня из объятий. Ее глаза, улыбка были
понимающими и очень нежными.
- Как и большинство актрис, я всего лишь девушка с фермы в Миссури, -
сказала она. - Мы никакие не особенные. Мы только играем в особенных.
- Ш-ш... Элен.
Пол был жестковат, но нас выручил ее шелковый халат.
Теперь мне нужна была другая клиентка.
Он ждал у дверей моего офиса, держа шляпу в руке.
Офис находился в конце холла на четвертом этаже здания на углу улиц Ван-Барен
и Плимут. Отсюда было рукой подать до первоклассного клуба "Стандарт". Но
справедливости ради добавлю: отсюда так же близко располагалось несколько
ночлежек для нищих. Чикаго - город без предубеждений, здесь соседствовали
бездельники и банкиры, шлюхи и дебютантки, преступники и полицейские. Место
нашлось для каждого. Только не спрашивайте, чтобы не расстроить меня, кто занимал
помещения рядом с моим офисом.
Все здание заполнено мелкими бизнесменами, второсортными докторами и
третьесортными юристами и возможно, одним первоклассным детективом, который
безусловно, заслуживал лучшего соседства.
Поэтому если кто-то и преодолевал три этажа и ожидал у дверей моего офиса, так
это был или налоговый инспектор, или судебный курьер, или потенциальный клиент.
А я, следуя по коридору между деревянными или чаще всего стеклянными стенами
офисов, чувствовал себя, словно рыба в аквариуме. Одновременно я пытался
разглядеть посетителя и определить его намерения.
Меня ждал бледный блондин с темными усами, облаченный в безупречно сшитый
коричневый костюм с галстуком-бантом коричневатого тона. В руках держал
соломенную шляпу с шоколадного цвета лентой. У него был тонкий, длинный нос и
серо-голубые глаза за крупными стеклами очков. Он выглядел вполне безобидно, а
судя по тому, как стоял, чуть склонив голову, казался стеснительным и даже
застенчивым. Так обычно выглядели либо клиенты, либо судебные курьеры. Для вас,
наверное, не секрет, что судебные курьеры всегда стараются принять застенчивый вид.
А вдруг он все-таки окажется клиентом? Я подошел к нему.
- Мистер Геллер? - спросил он, улыбнувшись, отчего кожа на его лице
напряглась у щек. Казалось, он никогда раньше не улыбался.
- Правильно, - ответил я, а он, пока я открывал дверь из толстого стекла, встал
сбоку.
- Мне бы хотелось узнать, какие услуги вы предоставляете, - сказал он.
Я улыбнулся и сделал рукой приглашающий жест.
- Прошу, - и он, кивнув головой, вошел внутрь. Мой офис - большой, но в нем
не было приемной, всего лишь одна большая светлая комната со стенами,
оштукатуренными в кремовый цвет. Напротив двери стоял большой исцарапанный
дубовый стол. Я немедленно открыл окна, чтобы впустить немного свежего воздуха.
Из окон открывался вид на Эль . Кроме стола, мебели было немного - кожаная
кушетка с заштопанными прорехами, деревянный шкафчик с картотекой, вешалка для
шляп и справа, у стены - большой коричневый шкаф.
- Это кровать Мерфи ? - спросил мой клиент. Подвинув ему стул, я устроился
напротив за столом.
- Да, как у Пинкертона. Мы работаем круглосуточно.
Он пожал плечами, слишком смущенный, чтобы поддерживать разговор.
- Просто я... удивился. Не часто встретишь кровать Мерфи в офисе.
- Я живу здесь, - пояснил я, снял пиджак, бросив его на стол, и отпустил
галстук, закатывая рукава рубашки. Было очень жарко, и у меня, в отличие от Салли
Рэнд, не было вентилятора. - Если хотите снять пиджак, будьте моим гостем,
чувствуйте себя как дома.
Он отмахнулся от этого предложения, несмотря на обильный пот, выступивший у
него на лбу, и, положив свою шляпу на край стола, недоверчиво спросил:
- Вы живете здесь?
- Стараюсь не афишировать этого, потому что подобное признание не
производит на клиентов такого впечатления, какое произвело на вас. Но у меня есть
соглашение с домовладельцем, что я буду жить в офисе в обмен на плату за
помещение. Я здесь своего рода ночной сторож.
- Понимаю, - он сложил руки, скрестил ноги, явно размышляя, стоит ли
воспользоваться моими услугами.
- Времена тяжелые, - сказал я.
Он бросил на меня отсутствующий взгляд.
- О да. Конечно. Я... Меня не волнует, что у вас нет...
- Секретарши или помощников. Или приличной мебели.
Он снова улыбнулся, но эта была, скорее всего, нервная гримаса. Лицо осталось
недвижным, словно маска.
- Я небогат, поэтому не смог обратиться к кому-то, вроде... Пинкертона или
Харгрейвса. Скажите, каковы ваши расценки, мистер Геллер?
- Десять долларов в день плюс расходы.
Он кивнул, потеребил ус, привычно проверил, как сидят очки на его носу.
- Это дорого для вас? - спросил я. - Заверяю, что я весьма квалифицированный
специалист. Несколько лет работал в полиции Чикаго.
Он снова выдавил улыбку.
- Я ничего не имею против, мистер Геллер. Не имею ни малейшего
представления, откуда взялась в нем эта внезапная, пусть и слабая, вспышка юмора, но
короткий всплеск в его серо-голубых глазах исчез так же быстро, как и появился, он
сказал:
- Я испытываю к вам полное доверие, мистер Геллер.
Такое признание меня буквально ошарашило.
- Почему? - спросил я.
- Ну... скажем так - вы были мне рекомендованы юристом.
- А почему это сделал ваш юрист?
- Я... хм... я не сказал, что это был мой юрист, мистер Геллер.
- Если я рекомендован вашим юристом, то мне хотелось бы знать его имя.
- Это важно?
- Если я не знаю его, начну размышлять, в чем тут дело. Извините меня,
единственно, что я не могу позволить своим клиентам, так это быть уклончивыми в
разговорах со мной. Я не могу делать для вас честную работу, если вы скрытны со
мной.
- Мне посоветовал к вам обратиться Луи Пикет, - сказал он мягко.
- Луи Пикет? - удивился я.
Однажды я сделал работу для Пикета - оказав через него услугу одной фигуре в
подпольном мире. Большинство дел Пикета было связано с уголовным
законодательством, поэтому неудивительно, что он имел связи одновременно и с
преступным миром, и с местными властями, различие между которыми почти не
прослеживалось.
Пикет имел обширную и, по-видимому, в значительной степени частную
практику. В конце концов, он был в прошлом городским прокурором, правда, при
особенно коррумпированной администрации Большого Билла Томпсона. То, что
перечень клиентов Пикета включал также грабителей банков и гангстеров, среди
которых был Лео Броверс, осужденный убийца Джейка Лингла, только поднимало его
авторитет.
- О'кей, - сказал я, все еще недоумевая. - А откуда вы знаете Пикета?
- Его как юриста мне рекомендовали мои наниматели.
- А кто ваши наниматели?
- Мне бы не хотелось вовлекать их... Они занимаются торговлей зерном и
обслуживанием за пределами Гэри... - Он прочистил горло и добавил: - Индиана, -
словно я не знал, где находится Гэри.
Ладно, это по крайней мере могло что-то прояснить: нельзя исключать контакты
компании по торговле зерном с преступниками, которые в недавние бутлегерские
времена могли вывести ее владельцев на Пикета. Это представлялось столь же
невинным делом, как и внешний вид моего клиента.
Я достал из левого ящика стола желтый блокнот и приготовился записывать.
- Почему бы нам не начать с вашего имени, - предложил я.
- Говард, - сказал он, - Джон Говард.
- Прекрасно, мистер Говард. Так что же я могу для вас сделать?
Он выпрямился, сидя на стуле, и положил руки на колени.
- Мне это не просто изложить...
- Ведите себя так, словно я ваш юрист, мистер Говард. Что бы вы ни сообщили,
останется конфиденциальным... Что-либо смущающее... все останется в этих стенах.
Между нами. И какова бы ни была ваша проблема, Думаю, она не из тех, с чем бы мне
не приходилось иметь Дело раньше. Словно доктор, я видел массу различных
болезней.
- Я думаю, что моя жена обманывает меня. "Можно представить", - подумал я и
сказал:
- Продолжайте.
- Я торговец, разъезжающий коммивояжер. Приходится разъезжать, продаю
корма и зерно в магазины двух штатов. Поэтому большую часть времени я нахожусь в
дороге, иногда неделями не бываю дома.
- Понимаю.
- И Полли... Полли всегда отличалась некоторым вольнодумством и независимым
характером.
- Как давно вы женаты?
- Уже больше года. Несколько месяцев назад я получил новую территорию для
сбыта продукции, это открывало передо мной большие возможности. Такого шанса я
не мог упустить. Но только это означает... быть вне дома чаще, чем раньше. Ее,
казалось, это не озаботило. Но мне хотелось, чтобы она проявила беспокойство. А на
прошлой неделе я узнал, что она стала работать в кафе. Поступила на работу, даже не
сказав мне. Я повздорил с ней из-за этого, спросил, почему она так поступает, разве я
не зарабатываю хорошие деньги, разве не забочусь о ней? Но она ответила, что просто
скучала и что девушка может зарабатывать и пользоваться своими собственными
небольшими деньгами.
- У вас есть дети, мистер Говард?
- Нет. Пока нет. Я надеюсь, что...
- Понимаю. Разве это плохо, если ваша жена будет иметь работу, будет чем-то
занята?
- Полагаю, что нет.
- В такие времена, как нынешние, иметь дополнительные деньги... Разве из-за
этого стоит сердиться?
- Возможно, нет...
- Полагаю, что некоторые мужья радовались бы дополнительному доходу.
- Возможно...
- Если у вас нет других оснований для подозрений, я должен дать вам совет,
несмотря на то, что не хотелось бы терять перспективного клиента, оставить все как
есть.
Снаружи грохотала Эль. Он выглянул и посмотрел на нее, словно мир проходил
мимо него. Я выждал, пока шум миновал, прежде чем вернуться к разговору.
Затем, когда в комнате снова наступила тишина, он взглянул на меня и сказал:
- Она должна была сказать мне.
- Что сказать?
- Что работает! Она должна была спросить меня.
- Вы имеете в виду, спросить вашего разрешения?
- Да, конечно! Я... я же муж, разве не так?
- Кто-то должен носить брюки, - сказал я, оставляя как мне казалось, сарказм
при себе.
- Но это не главное, что меня расстроило. - Скажите, что еще. Он отвел глаза в
сторону.
- Она работает под своей девичьей фамилией - Гамильтон.
Это выглядело забавным, но вовсе не зловещим.
- Она просто защищает свою независимость, - сказал я.
- Но она замужняя женщина!
- Замужние женщины имеют право поступать по-своему. Как бы то ни было,
многие из них так полагают.
- Она может утверждать больше, чем свою независимость, - он говорил, едва
шевеля губами.
- Вы думаете, что она встречается с другими мужчинами, да?
- Я прошу, чтобы именно это вы выяснили.
- У вас нет иных причин подозревать жену в неверности, кроме той, что она
использовала девичью фамилию, чтобы получить работу?
- Есть другие причины.
- Да?
Он тяжело вздохнул, снова взглянул на Эль.
- Это личное.
- Заработать рога - это тоже личное дело, мистер Говард. Убедите меня, что я не
буду впустую тратить ваши деньги, принявшись за эту работу.
- Это как она... Как она ведет себя... в постели.
- Вы хотите сказать, холодно?
Он очень печально посмотрел на меня своими серо-голубыми глазами.
- Вовсе нет. Совершенно наоборот.
- И что в этом плохого? Мне бы проблемы этого парня.
- Она делает вещи, которым я ее не учил.
- Ох! Может, она обладает воображением, может, e нее есть подруга, которая
поделилась с нею некоторыми секретами.
- Или прочитала сексуальные наставления. Или обладала до нашего брака
большим опытом, чем поначалу проявляла. Да. Я думал над этим. Но она очень
усердна в постели, словно старается увести любые подозрения, какие у меня могут
возникнуть. Кроме того, муж чувствует, когда его жена неверна, разве вы этого не
знаете? В действительности я знал много случаев прямо противоположных, но к чему
спорить, чтобы потерять деньги?
- Я буду рад разобраться с этим, мистер Говард. С одной только целью -
успокоить вас. Я склонен думать, что ваша жена верна вам по-прежнему.
- Молюсь, чтобы вы оказались правы, мистер Геллер.
Он сообщил мне необходимые данные - адрес кафе, 1209 1/2 Вест Вильсонавеню.
Это в районе, известном под названием Аптаун , он так назывался, потому что
там кончалась Эль. И адрес их квартиры в "Мельден Плаза Отель", в нескольких
кварталах от того заведения, в котором она сейчас работала.
Он также оставил мне ее моментальную фотографию: хорошенькая, с щечками
яблочком девушка, которая казалась прямо-таки олицетворением невинности. Я в
свою очередь дал ему также несколько разъяснений - заверил, что буду следовать за
его женой, как тень, так что она ничего не заметит. Если обнаружу, что она имеет
любовника или любовников, не пойду на прямой конфликт. Он не хотел такого рода
осложнений или замешательства, определенно не хотел. Я заверил его также, что его
жена и любой любовник не будут знать, что я нахожусь рядом. Такова была моя
работа. Он не хотел никаких фотографий, не выискивал доказательств в целях
получения развода.
- Я только хочу знать правду, мистер Геллер.
- Это редкий товар, мистер Говард, а тем более в Чикаго, - сказал я.
Я попросил у него двадцать пять долларов задатка. и он, поднявшись со стула,
вынул из неплохо набитого бумажника пять десяток.
- Поскольку я буду находиться в поездке и вы не сможете связаться со мной, -
сказал он, выкладывая пять кредиток на стол, словно игрок в покер, - предпочитаю
заплатить вам сейчас за полную недельную работу.
Я, конечно, не возражал.
- Прекрасно. Но если на это потребуется больше, чем неделя...
- работайте. Я скоро свяжусь с вами. С прощальной безрадостной, натянутой
улыбкой он протянул мне руку, и я, стоя за столом, пожал ее. - Ценю вашу помощь,
мистер Геллер.
- Я надеюсь, что смогу быть полезным, доказав, что у вас хорошая, преданная,
любящая жена.
- Молюсь об этом, - сказал он, - молюсь. Потом он ушел, а я, положив деньги
в карман, стал размышлять, где раньше мне приходилось видеть эту изображенную на
снимке хорошенькую девушку со щечками яблочком.
Я начал работу в следующий понедельник. Это был день, когда жара стала понастоящему
нестерпимой. В семь часов утра я сел в поезд, направлявшийся в Аптаун
- район в шести милях к северу от Лупа. Из-за невыносимой жары все мужчины в
вагоне были в одних рубашках. Пиджаки либо висели у них на руке, либо были
оставлены дома. Единственные мужчины, которых в этот день я видел в пиджаках, -
это пожилые джентльмены, сидевшие на скамейках перед станцией Эль на углу
Вильсона и Бродвея. Они казались непременной принадлежностью местного
ландшафта, частью украшений станции, вроде мраморной арки с часами, что
возвышалась над ее входом.
Станция Эль, сооруженная, как говорили, в виде копии нью-йоркского ГрандСентрал
, была типичной постройкой Аптауна с его наивно-грандиозным
самомнением. Хотя лишь несколько зданий были выше трех этажей - пара отелей,
столько же жилых домов и случайных зданий под офисы, Аптаун не без оснований
воображал себя миниатюрным Лупом. Пряничная архитектура его зданий носила
отпечаток влияния другой чикагской ярмарки - Колумбовой выставки 1893 года, на
которой царствовал смешанный европейский псевдоклассический стиль архитектуры.
Поэтому в Аптауне по сей день сохранялась эта выставочная атмосфера. Здесь были
дворцы кино вроде "Ривьеры", танцевальные залы вроде "Арагона",
специализированные магазины, универсальные магазины, банки, аптеки, чайные,
лавки деликатесов, рестораны - от русских и польских до греческих и шведских
кафетериев.
В эту жаркую погоду берега озера Мичиган, восточной границы Аптауна, могли
представлять интерес только для одного вида бизнеса, представленного будочками.
где продавались апельсиновый сок и мороженое, а также барами и кафе, в которых
могли предложить выпить что-либо прохладительное.
Кафе, в котором работала жена Говарда, находилось в квартале от станции. На его
вывеске, простиравшейся над тротуаром, я разглядел надпись "Сандвичи". Это было
трехэтажное здание с квартирами наверху. Поскольку в адресе стояло "1/2", я ожидал
увидеть грязную дыру в стене. Но когда проходил мимо и заглянул в окно, то увидел
длинную стойку, пространство на восемь - десять столиков и трио официанток, одна
из которых была хорошенькой, со щечками яблочком - Полли.
Вот и все, что довелось мне увидеть мимоходом, и я прошел через улицу в
четырехэтажное здание меблированных комнат под названием "Вильсон Армc".
Нижний этаж занимал бар, бюро регистрации находилось на втором этаже. Заведение
не могло конкурировать с "Эджвотер Вич", но и не было ночлежкой. Я заплатил за три
ночи - меня поразило, в какую сумму это обошлось, и арендовал электрический
вентилятор на один день. Двадцать пять центов за вентилятор - это настоящий
грабеж, ведь я знал клерков в магазине, которые получали всего десять центов в час и
были этому рады. Но стояла жара, у меня был задаток в пятьдесят баксов. которыми я
мог располагать, а Чикаго отличался своими грабежами даже и в старые добрые
времена.
Итак, я сидел в маленькой комнате на втором этаже у открытого окна, вентилятор
на столе кружил своими лопастями, пытаясь освежить меня. Развалившись на легком
стульчике, я постарался устроиться поудобнее, распустил галстук и расстегнул
рубашку.
По мере того как день продвигался к полудню, улица заполнилась мужчинами в
одних рубашках и девушками в легких летних платьях. Одежда прилипала к фигуркам
девушек, предлагая вам иногда приятное и пикантное зрелище, чего нельзя было
сказать о мужчинах с пятнами пота под мышками на их рубашках. Детей школьного
возраста здесь вертелось немного - большинство находились на пляжах. Чаще можно
было увидеть солидных матрон в широкополых шляпах и просторных платьях,
которые катили перед собой коляски для покупок, поглядывая по сторонам.
В эту жару никто, кроме работающей смены, не оставался в помещениях. Даже в
прохладную погоду на улице было полно народу. Бродвей и Вильсон были сердцем
крупного коммерческого района Аптауна, припаркованные автомобили вытянулись по
обеим сторонам улицы, мимо постоянно проносились такси, находившие иногда
пассажиров.
Кафе Полли делало оживленный бизнес, люди то и дело заходили, чтобы выпить
кока-колы или лимонада. Прохладительные напитки были сегодня нарасхват. Ребятастуденты
(или, во всяком случае, юноши студенческого возраста) сидели либо на
маленьких крылечках, либо прислонялись к фонарным столбам, занятые поглощением
мороженого, которое угрожало растаять и накапать им на руки. Временами они пили
апельсиновый сок из бумажных стаканчиков, от чего над губой у них появлялись
оранжевые усы. Все они наблюдали за девушками в летних, облегающих их ладные
тела, платьях.
Трудные времена, казалось, не ударили так по Аптауну, как по некоторым другим
районам города. Однако все же их последствия иногда прослеживались: несколько
мужчин носили изготовленные дома плакаты-"сандвичи", на которых были выведены
слова: "Требуем приличную работу". Затем было добавлено что-нибудь личное, вроде:
"Глава семьи, 43 года". Ниже маленькими буквами сообщались краткие данные о
желаемой работе, включая номер телефона и адрес.
Вдали с улицы доносились слабые звуки музыки Луи Армстронга, и я высунул
голову в окно. Внизу, на той бороне улицы, где было кафе Полли, стоял павильончик
по чистке обуви, и цветные мальчишки в нижних рубашках и широких штанах пели
под викторолу, имитируя Сачмо , обрабатывая щетками горячую обувь клиентов.
При этом они даже немного приплясывали. Совсем немного. Я удивлялся, откуда
они находили в себе силы петь на такой жаре. Джаз делает чудеса.
Застегнув рубашку и подтянув галстук, я спустился в бар и купил бутылку
холодного пива. Вернувшись обратно к себе, я тянул ее целый час, при этом
последний глоток оказался таким же теплым, как собственная слюна. К этому времени
множество одиноких мужчин, которые могли оказаться приятелями Полли, заходили в
магазинчик сандвичей, но никто из них не задерживался там дольше, чем требовалось,
чтобы взять коку или сандвич. Полли работала за столиками, и иногда мне даже
удавалось в окно кафе мельком увидеть, как она принимает заказ или убирает один из
столиков. Ничего другого, кроме обслуживания посетителей, сегодня в жизни Полли,
казалось, не происходило.
По-прежнему она казалась мне знакомой. Но я никак не мог припомнить, откуда
она мне известна.
К двум часам дня мой желудок дал о себе знать, поэтому я спустился вниз на
улицу, дал одному из парней студенческого возраста полдоллара и поручил ему
перейти улицу и купить мне в кафе Полли сандвич с ветчиной и сыром. Он не
спросил, почему я не хочу сделать это сам, и просто отправился за сандвичем. Через
пять минут в бумажном пакете он принес его мне, заработав на этом четвертак сдачи.
Может быть, теперь он сможет пойти и арендовать себе вентилятор.
Сандвич оказался очень вкусным, во всяком случае? хлеб был свежим, но еще одна
бутылка пива из бара, чтобы запить его, не помешала бы. Подошел полдень? и
температура воздуха поднялась к девяноста с чем-то. Посетители, в основном
одинокие мужчины, валили в кафе, но никто из них там надолго не задерживался.
К семи часам вечера я опустошил пять бутылок пива и столько же раз посетил
сортир в холле. Пиво не оказало на меня алкогольного воздействия, быстро
улетучившись за те одиннадцать часов, что я здесь провел. Но именно оно, а также
трудяга-вентилятор поддерживали меня бодрствующим и живым. Наступал вечер,
хотя снаружи было по-прежнему солнечно.
Вскоре после семи Полли Говард (или Гамильтон, как она себя здесь называла),
одетая в бело-розовое ситцевое платье с бантом впереди, вышла из кафе. Должно быть,
в задней комнате кафе она переоделась, сменив свою униформу официантки.
Несмотря на то что ее работа продолжалась двенадцать часов на невыносимой жаре,
Полли выглядела свежей, ее рыжевато-каштановые волосы развевались по плечам.
Поскольку мне показалось, что она поджидала кого-то и этот кто-то мог оказаться
здесь в любой момент, чтобы подхватить ее, я поспешно вышел из комнаты, спустился
вниз и медленно прошелся по улице, чтобы найти укромное местечко для
продолжения наблюдения. Завернув за угол, я взял со стойки "Дейли ньюс", делая вид,
что на ходу просматриваю газету. Мне было видно, как Полли терпеливо кого-то
ждала. Мужчины и парни, которые проходили мимо, бросали на нее
заинтересованные взгляды.
Может быть, Полли все же была предана своему муженьку, бродячему торговцу?
И тут подъехало такси, из него вышел щеголевато выглядевший темноволосый
мужчина с тонкими, словно нарисованными, усиками, в очках в золотой оправе, в
сшитом у портного сером костюме. Пиджак от костюма был перекинут через руку. Он
был без шляпы. Невысокий. Но не коротышка.
Мужчина распахнул перед Полли дверцу, а она улыбнулась ему так, что мне стало
ясно - у ее мужа масса неприятностей.
Он вслед за ней сел в машину, и такси устремилось на восток по Вильсон.
Секундой позже я остановил следующее такси, опустился на заднее сиденье и,
наклонившись к водителю, сказал:
- Следуй за той машиной.
Красные стоп-сигналы желтого такси, за которым мы следовали, вскоре взяли курс
на юг, к нижнему Бродвею. Когда машина свернула на Диверсей, к озеру, стало ясно,
что мы движемся к Лупу. Парень в золотых очках и с усиками, должно быть, хотел
произвести впечатление на Полли, потому что по времени этот путь, если
воспользоваться надземкой, оказался бы таким же. А он взял такси в центр. Бросал на
ветер свои денежки, как, впрочем, и мои.
Задаток в пятьдесят баксов таял прямо на глазах.
Когда они вышли на Мэдисон перед отелем "Моррисон", всего в нескольких
кварталах от моего офиса который, кстати, я оставил, чтобы быть поближе к Полли, я
уже негодовал по-настоящему: этот парень тратил мои деньги. В отеле "Моррисон"
был холл для прогулок, в котором я прохлаждался каждый день благодаря
соглашению, заключенному с хозяином квартиры. Очутиться здесь было все равно что
проследовать за своей женой и ее дружком в свой собственный дом. Понемногу я
начинал себя чувствовать таким же сосунком, как мой бедный странствующий
торговец-клиент.
Ладно, возможно, цель Полли и ее приятеля вовсе не заключалась в том, чтобы
найти здесь постель. Ведь в городе имелось множество менее броских мест, в которых
можно провести ночь, нежели отель в центре Луп. Значит, они приехали сюда вкусить
радостей ночной жизни.
Это раздражало меня, потому что район Аптаун - который они покинули на
такси - превращался по вечерам в Великий Белый Путь Норд-Сайда. Ночные клубы
и рестораны, вперемешку с грязными притонами, среди которых, однако, попадались
и вполне респектабельные заведения. Зачем надо было приезжать в Луп? Только для
того, чтобы произвести впечатление на даму и нанести удар по своим деньгам. И моим
тоже.
Мое такси проехало мимо усатого мужчины, нежно обнимавшего Полли за плечи,
в тот момент, когда они входили в отель. За углом я расплатился с водителем - бакс
за рейс и дайм чаевых, - вылез из машины, отметил расход в маленьком блокнотике
и пошел к другому входу в отель с Кларк-стрит.
Интерьер холла "Моррисон" представлял из себя плюш, массу серого мрамора,
темного дерева, мягкой мебели и бронзовых ламп. Над головой в высоту на пару
этажей уходил потолок. Во всем этом мраморно-бронзовом великолепии я не смог
обнаружить никаких следов Полли и ее приятеля. Но, кажется, знал, где они могли
находиться.
Мраморная лестница вела вниз, к Террасному саду, большому, сияющему, искусно
декорированному месту для обедов и танцев, которое было популярно у публики до и
после театральных представлений. Даже в театральное межсезонье заведение попрежнему
делало хороший бизнес. Приятно, конечно, видеть в такие времена столько
людей, располагающих деньгами. Жаль, что я не входил в их круг.
Полли и ее друг сидели за столиком в круглом, террасами, обеденном
пространстве, которое охватывало находившуюся чуть ниже площадку для танцев, где
даже сейчас Гай Ломбарде и его "Ройал Канадиенс" исполняли ритмичный огненный
номер. Элегантные светские пары в вечерних туалетах - белые пиджаки у мужчин,
длинные платья с низким вырезом у женщин - смешивались здесь с туристами,
приехавшими на Всемирную выставку. Хотя последние придерживались
установленного кодекса одежды (галстуки у мужчин, никаких брюк у женщин), но
они никогда не могли бы попасть на страницы светской хроники. Причина, по
которой именно здесь совершались оживленные деловые встречи, частично
объяснялась обеспеченной кондиционерами свежестью воздуха.
Еда была первоклассной, но не дешевой. Я обсудил эту проблему со своим
желудком и решил все-таки занять столик, хотя чувствовал себя неуютно от того, что
привлекал внимание своим одиночеством. Ведь сюда приходили чаще всего парами,
возможно, мне лучше было бы расположиться в баре. Но какого черта... Я заказал
кусок отварной говяжьей грудинки с хреном, сделав себе небольшое мысленное
внушение о незапланированных Расходах (не желая вынимать свой маленький
блокнотик), и выпил немного рому. Ожидая свое блюдо, я наблюдал, как на
противоположной стороне зала Полли и ее друг разговаривали, держа друг друга за
руки. Полли была оживлена и постоянно смеялась. Он же казался увлеченным ею, но
был более собран. Складывалось впечатление, что разговор вела в основном Полли.
Пока не принесли их главный заказ, они пили джин с содовой и танцевали. Танцуя,
пара оказалась недалеко от моего столика. И тут я внезапно вспомнил, откуда мне так
знакомо ее лицо.
Я окинул их отсутствующим взглядом, и мне показалось, что девушка или не
узнала меня, или это искусно скрыла.
Стало быть, я не ошибся.
- Нат, бездельник, - вдруг послышался знакомый голос, - а я-то считал, что ты
работаешь!
Я вытер салфеткой рот и улыбнулся моему другу Барни Россу, одетому в токсидо,
в котором он чувствовал себя очень неуютно. Его спутница - хорошенькая
рыжеволосая девушка - немного сглаживала это впечатление.
На лице Барни появилась смущенная гримаса, его карие маленькие глазки
округлились. Придвинув стул для своей леди, он уселся между нами и, пожав плечами,
сказал:
- Чур, сегодня я шлиемил , поэтому плачу по счету.
- Спасибо, но не надо милости. Я заполучил клиента, который за все заплатит.
Он криво ухмыльнулся.
- Ну-у... Это весьма благородно с твоей стороны. Нат. Думаю, что я съел бы
омара.
- Я не настолько благороден, кореш. Счета богатых ребят, даже когда мне
покрывают расходы, я не оплачиваю.
Рыженькая улыбнулась, услышав, что Барни назвали "богатым", но его это
смутило.
- Богач-фугач, - пробормотал он. - Через несколько лет я буду без работы и
стану одалживать у тебя.
- Так оно и случится, если не бросишь играть. Единственным недостатком Барни
было то, что он играл, да еще не забывал своих старых приятелей с Вест-Сайда. Мы
выросли вместе на Максвелл-стрит, где для его семьи я был шабес гон (мой отец был
еврей, правда, неортодоксальный, однако и католицизм моей покойной матери не
смог оказать на меня какого-либо воздействия). Став подростком, я уже жил в ДугласПарк,
но по воскресеньям все равно возвращался на Максвелл-стрит, работал вместе с
Барни. Барни - как "загребатель", зазывала перед магазином, зачастую буквально
силой затаскивавший потенциальных покупателей, а я гонял оттуда уличных
торговцев. Немного грубости и все, но Барни был грубее, он был маленьким уличным
драчуном, который уже с мальчишеских лет должен был заботиться о себе и своей
семье. Отца Барни застрелили воры в его крохотной лавочке. Мальчику тогда
исполнилось тринадцать лет. Как бы то ни было, но Барни вырос в драчуна другого
рода, стал чемпионом в легком весе. В мае этого года он даже уложил легендарного
Джимми Мак-Ларнина в Нью-Йорке в бою за первенство в полусреднем весе.
- Это Перл, - сказал он, указывая на привлекательную рыженькую спутницу, -
пташка, о которой я тебе говорил.
Я пожал ее руку, гладкую и теплую. Мне понравилась милая улыбка девушки.
Глаза у нее были большими и синими, правда нос немножко великоват, но это делало
ее еще привлекательнее. Низкий вырез синего вельветового вечернего платья
эффектно подчеркивал красоту ее высокой полной груди.
- Значит, это вы тот самый друг Барни, который работает частным детективом, -
сказала она.
Я приложил палец к губам, сделав предостерегающий жест.
- Пусть это останется нашим маленьким секретом. Барни обнял ее за плечи.
- Нат уже сказал, он на работе - следит за кем-нибудь или чем-нибудь...
Смутившись, она сморщила подбородок, и на лице ее появилась привлекательная
легкая улыбка.
- Извини.
- О'кей, - ответил я, улыбаясь. - Позвольте мне заказать вам что-нибудь из
бара. - Подняв руку, я подозвал официанта.
- Спасибо, Нат. Пожалуй, не надо, - сказал Барни, - я в тренинге, помнишь?
- Ты, но не Перл. Не так ли? Вы что-нибудь уже ели? Они признались, что нет, и
я настоял, чтобы они присоединились ко мне.
- Одинокий мужчина в подобном заведении заметен, как больной большой
палец, - объяснил я, - садитесь рядом, обстановка станет непринужденной.
Они сделали заказ - Перл попросила "Розовую Леди" для себя и оба -
запеченную пикшу "а ля Мор". Барни сказал:
- Перл приехала из Нью-Йорка на уик-энд, Нат.
- Замечательно.
- Я... хм... хотел, чтобы она встретилась с мамой моими братьями и сестрами...
- Это звучит серьезно.
Барни почти вспыхнул, но Перл только улыбнулась.
- Будь преданной этому парню. Перл, - сказал я, - иначе когда-нибудь за тобой
может начать следить кто-то, вроде меня.
Барни с заговорщическим видом наклонился вперед.
- Так ты из-за этого здесь?
Я кивнул.
- Видишь вон ту хорошенькую девчушку с щечками яблочком и ее усатого
спутника, которые ведут себя неприлично? Или выглядит так.
- Его жена твоя клиентка?
- Ее муж, - сказал я. Барни покачал головой.
- Ты в грязном бизнесе.
- А у некоторых удары отражаются на их мозгах. Он слегка улыбнулся и поднял
голову.
- Если ты пытаешься описать способ, которым я зарабатываю на жизнь, то
позволь кое-что уточнить. Во-первых, еще никому не удалось раздолбать мою голову,
и, во-вторых, моя работа оплачивается гораздо лучше твоей.
Я отправил в рот последний кусок грудинки.
- Верно, зато ты не можешь есть во время работы. Перл пристально
рассматривала нас и, похоже, поняла, что наше с Барни подкалывание - всего лишь
признак настоящей дружбы.
- Между прочим, - сказал Барни, - у Перл здесь есть свой собственный номер.
Просто хочу, чтобы ты знал об этом, прежде чем к тебе придут какие-то идеи.
- Барни, лично я получаю удовольствие от того, что являюсь падшим ангелом.
- Это в тебе смешались разные религии, Нат.
- Да, дает знать о себе часть моей ирландской крови. Барни занимал апартаменты
здесь, в "Моррисоне" и отель даже отвел ему часть помещений в холле под маленький
тренировочный зал. Иметь у себя чемпиона, доступного для публики, - неплохая
реклама для отеля.
Перл, пытаясь вникнуть в наш не всегда понятный ей разговор, спросила:
- Как ты узнал, что Нат будет работать здесь всю ночь?
Пока Барни подыскивал возможный ответ, я опередил его:
- Барни мой домохозяин. Он уже водил вас в такое заведение - "Барни коктейль
лоунж"?
- Еще нет, - сказал она.
- Это, должно быть, единственное вложение, сделанное им, которое не имеет
четырех ног. Как бы то ни было, он владеет всем зданием, и в нем находится мой
офис. Вместо платы я остаюсь там на ночь и приглядываю за помещением. В те ночи,
когда моя работа не позволяет этого сделать, я звоню домовладельцу и предупреждаю
о том, что ночного сторожа сегодня не будет.
- Что бывает весьма редко, - сказал Барни, словно оправдывая свое великодушие
перед Перл, смотревшей на него с любовью и восхищением. Я надеялся, что это
надолго. Я очень надеялся, что им никогда не придется иметь дело с таким сукиным
сыном, как я, который следил бы за одним из них.
Принесли их заказ, и я спросил Барни о предстоящем поединке.
- Не раньше сентября, - ответил он.
- Снова с Мак-Ларнином?
С явным недовольством он сказал:
- Снова Мак-Ларнин. Честность есть честность - надо дать ему еще шанс.
Я видел тот бой. Тогда Барни получил несколько жестоких ударов от МакЛарнина,
который был очень сильным бойцом. Особенно хорош был его короткий
кросс справа, которым он отправил в нокаут много отличных парней. Хотя МакЛарнин
был тяжелее Барни, но это не отражалось на его скоростных качествах.
Повторная встреча не станет легкой прогулкой.
- У меня еще будет несколько контрольных встреч, - он пожал плечами, - но
свой титул придется защитить только после сентября.
Тем временем Полли и ее приятель покинули столик и спускались вниз для
очередного танца. Ломбарде начал исполнять свою версию "Песни с небес", более
медленную и не столь ритмичную.
- Вы просто этого не любите, - сказала Перл, глядя на танцевальную площадку.
- Вы имеете в виду музыку? - спросил я.
- Конечно. А что же еще?
- Копченую пикшу. Она обернулась к Барни:
- Потанцуй со мной.
- Конечно, только закончу свою рыбу. Перл воспользовалась возможностью
зайти в туалетную комнату. В это время Полли и ее усатый приятель заскользили в
танце по кругу. Барни мельком взглянул на них, как раз когда положил в рот
последний кусочек рыбы, и его глаза сузились.
- Откуда я знаю эту девушку? - спросил он.
- Ты тоже узнал ее?
- Может, ошибаюсь, но она выглядит очень знакомой.
- Помнишь, как несколько месяцев назад мы однажды вечером погудели в
Аптауне? Он моргнул.
- Ты имеешь в виду тот вечер, когда я немного перебрал?
- Ага. Ты немного перебрал.
- Только не рассказывай об этом Уинчу и Плэну.
Уинч и Плэн - это менеджеры Барни. Они были строже, чем католические
воспитатели.
- Твоей маме я тоже не расскажу. Тем более о том, что ты знаешь, откуда эта
девушка.
- О, черт, - сказал он, когда до него дошло.
- Правильно. Тот бар на Хальстеде? Я знал дамочку, которая управляла этим
заведением. Она была из восточного Чикаго. Припоминаешь?
Восточный Чикаго не был частью Чикаго, это уже городок в Индиане. Время от
времени моя работа заносила меня туда.
Барни огляделся вокруг, проверяя, не возвращается ли Перл.
- Но мы не пошли наверх с этими девицами, не так ли? - спросил он.
- Мы попытались это сделать, но оба были здорово пьяны.
- О Господи, если репортеры пронюхают об этом, я подмочу свою репутацию.
- Репортеры не напечатают ничего, что могло бы бросить тень на твое
тошнотворно чистое имя, ты, маленький шмук . Тогда ты отключился и Анна - так
звали ту красотку, что управляла заведением, - уложила тебя баиньки.
Он кивнул, припоминая что-то.
- А что было с тобой, Нат?
- Со мной? - переспросил я. - Тоже был пьян. Но я все же поднялся наверх с
одной из девушек.
Мимо проплыла Полли в объятиях своего спутника.
- С этой? - спросил он. Я кивнул.
- Ну, парень, - протянул Барни.
Вернулась Перл, и они направились танцевать. А девушка в бело-розовом и
мужчина в золотых очках собрались уходить.
Я последовал за ними.
Они взяли такси, и я тоже, скрипнув зубами. Расходы неудержимо сокращали мой
пятидесятидолларовый аванс, и я злился.
Я не знал, что меня смущало больше: то, что женушка моего клиента -
разъездного торговца была проституткой, возможно, экс-проституткой, или что я
однажды трахнул ее. И это мне тогда очень понравилось.
Вернувшись в Аптаун, Полли и ее дружок отпустили такси на углу Вильсон и
Мельден и прошли пешком полквартала до отеля "Мельден Плаза". Его
четырехэтажное здание выглядело более современно, чем соседние Дома, украшенные
витиеватыми портиками и другими архитектурными излишествами. Отель был зажат
между двумя старомодно украшенными зданиями, и его фасад был несколько
углублен в сторону от проезжей части.
Держа в руке свой серый пиджак, щеголеватый кавалер Полли распахнул перед
ней входную дверь, и они вошли внутрь.
Мое такси проехало дальше, и я вышел возле кладбища Святого Бонифация.
Мельден была странной маленькой улицей и тянулась на какие-то жалкие четыре
квартала, соединяя два кладбища. Второе - кладбище Земли Милосердной было
заполнено роскошными склепами знаменитых умерших чикагцев. Кстати, именно
здесь покоился известный американский изобретатель Джордж Пульман в свинцовом
гробу под бетоном и сталью. Я прошел вдоль этой маленькой улицы, чьи начало и
конец упирались в могилы, накинув пиджак на плечи и размышляя над тем, как
отреагирует мой бродячий торговец-клиент на то, что ему станет известно о жене.
Был жаркий вечер, терпимым его делало только воспоминание о знойном дне.
Несколько человек еще сидели на ступеньках крылечек, ожидая спасительной
прохлады. Прохожие поглядывали в сторону озера, надеясь, что оттуда повеет ветерок.
Но уже была половина одиннадцатого, и многие укладывались спать, в том числе,
возможно, и Полли с ее спутником. Мне не трудно было отыскать пустое крыльцо
почти напротив отеля, присесть на него с видом обычного соседа, пытающегося
отдохнуть от жары.
Однако я не мог оставаться здесь всю ночь. Если бы я приехал сюда утром на
своей машине, а не на Эль, можно было бы припарковаться на улице и в любой
момент убраться, продолжая наблюдение. Но торчать всю ночь на крыльце... Рано или
поздно кто-нибудь, не исключено, что и полицейский, заинтересуется моим
присутствием. Пробыть здесь можно было совсем недолго.
Судя по внешнему виду здания, номера в нем, скорее всего, однокомнатные. Это
был адрес, который мой клиент дал мне как свой домашний, значит, здесь они жили
вдвоем, когда он не находился в поездке. Складывалось впечатление, что он
зарабатывал немного, торгуя кормом и зерном. Хотя мне сказал, что делал "хорошие
деньги"... То, что его бумажник выглядел довольно пухлым, ничего не означало - это
могли быть все его сбережения. Возможно, пятидесятидолларовый задаток сильно их
подорвал.
Конечно, они женаты недавно. Он сказал, что только что стал осваивать новую
территорию. Так что не исключено, что они планировали перебраться вскоре в другое
место. Ничего плохого в нынешнем окружении не было (если не иметь в виду двух
кладбищ - но соседи-покойники не нарушают покой шумными вечеринками). В
общем, это было не самое плохое здание на Мельден. Да что уж говорить обо мне,
который спит в своем офисе.
Прошло около получаса. В некоторых окнах еще горел свет, но большинство были
уже темными и распахнутыми.
Тяжелое чувство вины охватило меня за то, что когда-то в пьяную ночь в
комнатушке над баром на углу Виллоу и Хальстед я трахнул эту хорошенькую Полли.
Но мучения мои были глупыми и бессмысленными. Откуда я мог знать, что маленькая
проститутка оставит свой бизнес и выйдет замуж за какого-то несчастного торговца,
думавшего, что она официантка или что-то в этом роде? Дурака, который затем
наймет меня, чтобы выяснить добродетельность своей женушки. Тоже мне,
многоработающий торговец, почитающий себя пупом земли и размышляющий,
почему его жена, похоже, знает вещи, которым он ее в постели не учил.
Я размышлял, действительно ли Полли оставила свой промысел. Может быть, этот
щеголь был не постоянным ее дружком, а Джоном . Не исключено, что, как и ее
работа официанткой, это было нечто развлекавшее ее, пока муженек был в отъезде,
нечто придуманное для того, чтобы побороть скуку, продолжать носить красивые
платья и откладывать золотые яйца, чтобы затем им обоим перебраться в лучшую
квартиру.
А если она все же промышляла этим, должен ли я сообщить ее мужу?
Конечно, должен. Мне платили вовсе не за то, чтобы я решал, хороша или нет
полученная мною информация для здоровья клиента. Если клиент платил мне за то,
чтобы ее получить, он должен ее получить. И получит эту информацию. Может, это
совершенно безобидная встреча, может, они сейчас распивают чай с молоком.
Какого черта, у меня уже есть что рассказать моему клиенту. Я могу подняться с
этого крыльца, дойти до станции Эль Вильсон-авеню, вернуться в офис и завалиться
спать, послав к черту и разъездных торговцев и жен разъездных торговцев, и парней,
которые ублажают жен разъездных торговцев.
И вот в этот самый момент, пробыв у Полли час щеголь вышел из здания, пошел к
Вильсон-авеню и взял такси.
Я проделал то же самое.
И проследовал за ним до большого трехэтажного жилого дома, в котором,
возможно, были квартиры в шесть и в восемь комнат. Кирпичное красивое здание
находилось на Пайн-Гроув-авеню, возле озера и Линкольн-Парка. Ясно, щеголь имел
доход больший, чем разъездной торговец, это уж точно.
Он вошел в здание, а я проехал дальше и остановился у станции Эль. Я планировал
провести ночь в комнате, которую снял на "Вильсон Армс", но теперь передумал,
решив потратить завтра на своего клиента еще немного своего времени. К тому же я
теперь буду следовать за Полли в своей машине, к черту эти такси.
Поэтому я не вернулся в Аптаун до семи вечера следующего дня. День я провел в
страховой компании Еванстона. Зачем сидеть весь день в крохотном номере отеля и
смотреть в окно на лавочку сандвичей Полли? Это ничего не даст. Да и она до
окончания работы никуда не денется.
Я сидел в своем "шеви-купе" двадцать девятого года выпуска, припарковавшись
чуть ниже по улице, когда сразу после семи Полли вышла из своего заведения. На ней
были легкое синее платье и темная синяя шляпка. Полли ожидала, когда покажется ее
дружок. Да, скорее всего, это было так, по крайней мере, ее поведение не отличалось
от вчерашнего.
Не отличалось и поведение щеголя. За одним исключением: приехав снова на
такси, он отпустил машину, и дальше они уже пошли под ручку пешком, на восток по
Вильсон. В своей соломенной шляпе и белой рубашке в узкую темную полоску, с
голубым галстуком и бледно-желтых широких брюках он выглядел весьма беспечно.
Я вышел из машины и незаметно последовал за ними.
Они прошли под Эль и вошли напротив в маленький магазинчик вафель на
Шеридан. К этому моменту я посчитал, что уже могу рискнуть, даже если они заметят
меня. В конце концов, я уже установил, что тут происходит, я заработал деньги моего
клиента, и разве имело какое-то значение, был ли этот щеголь в самом деле ее
дружком или просто очередным клиентом? В любом случае, она обманывала мужа,
это я и должен был выяснить. Но просто так я все это бросить уже не мог.
Они сели за столик, я устроился в уголке. Мы все взяли вафли и бекон. Мы все
взяли кофе.
Затем мы все пошли в кино. На "Вива Вилья!" с Валаасом Вирн, который шел в
"Аптауне" на Бродвее у Балабана и Каца. Мы не сидели рядом. И я не был замечен.
Все четыре тысячи мест "Аптауна" были заполнены: в городе не было кинотеатра с
кондиционером, который не делал бы сейчас сборов. Похожий на пещеру, пышный, со
скульптурами и фресками, "Аптаун" не был исключением.
После окончания фильма я почти потерял Полли и щеголя, огромный холл был
заполнен толпой. Меня закрутил поток и выбросил на улицу, когда я снова увидел их
отъезжающими в такси. Поймав машину, я последовал за ними.
В этот вечер они поехали уже к нему, в тот самый роскошный дом возле озера.
Может, ее комната в "Мельден Плаза" им показалась слишком тесной. Может, у нее
была только кровать Мерфи. На основании собственного опыта могу сказать, что
буянить на кровати Мерфи можно только до тех пор, пока не подвернется что-то
получше. Но щеголь, возможно, имел шесть или восемь комнат, одна из которых
наверняка была комнатой, в которой кровать не опускалась из ниши в стене.
Здешнее окружение было слишком снобистским, и я не рискнул прибегнуть к
своей обычной уловке - усесться на Пыльце. Поэтому я остался в такси и вернулся к
ее дому, к "Мельден Плаза", где занял позицию на крыльце напротив и стал
дожидаться, когда Полли вернется домой. Через два часа я понял, что она этого не
станет делать.
Так что я побрел на "Вильсон Армс" и наконец воспользовался той кроватью, за
которую платил.
Лавочка Полли открывалась в шесть тридцать, а я пересек улицу в семь. Я принял
решение, как только сполз с койки, поговорить с Полли.
Я еще не знал, что скажу ей, но определенно не то, что я частный детектив,
нанятый ее мужем, чтобы следить за ней. Но чувствовал потребность переговорить с
ней. Посмотреть, смогу ли вытянуть ее из этой истории. Может быть, даже дать ей
какой-то шанс.
Или нет.
Я просто чувствовал, что каким-то образом обязан ей. Возможно потому, что
никак не мог припомнить: заплатил ли ей за ту ночь над баром на Хальстед.
Я занял место у стойки, и хорошенькая брюнетка с копной кудрей и голубыми
глазами подошла ко мне, чтобы принять заказ. Я попросил взбитую яичницу с
беконом и апельсиновый сок и, пока дожидался заказа, осмотрелся вокруг, выискивая
Полли.
Сегодня здесь были только две официантки - девушка за стойкой и загнанная
бедняжка с белокурыми волосами, обслуживавшая все многочисленные столики.
Вскоре брюнетка принесла мне сок, я сказал ей:
- Как я вижу, вы сегодня сбиваетесь с ног.
- Это точно, - ухмыльнулась брюнетка, - еще одна наша девушка позвонила,
что заболела.
- Вы имеете в виду Полли?
- Да, но не припомню, чтобы вы посещали нас раньше...
- Конечно, много раз.
- Если бы присаживались к стойке, я бы запомнила вас.
Она отошла, и я принялся потягивать сок. Очень скоро девушка поставила передо
мной тарелку с яйцами и беконом.
- Тосты к этому не прилагаются, - сказала она, - но, если хотите, я могу
принести вам несколько.
- Пожалуйста.
Когда она появилась с небольшой тарелкой, на которой лежало несколько тостов, я
сказал:
- Понимаю, что вы заняты, но хотел бы вас спросить кое о чем.
Она снова ухмыльнулась, но довольно любезно.
- Только побыстрее.
- У Полли есть постоянный дружок?
- Ага. Последние две недели есть.
- Забавно, - сказал я. - А я думал, что она замужем.
Официантка пожала плечами. - Была, - сказала она.
- Была?
- Да. Извините, у меня посетители.
- О, конечно. Извините.
Немного позже она подошла и спросила, не желаю ли я кофе.
Я не отказался, и она налила мне немного черного.
- А у меня нет дружка, - сказала она. Я отыскал улыбку для нее.
- В это трудно поверить. А что вы имели в виду, когда сказали, что Полли была
замужем?
- Она разведена. Уже два или три месяца. Почему бы вам не заглянуть, когда мы
не так заняты, чтобы познакомиться поближе?
Женщина, которая управляла таверной на углу Уиллоу и Хальстед, отсутствовала,
но молодой человек за стойкой продал мне домашний адрес своего босса-леди за один
бакс.
Она жила примерно в миле к северу от бара, 2420 Норд Хальстед, на втором этаже
большого трехэтажного Дома из серого камня. Цокольный этаж не был заперт, я
поднялся по лестнице и постучал в дверь. Она ответила на третий стук, дверь со
скрипом отворилась, и на меня в образовавшуюся щель взглянул один большой
темный глаз, поразительно темный на белом лице.
- Кто вы такой, и что вам угодно? - спросила она. У нее был низкий,
мелодичный голос, похожий на голос Гарбо , и среднеевропейский акцент.
- Я Нат Геллер, - сказал я, снимая шляпу, - детектив. Припоминаете?
Темный глаз прищурился.
- Мы пару раз встречались в Восточном Чикаго. И не так давно я посетил ваш
бар. С Барни Россом.
Темный глаз широко раскрылся, и хозяйка бара, кажется, улыбнулась.
Потом дверь отворилась, и Анна, крупная темноволосая красивая женщина около
сорока в сером, сшитом у портного костюме с белыми сборками у шеи, жестом
пригласила меня войти.
Я это сделал, она взяла мою шляпу и положила ее на маленький столик в
прихожей.
- Мистер Геллер, - сказала она, вежливо улыбаясь. Проницательно? Скорее
осторожно. - Что привело вас сюда? И как вы нашли меня? Я живу в этой квартире
лишь пару недель.
- Я бывший чикагский коп, Анна, - сказал я любезно. - Знаю все о подкупе
людей.
Ее улыбка оставалась все еще смущенной, она снова сделала приглашающий жест:
- Проходите и присаживайтесь.
Анна ввела меня в большую гостиную, где толстый ковер и дорогая темная мебель
свидетельствовали о достатке хозяйки. А почему бы и нет? Когда вы управляете
баром, деньги всегда водятся - особенно, если у вас имеются при баре девушки и
комнаты наверху.
- Америка хорошо к вам отнеслась, Анна, - сказал я, усаживаясь на мягкую
софу и оглядываясь.
- Я к ней тоже, - ответила она, усаживаясь в ближайшее кресло.
В гостиной было тепло, хотя и не душно, но окна были раскрыты. Анна, казалось,
не замечала жары в отличие от маленькой желтой птички в клетке, которая молча
сидела и даже ни разу не чирикнула. Для румынской иммигрантки, возможно
нелегальной, Анна, конечно, устроилась хорошо. Так оно и должно было быть: она
действовала под опекой Падди Баулера, где ничего не давалось даром.
- Вы не являетесь чьим-то прикрытием, Анна? Ее улыбка угасла, но она не
нахмурилась по-настоящему.
- Для гостя, который еще не сообщил о своих намерениях, вы немного забегаете
вперед, мистер Геллер.
Она обладала этой странной взвешенной манерой говорить как человек, который
изучал английский как второй язык. Я находил в этом своеобразное очарование.
- Вы правы, - сказал я, - это не мое дело, как устроен ваш бизнес. Скажите, вы
владеете этим зданием?
Моя дерзость вызвала у нее еще одну широкую улыбку.
- Как было мое понимание, - сказала она, - вы больше не были с полицией...
- Нет, - я пожал плечами. - Но коп из меня не выветривается.
- И также было мое понимание, что вы не были в дружеских отношениях с
полицией... Я опять пожал плечами.
- Мы стараемся не вставать друг у друга на пути. У меня остались друзья,
которые занимаются карманниками. Невозможно свидетельствовать против копов и
при этом нравиться им.
- Даже если офицеры, против которых вы свидетельствуете, виновны?
- Каждый коп, которого я знаю, виновен. Но представьте, что полиция - это
букет лилий, а все, что я сделал, так это выдернул пару сорняков... На меня до сих пор
смотрят как на доносчика.
Анна криво улыбнулась:
- Мир преступлений, мир закона. Две стороны одной и той же монеты.
- Можно сказать "двуглавая" монета .
- Когда мы встречались в последний раз, вы не произвели на меня впечатление
философа.
Я покачал головой.
- В последний раз, возможно, я произвел на вас впечатление пьяницы, который
хотел привалиться к одной из ваших девушек.
- И, как припоминаю, преуспели в этом.
- Правильно. Именно поэтому я и пришел к вам.
- Не понимаю.
- Вы хорошо знаете Полли Гамильтон?
- Есть какие-то причины, по которым я должна ответить на этот вопрос?
- А есть какие-то причины, по которым не должны?
Она задумалась.
- Я могу оскорбить вас и предложить деньги, Анна, - сказал я, делая вид, что
интересуюсь притоном, но я ненавижу давать деньги людям, которые умеют их делать
намного лучше, чем я.
- Я не спрашиваю у вас никаких денег, мистер Геллер, - улыбаясь, сказала
Анна. - Я спрошу вас, хотите ли вы немного чая или кофе? Или чего-нибудь
покрепче?
- Как насчет чего-нибудь холодного, например воды со льдом?
- Прекрасно.
Она встала и вышла из комнаты. Мне показалось, что я услышал за стеной справа
какой-то шум. Словно в соседней комнате кто-то находился. В этой квартире, по
крайней мере, было шесть или восемь комнат. Судя по звуку, который я услышал, она,
наверное, держала постояльцев. А может быть, здесь был кто-нибудь из ее девушек.
Она вернулась с водой со льдом для меня и кофе для себя. Казалось, она совсем не
ощущала жары, несмотря на ее почти зимнее облачение.
- Чем объясняется ваш интерес к Полли, мистер Геллер?
- Это связано с работой, которой я сейчас занимаюсь. Ничего криминального,
заверяю вас. Полли ни в чем таком не замешана. Ни в чем... незаконном.
- А в чем же?
- Тут замешан... мужчина.
- Я слышала об этом, - сказала она, прихлебывая кофе.
- Анна, Полли замужем?
- Была. За полицейским из Восточного Чикаго.
- Полицейским?
Анна кивнула.
- Она встретилась с ним, когда работала для меня.
- В отеле "Костур"?
Это было место в Гэри, где Анна держала свой бордель. Там, в цокольном этаже,
под названием "Бадья крови" находилось имеющее дурную репутацию казино.
Стрельба и поножовщина были заурядным делом, хотя известно, что наверху Анна
содержала чистый, в полном порядке "дом".
- Да, - призналась Анна, - в "Костуре".
- Но это могло быть уже несколько лет назад. Полли выглядит слишком
молоденькой, чтобы работать на вас в "Костуре", ведь это было лет восемь назад?
- Она выглядела тогда еще моложе.
- Готов спорить, что да. Но как может случиться, что девушка знакомится с
полицейским в борделе? Теперь Анна улыбнулась по-настоящему.
- Ну, а как она может познакомиться с другим полицейским в борделе?
- Извините, сказал глупость. Итак, она вышла замуж за полицейского?
- Да.
- Вы можете его описать?
- Зачем? Мистер Геллер, вы уже переступаете...
- Я прошу вас. Это никому не принесет вреда.
Она вздохнула.
- Он худой высокий мужчина. Каштановые волосы, на макушке плешь. Довольно
приятный в общении. Совсем не похож на моего клиента.
Я не принял всерьез утверждение официантки-брюнетки из кафе, что Полли
разведена; в конце концов, мой клиент говорил, что его жена работала под девичьей
фамилией и - особенно, если она обманывала его и, возможно, даже занималась
своим промыслом - ей ни к чему было всем говорить, что она замужем.
Я сделал новую попытку:
- А фамилия ее мужа была не Говард?
- Нет, - ответила Анна. - Кили. Рой Кили.
- И она развелась только несколько месяцев назад?
- Верно.
Мой клиент говорил, что он и Полли женаты больше года...
- Скажите, у нее были какие-то постоянные дружки?
- Да, - сказала Анна, кивнув. - Несколько. Последний называл себя... - тут
она сделала паузу, словно то, что я должен был услышать, имело значение. -
...Джимми Лоуренс. Говорил, что работает в торговой палате.
- Очки в золотой оправе, усики, как нарисованные, среднего сложения? Хорошо
одевается?
Она снова кивнула, при этом выглядела немного встревоженно.
- Это он.
- А кто был до него?
Она, приложив палец к щеке, размышляла.
- Мне кажется... не уверена, но кажется, это был разъездной торговец.
- Его имя Говард? Джон Говард?
- Я не знаю. Никогда не знала его имени. Почему бы вам не спросить Полли?
- Это будет неловко, по крайней мере, сейчас. Этот разъездной торговец,
блондин, тоже в очках и с усами?
- Да.
- Внешне он немного похож на этого Джимми Лоуренса?
- Пожалуй. А что?
- Ничего. Мой клиент лгал мне, только и всего. Сказал, что является ее мужем,
тогда как в действительности - всего лишь брошенный дружок. И он опасался, что ни
один уважающий себя детектив не возьмется за его дело, если он не представится
супругом Полли.
- У него выговор, словно он не из Чикаго.
- Да, - сказал я, - он, очевидно, приезжий. Я встал.
- Спасибо, Анна. И спасибо за холодную воду.
- Вы собираетесь поговорить с Полли?
- Нет.
- Почему так?
- Почему? Я завершил работу, на которую был нанят. И ответил на вопрос,
который породило мое любопытство. Не надо провожать меня, я знаю дорогу. И еще
раз спасибо...
Она протянула руку, и ее прикосновение было теплым, но рука дрожала. Дрожала!
Это невозмутимое существо было испугано...
- Что случилось, Анна, - спросил я, - что-то не так?
- Ничего, - ответила она с непроницаемым лицом, но ее рука по-прежнему
дрожала. - Пожалуйста, сядьте, я хочу поговорить с вами. Я должна с кем-то
поговорить, и... вы кажетесь таким милым. В конце концов, вы почти полицейский.
Я сел.
Ее темные глаза казались очень мягкими и призывными. Эта большая
привлекательная женщина обладай способностью выглядеть то сильной, то уязвимой,
как, впрочем, многие другие "мадам".
Она сама оставила промысел достаточно рано, чтобы сохранить свою внешность.
Но приобретенный ею опыт позволял легко управлять мужчиной.
Наклонившись ко мне со своего кресла, держа руки на коленях, она сказала:
- Однажды вы провели с Полли ночь...
- Откровенно говоря, я был пьян и долгое время не был близок с женщиной. У
меня с ней были трудности другого рода... Вы, должно быть, понимаете меня...
Попытка облегчить разговор не возымела действия. Непременная улыбка Анны
уже не появлялась.
- Вы ей понравились, - сказала она.
- Я не хочу заходить так далеко, - ответил я.
- Полли сама это сказала. А вам она тоже немного понравилась?
- Да, понравилась, но, честно говоря, дальше я не хочу заходить. Я был пьян, вы
помните?
Ее лицо стало бледным, темные глаза померкли, алые губы вытянулись в линию.
- Я думала, что, может, вы заинтересованы... чтобы помочь ей...
- Пожалуй... конечно... но я следил за ней несколько дней, и она не узнала меня,
даже оказавшись рядом.
- Но вы должны помочь ей, если можете. Вы должны помогать каждому, кто в
беде.
- Не совсем. Но тем не менее выкладывайте. Вы вновь разбудили мое
любопытство.
Она встала и принялась расхаживать по комнате, возможно, для усиления
драматического эффекта, возможно, действительно нервничая. Я не знал.
Потом остановилась и сказала:
- Полли может оказаться в опасной компании.
- Каким образом?
- Этот Джимми Лоуренс... Она привела его сюда, на ужин. Полли и несколько
других девушек для меня больше, чем просто служащие - они для меня семья. И я
часто приглашаю их к себе. Угощаю румынскими блюдами, которые, готовлю сама.
Знаете, я славлюсь своими кулинарными способностями. Мои вечеринки с ужином
пользуются успехом.
- Убежден в этом. Но мы отклоняемся от главного, Анна.
Она снова начала расхаживать, потом села рядом со мной и положила руку мне на
колено. Я почувствовал запах хорошей пудры и дорогих духов. Пожалуй, она была лет
на пятнадцать старше меня. Я прекрасно понимал, что Анна хладнокровно занималась
секс-бизнесом целые десятилетия, когда-то она была проституткой, а теперь стала
преуспевающей "мадам". Тем не менее, она по-прежнему обладала такой страстной
чувственностью что мне стало как-то не по себе.
- Мой сын Стив и его девушка... Они уходили с ними. Несколько раз.
- Уходили с кем?
- С Полли и этим ее дружком Лоуренсом.
- И что?
- Вы понимаете, в какой опасности они оказались?
- Кто оказался? В какой опасности?
- Мой сын Стив и его девушка! Они еще дети, им всего лишь немногим за
двадцать.
- Мне тоже, Анна. Но я вас не совсем понимаю.
- А знаете, как другие девушки из этой лавочки с сандвичами называют Лоуренса
за его спиной?
- Понятия не имею.
- Дилли.
- Ну и что? Он носит в карманах укроп, что ли?
- Нет, - сказала Анна. - Они думают, что он похож на Диллинджера .
Я проехал по Пайн-Гроув-авеню и припарковался напротив роскошной берлоги, в
которой проживала Полли Гамильтон со своим дружком. Поскольку на работе мне
сказали о ее болезни, возможно, сейчас она была прикована к постели. Я надеялся, что
бедняжке станет получше...
Сидя за рулем, я опустил боковое стекло, чтобы чувствовать ветер с озера. Передо
мной была утренняя "Геральд энд экзаминер" - "газета для людей, которые думают",
как считал мистер Херст. Что ж, может, он и прав: я не читал, но напряженно думал.
Думал об Анне Сейдж и ее предположении, что приятель Полли Гамильтон
Джимми Лоуренс в действительности тот самый Джон Диллинджер.
- Разве вы не заметили сходства? - спросила она.
- Нет, - ответил я, но про себя отметил, что он немного смахивает на
Диллинджера.
Но на него смахивают многие. За последние месяцы через каждые несколько дней
появлялась очередная история о "двойнике Диллинджера", которого задерживала
полиция где-нибудь на Среднем Западе. Одного беднягу из Сент-Пола арестовывали
пять раз, а когда после этого он решил пойти в местный полицейский участок, чтобы
как-то решить эту проблему своего сходства, то его опять арестовали и не
освобождали до тех пор, пока не сняли отпечатки пальцев и не сравнили с
отпечатками настоящего Диллинджера.
Месяц назад другой нечаянный двойник Диллинджера вывалился из кулуаров
кинотеатра "Аптаун", того самого, где Полли, ее красавчик и ваш покорный слуга
смотрели вчера вечером "Вива Вилья!", и встретил шесть взводов полиции
спецназначения Чикаго, которые посоветовали ему не шевелиться, в противном случае
пообещали снести голову.
А в прошлое воскресенье один страховой агент в Колумбусе, штат Огайо, сошел с
самолета после деловой поездки в Индианаполис и неожиданно был встречен
дюжиной вооруженных людей. Оказывается, они получили от управляющего отелем, в
котором он останавливался накануне ночью, "полную идентификацию", что он
является Диллинджером. Продал ли ему этот парень страховой полис или нет, газеты
не сообщали.
Страну охватило что-то вроде "лихорадки Диллинджера", которая после годового
разгула грабителей банков привела несколько месяцев назад в Маленькой Богемии в
нижнем Висконсине к кровавой разборке, когда феды по наводке должны были взять
Диллинджера. В результате они лишь убили одного или двух оказавшихся ни при чем
гражданских лиц и схватили несколько любовниц гангстеров, в то время как
Диллинджер, Нельсон "Детское личико" и их команды благополучно смылись.
Как этот "враг общества" (выражение, заимствованное федами в Чикаго, где
Комиссия по преступлениям приклеила его к Аль Капоне) за какой-то год стал
настолько известен, было больше связано со стилем его ограблений, чем с самими
ограблениями. Содержание этой легенды было известно каждому мужчине, женщине
и ребенку в нашей стране.
Получив двадцать лет за незначительное преступление от судьи, известного тем, с
какой легкостью он выносил смертные приговоры, двадцатилетний Джонни
Диллинджер прямо с фермы отца отправился в исправительный дом, а затем в тюрьму.
Там провел девять лет под покровительством таких лиц, как Гарри Пиргюнт. Гомер
Ван Метер и Джон Гамильтон - опытных, закоренелых преступников, искусных
мастеров в деле ограбления банков.
И все же Джонни условно освободили под поручительство. Петицию об его
освобождении в целях оказания помощи в работе на ферме его престарелому папаше
подписали тот самый человек, которого Диллинджер ограбил, а также "раскаявшийся"
судья. Помощь престарелому папаше заключалась в грабежах банков и магазинов с
целью сбора денег на финансирование побега своих покровителей Пирпонта, Ван
Метера, Гамильтона и еще шести его приятелей из тюрьмы штата в Мичиган-Сити. Он
переправил в тюрьму несколько револьверов в ящике с нитками, которые привозили в
тюремную мастерскую, где шили рубашки. Девять дружков Диллинджера бежали как
раз вовремя, так как необходимо было уже вызволять самого Диллинджера из тюрьмы
Лимы, штат Огайо. Кажется, он был схвачен, когда наносил визит хорошенькой Мэри
Лонгнейкер, одной из своих многочисленных подружек. Пресса любила Джонни и его
хорошеньких девушек.
Они любили Джонни - и точка. Потому что когда он грабил свои банки, то,
перегнувшись через банковскую стойку, флиртовал с женщинами и был любезен с
мужчинами. Если же все-таки были жертвы, Джонни никогда не оказывался в числе
стрелявших, он осуждал подобное насилие. Был известен, например, такой случай:
Пирпонт застрелил шерифа во время побега в Лиме, и Джонни остановился, нагнулся
над умирающим, к которому проникся симпатией во время его препровождения в
тюрьму, и грустно сказал Пирпонту:
- Разве была в этом необходимость?
Публике нравилось все это, публике нравилось, что он позволял вкладчикам,
которым "посчастливилось" оказаться в банке во время ограбления, оставить при себе
свою наличность - он брал только "банковские деньги". И когда он бежал из тюрьмы
Кроун-Пойнт, штат Индиана, использовав револьвер, который будто бы вырезал из
дерева и покрасил черным гуталином, то обыватели одобрительно говорили: "Здорово
проделано, Джонни, ты показал им, Джонни!"
Обывателю обычно нравилось, если его принимали за Джона Диллинджера. А
почему бы и нет? У Джона было лицо среднего американца. Может быть, даже
немного привлекательное, во всяком случае, для грабителей банков. Фотографии часто
изображали его с чуть кривой улыбкой, с выражением лица, достойного того, чтобы
быть помещенным на афишу кинотеатра. На фото мы всегда не такие, как в жизни.
А пока что в стране нагнеталась национальная истерия. За последние три или
четыре месяца "полная идентификация" Диллинджера могла произойти, скажем, и в
Массачусетсе, и в Огайо почти одновременно.
Поэтому, когда Анна углядела в приятеле-щеголе Полли сходство с
Диллинджером, хотя я и был застигнут врасплох, но не пришел в замешательство. Имя
Диллинджера было у всех на устах, в каждом газетном заголовке. К тому же, как
говорила Анна, Джимми Лоуренс сам прочитал об этом несколько вечеров назад у нее
на квартире.
Это происходило примерно так. Анна приготовила румынские кушанья для
Лоуренса, Полли, неработающего сына Стива и его девушки, чье имя Анна не назвала.
Обедали на кухне, возле открытых окон, чтобы не так было жарко. После ужина
женщины убрали со стола и стали мыть посуду. Говорили лениво - было слишком
жарко для оживленной болтовни. Тем временем Лоуренс, несмотря на жару, закурил
сигару - большую, толстую Дорогую сигару. И начал читать газету.
Через некоторое время он сказал:
- Вот здорово, сегодня они поймали меня в Сент-Поле, - и рассмеялся.
Потом встал и вышел на заднюю лестницу докурить свою сигару и подышать
свежим воздухом. Анна на мгновенье перестала вытирать тарелки, чтобы взглянуть на
первую полосу газеты, которую читал Лоуренс; ее поразило сходство Диллинджера на
фотографии и Лоуренса.
Услышав эту басню, я вынужден был спросить ее:
- Как он мог быть Диллинджером? Он немного похож на Диллинджера, конечно.
Но вовсе не выглядит как Диллинджер.
- А разве вы не слышали о пластической хирургии? В наши дни гангстеры уходят
в подполье и делают себе пластические операции, - сказала она.
И все же оспаривать мнение Анны трудно. Это не была истерическая реакция
взвинченной донельзя домохозяйки из Дулута, которая по пути в банк с тяжело
заработанными за неделю деньгами вдруг увидела мужчину, похожего на Джона
Диллинджера, и немедленно помчалась в полицейский участок. Нет. Анна вращалась
в определенных кругах, имела дела с преступниками и нечестными копами, когда я
еще ходил в коротких штанишках. Если она подумала, что этот парень может быть
Диллинджером, значит... значит, этот парень мог быть таковым.
А если это так, то мне необходимо что-то предпринять. В конце концов, сумма
наградных за поимку составляла около двадцати тысяч долларов, - половина от
федеральных властей, а половина от полудюжины штатов в "криминальном коридоре"
Среднего Запада, в котором Диллинджер в течение теперь уже более года собирал
урожай с банков.
Вот только идти к копам я не мог. Я был персоной нон грата для многих парней в
синем . И главой специального подразделения числом в сорок полицейских,
созданного для захвата Диллинджера, был не кто иной, как капитан Джон Стеги
(рифмуется с "легги" ), который скорее пристрелил бы меня, чем уделил пять минут
своего времени.
Стеги - честный коп, что для Чикаго редкость. Он был одним из полудюжины
полицейских, пользующихся репутацией "парня, который достал Капоне" (мой друг
Элиот Несс был другим), и, можно сказать, Стеги, как и остальные ребята (включая
Элиота), заслуживал такой оценки.
Стеги сражался с бандой Капоне все двадцатые годы. Это в результате его рейда по
притонам, принадлежавшим Капоне, были взяты бухгалтерские книги, которые
позволили федам выявить факты уклонения от налогов и в результате отправить
Большого Парня в тюрьму в Атланте.
Но Стеги также получил свою долю и плохой прессы. Он потерял пост шефа
Сыскного бюро после дела Джейка Лингла. Газетчики постарались запачкать его,
потому что он был закадычным другом полицейского комиссара, дружившего в свою
очередь с репортером Линглом, а Лингл, оказывается, был дружен с Капоне и
компанией. Все это вылезло наружу после того, как Лингл был убит в туннеле метро
под Мичиган-авеню.
Я определенным образом тоже был вовлечен в это дело. Я должен был быть
дорожным полицейским на Мичиган-авеню, преследовавшим, но не сумевшим
поймать убегающего убийцу. Я должен был стать ключевым свидетелем на суде. Я
должен был лгать, разумеется, чтобы помочь свалить все на козла отпущения,
которого команда районного прокурора подбросит для удовлетворения публики и
прессы. И в качестве награды за мое хорошее поведение я стал полицейским в
штатском.
Это было как раз тогда, когда мой отец, старый идеалист-профсоюзник,
ненавидевший конов и меня за то, что я стал одним из них, вышиб себе мозги из моего
револьвера. Но это другая история.
Стеги, как и мой отец, все понял, когда молодой Нат Геллер обменял униформу и
свою честность на работу в штатском. Он, как и многие другие в полиции, повесил
мне ярлык "мальчишки-подхалима", желающего сделать карьеру любой ценой. Это
вынудило меня удержаться от предложения двух настоящих холуев покойного мэра
Чикаго по имени Лэнг и Миллер, его главных шестерок и телохранителей, участвовать
в попытке покушения на жизнь Фрэнка Нитти. Но после того, как я уже оставил
полицию и подался в частные детективы, я должен был давать показания о нападении
на Нитти, и - после того, как мэра Сермэка пристрелил в Майами сицилийский
убийца по имени Зангара, я почувствовал, что не должен лгать. Может, я этим пытался
как-то воздать должное моему старику и его идеализму. А может, пытался
оправдаться перед самим собой. Но на свидетельском месте я говорил правду (что
было здесь в новинку) и выставил тем и Лэнга, и Миллера, и покойного мэра в плохом
свете.
Стеги, хотя и был непокладистый, прямой и честный коп по чикагским (и любым
другим) меркам, но имел слабость: он не любил, когда даже продажный полицейский
полощет грязное белье на людях. А я был экс-коп, который публично прополоскал не
только двух сержантов чикагской полиции, но и самого мэра Сермэка .
Стеги был другом Сермэка. Рассказывали, что вскоре после того, как Сермэк был
избран мэром, Стеги перевели в участок Соуф-Вабаш, сердце Бронзвилля, чтобы
"поднять шум вокруг политического рэкета". Для этого капитан загонял в тюрьму по
двести цветных арестованных в день. Камеры были так набиты, что арестованным
негде было сидеть. Политиканы-негры вначале материли Сермэка, но потом наконец
взмолились: "Что хочет от них Сермэк за то, чтобы убрали Стеги из их района?"
- Станьте демократами, - сказал Сермэк.
И они стали демократами.
Стеги все бы сделал для Энтона Дж. Сермэка, а я в глазах Его Чести вывалял в
грязи его честь .
Последний раз я видел Стеги в Сити-Холле , куда пришел давать свидетельские
показания на одном из последующих заседаний по процессу Лэнг - Миллер. Я
кивнул рослому седовласому полицейскому и сказал:
- Добрый день, капитан! И Стеги ответил:
- Пошел к черту, ты, лживый сукин сын, и не возвращайся обратно!
Хэл Дэвис из "Дейли ньюс" услышал этот наш обмен любезностями и, подправив
как надо, украсил им свой отчет о суде. И теперь, когда бы я ни разговаривал с моими
немногими оставшимися друзьями в полиции, первое, что я слышал от них, было:
"Передать от тебя привет капитану Стеги, Геллер?" Далее следовал самодовольный
хохот.
Нет, пока я не был в состоянии идти с этим к капитану Стеги, конечно, если бы
Джимми Лоуренс действительно оказался бы Диллинджером и я сдал бы его Стеги;
может быть тогда я и был бы вычеркнут из капитанского списка "лживых сукиных
сынов".
Но если Джимми Лоуренс всего лишь очередной двойник Диллинджера, я,
возможно, окажусь вскоре связанным в маленькой комнатушке какого-нибудь
полицейского, исполняющим румбу под ударами резиновой дубинки.
Уже в сумерки перед жилым домом на той стороне улицы, где я припарковался,
остановилось желтое такси. Я откинулся назад и опустил шляпу на лицо, словно
задремал. Спустя несколько минут Джимми Лоуренс и Полли Гамильтон, держась за
руки, вышли из парадного и сели в такси на заднее сиденье. Я выждал тридцать
секунд, завел двигатель и последовал за ними.
Желтое такси направилось на Хальстед и, прежде чем что-либо понял, я узнал
место.
Такси остановилось перед большим трехэтажным зданием из серого камня,
Джимми Лоуренс вышел и открыл дверцу для Анны Сейдж, которая появилась из
своего дома в красивом синем платье и белой шляпе с широкими полями.
Я последовал за ними в кинотеатр "Марбро" на Вест-Сайд.
И все мы посмотрели "Ты говоришь мне" с У. К. Филдсом. Это было забавно.
На следующее утро, около десяти часов я вошел в "Бэнкерс билдинг" на углу
Кларк и Адаме и поднялся на лифте на одиннадцатый этаж, где находилось
представительство федов. Главным агентом чикагского отделения Подразделения
расследований был Мелвин Пурвин, но я надеялся поговорить с Сэмом Коули.
Я никогда не встречался с Коули, но мой друг Элиот Несс, который до прошлого
года был старшим федом в задержании преступников, связанных с Чикаго, отзывался о
нем хорошо. Пурвина я не знал по-настоящему: он был рыбой из другого садка, Элиот
относился к нему без уважения, хотя я понимал, что Несс и Пурвин могли испытывать
друг к другу профессиональную зависть.
В конце концов, Пурвин, специальный агент Департамента юстиции, появился на
чикагской сцене примерно в то время, когда карьера Элиота, человека Департамента
финансов, клонилась к закату. Его подразделение по "Сухому закону" постепенно
сворачивало деятельность. Сначала было легализовано пиво, так что подразделение
"Сухого закона" вступило в тридцать третий год, уже прихрамывая. Затем закон и
вовсе отменили. Пурвин должен был охотиться за такими преступниками, как
Диллинджер, в то время как бывший гроза банд и нарушителей "Сухого закона" Несс
должен был оставаться в стороне, превратившись в простого сборщика штрафов, Даже
сейчас Элиот занимался тем, что охотился за самогонщиками в холмах Огайо,
Кентукки и Теннесси.
Но то, что я знал о нем из газет, от своих приятелей из отдела карманных краж,
характеризовало Пурвина не с лучшей стороны. Его самым "громким" делом стал
захват "ужасных тоуи" - банды пригородных бутлегеров. С этой мелкой шпаной не
захотел связываться даже Элиот, хотя они каким-то образом умудрялись сохранить
независимость от Капоне. После "отмены" тоуи действительно не стоили того, чтобы
ими серьезно заниматься, но в прошлом году Пурвин обвинил Роджера Тоуи в
стотысячном киднеппинге Вильяма Хамма, барона "Пива Хамма". Никакого смысла в
этом не было: Тоуи не особо нуждался в деньгах и легко продвигался в легальный
бизнес. Возможно, мотивом Тоуи была зависть, поскольку Хамм вернулся в свой
пивоваренный бизнес вполне легально.
Пурвин гордо заявил прессе, что у него "железное дело", однако жюри присяжных
не разделяло этого мнения. Еще до оправдательного приговора, вынесенного Тоуи,
говорили, что похищение Хамма проделала банда Карписа-Баркера, если бы Пурвин
был хорошим расследователем, он должен был бы тоже слышать об этом я, к примеру,
знал, хотя к делу не имел никакого отношения.
Почти немедленно Пурвин предъявил Тоуи другое обвинение в киднеппинге - на
сей раз в похищении Джека "Парикмахера" Фактора, известного международного
преступника, имевшего связи с Капоне. Все в городе знали, что Фактор просто искал
способ отвертеться от высылки в Англию, что похищение он организовал сам,
используя связи с Капоне, и что дело, возбужденное против Тоуи, шито белыми
нитками.
Знали все, кроме Пурвина: вероятно, на этот раз он ухитрился передать это дело
жюри, и бедняга Роджер "Грозный" отправился отбывать девяносто девять лет в
Джоли. Как только двери тюрьмы захлопнулись, Фрэнк Нитти, телохранитель Капоне,
усилиями его команды оказался в Де Плейнс.
В глазах прессы Пурвин выглядел неплохо, ему не повредил даже эпизод из его
полицейской практики в Маленькой Богемии в апреле прошлого года, когда "Малыш
Мел" страшно опростоволосился. (Я слышал, что Пурвину не нравилось, когда к нему
обращались - "Малыш Мел", это было всем известное его прозвище.)
Пурвин получил информацию, что Диллинджер и его банда отсиживались в
охотничьем домике в Маленькой Богемии, что в штате Висконсин. Он и две группы
других агентов погрузились в три маленьких самолетика и вылетели в Рийнлендер, где
связались с агентами подразделения расследований из Сент-Пола. Поспешно
собранная команда на нескольких машинах проехала еще около пятидесяти миль по
заснеженным проселочным Дорогам штата. Два автомобиля из четырех сломались по
дороге, и когда шестнадцать агентов добирались до места, то половина из них ехала на
подножках, стуча зубами от холода.
Они подобрались к охотничьему домику через сосновый лес с фонариками в
руках. Когда агенты подошли к ярко освещенной постройке, три человека выскочили
через входную дверь и быстро побежали к двухместному автомобилю, находившемуся
рядом на стоянке. Пурвин приказал своим людям открыть огонь. Один из троих
бежавших был тут же убит, остальные - ранены.
На самом деле оказалось, что Пурвин и его агенты убили работника Гражданского
Корпуса заповедников, ранили повара Корпуса и служащего бензозаправочной
станции. А тем временем Джон Диллинджер со своими приятелями, завидев огни
фонарей, еще до выстрелов удрали через заднюю дверь. Правда, Нельсон "Детское
личико" немного задержался для того, чтобы подстрелить кого-нибудь из федов.
Вскоре Пурвин захватил нескольких любовниц членов банды, которые прятались в
подвале дома вместе с персоналом охотничьего угодья в то время как феды прошивали
беззащитный домик автоматными очередями.
На сей раз пресса потребовала крови Пурвина. Со всех сторон слышались
требования отправить его в отставку. Однако его босс Дж. Эдгар Гувер стеной встал на
защиту своего парня, но в то же время поручил надежному, знающему дело,
методичному Сэму Коули принять на себя все бремя тяжести расследования дела
Диллинджера.
Секретаря или служащего по приему посетителей в чикагском офисе
подразделения расследований на месте не оказалось. Да и самой приемной в
настоящем понимании этого слова не было. Была просто большая комната со
множеством столов и без всяких перегородок. Всюду сновали агенты с бумагами в
руках, обсуждая их содержание со своей братией. Стучали пишущие машинки,
звенели телефоны, и жужжание электрических вентиляторов смешивалось с шумом
улицы, проникающим в открытые окна. Все это создавало такой шум, что трудно было
расслышать собеседника.
Один из агентов, сидящий за столом близ двери, с раздражением взглянул на меня
из-за пишущей машинки. Очевидно, близость входной двери возлагала на него
дополнительные обязанности секретаря по приему посетителей.
- Чем могу служить? - спросил он негостеприимно. У него были гладкое лицо с
розовыми щеками и светлые волосы. Как и все находившиеся в комнате, он был без
пиджака, но в галстуке.
- Я хотел бы видеть Сэма Коули, - ответил я.
- Если вы из газеты, то должны знать, что репортерам следует держаться
подальше от этого офиса.
- Я не из газеты и желаю видеть Сэма Коули.
- Инспектора сейчас нет, - сказал он, хрустя засохшим тостом.
Все эти ребята в комнате выглядели мальчиками из колледжей, которые в лучшие
времена могли бы зарабатывать хорошие деньги частной практикой в качестве
адвокатов и бухгалтеров.
- Когда он вернется?
Розовощекий агент снова отвел взгляд и погрузился в чтение текста, который
печатал.
- Завтра, - ответил он, не поднимая на меня глаз, и застучал на машинке.
Я положил руку на каретку машинки и помешал ей двигаться.
Он взглянул на меня округлившимися злыми глазами.
- В качестве налогоплательщика я оплачиваю твое жалованье, парень, - сказал
я. - Веди-ка себя, как положено на службе. И прояви некоторое уважение, пока ты
еще здесь работаешь.
Он вздохнул и криво улыбнулся.
- Вы правы, примите мои извинения. Просто очень жарко.
- Ага. Со времен Маленькой Богемии. Его улыбка мгновенно исчезла, потом
вернулась, но в виде некоего ее подобия.
- Если ваше дело не терпит до завтра, то можно переговорить с шефом
Пурвином. Если это касается Джона Диллинджера.
- Откуда вы знаете, что я хочу поговорить о Диллинджере?
- Вы спросили Коули. Дело Диллинджера - его единственное дело. Только он и
шеф Пурвин занимаются Диллинджером.
- И любой звонок от какого-нибудь чудака, каждое мелкое сообщение...
- Попадают прямо к Коули и Пурвину.
- Интересно. Не подскажете, где находится офис Коули?
- Здесь это единственный офис, которым мы располагаем, мистер. А шеф Пурвин
сидит за тем столом, в углу, у окна.
Я не заметил его раньше, его маленькую фигуру трудно было сразу разглядеть. Он
был единственный в комнате, кто сидел в пиджаке, хорошо сшитом на заказ светлосером
пиджаке. Его стол был больше, чем у остальных, и накрыт стеклом. Он стоял
возле открытого окна, из которого тянуло воздухом, смешанным с уличным шумом.
Когда я подошел к нему, он оторвался от своих бумаг и высоким по-южному
протяжным голосом сказал:
- Вы Натан Геллер, не так ли? Присаживайтесь...
То, что он обратился ко мне по имени, меня удивило. Ведь мы с ним встречались
только раз. Элиот накоротке представил меня, мы обменялись рукопожатиями, после
этого, встречаясь иногда в "Федерал билдинг", кивали друг другу, но это вовсе не
означало, что мы близко знакомы или узнавали друг друга всякий раз.
Как и приятель Полли Гамильтон, Мелвин Пурвин был маленьким щеголеватым
мужчиной, всего лишь на пару лет старше меня, но, несомненно, все же старше
находившихся в комнате. Отодвинув в сторону недочитанный доклад, он закрыл папку
и улыбнулся. У него были каштановые волосы, и одна прядь падала на лоб. Лицо
имело форму сердечка с мелкими, но резкими чертами. Взгляд его темных глаз был
довольно острым.
- Удивлен, что вы помните меня, - сказал я.
- Это ведь Несс познакомил нас. Мы не слишком жалуем друг друга. Я просто
считаю, что ваш друг Несс... считаю, что он питает слишком большое пристрастие к
прессе.
Я подавил желание сказать "Малышу Мелу", что это особое пристрастие столь же
присуще и ему самому.
Но вместо этого я сказал:
- Полагаю, что сейчас некоторые положительные отзывы газет о вас вовсе не
повредили бы, не так ли?
Он криво улыбнулся, отчего ямочка на щеке сделалась такой же, как у Ширли
Темпл .
- Я не могу осуждать вас за подобную шутку, - сказал он с мягким южным
акцентом.
Я подумал, не кровь ли южанина позволяет Пурвину сидеть в такую жару в
пиджаке.
- Вы, без сомнения, занятой человек, мистер Геллер, - сказал он без всякого
сарказма. Казалось, он обладал также и характерной для южан вежливостью, во
всяком случае, он искренне хотел быть джентльменом. - Что привело вас сюда?
- Не исключено, что я видел Диллинджера.
Он удивленно поднял брови.
- Я слышал такие признания от многих, правда большинство из них
непрофессиональные детективы. Вам не следует делать подобные заявления
безосновательно, не так ли, мистер Геллер?
- Согласен, но мне хотелось бы спросить вас кое о чем.
- О чем?
- Я слышал, после той истории в Маленькой Богемии, как Билл Роджерс говорил
по радио, что феды, возможно, застрелили бы Джона Диллинджера, если бы тот
оказался среди тех троих пострадавших.
К чести Пурвина, он только улыбнулся.
- Я тоже слышал, как он это сказал. А вы что думаете?
- То же самое, что прочитал в газетах, что Департамент юстиции предпочел бы,
чтобы его агенты застрелили Диллинджера, как только увидят его, и что не стоит
рисковать очередной перестрелкой. Что ваш босс Гувер и его босс министр юстиции
вынуждены были заявить: "Если это связано с Диллинджером, застрелите, а потом
считайте до десяти".
Пурвин облокотился на спинку стула, сложив перед лицом руки, словно молился,
ехидно улыбнулся и пожал плечами.
- Вот что я думаю, - сказал я, вставая.
- Что вас не устраивает, мистер Геллер?
- Не уверен в том, что этот парень Диллинджер изложит вам все подробности
или сообщит, где его можно найти. В последнее время слишком много людей, внешне
похожих на Диллинджера, едва не потеряли свои головы оттого, что в них палили
ваши ретивые агенты. Не хотелось бы участвовать в этом.
- И вы полагаете, что я способен на такое?
- Я полагаю, что вы ужасно хотите заполучить мертвого Диллинджера.
- Сядьте, мистер Геллер.
Я продолжал стоять.
- Пожалуйста, садитесь.
Я сел.
- Ваше беспокойство серьезно, - сказал он, - и, возможно, справедливо.
Суматоха в Маленькой Богемии дала повод видеть в нас людей, обуреваемых
бессмысленным желанием нажимать на спусковой крючок. Я принимаю это. Но
подумайте также и о том, что если я застрелю не Диллинджера, а невинного
свидетеля, то через несколько дней окажусь снова в Северной Каролине копнящим
сено на дворе у моего папы.
- Сомневаюсь в этом, - сказал я, немного тронутый этой откровенностью, - вы
юрист, а ваш папа, которого вы упомянули, как я слышал, богат...
- Да, богат. Но это означает то, что у него очень большой двор, на котором мне
пришлось бы укладывать много сена. Времена сейчас пока еще тяжелые, чтобы
заниматься частной практикой. Я нуждаюсь в своей работе, мистер Геллер. Могу я
называть вас Натан?
- Нат.
- Если хотите, называйте меня Мелвин. Я нуждаюсь в этой работе, не могу и не
должен ее упустить. Маленькая Богемия была последней ошибкой, которую я мог себе
позволить.
- Значит, если я дам вам свою информацию, вы ее не проигнорируете?
Он не стал уклоняться, ссылаться на трудности, только снова пожал плечами.
- Да уж постараюсь. Что я могу сказать? Враги общества не сообщают, когда или
где они намереваются быть, или что они собираются делать. Белые перчатки не входят
в амуницию специального агента правительства.
- А кто сказал, что это так?
- Вы сказали, Нат. Вы просили меня, в конечном счете, гарантировать, что, если
дадите мне некоторую информацию, я... ничего не испорчу. Правильно? Как я могу
гарантировать вам что-либо, кроме того, что постараюсь использовать этот шанс?
Этот парень был искренен - в нем чувствовался налет всей этой южной ерунды,
какая-то напыщенность, но в основе все же было что-то настоящее.
- Не знаю, - протянул я, глядя на снующих по комнате молодых агентов, - я не
знаю, смогут ли эти мальчики из колледжей сделать все, как надо...
- Нат. - Пурвин наклонился вперед с видом очнувшегося от дремы щенка. -
Отдел считает, что в конечном счете намного больше смысла делать из образованных
парней полицейских ищеек, нежели пытаться превратить полицейских ищеек в
образованных людей. - Только не старайтесь меня обидеть... - Я обратил внимание,
что вы не пошли с этим в полицию...
- Нет, я не пошел в полицию. Их главный по Диллинджеру не в восторге от меня.
- А-а... Капитан Стеги. Кажется, ваши отношения отнюдь не дружеские. Но дело
не в нем... Не думаю, чтобы вы пошли в эту коррумпированную, ленивую, неумелую
компанию неотесанной деревенщины. Мы оба ее знаем. Мои люди, однако, учились,
ходили в школу. За это вы их высмеиваете, но они получили образование, а не просто
закончили колледж. Они научились фотографировать, снимать отпечатки пальцев.
Они умеют пользоваться микроскопом, освоили науку баллистику, научились
стрелять из любого оружия, от пистолета до пулемета. Нат, криминальный мир умен,
но научный ум всегда обладает превосходством.
- Позвольте мне спросить вас кое о чем.
- Конечно.
- Расскажите мне подлинную историю бойни в Канзас-Сити.
В Канзас-Сити на Юнион-Стейшн федеральные агенты и местные полицейские
пересаживали гангстера "Желе" Фрэнка Нэша из вагона в автомобиль, который
должен был доставить его в Левенворт . Когда они заталкивали его в автомобиль, на
станции появился какой-то крупный мужчина с автоматом, к которому
присоединились еще двое вооруженных, и втроем они изрешетили автомобиль
пулями, убив четырех полицейских и Нэша.
Пурвин резко поднял голову.
- Это одно из двух событий, которые дали Департаменту юстиции ту
карательную власть, которой он теперь обладает. Другим событием, естественно, был
киднеппинг Линдберга .
- Понимаю.
- Когда я стал специальным агентом, у меня были связаны руки в делах, которые
должен был расследовать. Мои обязанности больше походили на обязанности
судебного следователя. Я не мог даже производить аресты. Если настигал того, за кем
охотился, то должен был по закону обратиться за разрешением в местную полицию
или к судебному исполнителю Соединенных Штатов, чтобы защелкнуть браслеты на
руках преступника.
- И бойня в Канзас-Сити все это изменила?
- Да, она и трагедия Линдберга. Возмущение общества, которое последовало за
бойней в Канзас-Сити, в частности, дало нам больше людей, лучшее материала кое
обеспечение и лучшие законы. Мы получили тяжелую артиллерию, в которой
нуждались, чтобы настигнуть преступников на их собственном поле боя и завершить
начатую работу. - Он остановился, осознав, что читает мне что-то вроде лекции, с
какими обращался к прессе. Будучи немного разочарованным, он, тем не менее,
казалось, улавливал, слежу ли я за его речью. - Но почему я вам все это говорю? Вы
сами из нашего круга, и, конечно, вам все это известно.
- А вы установили, кто несет ответственность за бойню в Канзас-Сити?
Пурвин поерзал в своем кресле, его доверительность внезапно сменилась явной
нервозностью.
- Один из нападавших, Верни Миллер, был найден убитым в канаве.
- Это дело Синдиката ?
- Явно.
- Почему вы так предполагаете?
- Об этом свидетельствует грязная работа, а также убийство человека, спасти
которого они были туда посланы.
- Вы имеете в виду Нэша?
- Определенно. И убийство офицеров полиции и федеральных агентов. И то, что
это обрушит необузданную ярость честных граждан на творящееся вокруг беззаконие.
- Я могу принять только последнее ваше утверждение.
- А как же другие?
- Целью был Нэш. Потому что он знал слишком много. И вам, конечно, это
известно.
- Не смешите меня.
- Ладно, Мелвин, пусть будет по-вашему. Нэш не был целью, просто он случайно
попал под пулеметный огонь. Кого еще вы ищете в связи с этой бойней?
- Остальные двое убийц это, конечно, "Красавчик" Флойд и Адам Ричетти.
- А что, если скажу - это сплошная чушь? Флойда и Ричетти там не было.
Он поджал свои тонкие губы.
- Я скажу, что вы ошиблись.
Покачав головой, я улыбнулся.
- Слышал, что их там не было.
- Вы ошибаетесь.
В конце концов, нотки сарказма прорвались в его тягучую речь.
- Неужели ваши источники информации лучше, чем мои?
- Мелвин, некоторые вещи вы не сможете обнаружить, разглядывая их под
микроскопом.
Я встал.
- Что ж, увидимся.
- Сядьте, Геллер. Сядьте!
Продолжая стоять, я сказал:
- Я, возможно, видел Диллинджера. Но хочу еще раз проверить это. Понимаете,
парень, который может оказаться Диллинджером, крутится вокруг девушки моего
клиента. И если вы и ваши коллеги доведете дело до того, что она будет убита, мой
клиент будет несчастлив и недоволен мной. Поэтому я собираюсь сделать так, чтобы
все было просто и надежно. Я еще вернусь к вам.
Он напрягся.
- Это ваше окончательное решение, мистер Геллер?
- Да, именно так. И не вздумайте организовывать слежку за мной... Вы и ваши
парни недавно уже пережили много неприятностей.
Он был все еще напряжен.
- За это дело обещаны большие деньги в награду, Геллер.
- Знаю. И никого не хочу обижать, Пурвин. Я вернусь, чтобы войти с вами в
контакт.
- Скоро?
- Скоро.
"Но вернусь я не к тебе, а к Коули", - подумал я и вышел.
Время после полудня я провел, наблюдая за Лоуренсом и Полли, уверяя себя, что
делаю это в последний раз. Около полудня я приехал к жилому дому на Пайн-Гроув,
вблизи озера. Как только я снял шляпу и пиджак, ослабил галстук, подъехало такси.
Лоуренс и Полли вышли из дома и сели в него. Лоуренс был в рубашке, без пиджака, с
бабочкой-галстуком, в соломенной шляпе и широких брюках. Полли надела желтое
платье и шляпку.
Я проследовал за ними до Норд-Линкольн-авеню, всего в квартале от дома Анны,
где они вышли из такси. Проезжая мимо, я увидел, что неподалеку от них стояли двое
полицейских и разговаривали. Вскоре после того, как я припарковался, появилась
патрульная машина и развернулась, чтобы в нее сел один из полицейских. Лоуренс
даже взгляда не бросил в их сторону, и эта парочка пошла дальше, не проявляя
никаких признаков беспокойства. Если этот Лоуренс и есть Диллинджер, то я могу
только позавидовать его самообладанию.
В павильончике прохладительных напитков рядом с "Байограф Бильярдс" Лоуренс
и Полли съели по мороженому. Затем Полли наклонилась к нему, легонько
поцеловала в щеку и ушла, по-видимому, делать покупки - "Норд-Линкольн" был
маленьким модным торговым центром.
Я остался с Лоуренсом, взял его под наблюдение. Если это действительно был
Диллинджер, он мог бы засечь меня, но я был очень осторожен. А кроме того, заметил,
что он не был вооружен; был без пиджака да и карманы его просторных желтых брюк
не оттопыривались.
Тем временем он подстригся в "Байограф Барбер Шоп", а затем перешел напротив
к "Байограф Театр" и зашел в дверь справа от большого купола. Скорее всего, он
намеревался навестить своего букмекера - их притоны давно действовали в лофте
над этим театром.
Через несколько минут он вышел и направился вниз по улице к галантерейному
магазину "Ярд Митчелл Ком-пани", где купил полосатую рубашку. Я углядел это
через оконную витрину и тут же перешел улицу, чтобы следовать за ним на
дистанции. В результате едва не упустил Лоуренса, когда он вышел из магазина и
столкнулся с совершающим обход полицейским, который размеренно шагал,
помахивая своей дубинкой.
Лоуренс уронил свой пакет, и бык помог ему поднять его, они улыбнулись и
кивнули другу другу, после чего каждый пошел своей дорогой.
"Черт с ним", - подумал я и, сев в свою машину, поехал обратно к Лупу. Этот
плоскостопый , конечно, не думал, что Лоуренс - это Диллинджер, да и Лоуренс не
обмочился в штаны, когда налетел на закон. Пошли все к черту!
В четыре часа дня я сидел в открытой кабинке "Коктейль лоунж" Барни Росса и
пил пиво. Под потолком над головой вращались лопасти вентиляторов, вместе с пивом
они изгоняли жару. Это была длинная, узкая темная комната с маленькой
танцевальной площадкой в дальнем углу, несколькими столиками вокруг нее, баром и
кабинками вдоль стен. Повсюду на стенах висели в рамках портреты боксеров, и не
только Барни, но и Кинга Левински, Джеки Филдса, Бенни Леонарда и других. В эти
дни Барни редко появлялся в заведении, он был слишком известной фигурой для
такого места; Пиан и Винч, его менеджеры, кудахтали над ним, словно куры-наседки,
и им не нравилось, что он владеет баром и может болтаться здесь без их надзора. У
Барни была репутация положительного человека. Но то, что бар носил его имя, было
плохо, а если бы он постоянно торчал здесь, было бы еще хуже.
Помимо основной своей работы, связанной с рингом, Барни много занимался
общественной деятельностью. Слушать речи Барни Росса я всячески старался
избегать.
Так что, когда, повергнув меня в изумление, Барни вошел в кабинку, я попросил у
него автограф, но он послал меня куда-то, насупился и сел напротив, с завистью
наблюдая, как я пью пиво.
- Где Перл? - спросил я.
- На Стэйт-стрит.
Как и Полли, Перл направилась за покупками.
- Как продвигается твое дело? - спросил Барни.
- Частные детективы не работают с делами. Это адвокаты работают с делами.
Шерлок Холмс работал с делами.
- Да? Тогда чем же ты сейчас занят?
- Работой. По крайней мере, была одна работа.
- Ага. Та, что с прошлого вечера.
- Правильно.
- И тебе удалось ее сделать?
- Пожалуй, нет. Впору выбрасывать полотенце .
- Это случается даже с лучшими из нас. - Он пожал плечами, жестом подозвал
своего бармена, бывшего тяжеловеса по имени Бадди Голд, и попросил принести
стакан содовой.
- Я выполнил заказ клиента, за который он мне заплатил, - сказал я. И добавил:
- Хотя и оказался лжецом.
- Но, на мой взгляд, ты не очень-то похож на выбросившего полотенце.
- Эта работа, после того как закончилась, превратилась в нечто иное, что может
стоить больших денег, но я не уверен, что хотел бы получить хотя бы часть из них.
- Почему?
- Я должен стать указательным пальцем, и из-за меня может умереть человек.
Барни внимательно посмотрел на меня, не разыгрываю ли я его.
Я продолжал:
- Понимаешь, это парень, которого ищут. Преступник. Но он, возможно, умрет.
Теперь Барни окончательно понял, что я говорю серьезно.
- Нат...
- Что? - А почему бы тебе не проделать это самому?
- Хороший совет.
- Забудь все моральные переживания.
- Понимаю.
- Ты все еще носишь револьвер?
Он имел в виду тот револьвер, которым мой отец убил себя.
- Он все еще у меня, но ношу его редко.
- Но ведь ты его носишь, когда чувствуешь, что это необходимо?
- Безусловно.
Ему принесли его содовую, он отпил глоток и улыбнулся.
- Хорошо!
Понимая, что он имеет в виду, я тоже улыбнулся. Крупный высокий мужчина в
опрятном темном костюме и в серой шляпе подошел к Бадди Голду у стойки и
спросил его о чем-то. Бадди указал на нас, и он - смуглый, красивый мужчина лет
под сорок - легким шагом направился к нам.
- Еще один фан, - пробормотал под нос Барни.
- Не думаю, - возразил я.
- Мистер Геллер, - сказал мужчина, кивнув мне, - полагаю, мы не встречались.
Но я...
- Я знаю вас, сержант Заркович, - сказал я, - мы действительно не встречались,
но вы попадались мне несколько раз на глаза в Восточном Чикаго. Это Барни Росс,
присоединяйтесь к нам, если угодно.
Его улыбка была ослепительной. Он бы мне сразу понравился, если бы я не знал,
что перед нами самый нечестный коп в Восточном Чикаго.
Он сказал:
- Я, конечно, узнал вас, мистер Росс, - и коснулся своей шляпы. - Для меня
большая честь встретиться с вами. Я видел, как вы разделали Канцонери. Благодаря
вам, я выиграл полтысячи долларов.
Он все еще стоял рядом с нами, так что Барни, улыбнувшись в ответ, сказал:
- Спасибо. Почему бы вам не присоединиться к нам?
- Нет, спасибо. Извините, что помещал вам. Я просто подумал, не уделит ли мне
мистер Геллер немного времени... частным образом... Пока вы закончите разговор, я
могу подождать у стойки.
Он был сладкоречив. В этом надо было отдать ему должное. Однако при взгляде на
него на душе у меня становилось муторно.
Он был тем копом в Восточном Чикаго, которому все мадам платили каждый
месяц - сборщик подати, с которым Анне Сейдж лучше бы не знаться. Черт! Я
вспомнил где видел его и где он заприметил меня - в Восточном Чикаго, в отеле
"Костур"!
- Не дурите, - сказал Барни, - присоединяйтесь к нам, для затравки, выпейте
пива.
- О'кей, - сказал Заркович, придав своей улыбке выражение застенчивости. Он
обошел чемпиона, который рядом с ним показался карликом. - Я был уверен, что вы
разделаетесь с Канцонери, - продолжал он, обращаясь к Барни, - ни секунды не
колебался.
- В таком случае, вы оказались единственным, кто так думал, - сказал Барни. -
На самом деле все было не так-то просто. Они даже не воспринимали меня как
чемпиона Нью-Йорка, пока я не побью их парня в его собственном городе.
- И вы задали ему хорошую трепку.
Барни смутился, но такое внимание ему было приятно. Он был хорошим парнем,
ничто человеческое не было ему чуждо.
- Я страшно хотел послать его в нокаут, - сказал Барни, почти извиняясь, - но
малый держался неплохо.
- Слушайте, Заркович, - прервал я их разговор, пропустив "сержант", - если у
вас есть дело ко мне, давайте поднимемся в мой офис.
Барни, казалось, мои плохие манеры обидели.
- Нат, - сказал он, - это я настоял, чтобы он присоединился к нам.
Заркович привстал.
- Извините за вторжение.
На этот раз Барни смутился по-настоящему. Взяв Зарковича за руку, он остановил
его.
- Вы вовсе не вторглись, позвольте угостить вас пивом.
Я встал и вышел из кабинки:
- Хотелось бы все-таки вначале покончить с делом.
Если ты побудешь здесь некоторое время, мы оба предоставим тебе возможность
угостить нас пивом.
Барни недоверчиво сказал:
- Хм... конечно, Нат. Все равно я буду ждать возвращения Перл, которая,
надеюсь, потратила не все мои деньги. Поэтому пробуду здесь еще где-то около
получаса.
Заркович поблагодарил Барни за гостеприимство и последовал за мной на улицу.
Здесь мы вошли в дверь между "Коктейль лоунж" и ломбардом и поднялись по
лестнице в мой офис. Я отпер дверь и пригласил его войти. Весь путь мы проделали
молча.
Открыв окно, я прошел за свой стол и пригласил Зарковича сесть на один из
стульев напротив меня. Он снял шляпу. На предложение снять пиджак он, вежливо
улыбнувшись, отказался, несмотря на жару.
- Думаю, нам следовало поговорить, - начал он.
- Пожалуй.
- Похоже, вы обогнали меня, мистер Геллер.
- Давайте отбросим всяких "мистеров". Анна Сейдж все еще владеет двумя
заведениями в Восточном Чикаго. Так что, собрав дань, вы заявились прямо от нее, не
так ли?
Его красивое лицо оставалось невозмутимым.
Я продолжал:
- И на этот раз Анна рассказала вам некую интересную историю. Историю о
человеке, который встречается с одной из ее девушек.
Он кивнул.
- Анна рассказала вам, что этот человек может быть кем-то очень знаменитым,
- сказал я. Он опять кивнул.
- Теперь я размышляю, кем может быть эта знаменитость? Дионном Квинтсом?
Чарли Мак-Карти? Джоном Диллинджером?
Сложив свои большие ладони вместе и хрустнув пальцами, он сказал:
- Ваши размышления меня не рассмешили, Геллер.
- Они предназначались только для моего собственного удовольствия. В конце
концов, это мой офис, так что какого черта стесняться.
- Вы понимаете, дело серьезное.
- Нет, не понимаю, расскажите.
- Вы всего лишь мелкий частный коп, которому в свое время довелось быть
мелким чикагским копом. Вы ничего из себя не представляете. На вашем месте мог
оказаться любой другой.
- Повторяетесь. Вы уже сказали, что я был чикагским копом.
- Забавно. Только не старайтесь быть таким крутым, воспарившим высоко. Я не
могу отказаться от выгодного дела и не отрицаю этого. Но это отнюдь не делает меня
плохим копом. Если бы времена не были такими тяжелыми, я...
- ...Не носил костюм за сотню долларов и галстук за десять? Вы вымогатель,
Заркович. Было бы противоестественно, если бы вы им не были. Я чувствовал бы себя
возле вас очень неуютно.
- А вам уютно рядом со мной?
- Да. Я дома, знаю где были вы и куда идете.
- То же самое я могу сказать о вас. Можно закурить?
- Травитесь.
Заркович изобразил улыбку, достал серебряный портсигар. Выбрав сигарету,
вставил ее в черный мундштук и прикурил.
- Как прошла ваша встреча с Пурвином? - спросил он.
Если это был рассчитанный ход, чтобы ошеломить меня, то он достиг своей цели.
Мне не понравилось, что ко мне прицепился хвост, а я не заметил этого.
Я сказал:
- Мы говорили и о том, что, может быть, я видел Диллинджера. Но не более того.
Он кивнул, не вынимая мундштука из зубов, копируя манеры ФДР .
- Мудро. Ожидаете разговора с Коули?
- Да. Может быть. Если вообще буду говорить с кем-либо.
- А почему нет?
- Может, здесь нет предмета для разговора. Джимми Лоуренс, являясь клерком
торговой палаты, слишком часто пользуется такси, но в этом нет ничего незаконного.
- Вы сомневаетесь, что он Диллинджер? - Очень сильно. Если он -
Диллинджер, то это самый наглый, самый хладнокровный и лихой парень, которым я
когда-либо встречался. Он посещает все общественные места в городе, днем и ночью,
он, смутившись, толкает копа, носит щегольскую одежду. Что-то новенькое для врага
закона... И он явно безоружен... Да вообще, он не очень-то и похож на Диллинджера.
Заркович понимающе улыбнулся и кивнул.
- Пластическая хирургия. Достаточно хорошая, придает ему чувство
уверенности. Можно смело выходить на публику и смешаться с толпой обывателей.
Но это ложное чувство безопасности. Анна сразу узнала его.
- Да, она говорила об этом.
- Не только она. Вчера вечером он сам назвал себя Диллинджером.
- Что?
- Позвоните ей, - сказал он, кивнув на мой телефон, - и спросите.
- Но почему он в этом сознался и именно ей?
- Он доверяет Анне, которая умеет быть по-матерински теплой и ласковой. Вы
же сами знаете.
- Это верно.
- Она была приветлива с ним. С точки зрения человека, находящегося в розыске,
ей можно доверять. Ведь Анна была известна тем, что сама не в ладах с законом,
нередко сдавала жилье ребятам, находившимся в бегах.
- Понимаю. А сейчас Анна почему-то хочет продать Диллинджера.
- Что значит продать? Он не ее жилец, у него есть собственная крыша над
головой, разве не так? На Пайн-Гроув-авеню?
Я кивнул.
- Разве Анна виновата в том, что парень так доверился ей?
- Заркович, а что, собственно, вы хотите от меня? Он вынул мундштук изо рта.
- Мне хотелось бы, чтобы вы снова поговорили либо с Пурвином, либо с Коули.
Хорошо бы устроить им встречу с Анной.
- А почему Анна не может сама обратиться к ним?
- С ее уголовным послужным списком она нуждается в посредничестве.
- А почему бы вам не взяться за это?
Он сделал широкий, великодушный жест рукой.
- Я могу это сделать. Но собираюсь объединить наши усилия. Вы сообщите то,
что наблюдали, а я бы сказал, что миссис Сейдж, мой старый друг из Восточного
Чикаго, вошла со мной в контакт относительно Диллинджера и свела нас вместе.
- И все же зачем вам я?
Он пожал плечами.
- Просто хочу быть справедливым. Не вижу смысла в конкуренции. Денег хватит
на всех, причастных к делу, Геллер. По крайней мере, двадцать грандов, поделенных
на четыре части.
- Четыре?
- Кроме меня, вас и Анны есть еще мой непосредственный начальник капитан
О'Нейли. Он сегодня тоже в деле.
- Он тоже участвует в сборе денег с мадам?
- Геллер, мы уже занимались делом Диллинджера. У нас имеется донесение, что
этот человек был в Чикаго на Норд-Сайд.
- От Анны?
- Нет. От одного игрока, которого я знаю, хорвата. Но никому не говорите об
этом. Вскоре после того, как вы ушли от Анны, я, разговаривая с ней, вдруг понял, что
этот парень у нас в руках. Вы знаете, у нас есть свой денежный интерес в поимке
мистера Диллинджера в Индиане.
- Вы имеете в виду некую сумму помимо наградных в двадцать тысяч долларов?
- Разумеется. Диллинджер - это стыд Индианы, родной сын, пошедший по
неправедному пути.
- Лич в этом участвует?
Капитан Мэтт Лич был полицейским штата Индиана, который посвятил в
последние годы всю свою карьеру выслеживанию Диллинджера. В поисках
известности он далеко переплюнул Пурвина и Несса. Правда, его не любили многие
полицейские. Однако знали как неутомимого, даже одержимого преследователя
Диллинджера.
- Нет, - коротко ответил Заркович. - Он не причастен. Это дело Восточного
Чикаго.
- Только что вы сказали, что Диллинджер - это дело Индианы.
- В особенности Восточного Чикаго.
- Почему?
- Он убил там полицейского.
- А! Значит, они ищут его за это убийство.
- Да. Он убил копа, когда выскакивал из дверей Первого национального банка,
стреляя из автомата. И этому есть множество свидетелей.
- И, конечно, вы знали того копа, которого убил Диллинджер.
- Да. Прекрасный парень, он оставил вдову с детьми.
- Итак, вы хотите заполучить Диллинджера.
- Да.
- Вы хотите участвовать в его ликвидации.
- Пожалуй.
- Именно в ликвидации, но не в поимке?
- Геллер, вы действительно думаете, что Диллинджера можно взять живым?
- А почему нет? Раньше его задерживали много раз.
- Но он знает, что на этот раз не сможет бежать, что не может быть никакого
повторения несчастья в Кроун-Пойнт, не может быть деревянных револьверов,
покрашенных гуталином.
- Не знаю, может быть, вы и правы. Но в любом случае, не думаю, что все это
меня интересует.
- Как знаете. Вы не собираетесь поговорить с Коули в таком случае? Или снова с
Пурвином?
- Нет. Но если вы хотите отомстить за того копа из Восточного Чикаго, тогда вам
нужен Пурвин. Он сначала стреляет, а потом уже думает.
Заркович встал и, надев свою шляпу, сухо улыбнулся, не выпуская мундштук с
сигаретой изо рта.
- Раньше я уже имел дело с Пурвином. Он слишком молод для такой работы.
- Его люди еще моложе.
- Знаю. Этот парень проваливал любое задание, на которое его когда-либо
посылали... Ему никогда не следовало их поручать. А в общем-то это неплохо...
- Это неплохо для полиции Восточного Чикаго. На этот раз она сможет оказаться
рядом, чтобы выручить его?
- Вот именно, - улыбнулся Заркович. Я встал из-за стола.
- Из чистого любопытства, сержант. Что вы собираетесь делать?
- Постараюсь провернуть одно дельце в пользу Дины Сейдж.
- Какого рода дельце?
- У Анны есть проблемы с иммиграционными властями. Она думает, что, может,
люди из администрации снимут эти проблемы, если она поможет с Диллинджером.
- Возможно. Я вижу, вы не хотите обращаться к чикагским полицейским.
- Нет, черт побери! А вы?
- Стеги хороший мужик.
- Забавно это слышать от вас.
- Из-за того, что он не любит меня, не следует думать, что я его не уважаю. Он
честный и прямой. Вам с ним иметь дело гораздо лучше, чем с Пурвином.
- Спасибо за совет, Геллер. Значит, вы вне игры?
- Именно так.
- Знаете, не вижу в вашем решении смысла.
- Я так не думаю.
Он пожал плечами и вышел. Предложение Барни вместе выпить пива Заркович
проигнорировал.
Я же спустился в бар и присоединился к Барни, который спросил, в чем причина
моего столь грубого разговора с Зарковичем.
Я объяснил, что он был шестеркой среди политиканов Восточной Индианы.
- К тому же у него есть связи с шайкой Капоне, - ответил я. - И не только
потому, что Синдикат контролирует бордели. Около четырех лет назад он попал под
секретное федеральное расследование. Оказалось, примыкал к группировке Капоне в
гангстерской войне, в которую были вовлечены некоторые местные бандиты
Восточного Чикаго. Ему удалось выкрутиться, так как приятели-политиканы оказали
содействие. Это, дружище, самый грязный полицейский.
- Что-то непохоже.
- Он ловок и умен. Но стоит раз испачкаться в дерьме, никогда не отмоешься.
- Значит, ты выходишь из этого дела? - спросил Барни. - Или из этой
"работы"?
- Я не знаю, что это.
Я не ответил на вопрос Барни, потому что не был уверен, что действительно
вышел из дела Джимми Лоуренс - Полли Гамильтон. Или "работы".
Я поехал к трехэтажному дому Анны Сейдж, припарковался внизу улицы и стал
вести наблюдение, делая вид, что читаю газету. Я ожидал увидеть Зарковича, но он не
появился.
Около семи тридцати возле дома остановилось такси, и из дверей трехэтажного
дома вышел Джимми Лоуренс с Анной и Полли. Они сели в такси и направились в
сторону Луп.
Я следовал за ними, гадая, куда они едут?
Оказалось, вниз к озеру, к Выставке.
Там они направились на шоу Салли Рэнд "Улицы Парижа".
- Это было прекрасно, - сказала Салли Рэнд, закуривая сигарету. Она сидела на
постели, прикрыв грудь шелковой простыней. - Я чувствую, что в этом участвовало
твое сердце.
Опершись на взбитую подушку, я тоже сел.
- Пожалуй, мое сердце участвовало в этом, - согласился я и пожал плечами.
Она потрепала меня по щеке своей нежной, с длинными ногтями рукой, ладонь
была прохладной. В ее апартаментах с кондиционером все казалось прохладным.
- Что у тебя на уме. Геллер? О чем ты все время думаешь?
- Да ни о чем.
- Хочешь немного вздремнуть? Уже довольно поздно.
Светящиеся стрелки на маленьких круглых хромированных часах, стоявших на
прикроватном столике, слабо светились в полумраке спальни. Блики света,
заполнявшие комнату, проникали в открытые окна. Тяжелые шторы были раздвинуты,
лучи света с Лейк-Шор-Драйв и Голд-Коаст и с мелькающих на озере судов
проникали внутрь и омывали нас, словно прохладный голубой бриз.
- Поспи, если хочешь, Элен.
Я по-прежнему называл ее Элен, по крайней мере, в постели. Кажется, ей это
нравилось, и думаю, не только это.
Она затушила недокуренную сигарету в круглой стеклянной пепельнице на
столике, затем снова повернулась ко мне, ухмыльнувшись.
- Большинство мужчин в этом городке отдали бы все фамильные драгоценности
за ночь с Салли Рэнд. А ты почему-то не выглядишь слишком благодарным и
довольным.
- Дело не в тебе, правда.
- В чем-то другом?
- Да, в чем-то другом. Ты должна поспать. А я сейчас оденусь и вернусь к себе.
- Черта с два! Ты проведешь эту ночь здесь, нравится тебе это или нет! Будь я
проклята, если смирюсь с тем, что ты удерешь отсюда!
Я улыбнулся ей.
- Вовсе не собираюсь удирать. Просто подумал, что составляю тебе паршивую
компанию. Я стесняюсь и краснею от того, что делю постель с самой Салли Рэнд,
даже зная случайно, что в действительности она Элен Бек из Миссури.
Она ударила меня подушкой. Потом зажгла настольную лампу. Это была
полупрозрачная стеклянная трубка с серебряным основанием. Лампа разливала
мягкий сияющий свет. Салли наклонилась ко мне, ее красивые груди качнулись. Она
поцеловала меня в губы, и поцелуй этот длился секунд тридцать, потом последовал
другой.
- Давай, встанем, - сказала она, - и я приготовлю тебе какую-нибудь
полуночную еду.
- Уже далеко за полночь.
- Не играй словами.
- У меня нет пижамы. Не будешь ли ты возражать, если я оденусь?
- Буду. Поешь в трусах. Я никому не расскажу. Она встала и грациозно пересекла
комнату, словно сцену, потом облачилась в белое шелковое кимоно, подпоясалась и
стала ждать, пока я встану с кровати и последую за ней.
Она провела меня через гостиную, мои босые ноги утопали в мягком плюшевом
ковре. Комната была словно перенесена из Голливуда, обставленная современной,
округлой мебелью - софа, диван, кресла, накрытые какой-то золотистой плетеной
тканью. Вся обстановка была белого цвета, даже мраморный камин, над которым
висела картина с воздушными орхидеями. По пути на кухню Салли остановилась,
чтобы включить лампу на краю светлого столика у софы. Лампа была похожа да свою
хозяйку - серебряная обнаженная женщина, держащая круглый кусок матового
стекла, за которым маленькая бледная лампочка испускала неяркий свет.
До того, как рухнуть в постель, мы сидели в этой гостиной и пили мартини,
который я ненавижу. Но когда сама Салли Рэнд в своих белых великолепно
декорированных апартаментах предлагает вам мартини, прежде чем отправиться с
вами в постель, можно немного пострадать, полистать, например, большой альбом с
вырезками из ее шоу. Здесь были рекламные кадры с ее участием в немом фильме
"Париж в полночь" (тогда, в 1926-м, она еще носила свои светло-каштановые волосы),
в другом, под названием "Гольф и вдовы" (где она уже блондинка), несколько снимков
со съемочной площадки вместе с Де Милли, а также несколько рекламных снимков ее
спектакля в "Орфеуме" под названием "Салли и ее ребята". В альбоме я увидел
громадное фото ее выхода в образе леди Годивы в "Айн-Артс балл", множество
повесток в суд за ее голые танцы (она получила год тюрьмы, но выиграла апелляцию,
не просидев и дня). Здесь же было несколько ругательных отзывов о ее выступлениях,
распространяемых "лигами против непристойности" (в моем представлении
"антинепристойность" во многом похожа на "пропристойность"), и несколько кадров
из фильмов, в которых не так давно она снялась вместе с Джорджем Рэфтом. Я сказал
ей, что знал Рэфта, но она ответила, что мир тесен, и мы оставили эту тему. При Салли
не следовало упоминать знаменитостей.
В белой современной кухне, где светлый мозаичный кафель приятно холодил
ступни моих ног, она взбила несколько яиц, а меня заставила очистить несколько
апельсинов. Потом приготовила яичницу и тосты, и мы вновь прошли в гостиную, где
была включена только одна лампа; огни города проникали сквозь сплошное, во всю
стену окно. Мы сели на софу с тарелками на коленях.
- Где ты научилась так кухарить? - спросил я.
- Дома на ферме. К тому же я незамужняя, почти тридцатилетняя женщина.
Геллер.
- У тебя неплохо получается, - подтвердил я. - Почему бы тебе не бросить
шоу-бизнес и не выйти за меня замуж? Ты смогла бы мне все время готовить. Черт
побери, я зарабатываю хорошие деньги. Правда, чтобы заработать столько, сколько ты
зарабатываешь в неделю, мне надо год работать.
Она улыбнулась, жуя, потом сказала:
- Если это серьезное предложение, то я должна подумать. Но хорошенько
запомни: я никогда не оставлю шоу-бизнес. Придется тебе терпеть меня и моих
фанов .
- А кто эти фаны? В перьях или мужики с разинутыми ртами?
- Фаны вообще. Или ты осуждаешь то, чем я занимаюсь?
- Нет, - ответил я, - это вполне безобидно. И ты хороша в своем деле. Я
восхищаюсь тобой. Твое представление действительно очень мило.
- Спасибо, Нат, - сказала она. Она откусила кусочек тоста. Глаза ее сверкнули,
уголки рта дрогнули. - Я могу для тебя пойти на многое. В самом деле могу.
- Готов поспорить, что ты говоришь это всем своим парням.
Ее улыбка исчезла. Она не разозлилась, просто стала неожиданно серьезной и
положила мягкую, теплую ладонь на мою руку.
- Ты к ним не относишься, Нат. Я не шлюха.
- Я не имел в виду...
- Знаю, но ты имеешь право знать, с кем я сплю. Любой мужчина, который
трахал меня на полу моей раздевалки, имеет право думать, что я легкомысленна и...
неразборчива в связях. Но это не так. Ты первый мужчина здесь за долгое время. Тот
"нефтяной миллионер", которого ты для меня выслеживал, не мог и мечтать, чтобы
побывать здесь.
- Ты хочешь сказать, что никогда не готовила ему завтрак?
- Ни разу. Ты меня понял?
- Понял...
- Хорошо. Только то, что я снимаю трусики, чтобы заработать доллар, еще не
делает меня...
- Нет, конечно.
Она наклонилась и поцеловала меня.
- Спасибо, Нат.
- Все о'кей, Элен.
Она улыбнулась.
Я решил, что мы закрыли эту тему, но она встала, подошла к окну и рассеянно
взглянула на огни Голд-Коаст.
- Все это потому, что я не приучена приглашать мужчин к себе на квартиру. Во
мне воспитали честность, веру в торжество добродетели... Но эти ценности
человеческой души не приживаются в реальном мире, не так ли, Нат?
- Во всяком случае, не в Чикаго.
- Пожалуй, вообще нигде. Не в эти времена. После Краха . Как может случиться,
что человек, проработавший тридцать лет, вдруг внезапно оказался без работы? Как
может случиться, что бизнес, которым занимались целые поколения, вдруг внезапно
перестает существовать? У меня были друзья, Нат, которые покончили с собой,
выбросившись из окна.
- Дела теперь идут лучше, Элен. Немного лучше.
- Не знаю. Может быть, меня просто мучает чувство вины.
- Почему?
- Потому что я дрянная девчонка и снимаю трусики, чтобы заработать. Не этого
хотел от меня мой отец, да и я сама. Я хотела стать балериной, актрисой.
- Девушка должна прокормить себя.
- Да, понимаю, - продолжала она, доедая последний кусок яичницы. Мрачно
его дожевывая, сказала: - Может, чувствую себя виноватой потому, что делаю тысячи
долларов, расхаживая голой, в то время как мужчины, имеющие семьи, детей,
зарабатывают какие-то гроши на фабриках или еще где. Или вообще ничего не
получают, потому что не могут найти фабрику, где есть работа для них. Это все
неправильно.
- Почему же тогда ты не отдаешь все свои деньги бедным?
- Не говори глупостей! Я не могу накормить весь мир. И я для этого
недостаточно хороша. Ты меня не подкалывай!
Я молча пожал плечами, прожевывая кусок яичницы и улыбаясь.
- Не знаю, Нат. Я ем икру, а рядом, в двух кварталах, живут люди, которые
получают суп на благотворительных кухнях. Я ношу норку, а беременные женщины в
Гувервиллях одеты в тряпье. Я плачу пятьсот баксов в месяц субаренды за эту
роскошную квартиру какому-то педику, пребывающему во Флориде. А в Маленькой
Италии, меньше чем в миле отсюда, семьи ютятся в подвалах за шесть долларов в
месяц. Можно ли считать, что меня хоть немного радует мой успех?
Я отхлебнул апельсинового сока.
- Плати свои налоги. Найди церковь, в которую ты могла бы передавать какие-то
деньги. Это для начала. Займись какой-нибудь благотворительностью, но не
карабкайся на крест. Очень трудно будет удержать всех этих фанов, если твои руки
будут прибиты гвоздями к кресту.
Она криво улыбнулась.
- Найдется слишком много развратников, вроде тебя, пытающихся забраться туда
вместе со мной.
- Это как раз то, что нужно, - сказал я. - Сейчас тяжелые времена, Элен. Твое
сердце может разрываться всякий раз, когда ты идешь по улице и видишь нищету. И
ты не так уж много можешь сделать в этой жизни, кроме своей работы, если тебе
повезло и ты получила ее, лучшую, какую именно ты можешь делать. И старайся не
повредить тем, кто тебе встретится на пути. Купи яблоко у парня на углу, хоть разок,
даже если ты не любишь яблоки.
Она внимательно смотрела на меня, бледная и такая красивая, какой я никогда
раньше ее не видел.
- Ты молодец. Геллер, - сказала она. - Этот город еще не вышиб из тебя все
лучшее.
Я засмеялся.
- Вышибал. Много раз.
- Я делюсь с тобой своими заботами, а между тем ты весь вечер встревожен и
озабочен. Что происходит с тобой, Геллер? И почему ты появился без предупреждения
на моем шоу вечером в четверг? Ты же собирался прийти в пятницу?
- Просто мне ужасно захотелось увидеть тебя.
- Что гложет тебя, Геллер? Давай же, вываливай!
Я вздохнул, подумав обо всем. Потом сказал:
- Ты можешь хранить тайну?
Она пожала плечами.
- Конечно.
- У тебя много приятелей в газетах, и...
- Обещаю, что это не появится ни в одной из газет.
- Имей в виду, это сенсационный материал для первой полосы. Многие
репортеры захотели бы заполучить его.
- Тогда ты должен рассказать мне.
И я рассказал.
Досконально изложил ей все события последней недели, о моем клиентекоммивояжере,
о парне, который может оказаться Диллинджером...
- Понимаю, что в целях безопасности мне нужно закрыть это дело, - сказал я, -
но чувствую что-то... не знаю, какую-то ответственность за Полли Гамильтон. И не
потому... что я разок переспал с ней. Это ничего не означает, просто эпизод. Но мой
клиент нанял меня, чтобы я за ней проследил, это уже другое дело. Он нанял меня
проследить, обманывает ли она его. Он не платил мне, чтобы я был ее телохранителем
или что-то в этом роде. Но он явно беспокоится о ней, и вот я увидел, как она
впутывается в опасную ситуацию. Полли может очутиться в центре чертовски
кровавой пальбы.
- Ты серьезно думаешь, что федеральные агенты просто начнут палить по
Диллинджеру?
- Да, черт побери. А ведь я даже не уверен, что этот парень действительно
Диллинджер. Но чувствую определенную ответственность за то, что положу голову
бедного негодяя на плаху, даже если он и есть Диллинджер.
Меня не трогает, будет он казнен или нет, это уже депо судьи и присяжных.
- А почему бы тебе просто не предупредить Полли Гамильтон? Вытащить ее из
этой заварухи?
Я покачал головой.
- Она не отлипает от парня все эти дни, она живет с ним. Я не могу предупредить
ее, не предупредив его.
- Может быть, тебе следует это сделать. Я имею в виду, предупредить его.
- Может быть. Но что если он действительно Диллинджер? Если я подойду
слишком близко к нему, то рискую своей головой. Или если он просто укрывается от
закона и феды унюхают, что я предупредил его, то сразу я становлюсь сообщником,
или пособником, или кем-то в этом роде. Противодействие правосудию, так это
называется. Черт... Я просто должен отойти подальше от всего этого, в самом деле,
должен.
- Но ведь ты так и заявил Зарковичу - что больше не хочешь участвовать в этом.
- Ты права. Когда я обнаружил, что этот сукин сын вовлечен в дело, то понял -
следует выскочить из этого дерьма.
- Ты говорил, что он ловкий тип, да?
- Очень. И настоящий дамский угодник. В Индиане его называют "Неотразимый
полицейский".
- А каковы его отношения с этой Анной... Анной, как ее?
- Сейдж. Что ж, как я сказал, он сборщик дани. Он получает деньги от нее, от
других "мадам" и передает их большим шишкам, оставляя кое-что себе.
- Ты доверяешь Анне Сейдж?
- Не особенно.
- Но ты ее не подозреваешь в чем-либо?
- Нет.
- А ты не думаешь, что, может быть, она переговорила с этим Зарковичем еще
раньше, чем с тобой?
- Думаю, что это возможно... Но к чему ей рассказывать мне о своих
подозрениях, если она уже рассказала обо всем Зарковичу?
- : Я работаю в шоу-бизнесе с девяти лет. И могу тебе сказать по собственному
опыту, вещи редко бывают такими, какими они кажутся на первый взгляд.
- Что-то я не совсем тебя понимаю.
- Все это дело выглядит каким-то... искусственным. Ты так не считаешь? Я
ничего не ответил.
- К тебе вдруг приходит Джон Говард, клиент-коммивояжер, с которым у тебя
нет возможности связаться, верно?
Я кивнул.
- Но ты даже не можешь проверить этого парня. Единственный адрес, какой
имеешь, это квартира в Аптауне, где живет Полли Гамильтон.
Я снова кивнул.
- И поскольку они не женаты, это не его адрес. Верно?
Я не подумал об этом.
- А он сказал тебе, на какую компанию работает?
Я покачал головой.
- Просто компания по торговле кормами и зерном. Без названия.
- Значит, ты никак не можешь проверить его.
- Да, не могу. Но он сказал, что фирма находится за пределами Гэри. Это может
быть отправной точкой.
- Итак, клиент лгал тебе, вывел на Полли Гамильтон и Джимми Лоуренса. Далее,
Полли Гамильтон знала тебя через Анну Сейдж. Значит, если Полли в чем-то и
замешана, - следи за моей мыслью, Геллер, - она может допустить, что ты будешь
пасти ее или попытаешься предупредить - через Анну Сейдж.
Я снова кивнул.
- И Анна Сейдж скормила мне историю с Диллинджером.
- И Анна Сейдж вывела Зарковича на тебя.
- Не могу этого отрицать.
- Возможно, тебя использовали для того, чтобы установить - Диллинджер он
или нет.
- Но зачем? Простой анонимный звонок мог бы все решить, если бы они
позвонили копам или федам и сказали: "Мы думаем, что видели Диллинджера..." и
так далее. И добиться того же результата.
- Я не могу объяснить этого, Геллер. Это ты детектив. Ты должен выяснить все
мотивы. А я - я просто хорошо знаю театр и вижу этот спектакль.
Мы убрали посуду на кухне, и вскоре она уже спала рядом со мной. А я лежал с
широко открытыми глазами и удивлялся, какая же она умница.
Следующее утро, в пятницу, я провел в своем офисе, уточняя по телефону
кредитные способности полудюдижины возможных заемщиков. Эту работу я делал
для розничной кредитной компании в Джексон-Парк. Она была пока единственной, за
которую я мог получить хоть какие-то деньги. Но мысль о части наградных за поимку
Диллинджера все это время не покидала меня.
Наступил полдень, и я уже подумывал о хорошем сандвиче, как вдруг ко мне
вошел большой мужчина с лицом круглым, как луна, лет тридцати пяти, в сером
костюме, такого же цвета шляпе и галстуке. Его лицо было тоже серым. И, казалось,
что горячее солнце, прокоптившее за все эти дни жителей Чикаго, его не коснулось.
- Мистер Геллер? - спросил он, снимая шляпу.
- Да, - привстав, ответил я.
- Я Сэм Коули из подразделения расследований. Он прошел вперед и с хмурым
выражением лица протянул руку.
Я поднялся из-за стола, чтобы пожать ее, потом жестом предложил сесть.
- Не возражаете, если я сниму пиджак? - спросил он. Очевидно, жара все же
донимала его.
Я не стал возражать, так как сам был без пиджака, и этот момент соблюдения
протокола показался мне излишним, но искренним. Со скользким Зарковичем все
было иначе, он использовал хорошие манеры и обаяние как инструмент в своей
работе. Коули был крупный плотно сбитый мужчина, который чувствовал себя
немного неловко в общении с людьми. Или, по крайней мере, со мной.
- Я знаю, что вы разговаривали вчера с шефом Пурвином, - сказал он, бросив
пиджак на спинку стула. На его рубашке под мышками растекались круги пота.
- Да, разговаривал с шефом Пурвином, - подтвердил я.
- Он проинформировал меня, что вы, возможно, видели Диллинджера.
- Это верно.
Он повертел в руках свою шляпу, держа пальцы на полях, словно крутил баранку
автомобиля.
- Нам важна любая информация, какую вы можете предоставить.
- Я... передумал.
- Как это?
Я старался тщательно подбирать слова.
- Чувствую, что поспешил. Я много думал об этом сходстве, о том, может ли
быть человек, которого я видел, Диллинджером.
Коули едва заметно покачал головой.
- Да, бывали ложные опознания. Я понимаю ваши колебания.
- Шеф Пурвин произвел на меня впечатление слишком резвого розыскника во
всем, что касается Диллинджера. Боюсь, он выстрелит в тетушку Джемину, если вы
вдруг покажете на нее пальцем и скажете: "Это Джон".
Мне показалось, что на губах Коули появилось подобие улыбки, но он тут же
подавил ее и сказал:
- Шеф Пурвин не единственный в этом расследовании.
- Знаю, читал в газетах, что ваш босс Гувер поручил вам руководство этим делом.
Коули поерзал на своем стуле:
- Этого... этого не могло быть в газетах.
- Я умею читать между строк. Ваш босс, мне кажется, умеет ладить с
общественным мнением. Он не мог убрать Пурвина после Маленькой Богемии, иначе
подорвал бы авторитет подразделения, поэтому вынужден был послать за вами.
Коули сделал широкий успокаивающий жест и сказал:
- Будь что будет - могу заверить, что любая информация, которую вы
предоставите в наш офис - мне, - не останется без внимания и не будет
использована опрометчиво.
Он тоже тщательно подбирал слова. Я откинулся в кресле, разглядывая его. На
первый взгляд этот человек мне понравился - большой, застенчивый медведь,
который внушал доверие. Кроме того, он произвел впечатление человека вполне
компетентного. Но я опасался, что его компетентность может быть сведена на нет
некомпетентностью Пурвина.
- Я соблюдаю интересы моего клиента, - сказал я, - не думаю, что его нужно
впутывать в это дело.
Лицо Коули стало жестким, и он ткнул в меня пальцем толщиной с сигару за
двадцать пять центов.
- Если вы помогаете и содействуете скрывающемуся преступнику, мистер
Геллер, не нужно укрываться условностями своей профессии. Вы не адвокат, а
частный детектив. Вы отправитесь в тюрьму.
- Инспектор Коули, - ответил я, изобразив на лице как мне казалось,
миролюбивую улыбку, - я не укрываю преступника. Мой клиент не Джон
Диллинджер. А всего лишь разъездной коммивояжер и законопослушный гражданин,
чья девушка тайно встречается с другим мужчиной.
Коули задумчиво кивнул головой.
- С мужчиной, который может оказаться Диллинджером.
На этот раз уже я указал на него пальцем.
- Вот это выражение мне представляется более точным. С мужчиной, который
может оказаться Диллинджером. И, говоря откровенно, если бы я держал по этому
поводу пари, то совсем не уверен, что спорил бы против.
Коули демонстративно поднял и опустил мощные плечи.
- Почему бы не прояснить это, выведя нас на этого человека? Мы поговорим с
ним, выясним, кто он, проясним все это раз и навсегда.
Я покачал головой и продолжал:
- Последнюю неделю девушка моего клиента проводит с этим человеком дни и
ночи. Если я приведу вас к нему, где уверенность в том, что ваш ретивый сослуживец
не поприветствует очередью из автомата этого "мужчину, который может быть
Диллинджером". У меня нет также уверенности и в том, что нервный Пурвин не
распространит это приветствие и на девушку моего клиента.
Коули постарался не обратить внимания на вспышку моего сарказма и просто
сказал:
- Может быть, лучшим способом воспрепятствовать этому будет ваше
собственное участие в деле?
- Каким же образом?
- Вы продолжаете следить за этим человеком?
- Нет.
- Почему?
- Я выяснил, что требовалось моему клиенту, и выполнил обязательство перед
ним. И, кроме того, может быть, вы действительно нашли кого-то в своей конторе,
полной мальчиков из колледжа, кто уже смог добиться успеха, выследив меня. Хотя
искренне сомневаюсь в этом.
Коули спокойно посмотрел на меня, затем усмехнулся:
- Я тоже сомневаюсь в этом.
Мимо прогрохотал поезд Эль, и мы сидели молча, выжидая, когда затихнет его
шум.
Потом Коули сказал:
- У нас были контакты с теми, кто также имел ниточку к Диллинджеру.
- Это интересно.
- С теми, кто видел его на Норт-Сайд.
- Да?
- Да. Они из полиции, но не нашего штата.
- Правда?
- Это полицейские из Восточного Чикаго, штат Индиана.
- Вы шутите.
- Сержант Мартин Заркович и его капитан, человек по фамилии... запамятовал.
- О'Нейли, - помог я.
Коули, притворно удивившись, спросил:
- Вы знаете его?
- Знаю Зарковича. Не думаю, что когда-нибудь встречал О'Нейли, но слышал о
нем.
- Что вы думаете о... хм... полиции Восточного Чикаго?
- В целом или в частности?
- И так, и так.
- В общем коррумпирована. В частности - Заркович.
Он улыбнулся и сказал:
- Теперь вы понимаете, почему мы можем использовать подтверждающий
источник. В самом деле, если я смогу руководить этим всецело через вас, то буду
чувствовать себя спокойнее. И шеф Пурвин тоже.
Это удивило меня.
- В самом деле? Что же создает мне такую надежную репутацию? - спросил я.
- Сравнение с Зарковичем, - невозмутимо сказал Коули.
Это заставило меня улыбнуться.
- Вам придется иметь дело с Зарковичем. Он коп. Почему бы в этом случае не
подключить к делу Стеги?
Коули ответил не сразу.
- Слишком мало любви между нашим учреждением и полицией Чикаго. Точнее,
мало взаимного уважения и стремления к сотрудничеству.
- Как я понимаю, именно это предопределяет ваше обязательное участие в деле.
- Я не так долго, только с апреля, нахожусь здесь мистер Геллер. Вы знаете это.
Но мне потребовалось немного времени, чтобы понять, что чикагскую полицию не
очень-то уважают.
- Значит, вы сотрудничаете с полицией Восточного Чикаго. Послушайте, в
Чикаго все же есть несколько хороших полицейских, в том числе Стеги. Я знаю. Но
наверняка вы слышали, что он не очень высокого мнения обо мне. Несмотря на это,
считаю, что с ним можно иметь дело, поверьте мне.
Коули встал, желая размяться. Он подошел к одному из окон и, глядя на Эль,
произнес:
- Я слышал, вы честный человек, мистер Геллер.
- Более или менее, - сказал я.
Он улыбнулся, по-прежнему не глядя на меня.
- Это высокая оценка в Чикаго. У нас, хм... есть общий друг, вы знаете.
- Знаю. Элиот Несс.
- Значит, - продолжал Коули, - если я скажу вам кое-что не для записи, вы
сохраните это в тайне.
- Я не репортер.
- А если репортер спросит вас, - он внимательно взглянул на меня, - или даже
судья?
Я кивнул. Он вернулся к стулу, на котором сидел, сказал:
- Заркович и О'Нейли выставили несколько условий. Одно из них заключается в
том, чтобы Стеги и чикагская полиция не были вовлечены в... захват Диллинджера.
- Почему вы сделали паузу перед словом "захват"? Он поколебался:
- Это связано с другим их условием.
- Понимаю. Вы согласились с ними?
- Пока еще нет. Вот почему мы хотим привлечь вас, мистер Геллер. Почему бы
вам не помочь федеральным властям избежать контактов с запятнавшей себя
полицией Восточного Чикаго? Почему бы вам не рассказать о том, что известно, и тем
самым избавить нас от сотрудничества с типами вроде Зарковича и О'Нейли?
Я промолчал.
- Ладно, - сказал Коули, давая понять, что завершает разговор, - подумайте об
этом. Но думайте быстрее. Потому что в любой момент может кое-что произойти.
- И провалиться?
Он медленно кивнул. Надел свой пиджак, шляпу.
- Ваша помощь будет оценена. Так что до завтра?
- Я все обдумаю.
- Почему бы вам не связаться с вашим клиентом, если обеспокоены тем, что его
подружка может быть вовлечена в эту историю?
- У меня нет способов связаться с ним. Он сейчас в отъезде, сказал, сам отыщет
меня. Но еще не объявлялся.
Коули пожал плечами.
- Но вы детектив. Как он нашел вас? По рекомендации адвоката, Луи Пикета.
- Скажите, инспектор. Вы, конечно, больше знаете о деле Диллинджера, чем я.
Кто был адвокатом Диллинджера перед его побегом в прошлом году?
- Это было не в прошлом году, а в феврале, - сказал Коули. - И я удивляюсь,
мистер Геллер. Вы говорите, что читаете газеты, а уж они-то порезвились, узнав, что
Диллинджер нанял такого златоуста.
Я уже догадался, что он ответит на мой вопрос.
- Адвокатом Диллинджера был Луи Пикет, конечно, - сказал Коули и, кивнув
мне, вышел.
Все жители Чикаго называют Ла-Саль-стрит не иначе как Уолл-стрит Запада.
Здесь царствуют деньги и власть, если, правда, между ними существует какое-то
различие. В этом деловом центре Чикаго, над гигантскими банками и маклерскими
конторами, запрятанными в чрево небоскребов Ла-Саль-стрит, размещаются
маленькие офисы, где трудятся отнюдь не политиканы и финансовые кудесники, но
люди, также упорным трудом прокладывающие свой путь к деньгам и власти. Люди
вроде адвоката Луи Филиппа Пикета.
В конце Ла-Саль, почти на пересечении с Вашингтон-стрит, расположен
небоскреб из золотистого кирпича в котором на двадцать пятом этаже находился офис
Пикета, выходящий на Сити-Холл.
В лифт, словно в раскаленную печь, вошли я, лифтер в униформе и двое парней в
деловых костюмах. На мне тоже был деловой костюм. Все мы буквально варились в
своем собственном поту. Но это была Ла-Саль, одно из немногих мест в городе, в
котором появляться даже в жару в одних рубашках было не принято и считалось
нарушением порядка. Конечно, для тех, кто направлялся в свой офис с
кондиционированным воздухом, побыть немного в пиджаке не представляло особых
проблем.
Офис Пикета, конечно, имел кондиционер. Этот парень постарался устроиться со
всем комфортом. Приемная с белым ковром от стены до стены и черными кожаными
креслами с хромированными подлокотниками вдоль стен из стекла и дерева выглядела
очень современно. Из нее вели несколько дверей, на каждой из которых черными
буквами было обозначено "ЧАСТНЫЙ". Волнующе красивая секретарша с копной
белокурых кудрей, сидевшая за большим черным столом, окинула меня острым,
деловитым взглядом, дав понять, что если ее привлекательность, возможно, и помогла
ей получить эту должность, то она здесь находится, чтобы работать. В самом деле, в
этот момент она печатала на машинке. На ней были очки в черной оправе, в которых
она, возможно, не нуждалась, белая, мужского покроя блузка.
- Да?
- Я Натан Геллер. Вы не можете доложить мистеру Пикету, что я пришел
поговорить с ним?
- У вас есть договоренность?
- Нет.
- Боюсь, что мистер Пикет очень занят. Офис не казался очень уж оживленным:
кроме нас двоих, в этой приемной никого не было, и ни малейшего звука не
доносилось из-за дверей с надписью "ЧАСТНЫЙ".
- Вы только доложите ему, что я здесь, ладно? - сказал я и вежливо улыбнулся,
дав понять, что ее красота меня не особенно интересует. А ее, могу сказать, это очень
тревожило. Она принадлежала к тому женскому типу, что обижается на вас, если вы
замечаете, что она красивая, но если вы этого не замечаете, обижается и за это. Она
постучала в, дверь Пикета и вошла внутрь. Спустя минуту вышла, явно смущенная, но
быстро скрыла свою растерянность, напустив на себя деловой вид.
- Он примет вас, - сказала она. Я привстал, но она жестом остановила меня, -
через несколько минут.
И вернулась к пишущей машинке.
Я сел, взял полистать стопку журналов, лежащих на столике из хрома и стекла,
"Сатардей ивнинг пост" за вторую неделю января. Разглядывая фото с изображением
детишек, сооружающих снеговиков, хотелось увидеть и самого себя в снегоступах.
Тем временем секретарша ответила на звонок по внутреннему телефону, потом без
всякого интереса взглянула на меня и сказала:
- Вы можете войти.
Этого разрешения пришлось ждать полчаса. Пикет сидел за столом, на котором
лежали не очень убедительные груды бумаг. Зачем он заставил меня столь долго
ждать, я не знаю. Но одно могу сказать с уверенностью: Пикет не был адвокатом того
типа, который тяготеет к "бумажной" работе. Он никогда не учился в юридической
школе, скорее всего изучал книги по юриспруденции, работая в качестве бармена и
официанта. Это знали многие, и публика относилась к нему соответствующим
образом. Менее известна была работа Пикета на подхвате в различных полицейских
участках, где он разносил повестки адвокатам и залоговым поручителям в качестве
стажера юристов, занимающихся делами жертв уличного движения. Подручные
местных партийных боссов и политиканов, так же как и различные типы из
преступного мира, обладали в те времена ценными связями, полезными для будущих
адвокатов (ходили слухи, что он несколько раз пытался прорваться в адвокатуру, но
пока не прошел). Работа в качестве официанта и бармена в придорожных закусочных,
а позднее в тавернах и ресторанах Лупа и Норд-Сайда позволила Пикету приобрести
хорошие и прочные дружеские связи со многими "полезными людьми". Одно из таких
знакомств в свое время состоялось и со мной, если судить по тому, как этот
маленький, коренастый мужчина встал улыбнулся и протянул мне руку. Я пожал ее, и
он жестом предложил мне сесть в кресло напротив, что я и сделал, но он остался
стоять.
Для мужчины маленького роста у него была внушительная фигура. Даже в этот
теплый день (хотя в офисе был кондиционер) он был одет в костюм-тройку.
Чувствовалось, что в одежде он явно подражает Кларенсу Дарроу .
- Рад снова видеть вас, - сказал он с обезоруживающей улыбкой.
Его яркие глаза, нос картошкой, узкий рот, темные круги под яркими глазами
придавали ему напряженный вид и создавали впечатление чего-то мальчишеского и
отцовского одновременно. Самым примечательным, однако, были волосы: цвета
"перца с солью", они образовывали пышное волнистое сооружение высотой в три
дюйма, а точнее, торчали дыбом.
- Тоже рад видеть вас, советник, - сказал я, чуть улыбаясь. Единственный раз я
видел его в суде, на слушании дела об убийстве Лингла. Я давал показания
обвинению, он был адвокатом защиты. По сути, мы оба были в одной команде. Оба
помогали упрятать за решетку по ложному обвинению жертву Синдиката по имени
Лео Броверс, клиента Пикета, который был выбран компанией Капоне в качестве
виновного.
- Что привело вас сюда, мистер Геллер? - Он сел.
- Я хотел поблагодарить вас за то, что вы направили ко мне одного из ваших
клиентов. Я, конечно, сделал все, что надо.
Он запустил руку в свою шевелюру.
- Не припоминаю, чтобы рекомендовал кому-нибудь обратиться к вашим
услугам, мистер Геллер. Хотя мог это сделать. Вы хорошо поработали для меня и
моего клиента в прошлом году.
Все мои дела с Пикетом по той работе проходили либо через посредника, либо по
телефону.
- Вы так и не припоминаете, кого же рекомендовали мне?
Он пожал плечами и сладенько улыбнулся.
- Сожалею. Был бы рад оказать такую услугу, я в будущем это не исключаю.
Однако среди моего персонала есть постоянный расследователь.
- Понимаю. Вы знаете некоего Джона Говарда?
Пикет задумался, потом покачал головой.
- Не могу припомнить.
- Он разъездной коммивояжер.
Пикет вновь отрицательно покачал головой.
- Он работает на компанию кормов и зерна. Его боссы дали вам его имя.
Пикет медленно отрицательно покачал головой. Я описал моего клиента. Луи
Пикет снова покачал головой.
- Это нехорошо, - сказал я.
- Почему?
- Мистер Пикет, меня не покидает ощущение, что вам известен ответ на этот
вопрос.
На круглом лице появилось ангельское невинное выражение, которое могло бы
ввести в заблуждение большинство присяжных.
- Я действительно не понимаю, что вы имеете в виду, мистер Геллер, - сказал
он.
- Это не так.
- Это так. Я не имею ни малейшего представления, чего вы добиваетесь.
- Ладно, я не оратор, не мое это занятие. Я всего лишь детектив, которому не
нравится, когда его держат за дурачка.
- Никто так не думает, мистер Геллер.
- Я знаю, что сейчас вы представляете интересы Джона Диллинджера.
С улыбкой Пикет подтвердил:
- Это верно.
- В первый раз, когда я столкнулся с вами, вы защищали Лео Броверса,
обвиненного в убийстве Джека Лингла... вашего друга. И в самом деле, вы были одним
из последних, кто видел Джейка Лингла в живых. И все же вы защищали человека,
обвиненного в его убийстве.
- Каждый имеет на это право. Так принято в Америке.
- А та работа, что я проделал в прошлом году для вас, - тогда ведь вашим
клиентом был Аль Капоне.
Последовало легкое, ничего не значащее пожатие плечами.
- Да.
- А теперь вы представляете Джона Диллинджера Вы всегда представляете
интересы гангстеров или воров?
Положив руки на стол, он улыбнулся, как ребенок и сказал:
- В наши трудные времена только у них имеются деньги, мистер Геллер.
- Не могу понять, почему вы помогаете раскрыть вашего собственного клиента.
Наградные деньги значительны, но Диллинджер сейчас далеко не беден...
Пикет перестал улыбаться.
- Если вы предполагаете, что мой клиент, мистер Диллинджер, в этот момент
находится в опасности, то это вряд ли можно считать новостью. Каждый страж закона
в стране охотится за ним. Но я вряд ли предам моего собственного клиента, мистер
Геллер. И если вы обладаете сведениями о какой-либо опасности, грозящей ему, то я
буду весьма признателен за подробности.
- Вы очень ловки. Я дам их вам.
- Вы мне льстите, мистер Геллер.
- Позвольте вам кое-что сказать. Пикет. Я ушел из полиции в частный бизнес,
меня тошнило от того, что меня все время вовлекали в разного рода жульничество.
Мне это совсем не нравилось, равно как не нравится сейчас играть роль жертвы,
особенно когда дело касается убийства. Я не в восторге от таких дел, в чем бы они,
черт побери, ни заключались.
- Мне кажется, вы говорили, что вы не оратор, мистер Геллер.
- Да, не оратор. Но тот, кто решил использовать меня в последнем деле,
совершает большую ошибку - я выдерну ковер из-под его ног. Уловили?
- Не понимаю, о чем идет речь.
- Вы знаете Анну Сейдж?
- Боюсь, что нет.
- Мартина Зарковича?
- Мне знакомо это имя.
- Полли Гамильтон? Джимми Лоуренса?
- Нет... нет.
- Понимаю. Вы намерены играть в остроумного и невинного. Прекрасно. И
бродячий торговец, который пришел ко мне, просто воспользовался вашим именем.
Пикет встал, выглянул в окно, вниз на Сити-Холл, потом прошелся вокруг своего
стола и присел на его краешек. С терпеливой улыбкой провел по своим волосам цвета
перца с солью и сказал:
- Мистер Геллер, я фигура общественной значимости. И тот факт, что кто-то
явился в ваш офис и назвал имя Пикета, не делает Пикета частью чего-либо.
Действительно, довод звучал весьма убедительно, и я постарался, чтобы этого не
было заметно по моему лицу.
Но он все-таки уловил.
- Допускаю, что мог назвать ваше имя, как ценного расследователя, нескольким
людям, которые, в свою очередь, могли передать его этому парню Говарду. Да,
припоминаю, что действительно называл ваше имя некоторым адвокатам, а также
другим коллегам...
Теперь он зашел слишком далеко, я понял, что он фальшивит.
Я сказал:
- Почему вы не сказали, что происходит в действительности? Может, мне
удалось бы подыграть вам. А теперь я способен взорвать все дело.
Сложив руки на животе, обтянутом жилетом, он спросил:
- Какое дело? Я встал.
- Подумайте об этом, Луи.
- О чем?
Я уже направлялся к двери, когда он окликнул:
- Всегда рад видеть вас, мистер Геллер. Заходите в любое время.
Секретарша в приемной подарила мне ледяной взгляд, и я вышел из офиса,
размышляя, должен ли я поговорить об этом с капитаном Стеги, или, может быть,
попытаться выложить все Коули, ему, наверное, будет интересно выслушать мой
рассказ. Пурвина хотелось избежать любой ценой, уж слишком рьяно он рвался убить
Диллинджера.
После прохладного комфорта в офисе Пикета лифт показался мне невыносимо
душным. К тому же от лифтера тоже пахло не очень приятно.
Выйдя на улицу, я снял пиджак невзирая на то, что это была чопорная Ла-Саль, и
перебросил его через плечо
В этот момент два здоровенных парня в костюмах и при галстуках подошли ко
мне, улыбаясь, будто встретили самого Форда. Оба приветливо кивнули.
Один из них сказал:
- Мистер Нитти хотел бы встретиться с вами. Пройдемте. О'кей, Геллер?
Идти пришлось совсем недалеко - до ресторана "Капри" на Норд-Кларк-стрит.
Всего лишь один квартал. Как и офис Пикета, "Капри" находился близко от СитиХолла,
где действительно обитали деньги и власть. Его большой, в клубах дыма,
обеденный зал - стены отделаны панелями из необработанного дуба, диваныкабинки
обтянуты коричневой кожей - был заполнен только мужчинами: судьями,
официальными лицами города, адвокатами, театральной публикой. Некоторые из них
уже изрядно нагрузились: в ближайшей кабинке Джейк Эрви изображал, как он жует
ухо Пэту Нэшу, в то время как Нэш был поглощен прожевыванием своей солонины с
капустой. Мне показалось, что я видел Руди Валли, сидящего спиной за столом в
дальнем левом углу, болтающего за бифштексами и отбивными с несколькими
мужчинами, которые были, как мне показалось, театральными агентами и
продюсерами.
Но я не видел Фрэнка Нитти, хотя всем известно, что он владеет "Капри" и держит
здесь свой двор.
Мои мощные конвоиры вежливо провели меня через стеклянную дверь в
маленький, выложенный изразцами холл возле лифта. Один из них, с глубокими
ямочками на щеках от улыбок, нажал кнопку лифта. Когда лифт опустился,
решетчатую дверь открыл лифтер, одетый в костюм и при галстуке, с бугром на
пиджаке, выпиравшим под его левой рукой.
- Прохлопайте его, - посоветовал он сопровождающим.
Второй конвоир, без ямочек от улыбок, но с родинками на лице, спросил:
- Зачем, он без пиджака, где ему держать пушку?
Но пока он говорил это, другой парень все же прохлопал меня. Револьвера со мной
не было, как не было ни ножа, ни бомбы. Только ключи от машины да зажим для денег
с десятью долларами. Двумя пятерками. Все это, однако, он вынул из моих карманов,
просмотрел и вернул обратно, улыбнувшись при виде зажима для денег, при этом
ямочки на его щеках стали глубже.
- Чтобы наличность не свертывалась, да, дик ? - дружелюбно сказал он.
Он был слишком крутой, чтобы мне отшучиваться. Поэтому я просто ответил "да"
и вошел в лифт. Они последовали за мной.
Мы поднялись на третий этаж, эти двое вышли первыми. Лифт не стал спускаться
вниз, лифтер в костюме и с бугром от револьвера вышел из него и присоединился к
нам. Мы находились в прихожей, отделанной тем же необработанным дубом, стены
были голые.
Напротив лифта были двойные двери, в которые прошел улыбчивый с ямочками.
Через секунду он вернулся и, придерживая дверь открытой, поманил пальцем.
- Мистер Нитти ждет вас, - сказал он.
Я вошел в кабинет, мои конвоиры остались в приемной.
Я оказался в большой столовой, в которой стояли накрытые скатертями столы, а
вдоль левой стены - длинный банкетный стол.
Фрэнк Нитти сидел один за столом на четверых, в дальнем правом углу, спиной к
стене и ел. Он оторвал взгляд от тарелки, улыбнулся и помахал мне рукой, в которой
держал вилку. Затем снова опустил глаза на свою тарелку.
На паркетном полу не было ковра, мои шаги гулко раздавались в тишине зала,
когда я плыл мимо довольно Удаленных друг от друга столиков к тому, за которым
сидел Нитти. Он снова поднял на меня взгляд, привстал и кивнул на стул напротив
себя. Я сел. Мы не виделись около года. Теперь он был без усов и выглядел тощим и
немного постаревшим. Но по-прежнему оставался грубовато красивым мужчиной, со
шрамами на лице. Гладко зачесанные назад волосы были разделены пробором.
Бывший парикмахер, он всегда следил за прической и сейчас был безукоризненно
подстрижен. Одет Нитти был в костюм и рубашку черного цвета, белый галстук
украшала рубиновая булавка.
Он ел отварную говядину с маленькими ломтиками картофеля и кружками
моркови, запивая все это молоком.
Должно быть, он заметил мою гримасу при взгляде на еду, поэтому сказал:
- Черт бы побрал мою язву. И это еще не самое худшее из того, что приходится
есть в последнее время.
- Чтобы владеть рестораном, можно и пострадать, - ответил я.
Он слегка улыбнулся:
- Да. Может быть, я должен взяться за какую-то другую работу.
Я ничего не ответил, я нервничал. Казалось, я нравился Нитти, но коротышка был
из тех, кто наводил страх.
- Геллер, - сказал он, - ты выглядишь старше.
- А вы совсем не изменились, Фрэнк.
- Чепуха. Я постарел лет на десять после того, как эти мерзавцы подстрелили
меня в прошлом году. Если бы тебя там не было, и ты бы не заставил их вызвать
скорую, я бы сейчас пребывал среди ангелов.
- Среди ангелов, Фрэнк?
Он нарочито пожал плечами:
- Я добрый католик. А ты еврей, Геллер? Ты больше похож на Мика .
- Я и то, и другое, но в то же время и ни то, и ни другое. Я ни разу в жизни не был
ни в одной церкви, за исключением каких-то случайных свадеб и похорон.
Он ткнул в мою сторону пальцем и с ужасом сказал:
- Это нехорошо. Послушай, парень - прими, черт побери, какую-нибудь
религию. Ведь ты не будешь жить вечно.
- Я должен это воспринимать как угрозу, Фрэнк? К нему вернулась улыбка,
рубин на булавке галстука словно подмигнул мне.
- Нет, просто дружеский совет. Ты мне нравишься, парень. Ты сделал мне добро.
Я такого не забываю.
- Вы вернули мне добро. Мы квиты.
- Может быть. Но ты мне нравишься и знаешь это.
- Что ж, приятно слышать.
- Я уважаю тебя. Ты обладаешь - как там называют это? - целостностью. Это
качество присуще далеко не всем, понимаешь?
Я понимал, что он так считает потому, что я уволился из полиции после того, как
два полисмена, охранники мэра Сермэка, вовлекли меня, ничего не подозревающего, в
попытку покушения на жизнь Нитти.
- Ты парень что надо, - сказал он, подцепляя вилкой еду из немногих
картофелин, - ты умный и честный, хотя не настолько честный, чтобы это создавало
проблемы. И ты цельная натура. Вот почему ты мне нравишься.
Я решился на шутку.
- Это звучит как приветственная речь, - сказал я. - Может, нам лучше перейти
к банкетному столу и пригласить присоединиться к нам тех ребят, что привели меня
сюда?
Он стерпел это, даже снова улыбнулся, затем нахмурился и быстро сказал:
- Они не были грубы? Я сказал им, что ты будешь моим желанным гостем, чтобы
не было никаких грубостей.
- Они не были грубы, Фрэнк. Где вы нашли этих ребят - в зоопарке ЛинкольнПарка?
Он отпил молока и улыбнулся мне молочными усами, которые затем вытер
толстой рукой; на безымянном пальце блеснуло золотое кольцо, весившее, должно
быть, полфунта.
- Эти ребята выглядят здоровенькими, не так ли? - сказал он. - После
нападения Сермэка я позаботился о надежной охране.
Трудно было понять, что под этим он имеет в виду: попытку покушения на него
двух полицейских Сермэка или убийство мэра Сермэка в Майами прошлым летом,
которое он организовал. Я не стал уточнять.
- Хочешь что-нибудь съесть? - спросил он. С утра я ничего не ел, но почему-то
у меня и намека на аппетит не было, поэтому я отказался.
- Ты размышляешь, почему я пригласил тебя, - сказал он.
- Догадываюсь, Фрэнк.
Он удивленно посмотрел на меня и спросил:
- В самом деле?
- Думаю, Пикет специально продержал меня полчаса в приемной своего офиса,
чтобы иметь возможность сообщить о моем визите и чтобы вы успели прислать за
мной несколько человек.
Нитти не подтвердил и не опроверг этого, просто сказал:
- Ты влез не в свое дело. И я чертовски сожалею об этом.
Он воткнул вилку в мясо и сделал паузу, чтобы я мог что-нибудь сказать, но я
промолчал.
Он съел кусочек мяса и продолжил:
- Это дело, которое близится к завершению... Веду его я. Но я, парень,
администратор и не вникаю в детали, во всякую ерунду. Понимаешь?
- Это я могу понять, Фрэнк.
- Я не знал, что они тебя в него впутывают, но если бы знал, то не допустил бы
этого.
- Кто они, Фрэнк?
- Не задавай вопросов, парень. Просто слушай. - Он сделал многозначительную
паузу. - Я хочу, чтобы ты выкарабкался из этого дела, - сказал он. - Оставайся в
стороне, и пусть все катится своим чередом.
Он снова принялся за свое отварное мясо.
- Это все, Фрэнк? - спросил я.
- Конечно. Если хочешь уйти, иди. Буду рад снова увидеть тебя.
Я заметил, что в разговоре со мной он тщательно и осторожно подбирал слова и
выражения.
- Фрэнк, ведь мы говорим о том, чтобы подставить Джона Диллинджера, не так
ли?
Он пожал плечами, пожевал, окинул меня взглядом, предупреждающим, чтобы я
не заходил слишком далеко.
Но я решил пользоваться моментом и продолжать, чего бы это ни стоило.
- Есть определенный смысл в том; что вы и ваши люди хотели бы избавиться от
такого парня, - сказал я. - Его появление в городе - а он, похоже, постоянно
возвращается в Чикаго, - будоражит власти. Местную и федеральную.
Нитти кивнул, жуя.
Я сочувственно покачал головой.
- Копы и феды не могут всерьез приняться за Диллинджера и его ребят, не нанеся
при этом ущерба деятельности вашей команды. Вопли публики из-за гангстеров вроде
Диллинджера ведут к массовым арестам, а под них могут попасть и ваши люди.
Нахождение Диллинджера на свободе создает большую угрозу вашей команде.
Нитти сощурил глаза и сказал:
- В декабре прошлого года при налете на одну квартиру на Фарвелл-авеню были
убиты трое моих лучших людей. Там действовало подразделение Стеги по захвату
Диллинджера. Эти сукины сыны, готовые, не задумываясь, нажимать на спусковой
крючок, приняли моих ребят за Диллинджера и двух его приятелей. Застрелили их.
Стеги не знал, что напал не на тех, пока через несколько часов не сняли с них
отпечатки пальцев.
Нитти с отвращением отхлебнул глоток молока.
- Этому пора положить конец.
- И по этой причине вы решили покончить с Диллинджером?
- Будь осторожнее с вопросами, которые задаешь мне, парень, - я ведь могу и
ответить на них.
- Ко мне сегодня приходил известный тебе фед Коули.
Нитти молча отодвинул свою тарелку. На ней еще оставалось немного пищи, но он
уже съел столько, сколько позволял ему желудок.
- Мне кажется, - сказал я, - что он утряс это дело с Зарковичем, согласившись
пристрелить Диллинджера вместо того, чтобы захватить его.
Нитти вытер рот салфеткой.
- Выходит, схватить Диллинджера недостаточно, - продолжал я, - он должен
умереть.
Нитти прочистил горло.
- Позволь мне сказать тебе кое-что, парень. Довольно длительное время эти
трахнутые разбойники могли благополучно удирать со своей добычей. Они
действовали словно грабители поездов и почтовых дилижансов на Диком Западе. И
какое-то время выходили сухими из воды. В действительности большинство из них
были тупыми деревенскими парнями из Оклахомы, а думали о себе, что они Джесси
Джеймс . Потому что все, в чем они нуждались, - это быстрые дешевые автомобили
много местных дорог и достаточное число убежищ. Они проносились по всей стране, а
закон не мог даже пересечь границы штатов, чтобы настигнуть их. Такой несложный
способ обогащения, не приносивший, правда, больших денег, мог использоваться
только сосунками - фермерами и всякой деревенщиной. Это было их время, отдам им
должное. Но это время все-таки прошло.
Он отпил немного молока. Казалось, он закончил свою речь, но я осторожно
спровоцировал его продолжить.
- Вы имеете в виду, что их время прошло из-за федов, - сказал я. - Потому что
теперь феды могут охотиться за ними, пересекая границы штатов.
Нитти кивнул и пожал плечами.
- Это так, в этом главное. И награда за их головы постоянно растет. Но времена
меняются. Убраться подальше с добычей теперь возможно только с пальбой и кровью.
- Вы имеете в виду, что нельзя удирать с добычей, слишком часто устраивая
бойни дня святого Валентина.
- Нельзя. И вы не можете убивать слишком многих Джеки Линглов. Публика
любит делать героев из типов вроде Капоне и Диллинджера. Но когда дела становятся
слишком кровавыми, то заголовки газет становятся слишком резкими, и публика
набрасывается на вас.
- Фрэнк, ваша команда имела дела с этими разбойниками многие годы...
- Откуда тебе это известно?
- Известно. Я не затыкаю уши.
- Это хорошо. Продолжай в том же духе.
Я ничего не ответил.
Потом по какой-то непонятной мне причине он продолжил:
- Да, Аль Капоне испытывал определенную слабость к грабителям банков. Не
спрашивай меня, почему. Пригороды. Цицеро, Мэйвуд, Молроуз-Парк. Они всегда
были гостеприимны ко всем, кого знал Капоне. Там всегда скрывались воры.
- За деньги?
- Бесплатно только кошки рожают.
- Я полагаю, что некоторые краденые товары и "горячие" деньги воры также
могли проводить через команду.
- Полегче, Геллер.
- И оружие, которое используют эти парни, особенно автоматы и взрывчатка. Все
это должно было откуда-то поступать. И иногда, как в любом мелком бизнесе, они
нуждались в деньгах, в краткосрочных займах. И ресурсы команды были естественным
средоточием для этих нуждавшихся друг в друге группировок...
Нитти покачал головой, но не в знак отрицания, а, скорее, осуждая меня.
- Лучше нажми на тормоз, парень.
Он не злился, просто давал отеческий совет.
Я нажал на тормоз.
И тогда Нитти, не удержавшись, сказал:
- Некоторым лучше умереть, сынок.
Раз уж он со мной был столь откровенен, я решил продолжать.
- Ладно, если кто-то хочет, чтобы Диллинджера убили, то почему этот кто-то сам
не убьет его? Почему надо прибегать к таким сложным уловкам, чтобы вынудить
федов выполнить эту работу?
Рот Нитти растянулся в легкой загадочной улыбке.
- Вы оказались здесь. Геллер, из любопытства. Ничего другого. Не из-за клиента.
Никакого клиента. Только из любопытства. А вы знаете, что случается с проклятыми
сплетниками.
Я знал.
- Ты сделал свое дело, - сказал Нитти. - Повторяю, если бы знал, что они
намерены втравить в него тебя, я бы это пресек. Но они уже это сделали. Что ж, ты
сыграл свою роль, теперь уйди со сцены, отправляйся домой. И, черт побери, не
становись у них на пути, будь в стороне.
- А если Коули или Стеги, или Пурвин привяжутся?
- Почему бы тебе в таком случае просто не рассказать им то, что знаешь, а
дальше пусть события разворачиваются сами по себе.
- Вы думаете, что можно рассказать им о том, что я следил за Полли Гамильтон и
Джимми Лоуренсом, и что Анна Сейдж сказала, что Лоуренс - это Диллинджер?
- Да. С этого началось и этим пусть закончится.
- Значит, я буду просто стоять рядом и пусть этот Лоуренс-Диллинджер будет
убит?
Он предостерегающе поднял палец.
- Я не говорю, что кто-нибудь будет убит. Но какое дело твоей заднице до того,
что какой-то разбойник Хузиер получит то, что он в любом случае когда-нибудь
получит?
- Фрэнк, - сказал я, - когда я взвился оттого, что ребята Сермэка собирались
напасть на тебя, то выдвигался такой же аргумент. Что Нитти - это парень, который
рано или поздно, но в любом случае получит пулю, так, дескать, какого черта...
Он развел руками.
- Я владелец ресторана. Владельцев ресторанов не за что убивать, какой-нибудь
проклятый разбойник ворвется, чтобы ограбить кассу.
- Я не хочу участвовать в этом.
- Хорошо, - сказал Нитти, - не участвуй. Он полез в правый карман своих
брюк и вытащил зажим с деньгами. В верхней толстой пачке была полусотня. Он
вынул ее, потом вторую. Затем положил мне на стол обе купюры - они легли передо
мной словно ужин. Словно ужин из шести блюд.
- Я хочу быть твоим клиентом, - сказал Нитти.
- Неужели?
- Да, парень. Эти сто долларов - задаток. Я нуждаюсь в твоих услугах с
сегодняшнего дня и до понедельника. У меня есть для тебя кое-какая работа.
- Какая работа, Фрэнк?
- Спать, - сказал он. - Отправляйся домой и спи. До понедельника.
Я поперхнулся.
Потом взял деньги, потому что не посмел не взять их. Добавил их к двум пятеркам
в моем собственном зажиме.
- Этой встречи между нами никогда не было. Усек?
- Усек.
- Для тебя это непросто, парень, да?
- Да, - согласился я.
- Ты мне нравишься. В самом деле нравишься.
Так оно и было. Он заботился обо мне. Примерно так, как вы переживаете за
персонажа популярного радиосериала, который слушаете. Но если завтра меня
переедет трамвай, ночью его не будет мучить бессонница.
- Все о'кей, Фрэнк, теперь я ухожу?
- Конечно, парень. Ты не должен спрашивать моего разрешения, как тебе
поступать. Ты самостоятельный человек. И это то, что мне в тебе нравится. А теперь
иди.
И я ушел.
Находясь в тот день в своем офисе, я не мог удержаться, чтобы напоследок не
проверить одну вещь. На дне моего соснового, в четыре ящика, шкафа для картотеки я
держал несколько чикагских загородных телефонных справочников. Я достал
справочник по Гэри, Индиане и заглянул в "Желтые страницы". Здесь были указаны
шесть компаний, занимающихся зерном. Я позвонил в отделы кадров каждой из них,
это заняло весь остаток дня, так как в каждом месте приходилось говорить с
несколькими людьми. Это увеличило мой счет за телефон, но сделать это было
необходимо. Среди сотрудников ни в одной из компаний Джон Говард не значился.
Другого я не ожидал. Теперь было ясно, что мой клиент - разъездной
коммивояжер был жуликом, артистом, нанятым, чтобы меня втянуть в игру, которую
затеяли Заркович и Нитти. Я чувствовал себя полным болваном. Для этого имелись
серьезные основания.
Достав из кармана зажим с деньгами, я вынул из него две полусотни, которые
получил от Нитти. Человек похрабрее швырнул бы Нитти их в лицо. Если бы я обладал
той цельностью натуры, о которой говорил Нитти, я бы разорвал купюры на мелкие
клочки и выбросил их в окно моего офиса или же отдал бы эти деньги на улице
первому встречному. Но мне нужен был новый костюм, поэтому я пошел и купил его.
Остальные деньги можно потратить на всякую роскошь вроде еды и телефонных
счетов.
Часть денег Нитти я решил прокутить с Барни Россом и его девушкой Перл. Я
дозвонился до него в "Моррисоне", и он сказал, что они собираются немного
прогуляться, но никаких конкретных планов у них нет. Так что я заехал за ними и
повез Перл в прелестном зеленом платье и Барни, надевшего синий галстук-бабочку, в
мой любимый ресторан, "Стейки Пита". Этот ресторан находился на Дирборн, к
северу от Рэндольф. Хорошенькая рыжеволосая Перл, поддерживаемая под руку Барни
пыталась скрыть свое изумление, когда мы добрались до заведения: в неоновой
вывеске, которая висела над навесом, перегорели все гласные, так что получилось
"Ст.к. П.т.". Если заглянуть в окно, то можно было увидеть обыкновенную,
выложенную белыми изразцами закусочную со столиками в один ряд. Но когда
посетители входили внутрь и поднимались по ступенькам, то попадали в обеденный
зал с кондиционерами, на стенах в рамках висели фотографии знаменитостей
(включая фото Барни) с автографами Мэри и Биллу Ботэм, адресованными владельцам
ресторана (я никогда не мог выяснить, кем был "Пит"). Сам же зал был длинным и
узким, словно салон автомобиля.
Как только Перл начала узнавать знаменитостей (Эдди Кантор и Джорджи
Джессел сидели вместе за одним столиком, а за другим - Руди Вэлли, сегодня я
встретил его второй раз), она просветлела. Это заведение обслуживало публику из
шоу-бизнеса, пресс-агентств, певцов, музыкантов, артистов, а также изрядное
количество репортеров, торгующих всем этим. В этот вечер здесь были Док Дуайер из
"Экземинера", Хэл Дэвис из "Ньюс", Джим Догерти из "Трибюн" и некоторые другие,
кого я не узнал.
Разговор за нашим столиком шел вокруг мелочей - Барни сегодня водил Перл на
Выставку, включая дневное представление Салли Рэнд, которое Перл нашла
"бесстыжим", но при этом она как-то странно хихикнула. Я только слушал их, но
Барни внимательно наблюдал за мной и понял, что я в дурном настроении. Он также
понял, что я позвонил и пригласил его и Перл прогуляться, пытаясь стряхнуть это
настроение, но особого успеха пока в этом не достиг.
Принесли стейки, толстые, нежные, сочные, в растопленном масле, в качестве
гарнира подали поджаренный по-деревенски картофель, редиску, зеленый лук,
горошек и выложенные на стейки кружочки нарезанного бермудского лука. За весь
день сегодня я не съел ничего, кроме глазированного пончика в кулинарии, что под
моим офисом. Это было единственное, что я заставил себя съесть, когда возвратился
от Нитти. Но я был голоден, и теперь атаковал редкостный стейк, словно врага. Перл, к
счастью, не замечала моих скверных манер за столом, она была слишком занята
собственной порцией фирменного "стейка Пита". Но Барни все еще наблюдал за мной.
На обратном пути спортивный репортер из "Тайме", чье имя я не мог припомнить,
прицепился с вопросами к Барни. А я тем временем стоял и разговаривал с Перл на
площадке лестницы.
- У Барни очень хороший друг, - сказала она.
- Это у меня очень хороший друг.
- Когда находишься в положении Барни, друзья, которых ты имел до того, как
стать знаменитым, остаются настоящими. Таких Барни ценит.
- Вы собираетесь выйти за него замуж, Перл?
- Если он сделает мне предложение.
- Он это сделает.
Она мило улыбнулась, и я постарался ответить ей тем же. Но сомневаюсь, что моя
улыбка получилась милой.
Я отвез их обратно в "Моррисон". Барни, когда они вышли из машины, нагнулся к
окну со стороны водителя и, прежде чем я успел отъехать, спросил меня:
- У тебя все идет, как надо, Нат?
- Конечно.
- Хочешь, я забегу к тебе позднее и мы поговорим?
- Не надо, все о'кей. У тебя ведь до отъезда Перл всего два вечера осталось.
Проведи свое время с нею, бездельник.
- Ты уверен, Нат?
- Конечно. А теперь иди, побудь со своей девушкой.
- Спасибо за ужин, Нат.
На аллее за зданием было место, где Барни разрешил парковать мой "шеви".
Мне повезло - машина здесь была в безопасности. Зимой, правда, в холодные
дни, ее бывало трудно завести, но я все равно старался работать вне моего офиса. И
как всякий, рожденный и выросший в Чикаго, я разъезжал на Эль в трамваях, не так
уж часто пользуясь автомобилем.
Я остановился у "Барни Росс коктейль лоунж" и зашел выпить пива,
воспользовавшись для этого проходом через кулинарию на углу. В баре незаконно
торговали спиртным. Бар только казался закрытым, на самом деле он был открыт.
Здесь я чувствовал себя спокойно, безопасно, уютно. В эти дни я редко занимал места
в кабинках возле окон и сегодня вечером нашел местечко у стены.
После пива я выпил немного рома. Смягчающей волной в животе прокатилось
тепло. Я почувствовал себя лучше. Тогда я выпил еще. Но слишком много. Салли
собиралась заглянуть ко мне вечером после представления. Она сказала, что хочет
посмотреть, как я живу, и, пожалуй, прийти ей было самое время, чтобы обнаружить
кровать Мерфи и все такое. Правда, трезвым я встретить ее не мог.
Я поднялся по лестнице на свой этаж, прошел в холл, повернул ключом в замке,
вошел. И тут в мой живот врезался чей-то кулак с такой силой, что я рухнул на колени
и меня вырвало. Я услышал, как за мной захлопнулась дверь.
- На тебя попало? - спросил хриплый голос. Он имел в виду мою рвоту.
- Черт... да.
Чья-то рука скользнула по моей спине, а я все еще стоял, сложившись пополам,
меня тошнило. Передо мной растеклась густая лужа из мяса, картофеля, редиски,
горошка. Она пахла кислятиной и немного ромом.
Кто-то схватил меня за запястье и оттащил от лужи. "Значит, на них ничего уже
больше не попадет", - подумал я. Я поднял взгляд... В офисе было темно, только
неоновый отсвет проникал внутрь и бросал оранжевые отблески на смутный,
расплывчатый силуэт человека в шляпе, стоявшего передо мной. Второй парень
находился сзади меня. Он заломил мне руки и оттащил в сторону, хотя я все еще
оставался на коленях. Парень в шляпе держал в руке что-то вроде куска гибкой трубы,
которая медленно покачивалась, словно большой фаллос.
Парень замахнулся, и эта самая штуковина со свистом рассекла воздух. После
такой демонстрации он обрушил ее уже на мою грудь.
Это оказался резиновый шланг.
- Мать твою! - прохрипел я. Сзади меня крепко держали за руки, поэтому я не
упал.
- Прими это как мужчина, - произнес голос. - Прими свои лекарства...
Меня били резиновым шлангом по груди, животу, плечам. Но не по лицу.
Потом меня приподняли, поставили на подкашивающиеся ноги. А парень с
неоновым лицом принялся обрабатывать мои ноги. Я принимал это как мужчина.
Глаза готовы были вылезти на лоб от боли.
Сквозь невыразимую боль я слышал дыхание моих гостей и свист шланга.
Казалось, это продолжалось долго, по крайней мере, минуты три - а затем я услышал
чей-то голос.
Голос Барни.
- Барни! - закричал я, с трудом подняв голову. Барни заглянул в дверь. Ночной
свет и слабые неоновые всполохи позволили ему, наконец, понять, что происходит. Он
ворвался в комнату и уложил на пол того парня, который держал меня за руки. Он
ударил его в живот. А я нашел в себе силы ударить второго, с резиновым шлангом, в
физиономию с такой силой, что моя рука онемела. Он взмахнул шлангом, но я принял
удар на предплечье, отбил его руку с шлангом в сторону и головой ударил его в лицо.
Звук, с каким он рухнул на задницу, показался мне сущей музыкой. Оранжевые
блики все еще освещали его лицо, но отчетливо было видно, что оно превратилось
теперь в сплошное кровавое месиво. Должно быть, я сломал ему нос. Я хотел ударить
его в пах, но он поймал меня за ногу и оттолкнул к столу. Стол пополз, стукнулся о
стену, телефон и настольная лампа с грохотом полетели вниз. И он, держась за свой
сломанный нос, неуверенно направился к двери. Его перепуганный здоровенный
приятель вцепился в Барни, пытаясь помешать наносить удары.
Парень с окровавленным лицом уже в дверях обернулся к своему коллеге и сказал:
"Отшвырни его!" Тот толкнул Барни ко мне, и мы оба свалились на пол. Однако тут
же он сам поскользнулся в моей блевотине и грохнулся в нее лицом, но быстро
вскочил и дал деру. Как бы мне хотелось расхохотаться, но сил не было. Барни,
медленно поднявшись, встряхнулся - сильно ударился о стол. Он попытался догнать
головорезов, но к этому времени звуки их шагов в коридоре уже не были слышны.
Подойдя к окну, он выглянул наружу.
- Черт, их кто-то ждет внизу с машиной. Они уезжают, проклятье!
Покачивая головой, Барни прошел по комнате и включил свет. Я все еще валялся
около стола и, как тряпичная кукла, выглядел полным дерьмом.
Барни со сбившимся набок галстуком-бабочкой наклонился ко мне и осторожно
ощупал мое лицо.
- Ты плохо выглядишь.
Я попытался улыбнуться, но не смог.
- Я беспокоился о тебе, Нат. Подумал, что будет лучше, если зайду и проверю,
как ты. Полагаю, поспел вовремя.
Я что-то промычал.
- Нет, я собираюсь опустить кровать Мерфи, тебе лучше лечь, чтобы прийти в
себя.
Я вновь промычал.
Потом Барни осторожно уложил меня поверх одеяла на кровать. Свет бил мне в
глаза, и я отвернулся. Он отошел от меня, быстро поставил стол на место, поднял с
пола телефон, настольную лампу и включил ее.
- Как бы то ни было, - сказал он, - ничего не сломано.
Необходимости в верхнем свете не было, и он выключил его. Потом прошел в
ванную, смочил полотенце и освежил им мое лицо, единственное место, по которому
меня не били; прикосновение мокрой ткани было очень приятным.
- В "Моррисоне" есть врач, - сказал Барни, - я позвоню ему и попрошу
прийти.
Я попытался возразить, но рот был словно набит ватой.
Он уже поднял трубку, когда я сумел выдавить из себя:
- Не надо.
Он оглянулся на меня в изумлении, потом присел на край кровати:
- Не надо врача?
- Кости не сломаны, - сказал я, - только ушибы...
- Я думаю, тебе следует показаться врачу.
- Завтра.
Ему это не понравилось, но настаивать он не стал.
- Хочешь, вызову полицию? - спросил он.
- Это и были полицейские.
- Полицейские?
- Резиновый шланг. Это копы. Из Восточного Чикаго, думаю.
- Хочешь, вызову чикагских копов?
- Они только поблагодарят... ребят из Восточного Чикаго.
Он грустно улыбнулся.
- В связи с этим ты говорил о своей работе? Что побеждаешь людей ударом своей
головы?
- Не натянул... перчатку на свою голову, - с трудом ответил я.
- Не разговаривай больше. Отдохни. Он снова пошел в ванную за тряпкой, чтобы
убрать блевотину. Как раз за этой уборкой его и застала Салли.
- Что, черт возьми, здесь происходит? - рассерженная и напуганная,
требовательно спросила она.
Барни все рассказал.
Тут я отключился, а когда очнулся, они помогли мне встать с постели и выйти из
офиса вниз в холл. Я благополучно миновал все ступени. Салли оказалась такой же
сильной, как Барни. Тоже своего рода атлет. Танцовщица.
Потом они усадили меня на заднее сиденье такси.
Я слышал, как Барни спросил:
- Вы полагаете, все будет в порядке?
- Все будет хорошо. Я позвоню вам завтра. Салли тоже села в машину и сказала
водителю:
- На Дрэйк, - и мы тронулись.
- Какого... - начал я.
- Ты останешься на ночь у меня, - сказала она. - Там тебя никто не
потревожит.
Я опять погрузился в сон, с последней мыслью - как приятно она пахнет своей
пудрой-тальком.
Звонил звонок.
Я медленно открыл глаза. Круглые хромированные часы на ночном столике Салли
Рэнд показывали четыре часа дня. Лучи солнца лились сквозь прозрачные занавеси. Я
купался в солнечном свете и боли.
Звонок продолжал звонить.
Я попытался сесть, но на это ушло время. Болело все тело. Ноющая, тупая боль
окутывала меня. Рано утром, когда я проснулся, Салли накормила меня завтраком и
дала аспирин. Оказывается, она давала аспирин и ночью, но я этого не помнил. Потом
меня снова разбудили: приходил доктор - его вызвал Барни - и рекомендовал
побольше аспирина и сон. Я и спал.
Звонок продолжал звонить. Я понял, что это не телефон, а звонок в дверь.
Пододвинув ноги на край кровати, я опустил их на пол. Боль усилилась, глаза
слезились, но я даже не пытался их вытереть, потому что руки были избиты сильнее,
чем ноги. Я взглянул на них, они были в темных синяках разных размеров. На мне
были шорты и нижняя рубашка. Ноги, как я заметил, тоже были покрыты ссадинами и
синяками. Большие сине-черные кровоподтеки - следы от ударов резиновым
шлангом.
Звонок продолжал звонить.
Я встал. Ноги подкашивались, но я постарался не упасть, иначе уже не смог бы
подняться. Двигаясь по мягкому ковру медленными, неуверенными шагами,
превозмогая острую боль, я подошел к входной двери.
Глядя на нее и переговорное устройство со звонком, которым сейчас надо было
воспользоваться, решил проверить, смогу ли говорить.
- Кто? - выдавил я. Выговорить это оказалось не так уж трудно. Голова у меня
от этого сильнее не заболела, наверное, аспирин сделал свое дело.
- Инспектор Коули, мистер Геллер. Сэм Коули. Могу я поговорить с вами?
Я повернул ручку замка и приоткрыл дверь.
- Мистер Геллер? Можно зайти? - его круглое, мрачное, серьезное лицо под
серой шляпой было влажным от пота.
- Опять жаркий день? - спросил я. Легкая улыбка промелькнула на его лице.
- Более жаркий, чем вчера.
- Это еще одна причина для меня не выходить из квартиры.
- Так могу я войти?
- Пурвин с вами?
- Нет. Я один и никто не знает, что я здесь. Я впустил его.
Боль снова вернулась и заполнила все мое тело от шеи до пальцев на ногах. Я
чувствовал себя отвратительно.
Коули снял шляпу. На нем был тот же серый костюм, да и цвет лица не изменился.
Он внимательно оглядел меня и медленно покачал головой.
- Господи, вы зверски избиты.
- Где-нибудь на Юге за обеденным столом меня не обслужили бы, не правда ли?
- Ваш друг мистер Росс сказал мне, что вас избили, но я не мог и представить...
- Как вы нашли меня? Через Барни?
Он кивнул.
- Когда сегодня утром я не нашел вас в офисе, пришлось всех обзвонить. Росс не
стал мне говорить по телефону, где вы, так что я пошел к нему и уговорил дать ваш
адрес.
- Он хорошо разбирается в людях.
- Это означает, что вы не собирались увидеться со мной?
- Нет, идти к вам я собирался. В любом случае хотел поговорить с вами, но
хорошо, что вы сами пришли ко мне. Кое-кому не понравился бы мой визит к вам...
- Вы имеете в виду тех, кто избил вас?
- В том числе. Может, мы присядем? Или вы предпочитаете дождаться, чтоб я
упал?
- О черт, извините... вы нуждаетесь в какой-либо помощи? - озабоченно
спросил Коули.
- Нет. Позвольте с этим мне самому справиться. Давайте посидим на кухне. Это
сюда...
В маленькой белой современной кухне на плите стоял кофе. Благословенное
сердце Салли. Сейчас у нее дневное представление. Она танцует со своим пузырем.
Я сел за стол, а Коули по моей просьбе налил нам немного кофе. Он поставил
передо мной чашку, сел и сделал глоток из своей.
С выражением отвращения на лице он сказал:
- Я знаю последствия избиения резиновой дубинкой, мне приходилось это
видеть.
- Что ж, вы коп. Возможно, вам приходилось и использовать ее.
Он не стал отрицать этого.
- Приходилось, но не по отношению к невинному человеку.
Я рассмеялся, и смех болью отозвался во всем теле.
- Я слышал много определений, но "невинный" слышу впервые!
Коули хрипло захохотал.
- Более или менее невинным... Это были копы?
- Да, если я не ошибаюсь, ребята из Восточного Чикаго.
- Заркович и О'Нейли?
- Нет. Но уверен, что за этой акцией стоит Заркович. Он привел с собой в город
каких-либо людей?
Снова на лице Коули появилось выражение отвращения, и он кивнул:
- Да, группу из четырех человек, не считая его самого и его капитана.
- Я не смог хорошо разглядеть тех мерзавцев, которые избили меня.
- Почему же вас избили, Геллер?
Я вздохнул и опять почувствовал резкую боль.
- Думаю, они не собирались меня убивать, просто хотели на несколько дней
вывести из дела.
Я отхлебнул кофе, он был горячим, крепким, я любил такой.
- Для них я уже выполнил свою миссию.
- В чем она заключалась?
- Указать им на Диллинджера. В частности, установить контакт с вами, с
федами. Коули раздраженно спросил:
- Вы намерены, в конце концов, рассказать мне обо всем? Хотя мне и так уже
многое известно. Но хотелось бы услышать от вас подробности и знать ваши
соображения.
- Расскажите мне тогда, в каком состоянии находится расследование по делу
Диллинджера.
Он задумался, потом официальным тоном сказал:
- Несколько часов назад, в моем отеле "Грейт Норферн" на Дирборн, Мелвин
Пурвин и я встретились с Мартином Зарковичем. - Он чеканил каждое слово, словно
рапортовал начальству. - Мы договорились о встрече вечером с Анной Сейдж.
- И она собирается отдать вам Диллинджера? - прервал я его.
- По-видимому, да.
Я подумал, не дать ли ему адрес Джимми Лоуренса на Пайн-Гроув. Но вспомнил
совет Фрэнка Нитти оставаться в постели. И вспомнил о резиновом шланге,
рассекающем со свистом воздух. И сказал:
- Хочу рассказать вам, что, по моему мнению, происходит. Это мои
предположения, поэтому пусть они останутся между нами. Вы согласны?
Он кивнул.
Я рассказал ему о разъездном коммивояжере, который явился ко мне. О том, как
следил за Полли Гамильтон и Джимми Лоуренсом. Об Анне Сейдж. Обо всем, что
привело меня к встрече с Пурвином.
- Контакт с Пурвином и был моей задачей в этом деле, - сказал я. - Детектив,
работающий по частному делу, которому случайно удалось наткнуться на
Диллинджера. Это куда лучше, чем если бы коп из Восточного Чикаго, вроде
Зарковича, осуществил бы первый контакт. По сравнению с коррумпированной
полицией Восточного Чикаго, копы Чикаго выглядят священниками. Ваши ребята
знают репутацию Зарковича, и им не понравится, если инициатива будет исходить от
него. Вчера вы прямо сказали, что предпочитаете иметь дело со мной, а не с ним, что
вам нравится идея иметь меня в качестве независимого источника.
Коули снова медленно кивнул.
- Никаких сомнений. Вы убедительно изложили рассказ о Диллинджере.
- Принимаю. Теперь кто-нибудь, оказавшийся на моем месте, пошел бы скорее к
капитану Стеги, нежели к Пурвину. Стеги имеет солидное имя в этом городе, в то
время как Пурвин стал объектом насмешек после случившегося в Маленькой Богемии.
Но хорошо известные всем мои былые расхождения со Стеги давали возможность
легко предугадать, что я не пойду к нему с этой информацией. А если бы я все-таки
пошел, то, скорее всего, получил бы пинка под зад.
- Вы говорите так, словно думаете, что существует какой-то... заговор. Что кто-то
сознательно выбрал вас, чтобы все привести в движение.
- Именно так!
- Тогда кто же?
- Я точно не знаю, кто выбрал меня на эту роль. Возможно, Пикет. Но для меня
вполне очевидно, кто запустил в действие всю эту машину.
- Кто?
Я рассказал ему о своей встрече с Нитти.
- Если команда Капоне хочет смерти Диллинджера, - сказал Коули, - почему
бы им просто не убить его если они знают, где он скрывается?
- Верно, скорее всего, им это известно с самого начала. На Норд-Сайд ничего не
происходит без ведома Фрэнка Нитти. А Диллинджер скрывался в этом году на НордСайд
несколько раз.
- Что означает...
- Что означает, он делал это с ведома Нитти и. более того, с его благословения.
- Вы думаете, Диллинджер связан с командой, и тогда...
Я пожал плечами. Это вновь причинило боль.
- Не уверен. И тем не менее, вспомните, что "Детское личико" Нельсон -
бывший торпеда Капоне. Они не в одной организации, но являются членами одного
клуба.
- Каков же ваш вывод?
- Вывод сделал Нитти: "Некоторым лучше быть мертвыми". Он держит
Диллинджера на поводке. И хотя Диллинджер имеет репутацию человека, который не
вступает в перестрелку с полицией, но после неоднократных побегов из тюрьмы меры
безопасности будут усилены, и Джонни больше не удастся вырваться из заключения.
- Тогда это тривиальный случай из серии "он слишком много знал".
Я кивнул, превозмогая боль.
- Вот почему они хотят, чтобы Диллинджером занялся Пурвин, который
согласился на то, на что Стеги никогда не пойдет: застрелить Диллинджера, как
только тот объявится. В конце концов ваш босс Гувер дал на это добро: "К черту
захват. Убейте его".
Коули мрачно смотрел на свой кофе и молчал.
- Тут с самого начала действует Синдикат, Коули. Анна Сейдж - "мадам", а
Синдикат всегда имеет свой кусок каждого борделя в любом городе. Заркович связан с
группой Капоне уже в течение десяти лет. Он сборщик денег, посредник между
борделями и разными преступниками. Луи Пикет, способный предать своего
собственного клиента, у Синдиката в кармане. Нужно, чтобы я сказал вам по буквам:
Фрэнк Нитти устраивает все так, чтобы вы для него убили Диллинджера.
Лицо Коули ничего не выражало, но глаза блестели гневом. Он резко спросил:
- Но почему, черт побери? Почему они не убьют его сами?
- Зачем посылать мужчину, если можно поручить грязную работу мальчишке?
- Не умничайте, Геллер.
- Это стиль Нитти. Вспомните убийство Сермэка. Весь мир думает, что в
прошлом году в Майами "сумасшедший каменщик" пытался убить президента, а
"случайно" вместо него убил мэра Чикаго. Но мы с вами хорошо знаем, что Сермэк и
Нитти - заклятые враги, а Малыш Джо Зангара, сицилийский смертник, был послан
убить Его Честь, что и сделал.
Коули ничего не сказал, но его лицо стало еще более серым.
- Не раздувать огонь - это девиз Нитти. И он раньше Капоне усвоил, как
нервничает общество, когда начинается бойня дня святого Валентина. Так что пусть
будет "неудачное" покушение на президента, и вместо него убит "Десятипроцентный"
Тони Сермэк. Так пускай Мелвин Пурвин, джи-мен , бесстрашно снесет башку
Джону Диллинджеру, что вызовет реакцию в прессе, но публика проглотит это и со
временем успокоится.
- Это всего лишь ваше предположение.
- Не буду предполагать, как дружки-бандиты Диллинджера могут отреагировать
на то, что один из них будет убит другой воровской шайкой. Кому нужна кровавая
бойня с пальбой, которую развяжут типы вроде "Детское личико" Нельсона и эти
ребята Баркеры? Ясно, что Нитти может выиграть эту битву малой кровью - Ценой
жизней его людей. Так зачем в этом случае волноваться и идти на риск?
- Достаточно, Геллер.
- Взгляните правде в лицо, Коули. Вас используют и подставляют.
- Хватит.
- Ну, ладно. Это Пурвина они используют. Он поддается влиянию. В конце
концов, Капоне и Нитти использовали его, чтобы Роджер Тоуи оказался в тюрьме
- Тоуи был виновен.
- Во многих делах, но не в киднеппинге, за который вы, ребята, осудили его.
- Я не согласен.
- Это свободная страна, Коули. Вы, как и все мы. действуете по своей
собственной воле. Вы же не марионетки.
- Это не смешно.
- Я знаю. Но видеть, как Синдикат манипулирует вами, федами, это
действительно смешно. Неужели вы в самом деле думаете, что "Желе" Нэш был
случайно застрелен в бойне в Канзас-Сити? Конечно, и он, и мэр Чикаго - невинные
жертвы.
- Вы несете какую-то чепуху. Геллер. В самом деле.
- Может быть. Но не в случае с Диллинджером. Я на этом деньги зарабатываю.
Коули держал в руке пустую чашку и нервно постукивал ею по столу.
- Может быть. Но не в этом суть.
- Не в этом?
Коули медленно покачал головой.
- Диллинджер - враг общества номер один. Он должен быть остановлен. И
откуда приходит информация, которая может помочь остановить его, от кого, кто
стоит за сценой, помогая нам достать его, - не имеет значения. Когда вы идете по
пятам за кем-то вроде Диллинджера, самое главное - это взять его. И ничего больше.
- Понимаю. Вы отказываетесь отблагодарить Фрэнка Нитти, которому многим
обязаны?
- Я ему ничем не обязан.
На лице Коули появилась гримаса.
- Да, ваши предположения могут оправдаться. Но это уже не имеет значения.
- Оттого, что Диллинджер причинил подразделению расследований так много
неприятностей, принес так много разочарований, вы и хотите заполучить его любой
ценой?
Коули печально ответил:
- Именно так.
Вот тогда я окончательно решил не давать ему адреса Джимми Лоуренса. Тогда-то
я и решил выйти из игры и делать то, что хотели от меня Фрэнк Нитти и ребята из
Восточного Чикаго. Оставаться дома. Отлеживаться в постели.
- Спасибо за кофе, - сказал Коули, вставая. - Я найду дорогу.
Он вышел в гостиную, но затем внезапно вернулся. С легкой улыбкой он сказал:
- Только не удивляйтесь, узнав, как это обернется.
- Не понимаю, Коули!
- Пурвин будет там не один, с ним буду я. А я не из тех, кто испытывает
наслаждение, нажимая на спусковой крючок. И я не из тех, кто имеет дело с
продажными полицейскими, настаивающими, чтобы я застрелил человека, на
которого они меня вывели.
Я улыбнулся.
- Вы думаете, что сумеете взять Диллинджера живым?
- Попытаюсь. Если Фрэнк Нитти хочет его смерти, значит мистер Диллинджер
знает нечто такое, что хотелось бы услышать и мне.
Он надел свою шляпу и ушел.
Я размышлял. Может, все-таки мне следовало дать ему адрес Диллинджера? Но с
другой стороны, зачем волноваться? Фрэнк Нитти заплатил мне сотню долларов,
чтобы я оставался в постели, и два копа из Восточного Чикаго придали мне
дополнительный стимул резиновым шлангом, чтобы последовать его совету. Коули
направлялся на встречу с Анной Сейдж, которая может дать ему адрес Лоуренса. А
взамен получит свои кровавые деньги и паспорт из Департамента иммиграции. Ну и
пусть она сделает это.
Я же должен заняться другим.
Хотя бы просто пообедать.
Я открыл глаза. Солнце пробивалось сквозь прозрачные занавески. Я лежал под
покрывалом в постели Салли Рэнд. Салли в белом брючном костюме лежала рядом со
мной поверх покрывала.
Она опиралась на подушку, курила и читала журнал "Вэнити фейр". Если меня не
подводила память, то сегодня было воскресенье, а по воскресеньям у нее не было
дневных выступлений. Местные ханжи не позволили бы это в воскресный день.
Я медленно сел в постели.
- Доброе утро, - приветствовала меня Салли, искоса поглядывая на меня с
хитренькой улыбкой.
- Оно все еще продолжается? Я имею в виду утро.
- Да, еще несколько минут...
- Так уже почти полдень?
- Да. Как ты себя чувствуешь?
- Не так, как вчера.
- Да, и все-таки как же?
- Ко всему прочему у меня сегодня болит голова.
В ухмылке Салли можно было прочитать все ее предупреждения.
- Тебе не следовало вчера пить столько рома.
- Это была твоя идея.
- Нет, не моя. Ты послал меня за ним.
- Я?
- Да, я лишь предложила алкоголь в качестве обезболивающего. Ты же не стал
пить ничего более цивилизованного, типа джина. А настоял, чтобы я принесла тебе
именно ром.
- Мальчик болен, и за ним следовало ухаживать.
- Значит, ты вполне заслужил похмелье. Салли положила сигарету в пепельницу,
стоявшую на столике рядом с постелью, и отложила журнал.
- Что еще у тебя болит?
Я покрутил плечи и поднял ноги.
- Да ничего, даже немного получше.
Салли откинула покрывало.
- Да, у тебя меняется цвет синяков. Черно-синие синяки на ногах стали
лиловыми, по их краям появились желтоватые круги.
- Почему бы тебе не принять душ, - предложила Салли. - Я приготовлю
полдник.
Я принял душ - сначала холодный, потом горячий и почувствовал себя гораздо
лучше. У меня еще все болело, но дышать стало легче. Жутко трещала голова. Может,
и к лучшему - похмелье заставляло мне забыть о другой боли. Я вышел из душа и
растерся полотенцем. Нет, боль в теле не усилилась. В медицинском шкафчике рядом
с раковиной я нашел коробочку с зубным порошком и новую зубную щетку. Почистив
зубы, я почувствовал, что постепенно становлюсь человеком. Обернув вокруг талии
чистое полотенце, я поковылял в спальню.
Новый костюм, купленный на деньги Нитти, был разложен на постели. Там
лежали новая рубашка, шляпа, носки и нижнее белье. Похоже, мои друзья хорошо
позаботились обо мне. Я надел белье и брюки с рубашкой и отправился на кухню, где
Салли хлопотала над полдником. Уже приготовила омлет с порезанными овощами и
сыром. Почему-то он напомнил мне о гарнире в "Стейки Пита", и я почувствовал
легкую тошноту. Но тут же взял себя в руки. Салли ничего говорить по этому поводу
не стал.
Я уселся за стол, Салли посмотрела на меня с материнской улыбкой.
- Барни принес твои вещи.
- У меня, конечно, мало друзей, но они настоящие, верные.
- Я принадлежу к ним?
- Сегодня ты и Барни открываете этот список. Если бы Барни не появился, когда
эти парни "плясали" со мной, я бы лежал сейчас в реанимации.
Я засмеялся и снова почувствовал боль.
- Они не ожидали, что чемпион мира придет мне на помощь. У того мужика,
которому он вмазал, наверное, до сих пор распухшая физиономия.
- Он хорошо о них позаботился, да?
- Нормально, если помнить, что он - легковес, да и они постарались смыться
поскорее.
- Ты их знаешь?
- Нет, их имена не знаю. Это полицейские из Восточного Чикаго.
- Копы-полицейские?
- Да, Салли, ты читала сегодняшние газеты или кушала радио?
Она пожала плечами.
- В другой комнате есть воскресная "Трибюн", возьми, если хочешь посмотреть
комиксы.
- Меня не интересуют комиксы. Как насчет радио?
- Слушала, а в чем дело?
- О чем говорилось в новостях?
- О жаре. Сегодня опять будет очень жарко. Вчера от перегрева умерло
семнадцать человек, и сегодня объявили еще о шести.
- Как приятно сидеть дома, под кондиционером.
- Почему ты спросил меня об этом? Тебя же, наверное, интересуют не проблемы,
связанные с жарой.
- Я думал, что там будет еще одно сообщение.
- О чем?
- О поимке Диллинджера.
Салли повернулась ко мне и посмотрела широко раскрытыми и испуганными
глазами.
- Нат, почему бы тебе не попробовать как-то иначе зарабатывать деньги?
- Я подумывал было о балетных танцах в обнаженном виде среди разных
шариков и дыма, но это место оказалось уже занятым.
Салли поморщилась, делая вид, что разозлилась.
- Ты пытаешься переменить тему разговора. Ты - умный, способный человек.
Почему же сидишь в своем убогом крохотном офисе и занимаешься опасной работой?
Пожав плечами, ответил:
- Моя работа не всегда опасна. Не думай, что со мной каждую неделю
происходят подобные волнующие встречи. Ты можешь, конечно, не верить, но еще
никогда меня не отделывали резиновым шлангом.
Она отвернулась, перекладывая омлет со сковородки на тарелку.
- Многие могут прожить всю жизнь, и их никто и никогда "не отделает
резиновым шлангом".
- Могу себе представить, как много они потеряли в своей жизни.
Салли поставила передо мной тарелку с омлетом и тарелочку с тостами.
- Может дать еще жаркое по-деревенски?
- Нет, этого вполне достаточно.
- Кофе?
- Лучше апельсиновый сок.
- Я только что его приготовила.
Салли достала небольшой белый кувшин из маленького холодильника и налила
большой стакан сока. Стакан стал оранжевым в лучах солнца. Я отпил, сок был очень
вкусный. И было очень приятно ощущать мякоть апельсина на языке. Кажется,
похмелье проходило.
Но я на всякий случай попросил:
- Могу я еще заказать аспирин?
Салли улыбнулась.
- Сейчас подам.
Аспирин лежал на полочке буфета. Я принял две таблетки, запивая остатками
сока. Салли села рядом.
- Мне бы очень не хотелось, чтобы с тобой что-нибудь случилось, - сказала она
с серьезным выражением лица.
- Мне тоже хотелось бы, чтобы у тебя все было в порядке.
- Нат, ты живешь в своем офисе и спишь на складной кровати. Я это видела.
- А я видел людей, которые спят на скамейках в парках.
- Не пытайся меня смутить - я не сноб, и ты это знаешь. Но я могу определить,
когда человек понапрасну расходует свои силы, - заметила Салли.
- Напрасно расходует?
- Да. Расходует зря свой разум, и потенциально - жизнь.
- Омлет очень вкусный. А ты уверена, что не хочешь покончить с работой в шоубизнесе
и выйти за меня замуж?
- Ты просто невозможный, - грустно рассмеялась Салли.
- Мне многие говорили об этом. Послушай, Салли... у меня есть только одна
специальность. Меня этому научили, и я умею только это. Надеюсь, что когда-нибудь
смогу жить в приличной квартире, а не в офисе. У меня будет свое агентство с
оперативниками, работающими под моим началом. Большой офис с хорошенькой
секретаршей, с которой можно будет побаловаться, пока моя жена будет воспитывать
маленьких Натов и Элен и сидеть дома.
Она улыбнулась, но уже не так грустно.
- Сейчас у меня маленький убогий офис, потому что я только начинаю свое дело.
И сейчас царит эта чертова Депрессия, ясно?
- Да, Нат. Я не хочу давить на тебя. Наверное, это не мое дело.
Я погладил ее руку.
- Ты - мой друг, и это дает тебе право вмешиваться в мои дела до тех пор, пока я
не попрошу тебя о другом.
Она насмешливо улыбнулась.
- Друг, ха-ха! Ты спишь со всеми своими друзьями?
Мне удалось выразительно пожать плечами и не скривиться от боли.
- Нет, только с тобой и Барни.
- Геллер, ты хочешь, чтобы тебя поколотили еще раз.
- Нет, нет. Омлет очень вкусный. Ты уверена, что о Диллинджере ничего не
сообщалось в газете или по радио?
- Конечно уверена. Если бы поймали Джона Диллинджера, об этом трубили бы
на каждом шагу. Разве я не права?
- Но его должны были схватить вчера вечером. Они встречались с Анной Сейдж,
и та должна была сообщить им адрес или просто привести агентов к нему...
- Ты имеешь в виду Диллинджера?
- Да. Не понимаю, что там могло случиться.
- Может, что-то не сработало?
- Не исключено. Можно мне позвонить отсюда?
Я встал.
Салли и это не понравилось, но она разрешила.
В гостиной я сел в мягкое кресло у окна и набрал номер. Телефон был белого цвета
и стоял на низком кофейном столике. На окне были откинуты занавески, и я выглянул,
пока ждал ответа. Внизу увидел шоссе Лейк-Шор, раскинувшийся неподалеку парк. И
все это выходило к синему озеру, на поверхности которого качались лодки и яхты.
Лодки старались держаться подальше от береговой линии, подальше от
подпрыгивающих на волнах голов купальщиков.
В трубке раздался молодой мужской голос.
- С вами говорит Харт из подразделения расследований...
В трубке слышался какой-то шум.
- Мне нужно поговорить с инспектором Коули.
- Он сейчас занят. Могу ли я вам помочь?
- Скажите Коули, что ему звонит Натан Геллер.
- Сэр, мы очень заняты, не могли бы вы...
- Скажите Коули, что с ним желает поговорить Натан Геллер.
Он некоторое время пытался осмыслить это требование, потом последовал вздох и
еще одна пауза, пока он ходил за Коули.
- Мистер Геллер, - сказал Коули. - Давайте покороче, что я могу для вас
сделать?
- Мне кажется, что у вас там слишком много народа для воскресного дня.
- Человек двадцать или тридцать, и сплошные волнения. Что вы желаете?
- Что случилось вчера вечером?
- Мне кажется, что вы не планировали ввязываться в это дело, тем более, когда
игра пошла довольно странно.
- Коули, почему вы мне не говорите, что случилось вчера?
- Если вы звоните по поводу награды, то я попытаюсь организовать, чтобы вы
получили частичное...
- Пошел ты со своей наградой, Коули, куда подальше!
Последовала долгая пауза, затем Коули сказал:
- Вчера мы встретились с Анной Сейдж, и она обещала нам доставить
Диллинджера сегодня. Вот и все.
- Почему она не сдала его вам вчера?
- Она не собиралась встречаться с ним вчера. Она, Полли Гамильтон и
Диллинджер сегодня должны пойти вместе в кино. В "Марбро". Вы знаете, что
сегодня пойдет новый фильм?
- Какие глупости! Анна Сейдж знает, где остановился Диллинджер. Это
шикарное место в Пайн-Гроув.
- Вы знаете, где он живет?
- Да.
Я продиктовал ему адрес и даже слышал, как перо царапало бумагу, когда он
торопился все записать.
- Геллер, почему вы мне ничего не сказали раньше?
- Я уже говорил, что не уверен, что это именно Диллинджер, и не желал
навлекать беду на другого человека. Я боялся, что вы можете взорвать беднягу в
Кингдом-Кам только потому, что у него было две руки и ноги и еще глаза, как у
Джонни.
- Ну, это точно Диллинджер.
- Не стану с вами спорить. Я только не понимаю, почему Нитти желает его
смерти.
Коули не понравилось, что я напоминаю о роли Нитти. Я это почувствовал даже на
расстоянии.
Потом он сказал:
- Мы ждем звонка от миссис Сейдж каждую минуту после чего отправимся в
"Марбро". Там без перерыва идут фильмы. Наш план уже в работе, и у нас нет лишних
людей, поэтому мы не отправимся по этому адресу. По крайней мере, сейчас.
- Вам решать.
- Повторяю, мы уже задействовали план в отношении "Марбро", посылали туда
агентов еще вчера вечером, и у нас теперь имеются карты с указанием входов и
выходов, пожарных лестниц и окружающих улиц. Как только позвонит миссис Сейдж,
план начнет действовать.
- Почему бы вам не съездить в Пайн-Гроув и не проверить, дома ли сейчас
Джонни. Или почему бы не устроить засаду в квартире Анны Сейдж?
Молчание. Мне показалось, что это было смущенное молчание.
- Геллер, это был план... начальника Пурвина, и... мистер Гувер его одобрил. Я
доложу им об аресте на Пайн-Гроув. Но мне кажется, что нам следует довести до
конца план Пурвина...
- Каким образом?
- У пожарных лестниц кинотеатра и по обеим сторонам от главного входа у нас
расставлены агенты. Пурвин будет стоять с одной стороны, а Заркович - с другой.
Мне показалось, что так им будет удобно перестрелять друг друга и Диллинджера,
если тот попытается скрыться.
- Мне показалось, вы говорили, что постараетесь поймать Диллинджера, а не
пристрелить его, - сказал я.
- Геллер, вчера вечером мы встретились с миссис Сейдж в обстановке глубокой
секретности. Мы ее подобрали на Норд-Сайд и повезли к потайному местечку у озера.
Я был в одной машине с капитаном О'Нейлом, а начальник Пурвин и сержант
Заркович с миссис Сейдж - в другой.
- Зачем вы мне это рассказываете?
- Дело в том, что теперь начальник Пурвин и сержант Заркович хорошо знают
миссис Сейдж в лицо и смогут ее узнать... Меня не было с ними в машине.
- Боже мой! Вы представляете, сколько будет народу в кинотеатре, особенно в
такую жару? Если вам придется стрелять, то под пули попадет не только Диллинджер,
вы обязательно попадете в чью-то бабушку и пристрелите парочку десятилетних
ребятишек!
- Геллер, я там буду и сам проконтролирую ситуацию. Даю вам слово.
- Коули, черт вас побери, я не ваша дерьмовая совесть! Делайте, что пожелаете.
- Мистер Геллер, извините меня... Мне нужно спешить на брифинг.
- Что? Малышка Мел будет объяснять вам, как он собирается обгадить все
планы?..
- Мистер Геллер, мне не нравится ваша манера выражаться. Я - ревностный
мормон...
- Мне все равно, но Мелвин Пурвин может загадить любую религию.
Коули прокашлялся.
- Сержант Заркович собирается представить нам полное описание внешности
Диллинджера после его пластической операции.
- Ну да, может, заодно сержант Заркович объяснит, кто из его собственных
"хирургов" из Восточного Чикаго отделал меня резиновыми дубинками?
Опять пауза.
- Я этому не верю.
- Конечно.
- Геллер, мне нужно идти. Вы уже лучше... себя чувствуете?
- Спасибо, лучше.
- Вам следует немного отдохнуть. Пусть на нас поработает полиция.
- Кстати, о полицейской работе. Какого черта вы не позволили капитану Стеги
выполнять его идиотский план?
Снова тишина.
- Коули?
- Мы не желаем вмешивать в дело полицию Чикаго.
- Не вмешивать полицию Чикаго? Но Диллинджера собираются взять в Чикаго.
Коули, это что-то новенькое. Как вы до этого додумались?
- Слишком много продажных полицейских, - ответил он. Но в его голосе уже не
чувствовалось былой уверенности. - Мы не хотим, чтобы кто-то из них предупредил
Диллинджера.
- Коули, не волнуйтесь по этому поводу.
- Почему?
- Если он прослышит о вашем плане, он не поверит.
Коули помолчал, потом хмыкнул. Я повесил трубку.
Почувствовав прохладную руку Салли у себя на плече, я посмотрел на нее.
- Все случится сегодня?
- Наверное.
- Но это действительно Диллинджер?
- Да.
- Иди ложись.
- Не знаю, смогу ли я снова заснуть.
- Кто говорил о сне?
Действительно, я чувствовал себя гораздо лучше, хотя телефонный разговор меня
утомил, и я снова заснул. Когда проснулся, уже стемнело.
- Который час?
Салли, лежавшая рядом, посмотрела на часы.
- Седьмой час.
- Господи, я проспал всю жизнь.
- Ты должен выздороветь и нечего терзаться.
- Я не переживаю. Послушай, ты сегодня не работаешь?
- Работаю, мне придется уйти через час. Я отбросил покрывало.
- Пойдем в гостиную и послушаем радио. Мы сидели в гостиной и слушали
радио, слушали все подряд, пока не начали передавать последние известия: жара,
смерти людей от перегрева. Это были основные события дня.
- Когда ты изменил свое мнение? - спросила Салли.
- О чем?
- Что этот человек оказался не Диллинджером? Сначала ты думал по-другому.
- Я не был в этом уверен. Он лишь немного внешне напоминал Диллинджера,
только немного.
- Тогда почему ты сейчас уверен, что он - Диллинджер?
- Потому что Фрэнк Нитти желает его смерти.
- Мне показалось, что ты говорил, что Диллинджер и Бойз были в хороших
отношениях.
- Так было раньше, еще до того, как их припекло.
- Они смогут убить друг друга?
- В любое время, моя сладенькая.
- Но почему его собственный адвокат предал его?
- Пикет? Деньги. Страх наказания со стороны другого, более влиятельного
клиента... Это Бойз, о котором ты говорила...
- Мне кажется, что адвокат и этот Бойз постараются найти способ избавиться от
него, не убивая. Отправить, например, его в Мексику...
Я задумался.
- Что-то не так? - спросила Салли.
- Ты не устала от того, что пытаешься стать умнее меня?
Я встал, прошел в спальню и оделся.
Салли стояла в дверях и смотрела на меня. Она все еще была в брючном костюме.
- Что я такого сказала? - спросила она.
- Ты сказала, что, может, этот парень не Диллинджер.
- И?
- Может, ты и права.
Я поцеловал ее в щеку и выскочил из квартиры так быстро, как только смог.
Большая самодельная карта кинотеатра "Марбро" и его окрестностей была
выполнена на оберточной бумаге жирным карандашом. Она висела на стене над
столом Коули. Примерно дюжина агентов в рубашках с засученными рукавами и с
кобурами под мышками столпились в большом офисе. Некоторые сидели на столах,
многие курили, и электрические вентиляторы разгоняли дым по всему помещению. В
распахнутые окна проникал прохладный вечерний воздух. Многие агенты провели
здесь целый день, ожидая звонка Анны Сейдж.
Я придвинул стул и бросил шляпу на стол. Положив пиджак на колени, спросил:
- Еще не звонила?
Коули уставился на свой стаканчик с кофе.
На лице у него было написано разочарование, а глаза выражали усталость и скуку.
Рукава рубашки были засучены, под мышкой торчала кобура, на шее болтался
полосатый галстук.
- Хуже, она звонила.
- Черт. Когда?
- В шестом часу.
- И что же случилось? Он отпил кофе.
- Ничего. Нам пришлось послать людей в "Байограф".
- "Байограф"? Почему? Коули тяжело вздохнул.
- Она сообщила, что Диллинджер был у нее в гостях и что они выходят через пять
минут и поедут или в "Марбро" или в "Байограф". Она не была уверена, куда именно.
- Вот дерьмо. "Байограф". Какие-то крапленые карты... Что вы думаете по этому
поводу?
Коули рассказал, что сразу же отправил своих людей в "Байограф" в Норд-Сайд на
разведку. Те вернулись, сделав план кинотеатра. Специальный агент поехал с
Зарковичем в "Марбро", а Пурвин и другой агент устроили засаду в "Байографе".
Каждая пара должна периодически звонить и докладывать, как идут дела.
- Все произошло полтора часа назад.
- Это самые долгие пять минут, - заметил я. - Если учесть, что они собирались
пойти в кино пешком из квартиры Анны. Вы же знаете, что кинотеатр "Байограф"
расположен рядом с ее домом.
- Знаю, - мрачно согласился Коули.
- Похоже, что сегодня ничего не случится.
- Похоже.
- Вот и хорошо.
- Почему?
- Я начал сомневаться, что Джимми Лоуренс - это Диллинджер.
Коули тяжело вздохнул. Казалось, ему хотелось сокрушенно вскинуть руки вверх,
но сил для этого у него уже не оставалось.
- Вы что, снова начинаете свои сказки? Почему вы изменили мнение, Геллер?
- Я должен быть абсолютно уверенным, прежде чем спустить курок.
- Пока не возникнет необходимости, мы не собираемся никого убивать. Если это
не Диллинджер, после ареста мы с этим разберемся.
- Мне казалось, что вы сами собирались проследить, чтобы никто не начал зря
палить из пистолетов. Будучи опытным детективом, могу объяснить, почему вы
отсиживаетесь здесь у себя за столом.
Коули отхлебнул кофе и сделал рукой успокаивающий жест.
- Я буду следить за тем, как его арестуют. Не волнуйтесь. Когда они выследят
Диллинджера, то сообщат мне, и я сразу же поеду в тот кинотеатр, где он находится.
- Разве они не станут его брать?
- Наверное, нет.
- Наверное, нет?
- Если по обе стороны от входа будут стоять по два агента, мы предпочтем
подождать, пока не прибудут все наши силы в нужный нам кинотеатр.
- И что? Будете его брать в темном зале?
- Возможно, если за ним окажутся свободные места; тогда мы сможем его
схватить.
Я покачал головой.
- Не при такой жаре. Да сегодня ни в одном кинотеатре с кондиционером не
останется ни единого свободного места.
Коули поднял брови.
- Тогда мы его арестуем при выходе из кинотеатра.
- Анна и Полли с ним?
- Да, и Анна Сейдж, и мисс Гамильтон.
- Полли знает о том, что происходит?
- Мы имели дело только с миссис Сейдж.
- Вы хотите сказать, что это делал Пурвин. Вы сами с ней не говорили.
Коули почесал уже седеющую голову. Не глядя на меня, сказал:
- Все так, но не в этом дело.
- Мне кажется, что, если сегодня что-нибудь произойдет, вам следует быть очень
осторожным. Особенно, если разрешите парням из Восточного Чикаго принимать
участие в задержании. Они будут частью вашей группы задержания? Все шестеро?
Коули посмотрел на меня с каменным выражением лица, потом медленно и
недовольно кивнул головой.
- Я узнал об этом, заскочив сейчас в "Марбро". А где все остальные?
В его глазах появилась насмешка.
- В конференц-зале, в холле. С ними находятся некоторые мои люди. Они
предложили им сандвичи. А что вы хотели бы побеседовать с кем-нибудь из
присутствующих там?
- Да, эти двое в конференц-зале.
У меня вдруг страшно заболело тело.
- Им, наверное, там комфортно.
Коули попытался сделать вид, что ничего не понимает.
Я все же ему сказал:
- Думаю, они пойдут в "Байограф". В другом кинотеатре за девять миль к ВестСайду
идет детский фильм. Конечно, если он предпочитает спать с Ширли Темпл, а не
с Мирной Лой, тогда другое дело, и я во многом ошибаюсь.
Сексуальные ссылки на малышку Ширли Темпл не понравились порядочному
мормону Коули. И вообще он показался мне раздраженным и усталым. Ему все
надоело, а я - особенно.
- Мистер Геллер, вам здесь нечего делать. Почему бы не предоставить
заниматься этим правительственным агентам.
- Прекрасная мысль. Мне как раз нужно отдохнуть и развлечься.
Я встал, надел шляпу и небрежно перебросил пиджак через плечо.
- Пойду, пожалуй, посмотрю кино, - сказал я, улыбнувшись.
Услышав это, он нахмурился.
Навес над входом в кинотеатр освещался гирляндой из маленьких белых лампочек,
которые постоянно зажигались и гасли. Они шли рядами и образовывали круги, ярко
освещая четкие крупные буквы:
БАЙОГРАФ
Ниже в свете других лампочек можно было прочитать главную приманку дня:
МЕЛОДРАМА НА МАНХЭТТЕНЕ
Звезды - Кларк ГЕЙБЛ и Вильям ПАУЭЛЛ
Рядом висел темно-синий плакат с надписью светло-синими буквами:
"Свежий прохладный воздух. Работает кондиционер".
Обещание прохладного воздуха в зале, а также приманка из голливудских звезд
привлекли в кинотеатр много народу. Было восемь часов вечера, а следующий сеанс -
в восемь тридцать. К кассе подходили парочки, целые семьи и иногда - одинокие
мужчины и женщины. Купив билеты, они проходили в фойе, чтобы подождать начала
сеанса в прохладе и отведать поп-корна и кока-колы.
На улице не было особого оживления. Уже стемнело, и над городом нависло небо
с какими-то странными оранжевыми полосками. Вблизи кинотеатра не чувствовалось
дуновения даже легкого ветерка с озера. Редкие машины проносились по Линкольнавеню,
прохлада забыла о городе. Холодком веяло, только когда двери кинотеатра
открывались, впуская и выпуская зрителей.
У входа толпилось много народа. Люди, живущие в квартирах на втором этаже,
над магазинчиками, расположенными вдоль улицы, открывали окна и высовывались,
недоумевая, куда подевался знаменитый ветерок, дующий с озера в Чикаго. Рядом с
кинотеатром было открыто кафе "Гетц кантри-клуб", чуть подальше торговали
мороженым и прохладительными напитками. Все магазины, кроме тех, где торговали
апельсиновым соком или мороженым и чем-нибудь освежающим, были уже закрыты.
Разглядывая витрины, прогуливались подростки и молодежь. Парни были в рубашках с
короткими Рукавами, а девушки в легких летних платьях. Гуляли парочками, но чаще
можно было встретить небольшие группы девушек. Они хихикали, а за ними
следовало такое же число развязных парней. Даже жара не могла пресечь их попытки
познакомиться. Скорее, наоборот, жара вызывала какую-то лихорадочную активность
молодых людей.
Я приехал с шиком на такси от Дрейка до "Бэнкерс билдинг", потом прошел
пешком к своему офису, где сел в свою машину и доехал до Норт-Сайд. Я подумал
было зайти в офис за оружием, но затем отказался от этой идеи, не хотелось навлекать
на себя беду. У кинотеатра сегодня и так будет слишком много людей с оружием.
Я оставил машину на той же стороне, где был расположен кинотеатр, справа от
входа в аллею. Чуть дальше по улице светилась реклама кинотеатра. Между ним и
мною был бакалейный магазинчик, стоявший на углу у начала аллеи за кафе, что
рядом с кинотеатром. Выйдя из машины, я вдруг вспомнил, что недалеко, в
нескольких кварталах отсюда находится тот гараж, где на день святого Валентина
происходила кровавая бойня. Как тесен наш мир!
Я шел за семейством - отец, мать, мальчик лет десяти и девочка примерно
восьми лет. В такую жару родители взяли детей с собой в кино на поздний сеанс. Я
как раз проходил мимо кафе "Гетц кантри-клуб", когда обратил внимание на
странную машину, стоявшую у тротуара. Я заглянул в нее.
За рулем сидел Мелвин Пурвин.
Он прикуривал сигарету, рука дрожала. На нем были синий спортивный костюм и
щегольская соломенная шляпа. Рядом с ним на пассажирском сиденье расположился
агент из "Бэнкерс билдинг", который посмотрел на меня испуганными глазами.
Улыбнувшись, я приподнял руки на уровень груди и показал, что не вооружен.
Пурвин взглянул на меня, дымя сигаретой, нахмурился, словно хозяйка, у которой
только что подгорел пирог, и подозвал меня. Я вплотную подошел к машине и
улыбнулся ему.
- Привет, Мелвин.
- Геллер, какого черта вы здесь делаете? - выдавил он из себя, причем я
заметил, что его южный акцент полностью исчез.
- Поскольку я оказался неподалеку, подумал, что стоит посмотреть на вас, -
радостно заявил я. - На всякий случай сообщаю: я не Диллинджер.
Он открыл рот, а глаза загорелись злобой.
- Мне показалось необходимым подчеркнуть это, чтобы в меня не стреляли.
- Геллер, вы мешаете работе правительственных органов. Катись отсюда!
- Мелвин, мы живем в свободной стране. Мне захотелось сходить в кино.
Он посмотрел на своего компаньона, и вдруг в его речи снова зазвучали южные
интонации.
- Агент Браун, почему бы вам не проводить отсюда мистера Геллера?
Я наклонился и, продолжая улыбаться, посмотрел прямо в лицо удивленному
Пурвину.
- Правильно, пошли Брауна, я никогда еще не ломал пук правительственному
агенту.
- Вы угрожаете...
- Обещаю вам скандал, какого никогда не показывали в фильмах,
демонстрировавшихся в этом кинотеатре.
- Иди в кино. Иди к черту! - выдавил он из себя. Я пожал плечами.
- Где мне находиться и чем заниматься - это уже мое дело. Я могу стоять здесь
и смотреть, как гуляет народ. Вы же понимаете, что детектив всегда может узнать чтото
новенькое, если станет изучать людей.
- Сядь на боковое сиденье, - обратился Пурвин к Брауну.
Браун повиновался, Пурвин посмотрел на меня с перекошенным лицом и сказал:
- Садитесь со мной рядом, Геллер. Если вы тут оказались, - то лучше
находиться под моим присмотром.
- Я после этого буду хорошо спать ночью, - сказал я.
Он показал мне пальцем.
- Садитесь в машину. Я сел.
- Мелвин, у вас хорошая машина.
- Заткнитесь и не приставайте ко мне.
Он внимательно оглядывал всех прохожих, но делал это так же незаметно, как
парень, сидевший в первом ряду в бурлеске на Стейт-стрит.
- Послушай... Эй, Мелвин?
Не глядя на меня, он гаркнул:
- Что?
- Ты сейчас обожжешься.
Взглянув на сигарету, которая догорела до самых пальцев, он нервно подскочил и
выбросил ее на асфальт.
- Мелвин, - мне стало его жаль, - не дергайся и успокойся.
Он посмотрел на меня, ожидая подковырки, но, не дождавшись, кивнул головой со
вздохом и продолжил наблюдение. В дополнение к синему спортивному пиджаку с
белыми пуговицами на нем были белые брюки и ботинки, из кармана пиджака торчал
белый платочек с инициалами М. П. Пурвин был так же безукоризненно одет, как и
Фрэнк Нитти. В стиле интеллектуальной элиты, а не манеры последователей Аль
Капоне.
Мел еще раз взглянул на меня и в качестве жеста примирения спросил:
- Сигарету не желаете?
- Спасибо, нет.
Уже было восемь пятнадцать. Агенту Брауну пришлось выйти из машины и
позвонить по телефону из кафе, чтобы доложить Коули, что никаких признаков Джона
Диллинджера не обнаружено.
- Мелвин?
- Да?
- Я остановился в "Бэнкерс билдинг".
Он кивнул головой.
- Коули сказал нам, когда мы звонили ему.
- Он сообщил, что я могу здесь появиться?
Он снова кивнул.
- Коули посоветовал нам не пропускать тебя.
- А больше он ничего вам не говорил?
- Нет.
- Пока вы ведете наблюдение за проходящими людьми, я могу вам кое-что
рассказать?
- Валяйте.
И я сказал ему, как Фрэнк Нитти с Луи Пикетом, Анной Сейдж и сержантом
Мартином Зарковичем подставили человека, которого они назвали Диллинджером.
Они отдали его нам на заклание.
Пурвин был на удивление спокоен, пока выслушивал мой рассказ.
- Многое из того, что вы говорите, кажется вполне логичным, - заметил Мел. -
Вчера мы с Сэмом Коули беседовали на эту тему. Он мне признался, что его реакция
на ваши... предположения... была следующей: нам наплевать, от кого мы получим
помощь, чтобы захватить этого хищника. Лично я не считаю, что цель оправдывает
средства. Но я также не считаю, что иногда помощь может прийти совершенно
неожиданно.
Я не знал, что ответить на это, поэтому промолчал. Пурвин продолжал говорить,
внимательно оглядывая людей, подходивших к кассе "Байографа", чтобы купить
билеты.
- Я одного не понимаю, почему вы заявляете, что человек, которого мы сегодня
выслеживаем, может оказаться не Диллинджером.
- Я не утверждаю этого, но такое может случиться. Фрэнк Нитти проделывал
подобные штучки и раньше.
- Неужели Нитти, Пикет и все остальные думают, что у них этот номер пройдет?
Я не верю, что они попытаются обвести нас вокруг пальца.
- В любом случае, вам следует подстраховаться.
Он на секунду прервал свое наблюдение и посмотрел на меня.
- Как?
- Не убивайте Джимми Диллинджера сегодня, и не позволяйте никому другому
сделать это.
У него слегка искривился рот, и, отведя глаза, он снова стал оглядывать улицу.
- Мелвин, что не так? О чем вы умолчали?
Мы сидели одни. Браун еще не вернулся из кафе.
Пурвин с видом заговорщика, словно хотел сообщить мне страшный секрет,
сказал:
- Понимаете... Сержант Заркович и капитан О'Нейли не являются достойными
примерами слуг закона, могу вам в этом поклясться. Они сегодня отвели меня в
сторонку...
Он замолчал и принялся опять дымить сигаретой.
- Что же?
Пурвин сделал выдох.
- Он... Заркович сказал, что хочет подойти к Диллинджеру после окончания
сеанса и... сзади размозжить ему голову.
- Меня это не удивляет.
- Меня же это возмутило, и я сказал ему, что не позволю сделать такое. Но они
продолжали настаивать, чтобы мы разрешили именно им "прикончить парня". Но я
запретил делать это.
- Естественно.
- Мне хотелось бы сказать, Геллер, что я серьезно прислушиваюсь к вам.
Стрельбы никакой не будет, если только ее не откроет сам подозреваемый. Но
Диллинджер может сопротивляться, тогда уж ничего не поделаешь. В таком случае
каждый участник задержания самостоятельно будет решать, что ему предпринять,
чтобы защитить себя во время операции.
- Но только в том случае, если Диллинджер, или Лоуренс, или кто он там на
самом деле, вытащит пистолет.
Пурвин кивнул головой.
- Я обещаю, в моем присутствии расправы не будет.
Эти заявления выглядели правильными и законными, но меня они не убедили. Нет,
Пурвин был неплохим человеком, правда, немного надменным и напускающим на
себя важность. Но он вовсе не был глупым и трусливым. То, что он сейчас нервничал,
вовсе не означало, что он трусит. Всем свойственно нервничать в определенной
ситуации. Но я не мог забыть мертвых людей в Маленькой Богемии. И это произошло
в его присутствии и под его руководством. Кроме того, я подозревал, что он и даже
"верный" мормон Коули на самом деле не отказались от плана Зарковича вышибить
мозги Диллинджеру. И не верил, что только сегодня Заркович выступил со своим
планом. Конечно, этот план существовал еще до того, как в пятницу обеспокоенный
Коули появился у меня в офисе.
Наверное, Мелвин чувствовал, что не сможет контролировать одновременно и
Лоуренса-Диллинджера и Зарковича и вообще всю ситуацию. И ему пришлось пойти
на какие-то уступки Зарковичу, потому что тот имел контакт с Анной Сейдж. Ему
также пришлось идти на уступки копам из Восточного Чикаго. Но я верил, что Пурвин
не хочет, чтобы кто-то умирал. И еще я считал, что он не подходил для подобной
работы.
Вернулся Браун.
- Нашего человека нет в "Марбро", не так ли? - спросил Мелвин.
- Его там нет, - ответил ему Браун.
- Он появится только здесь, если вообще появиться! - сказал я. - Мы
находимся рядом с квартирой Анны.
- Знаю, - резко ответил Пурвин. - Черт! Где же они? Уже прошло почти
четыре часа...
- По-моему, инспектор на грани взрыва, и может отказаться от этой идеи, -
сказал Браун.
- И все-таки мне кажется, что все произойдет именно сегодня!
- Я тоже так считаю, - прошептал Пурвин и взглядом показал на мужчину в
соломенной шляпе, золотых очках, в полосатой белой рубашке, сером галстуке и
серых брюках. Рядом с ним шли две привлекательные женщины. Одна из них,
шагавшая ближе к проезжей части, была Полли Гамильтон в бежевой юбке, белой
блузке и белых босоножках. Она выглядела такой хорошенькой и счастливой в этот
летний вечер!
Другая женщина в костюме из букле оранжевого цвета и белой шляпке шла рука
об руку с Джимми Лоуренсом ближе к стенам зданий. Она тоже улыбалась, но более
сдержанно.
Когда Анну осветили огни рекламы, ее костюм стал красного, а не оранжевого
цвета.
Кроваво-красного цвета.
Остальные агенты прибыли в пять минут девятого. Оставив машины на НортЛинкольн-авеню
и на прилегавших к ней улицах, они заняли свои места. Мелвин
Пурвин стоял справа от кассы, недалеко от стенда с фотографиями из "Мелодрамы на
Манхэттене". Три агента прогуливались вдоль улицы, начиная прогулку слева от
кассы до бильярдного зала. Хотя навряд ли интересующая нас группа после сеанса
отправится именно в этом направлении - квартира Анны Сейдж находилась в другой
стороне. Перед входом в кинотеатр стояло пять человек. Я вычислил, что двое из них
были копами из Восточного Чикаго. Еще двое агентов расположилось у кафе, рядом с
кинотеатром, двое - у бакалейного магазинчика, который был на углу у начала аллеи,
и семь человек заняли места в самой аллее. Из них трое влезли по пожарной лестнице
вверх, чтобы держать Диллинджера на прицеле, если тот соберется удрать по этому
пути, ведь аллея прямиком вела к квартире Анны Сейдж.
На другом конце аллеи стоял человек, которого я никогда прежде не видел. Как
мне сказали, это был капитан Тим О'Нейли из Восточного Чикаго. Старый
потрепанный коп в очках в черной оправе с оспенными отметинами на лице.
Я смотрел на них через улицу, где под уличной лампой Коули устроил свой
командный пункт. Еще несколько агентов прогуливались по Линкольн-авеню. Среди
них был покоритель женщин - Заркович в черном костюме и соломенной шляпе.
Он курил сигарету в черном мундштуке. Коули не понравилось, когда он увидел
меня.
- Оставайтесь на этой стороне улицы, - сказал он, ткнув в меня толстым
пальцем.
- А мне все равно, - ответил я. - У меня нет оружия, и я не участвую в шоу
Дикого Запада. Коули хлопнул кулаком по ладони.
- Здесь не будет никакого чертова шоу! Ясно?
- Ясно. Надеюсь, ваша кавалерия, которая кругами мечется вокруг форта, тоже
это прекрасно понимает!
Возмущенный Коули сделал руками жест, как делает арбитр, чтобы игрок "остыл",
хотя в данном случае, конечно, имел в виду другое.
- Не болтайтесь у нас под ногами. И вообще не вмешивайтесь, - сказал он.
- А вы знаете, что он не вооружен?
- Что?
- Да, я видел, он шел без пиджака. Если у него была "пушка", то он ее запрятал в
задницу.
- Мне не нравятся подобные разговоры, мистер Геллер, вы весьма грубы.
- Мир наш тоже грубый, не так ли?
Я отошел от него и прислонился к стене здания.
Вскоре ко мне подошел Заркович.
- Какой теплый вечер. Геллер.
- Да, и будет еще теплее.
Держа руки в карманах, так что видна была золотая цепочка от часов, он широко
улыбался. Затем покачался на каблуках.
- Мне казалось, Геллер, что вы в этом не участвуете.
- Как-нибудь я доберусь до вас и до ваших друзей поодиночке и
продемонстрирую преимущество куска свинцовой трубки над резиновым шлангом.
Его лицо перекосилось.
- Что вы хотите сказать?
Я промолчал. Он добавил:
- Я слышал, как Коули давал вам совет держаться подальше и не вмешиваться.
Это хороший совет. Почему бы им не воспользоваться?
- Может, и воспользуюсь. Понимаю, что вы будете рады, если в меня угодит
случайная пуля.
- О, у меня в жизни не так много желаний, исполнения которых хотелось бы
больше всего.
Он покачал головой, отошел и сел в машину, припаркованную напротив места, где
стоял его дружок О'Нейли.
Стоя у стеклянной витрины с фотографиями из фильма, Пурвин возился с сигарой,
но пока он ее не зажигал. Зажженная сигара будет сигналом, что он опознал
Диллинджера.
Он узнал Диллинджера в Лоуренсе сразу же, как только тот прошел мимо с Анной
и Полли.
- Это он. Я его узнал, - сказал он мне и агенту Брауну.
- Неужели? - спросил я.
- Да. Я изучил все имеющиеся у нас фотографии Джона Диллинджера. Даже по
затылку могу определить, что это он.
В это время Диллинджер покупал билеты у кассирши, а Анна и Полли, ожидая его,
болтали друг с другом.
- Сколько у вас имеется фотографий затылка Диллинджера? - спросил я, но он
не ответил.
Вскоре Диллинджер провел своих дам в зал. За ними последовал Пурвин, а потом
и я. Он послал Брауна позвонить Коули, а меня попросил, действительно попросил
помочь обыскать кинотеатр. Мы купили билеты у девушки в стеклянной будке (никто
в кинотеатре не знал о засаде) и вошли в фойе. Нас приветствовали прохладный воздух
и запах поп-корна. Но мы не увидели там ни Лоуренса-Диллинджера, ни его леди.
Войдя в зал, мы прошли по проходам вдоль рядов кресел. Я пожалел, что не взял с
собой оружия. В темном зале было прохладнее, чем в фойе. Зрители смотрели на
экран, где Микки-Маус танцевал на ферме с какими-то животными. Он разговаривал
визгливым голоском, немного напомнившим мне голос Мела.
В зале не было свободных мест.
Мы встретились в фойе.
- Вы его видели? - спросил меня Пурвин.
- Нет, а вы?
Он покачал головой.
- Я надеялся, что увижу их, а также отыщу свободные места позади.
- Вы знаете, чего желают люди в аду. Пурвин кивнул.
- Мне тоже не помешает освежиться.
Он подошел к питьевому фонтанчику и сделал несколько глотков. Я последовал
его примеру, а потом мы снова вышли на жаркую улицу, где и остались, поджидая
подкрепления. Я понимал, что моими услугами пользовались, кажется, в последний
раз.
Всю улицу заполонили мужчины в шляпах и пиджаках. Остальные пешеходы и
водители машин были в рубашках с короткими рукавами и в кепках. Агентов
невозможно было не заметить. Я обратил внимание, что девушка в кассе, хорошенькая
молоденькая блондиночка, выглядела страшно испуганной.
Я подошел к Коули.
- Что вам нужно? - спросил он, не глядя на меня.
- Девушка в кассе напугана, почему бы вам не сказать ей, что вы полицейские?
- Геллер, не лезьте не в свое дело.
- Она, наверное, решила, что вы - сборище громил. И она не слишком
ошибается, по крайней мере в отношении парней из Восточного Чикаго. Она думает,
что ее сейчас станут грабить. Вам должно быть известно, что за последнее время было
ограблено несколько кинотеатров.
- Нет, мы этим не занимались.
- Приятно, что вы не занимаетесь такой мелочью. Коули, хочу вам пожелать
успехов во всех ваших начинаниях.
И я снова отошел на свое прежнее место.
Через несколько минут я увидел, как девушка, продававшая билеты, разговаривала
с усатым мужчиной в белой рубашке и с бабочкой. По виду это был типичный
менеджер. Он кивнул головой и сразу же исчез. Никто из агентов ФБР не обратил на
это внимания.
Через пять минут синяя машина с надписью белыми буквами "Отделение полиции
Чикаго" подъехала к кинотеатру. В машине сидели два копа. Из-за жуткой жары на
этой неделе им разрешили работать не в форме. На них были только форменные
фуражки и синие брюки с синими рубашками с бляхами на груди. Парни, видимо,
подъехали из близлежащего отделения полиции, что на Шеффилд-авеню. Внешне они
выглядели жестокими и сильными. Один из них выскочил из машины, держа в руках
пистолет.
Заркович подбежал к нему еще до того, как тот успел выйти на тротуар.
- Это федеральная засада, коп, - пояснил Заркович, - двигай отсюда.
Чикагскому копу это не понравилось, но вмешался более дипломатичный Коули и
показал полицейскому свое удостоверение. Он подтвердил, что здесь действительно
велось наблюдение.
- Мы будем благодарны, если вы уедете отсюда, - сказал Коули, - иначе у нас
сорвется операция. Полицейский поморщился.
- Ладно. Они уж наверняка никогда не заметят вас в этих костюмчиках! Бог ты
мой!
Они сели в патрульную машину и укатили. Я подошел к Коули и сказал:
- Вам нужно было бы им сказать, что ждете Диллинджера.
- Начальник Пурвин настаивал не давать никакой информации и не привлекать к
этому делу чикагских копов, - ответил Коули. - Анна Сейдж ужасно боится, что
кто-нибудь из полиции предупредит Диллинджера.
- Как это может случиться на этапе операции? - воскликнул я. - Телепатия?
Коули злобно посмотрел на меня. Я отошел и опять прислонился к стене здания,
где располагалась парикмахерская. Мне хотелось сесть в машину и уехать - я уже
ничего не мог изменить в сложившейся ситуации. Только надеялся, что мое
присутствие станет неприятным напоминанием Коули и Пурвину по поводу их
обязательств. Пока я здесь, они оба должны будут сдерживать копов из Восточного
Чикаго, прикладывая много усилий, чтобы их жертва осталась живой. Я сказал Коули,
что я - не его "совесть". Но сейчас пытался надеяться, что смогу сыграть эту роль.
Прошло достаточно много времени. Я не очень страдал от жары, так как на мне не
было пиджака, в отличие от этих агентов. Некоторые из них просто купались в поту.
Даже через улицу я видел, как капли пота катились по лицу Пурвина, словно слезы на
лице плачущего ребенка. Он постоянно вытирал лицо платком с вышитой
монограммой. Время от времени вынимал пистолет и проверял, заряжен ли он, и
каждый раз, как ни странно, оказывалось, что он заряжен.
На моих часах было уже половина одиннадцатого, и люди не торопясь стали
покидать кинотеатр. Наверное, не хотелось расставаться с прохладой "Байографа" и
выходить в душную чикагскую ночь.
В толпе я разглядел Джимми Лоуренса вместе с Полли и Анной. Он прошел мимо
Пурвина, стоявшего у стенда с фотографиями из фильма. Мне показалось, что он
посмотрел на Пурвина и быстро отвел взгляд. Интересно, не обмочился ли Мелвин
после этого?
Толпа постепенно и неохотно покидала зал и медленно расходилась. Некоторые
садились в машины, стоявшие вдоль Линкольн-авеню. Другие пересекали улицу и шли
как в моем направлении, так и в направлении Коули и его команды.
Агенты в пиджаках постепенно растворялись в толпе, и уже не бросались в глаза.
Лоуренс-Диллинджер еще не вышел из пространства между кассой и стендом с
фотографиями, поэтому агенты пока не могли его вычислить. Те из нас, кто стоял на
противоположной стороне улицы и у кого был хороший обзор, не могли видеть всех
агентов. Я обнаружил, что некоторые из них просто глазели на хорошеньких девушек.
Этих парней из ФБР, наверное, больше интересовали именно девушки, а не
Диллинджер.
Наконец народу стало совсем мало, и Джимми Лоуренс со своими дамами вышел
на тротуар.
Мелвин Пурвин стал заметно нервничать и уже трижды пытался зажечь сигару,
чтобы подать сигнал. Наконец ему это удалось.
Со своего места я хорошо видел, как все происходило в дальнейшем. Агенты
закружились вокруг Диллинджера, как мухи возле капельки меда. Он их не видел. Он
шел медленно, как бы совершая воскресную прогулку (действительно, сегодня было
воскресенье, но уже было поздно, и совсем поздно, для Лоуренса-Диллинджера). Они
прошли мимо кафе, бакалейного магазинчика и приблизились к аллее, где в машине
сидел Заркович. Выскочив из нее и перебежав улицу, свободную от машин, он
швырнул
Лоуренса, или Диллинджера, или кто он был на самом деле, лицом на асфальт,
оттолкнув обеих женщин. Те сразу отбежали в сторону. По крайней мере, это сделала
Анна, потащив за собой за рукав Полли. В этот момент Заркович выстрелил. Стрелял
еще кто-то. Мне показалось, что это был О'Нейли. Они стреляли в лежавшего на
асфальте человека. Выстрелы угодили ему в спину и в шею, тело дергалось и
извивалось, словно рыба на песке.
Я перебежал улицу. Несколько машин с визгом затормозили. Они тормозили не
из-за меня, просто водители услышали крики и выстрелы.
Кричали две дамы Лоуренса. По их ногам текла кровь от ранений в результате
рикошета пуль. К тому времени, когда я добежал до них, одна из женщин упала рядом
с моей машиной. Кто-то нагнулся, чтобы помочь ей.
Тело убитого тут же окружили агенты и копы из Восточного Чикаго. Когда они
перевернули тело на спину, все увидели в мертвой руке пистолет 38-го калибра. Я
подошел поближе и услышал, что толпа повторяла: "Убит Диллинджер! Они убили
Джона Диллинджера!"
Его лицо было изуродовано двумя пулями. Ничего не видящие глаза были
открыты. Разбитые очки криво держались на переносице. На голове все еще была
соломенная шляпа, в полях которой темнела дырка от пули. Я наклонился над ним и
коснулся лица, пытаясь что-то разглядеть.
Рука Зарковича оттащила меня назад.
- Убирайся отсюда. Геллер!
Еще чья-то рука сзади вытащила меня в аллею, откуда возвращались люди, чтобы
поглазеть на убитого.
Только две женщины бежали подальше от случившегося, держась за руки, словно
школьницы.
Это были Анна и Полли.
Я снова вернулся к телу, где собралась уже приличная толпа.
- Это был Диллинджер, - повторяли они. - Они убили Диллинджера!
Женщины наклонялись над трупом, обмакивая платочки и даже подолы платьев в
лужу его крови. Охотники за сувенирами...
Пурвин оказался в толпе, он был зол.
- Убирайтесь, - приказывал он. - Убирайтесь отсюда!
Толпа начала расходиться. Пурвин перепугал их - ведь он держал в руках
пистолет. Его пиджак был без пуговиц. Они отлетели, когда он рвал из-под него
пистолет в попытке задержать Диллинджера. Но он не успел ни разу выстрелить.
Заркович и О'Нейли сделали свою работу. Появился Коули и приказал своим
людям оградить тело.
- Уберите отсюда всех этих упырей, - сказал он. Я снова подошел к телу и
посмотрел на него. Рядом со мной стояли Пурвин и Коули. Они посмотрели друг на
друга, потом глянули на меня. Казалось, что им передо мной было неудобно.
- Я хотел взять его живым, - сказал Пурвин. - Но он вытащил пистолет.
Соглашаясь с ним, Коули кивнул головой и показал на пистолет в мертвой руке.
- Вы сами это видите.
Пурвин наклонился к телу. У него на голове была точно такая же соломенная
шляпа, что и на мертвеце. Казалось, что Пурвин смотрит на свое страшное кривое
отражение в зеркале.
- Никаких сомнений - это точно Диллинджер. Но он подвергся основательной
пластической операции. На лице уничтожены все особые приметы. Хирург прекрасно
поработал.
- Проверьте его карманы, - сказал Коули. Пурвин сделал это и нашел семь
долларов и восемьдесят центов, а также золотые часы.
Пурвин, держа деньги в руках, промолвил:
- Вот плата за преступление. Коули взял часы и открыл их крышку. Там была
маленькая фотография. Он показал ее Пурвину. Тот заметил:
- Это старая любовь Диллинджера - Эвелин Фрешетт. Это точно.
Коули кивнул головой.
Я посмотрел на фото. Это была Полли Гамильтон.
Несколько чикагских конов в форме, в синих рубашках со значками, пробились
через толпу.
- Итак, это - Джон Диллинджер, - сказал один из них, глядя на убитого.
- Да. Что нам теперь делать? - спросил Пурвин. Копы посмотрели друг на друга,
потом на Пурвина.
- Кто здесь начальник? - спросил один из полицейских.
- Я, - хором ответили Пурвин и Коули. Полицейские покачали головами, и один
из них сказал:
- Я вызову перевозку трупов.
Через несколько минут пришла машина. Мертвеца положили на носилки и
задвинули в глубь фургона. Туда же сели Пурвин и несколько агентов ФБР. Коули
остался. Толпа не расходилась. Я тем временем прошел к своей машине.
В толкучке у кафе я налетел на парня в мягкой шляпе с повязкой на носу. При
свете неоновой рекламы его лицо было оранжевым. Я ударил его по почкам так
сильно, как только смог.
- Ух, - выдохнул он и грохнулся на асфальт. Вокруг стал собираться народ.
Я дал ему ногой по ребрам и продолжал избивать. Еще один коп из Восточного
Чикаго оказался рядом. У него было лицо, распухшее благодаря моему другу Барни
Россу. Он пробивался через толпу, чтобы увидеть, что я вытворяю. Попытавшись
ударить меня, он задел какую-то женщину. С ней был крупный мужчина. Наверное, ее
муж. Он пару раз заехал копу по физиономии.
Толпа была слишком велика, но дело дальше не пошло - свалки не получилось. Я
уселся в машину, и мне было приятно, что справедливость хоть немного, но
восторжествовала.
Но когда я отъехал от кинотеатра, мне стало не по себе от охватившего чувства
стыда. Я видел, как все случилось, и ничего не смог сделать, чтобы предотвратить
убийство. Может, просто я глуп и мне не хватало храбрости или жесткости.
Сегодня умер человек, которого я, так или иначе, подставил.
Мне удалось как следует рассмотреть Джимми Лоуренса. Вблизи он был еще
менее похож на Джона Диллинджера, чем издали. И тем не менее он был мертв.
Без четверти двенадцать я сидел в темноте своего офиса. Пульсирующие вспышки
неоновых реклам, проникавшие в открытые окна, болью отозвались во всем теле.
Аспирин, выпитый у Салли, уже прекратил свое действие. Я собирался
остановиться в "Барни коктейль лоунж", чтобы выпить в надежде унять боль, но у
меня было такое скверное настроение, что питье в одиночку только ухудшило бы его.
После побоев я впервые появился в офисе. Барни прибрал в комнате, все было в
порядке. На что мне еще жаловаться? Ведь у меня в качестве личной прислуги в моем
офисе подрабатывал чемпион мира в легком весе!
Я попытался улыбнуться, и в это время зазвонил телефон.
- Да?
- Нат?
Это была Салли.
- Привет, Элен.
- Я подумала, что ты вернулся в свой офис...
- Откуда ты звонишь? У тебя разве сегодня нет шоу?
- Да... я звоню оттуда. Я пыталась дозвониться к себе домой... думала, что ты
там... Я ведь оставила тебе ключ, правда?
- Да, но я не думаю, что сегодня смогу составить тебе компанию.
- Понимаю.
- Понимаешь, Элен?
- Да. Пауза.
- Говорят, что Джон Диллинджер был застрелен. "Господи, как же быстро
распространяются слухи в этом городе!" - подумал я.
- Значит, это правда?
- Да, кого-то застрелили.
- Ты был там?
- Был и все видел.
Она мне ничего больше не сказала. Я слышал, как оркестр в "Кафе де ла Пе" играл
модную песенку.
- Нат, через пятнадцать минут я поеду домой на такси. Может, ты пойдешь к
Дрейку и встретишь меня?
- Не стоит.
- Мы могли бы поговорить.
- У меня нет на это сил.
- Мне хотелось помочь тебе.
- Если кто-то сможет это сделать, то только ты. Завтра.
Еще одна пауза - слышались слова песенки "Еще одна невеста и еще один
жених".
- Хорошо, завтра, - согласилась Салли и повесила трубку.
Несколько минут я просидел в темноте. Уличный шум сегодня поутих. Я встал,
вытащил свою раскладную кровать и услышал стук в дверь - три быстрых удара и
после паузы - еще три.
В коридоре было достаточно светло, и через тонированное стекло я увидел
маленькую фигурку.
Открыв дверь, выглянул.
"Черт меня подери!" - подумал я, увидев девушку.
Она нервно улыбалась, и длинные ресницы опускались на синие-синие глаза,
такие, как у Салли Рэнд. Но эта девушка в белой блузке, бежевой юбке и босоножках
вовсе не была Салли Рэнд.
- Привет, Нат, - сказала Полли Гамильтон.
- Привет.
- Можно войти?
- Хорошо, но я не пойду с вами в кино, так что не просите меня об этом.
У нее задрожала нижняя губа, и она опустила глаза.
- Вы считаете, что я все знала?
Я приоткрыл для нее дверь пошире, и она проскользнула в комнату. Рыжеватые
волосы обрамляли ее лицо, от нее пахло жасмином. Я выглянул в коридор убедиться,
нет ли там еще кого-нибудь. Коридор был пуст.
Заперев дверь, я хотел зажечь свет, но Полли остановила меня, коснувшись моей
руки. Прикосновение было теплым, как воздух, струящийся из открытых окон.
- Нет, - задыхаясь, вымолвила она, - не нужно зажигать свет.
Я даже подумал, не задумала ли она меня соблазнить, но понял, что она просто
боится. Ведь страх и страсть могут иметь одинаковые признаки.
У нее была с собой маленькая белая сумочка, которую она прижимала к себе, как
фиговый листочек, пока рассматривала комнату. Свет с улицы позволял ей сделать
это.
- Я не заметил, чтобы у вас была сумочка в "Байографе", - сказал я.
Она внимательно посмотрела на меня.
- Вы там были.
- Полли, мы что, будем продолжать дурачить друг друга?
Она широко раскрыла глаза и с шумом втянула в себя воздух.
- Нет!
Она сказала это так, как будто ее оскорбляло мое подозрение в том, что она может
говорить неправду.
- Да, Полли, я был там, стоял на противоположной стороне улицы и держал руки
в карманах, играя в игру "умелые ручки". Примерно так, как это делал агент ФБР с
которым я там находился.
Она осуждающе посмотрела на меня.
- Вам обязательно нужно грубить мне?
- Забавно, но такой же вопрос постоянно задает мне один агент ФБР. А я считаю
грубым, когда тебя швыряют лицом на тротуар и стреляют несколько раз в спину.
Она прикрыла рот ладошкой и уставилась на пол широко раскрытыми глазами. Ее
всю затрясло. Казалось, она сейчас зарыдает, но слез пока не было.
- Присядьте, Полли. - Я показал ей на кресло напротив стола.
Она кивнула, села, продолжая сжимать в руках сумочку. Ноги были крепко сжаты,
как у девственницы во время первого свидания. Она даже дрожала, как дрожат
девственницы.
Я сел за стол и показал ей на лампу, которую все же хотел зажечь. Она уже не
возражала. Я включил лампу, она горела не ярко, образовав круг на столе и тускло
освещая комнату.
Она еще раз осмотрела комнату.
- Это кровать Мерфи?
- Вы первая, кто ее узнал.
Она недовольно взглянула на меня, постепенно успокаиваясь.
- Что это значит?
- Это грубое замечание, забудьте о нем.
- Хорошо. Вы... вам не интересно, почему я здесь?
Я пожал плечами.
- Наверное, мне следовало удивиться, но я плохо себя чувствую. Может, завтра я
об этом и подумаю, если, конечно, вы сами сейчас не объясните.
Я пытался быть ироничным, но ничего не выходило.
- Мне жаль, что вы себя плохо чувствуете, - сказала Полли.
- Дружки вашего бывшего мужа избили меня несколько дней назад.
- Дружки моего бывшего мужа?
- Да. Он ведь работал в полиции Восточного Чикаго, не так ли?
- Да... Ну и что?
- Вы развелись с ним пару месяцев назад. Это был не скандальный развод?
Она вопросительно посмотрела на меня. Мне нравился ее рот.
- Поставлю вопрос иначе: вы расстались друзьями или нет?
Она пожала плечами.
- Наверное.
- Вы встречались с ним... когда работали в отеле "Костур"?
Она снова кивнула, потом спохватилась.
- А я-то думала, что вы плохо себя чувствуете.
- Такая хорошенькая девушка придает мне силы. Я действительно чувствую себя
гораздо лучше. И никак не могу понять, что же вы здесь делаете?
Она мрачно уставилась на круг света от лампы на столе.
- Я об этом тоже думаю. Эта игра начинала надоедать.
- Если вы не знаете, почему оказались здесь, то лучше вам уйти. Я не хочу, чтобы
вас видели здесь.
- Почему? - удивилась она.
- Я и так почти вляпался в это дело. Если мне повезет, то, когда начнут
вынюхивать копы и пресса, меня, может, не будут трогать. А с вами я окажусь
полностью в дерьме.
Она оперлась на локоть, подперев лоб ладонью. Это делало ее похожей на ребенка,
который в первый раз столкнулся со смертью. Потом наконец сказала:
- Тогда я пойду.
Но она продолжала сидеть, похожая на волшебного эльфа.
- Послушайте, Полли. Фрэнк Нитти мне советовал Держаться по возможности в
стороне от этого дела. Несмотря на это я все равно сегодня был там, у входа в
"Байограф". Мне пора исчезнуть из "Мелодрамы на Манхэттене".
Полли закрыла глаза и постаралась выдавить большую слезу, которая медленно
потекла по щеке, пробежалась по губам и подбородку, оставляя блестящую дорожку.
Наконец слеза шлепнулась на стол, как одинокая капля дождя.
- Клянусь, я ничего не знала, - вымолвила Полли, вытирая лицо.
- О чем вы ничего не знали?
- Что его убьют.
- А что вы думали, они станут с ним делать?
- Я ничего не думала. Я даже не знала, что он Диллинджер!
- А он действительно был Диллинджером?
Она подняла голову и удивленно посмотрела на меня, пытаясь понять, что я еще
задумал.
- Что?..
- Он был Диллинджером?
Глаза ее раскрылись еще шире, как у актрис немого кино.
- Ну, так говорили...
- Кто? Кто и когда вам сказал, что это был Диллинджер?
- Ну... Я слышала, что говорили люди из ФБР перед тем, как мы с Анной
побежали по аллее. На некоторое время я вернулась к ней на квартиру, и она
призналась, что с самого начала знала, что это был Диллинджер.
- Она призналась, что привела его туда специально, чтобы до него могли
добраться агенты ФБР?
Полли покачала головой.
- Анна просто сказала, что знала, что он - Диллинджер. И потом посоветовала
мне идти домой... и несколько дней не высовывать носа.
- А вместо этого вы пришли ко мне. Она снова покачала головой.
- Нет, я сначала поехала в ресторан.
- "Эс энд Эс"?
- Да, они уже закрывались. Одна из девушек - Максин пошла со мной в кафе
напротив, и мы выпили пива. Она не хотела этого делать... говорила, что неприлично
ночью двум девушкам сидеть в кафе и пить пиво. Но Максин понимала, что мне был
нужен кто-то, с кем можно было поговорить, потому что я была расстроена.
- Что вы ей рассказали?
- Ничего особенного, сказала, что Диллинджер убит. Ей стало интересно, откуда
мне это известно, и я сказала, чтобы она прочитала об этом в завтрашних газетах. И
еще призналась ей, что у меня нехорошо на душе.
- Да, слишком много всего произошло за последнее время.
- Почему вы так говорите?
- Потому что происходящее помогает не вспоминать о том, как меня избили
дружки вашего бывшего мужа.
- Почему вы все время об этом говорите и ведете себя так, будто знаете то, чего
не знаю я.
- А что вы знаете?
Она откинулась назад, подальше от света, так что ее лицо в полумраке трудно
было различить. Но я прекрасно слышал ее голос.
- Анна предложила мне... встречаться с этим парнем. Чтобы его занять. Чтобы он
был...
- Доволен и счастлив?
Она вздохнула.
- Да, счастлив. Можно я закурю?
- Ладно, только пепел стряхивайте в пепельницу.
- Где она?
Я придвинул к ней пепельницу. Это был маленький кружок стекла с толстыми
краями и надписью "Отель Моррисон".
Полли зажгла сигарету, и ее оранжевый кончик засветился в темноте. Выпустив
дым из ноздрей, начала говорить.
- Он был приятным и добрым парнем. Мне нравилось повсюду с ним ездить на
такси. Два раза он давал деньги, чтобы мы с Максин могли сходить на ярмарку. Один
раз он мне дал сорок долларов и предложил съездить и купить себе что-нибудь. А
потом дал еще пятьдесят долларов, чтобы я смогла сходить к зубному врачу. Но на эти
деньги я купила одежду. Когда он узнал об этом, то даже не рассердился.
- Он хорошо к вам относился.
Полли сквозь клубы дыма покивала головой.
- Нам было весело друг с другом.
- Как вы думаете, кто был этот парень?
- Он говорил, что работает в Управлении торговли и зовут его Джимми Лоуренс.
- Вы поверили ему?
- Нет, у него за ушами были шрамы от пластической операции, и я решила, что
это какой-то жулик, которого Анна "пасет" для "Бойз".
- Вы хотите сказать, для этой группы.
- Наверное. Я плохо разбираюсь в таких вещах.
- Зато Анна разбирается.
- Конечно, она же - "мадам", не так ли?
- Это вы меня спрашиваете?
Ее синие глазки загорелись огнем.
- Вы надо мной издеваетесь, чувствуете себя важной шишкой, да?
- Простите, пожалуйста.
Она снова выдохнула дым.
- Да, больше сказать нечего. Он любил одеваться, был весьма аккуратным и
чистым, и еще у него была хорошая улыбка.
- Поэтому делать его счастливым, как просила Анна, оказалось не так уж
сложно?
- Вот, черт возьми, в чем дело. Мне он начал нравиться. Правда, Геллер, я просто
начала сходить по нему с ума. Он был приятным человеком, хорошо относился ко мне
и был добрым. Но он не мог быть добрым и милым, одновременно оставаясь при этом
Джоном Диллинджером. Разве я не права?
- Кажется, правы.
- Я не могла предположить, что полюблю его. Знаете, ему очень нравилась
песенка из фильма с Джоан Кроуфорд, который мы смотрели в "Марбро". - Она
начала напевать приятным тоненьким голоском: "Всю ночь я только мечтаю о тебе...".
У нее задрожали губы и по щеке потекла слеза.
- У него был хороший голос?
- Он пел и не фальшивил, обожал фильмы и всегда ходил на просмотры новых
картин.
- Да, до сегодняшнего вечера. Вам он по-настоящему понравился, да?
- Да.
- Вы не знали, что его собираются сегодня убить?
- Нет.
- Но вы хотя бы понимали, что рано или поздно он погибнет?
- Нет! Я и не знала, что он Диллинджер!
- Зачем вы пришли ко мне, Полли?
- Мне было известно, что вы следили за нами. Об этом мне сказала Анна.
- Она так и сказала? А не сказала она вам, почему я это делал?
- Нет, но предупредила, чтобы я не говорила Джимми, что за нами следят.
- И ничего не объяснила?
Полли отрицательно покачала головой.
- Нет, ничего.
- А вы сами не подумали о причине?
- Мне следовало делать то, за что платили.
- Хорошо, что вы хотя бы честно в этом признались.
- Нат, я говорю правду, поверьте.
- Тогда объясните, зачем вы пришли ко мне. Полли прокашлялась.
- Мне хотелось, чтобы вы знали, что я не имею никакого отношения к тому, что
произошло у кинотеатра, что я, можно сказать, "невиновна".
Я чуть не свалился с кресла.
- "Невиновна"?
- Я не знала, что его хотят убить. Я не подставляла его.
- Допустим, но почему вы мне говорите об этом?
- Я просто хотела, чтобы вы об этом знали. Нат, ночь, которую мы провели
вместе, для меня стала самой памятной.
- Для вас я был очередным мужиком, к тому же пьяным.
Полли наклонилась вперед, затушила сигарету и мягкой теплой рукой коснулась
моей руки, которой я опирался о стол. У нее была милая улыбка. Мне хотелось
нырнуть в ее синие глаза.
- Вы хорошо отнеслись ко мне и очень мне понравились, - сказала она.
- Так же понравился, как Джимми Лоуренс?
Она отдернула свою руку, будто обожглась.
- Вы - противный человек!
- Может, и так. И я еще жив, но если стану возиться с вами, то это долго не
протянется.
- Ублюдок...
- Леди, мой отец женился на моей матери. Не знаю, родились ли вы от брака
своих родителей, правда, меня это и не волнует. Я догадываюсь, зачем вы пришли
сюда... пытаетесь предстать "невиновной" в моих глазах, чтобы не выглядеть Иудой в
женском платье, когда я стану рассказывать все полиции и газетчикам.
- Ты сукин сын!
Я встал.
- Опять ошибочка! Моя мамочка была хорошей и доброй женщиной. Такой же
доброй, как Джимми Лоуренс. А теперь выметайся отсюда к чертовой бабушке!
Она встала.
- Подонок! Трахальщик!
- Ты права. Но не сегодня, и не с тобой! Выметайся!
Злая, как фурия, она двинулась к двери, когда за стеклом показалась какая-то тень
и кто-то громко забарабанил. Я втолкнул Полли в туалет и приложил палец к губам.
- Ш-ш-ш-ш!
Полли испуганно и удивленно посмотрела на меня. Я запер ее в туалете.
Подойдя к столу, достал пистолет, осторожно направился к двери и стал боком у
стены, наполовину состоящей из дерева и стекла. Может, меня и не было видно через
матовое стекло, но рисковать не хотелось.
Кто-то хриплым голосом сказал:
- Открывай, Геллер, или мы выбьем дверь!
Мне показался знакомым этот неприятный мужской голос, и так хотелось
надеяться, что я ошибался.
- А можешь, не открывать. Мы с огромным удовольствием выломаем твою дверь.
Да, я не ошибался, это был тот самый голос.
Я вернулся к столу и убрал пистолет.
"Господи!" - подумал я, глядя на дверь туалета.
Затем открыл дверь офиса. За ней стоял приземистый плотный мужчина в очках в
темной оправе и с седыми волосами. Он обмахивался шляпой. Только так можно было
понять, что ему жарко, хотя на нем был надет костюм, а на лице не было ни капельки
пота.
У стены в коридоре стоял другой мужчина, плотный и более высокий, с которого
ручьями лил пот. Он стоял, напрягшись, будто сейчас должно было происходить
опознание преступника.
Маленький мужчина прошмыгнул мимо меня и закрыл за собой дверь, оставив
помощника в коридоре.
- Чувствуйте себя, как дома, капитан Стеги, - приветствовал я его.
Стеги прошел в комнату и сел на стул, который еще сохранял тепло тела Полли
Гамильтон. Я не стал включать общий свет. Света настольной лампы было достаточно.
Стеги не желал смотреть на меня. Ну и мне также не хотелось бы видеть его.
Он принюхался и посмотрел на дымящийся окурок в помаде, лежавший в
пепельнице.
- У вас была женщина, Геллер? Пахнет духами и табаком. Вы же не курите?!
- Да, и не крашу губы; мне льстит, что вы так много знаете обо мне, капитан. Он
хмыкнул.
- Не радуйтесь. Все знать о врагах - моя обязанность.
- Я не враг, капитан. Он оглядел офис.
- Вы здесь работаете и живете. Значит, дела ваши не так хороши.
- Это вас не касается.
- Не нарывайтесь на неприятности...
- Капитан, я добровольно впустил вас сюда. Не вижу ордера!
Он протянул вперед свои маленькие, но сильные руки ладонями вверх. Его пальцы
были похожи на толстые сосиски.
- Я что, обыскиваю ваш офис?
- Пока нет.
- И не стану этого делать. Это... визит дружбы.
Он чуть не подавился, сказав слово "дружба".
- Капитан, вы плохо обо мне думаете, если считаете, что я грязный
полицейский...
Он выставил вперед указательный палец-сосиску и грозно проговорил:
- Я считаю вас бывшим грязным полицейским. Не следует столь небрежно
обращаться с фактами.
Я вздохнул. В этой ситуации, когда Полли Гамильтон сидела в туалете, мне,
наверное, следовало волноваться. Конечно, было неприятно, и я злился. У меня все
болело, и я оказался в этом замешанным.
Передо мной сидел благочестивый капитан Джон Стеги, чикагский коп, настолько
честный, что рядом с ним Элиот Несс походил на одинокого Джона Сильвера. Это
напоминание о совести мне было необходимо точно так же, как Джимми Лоуренсу
требовалась дырка в голове.
- Капитан... вы просто делаете вид, что ненавидите меня, потому что я когда-то
был полицейским. Но дело не в этом. Настоящая причина вашего отношения ко мне
заключается в том, что я разоблачил некоторых нечестных и грязных полицейских и
тем самым поставил вас и ваших подчиненных в неудобное положение.
- Не наглейте, иначе...
- Стеги, сейчас мы с вами вдвоем. Может, вам стоит последить за собой?
Он подумал над моим предложением, потом сказал:
- Вы что, мне угрожаете?
- Нет. Просто готов к тому, чтобы послать вас к черту. И сделаю это, когда
захочу.
Он глубоко вздохнул.
На его тонких губах появилось что-то вроде уважительной ухмылки.
- Ясно.
Вынув из кармана сложенную бумагу, Стеги развернул ее и положил передо мной
на стол.
Это был плакат по розыску Джона Диллинджера, выпущенный отделом
расследования преступлений.
- Надеюсь, вам понравится этот сувенир. Понимаете, я чистил свой стол, -
объяснил он. Я кивнул головой.
- Конечно, отряду по розыску Диллинджера теперь, когда он мертв, нечего
делать.
- Геллер, как вы оказались там? Он имел в виду "Байограф". Я не стал
притворяться, что не понимаю вопроса.
- Я пытался остановить это.
- Что?
Я пожалел, что произнес эту фразу. Но поскольку я ее произнес, мне следовало все
объяснить.
- Все было подстроено так, чтобы никто не помешал полицейским из Восточного
Чикаго убить свою жертву. Я понимал это и пытался убедить в этом Коули и Пурвина.
Мне казалось, что удалось это сделать, но они не смогли предотвратить убийство.
Если вообще хотели предотвратить...
- Черт! - сказал Стеги и стукнул маленьким твердым кулаком по столу.
Пепельница подпрыгнула. Держу пари, что Полли Гамильтон сделала то же самое в
туалете.
- Простите, капитан... но мне кажется, что я все-таки был прав.
Он махнул рукой. Встал и принялся шагать по комнате. Затем подошел к столу и
оперся на него одной рукой, а другой стал размахивать.
- В начале прошлой недели они пришли ко мне в кабинет - Заркович и этот
капитан. Как его имя?
- О'Нейли.
- О'Нейли, - повторил Стеги, будто повторял слова клятвы. - Вы знаете, что
сказали эти сукины дети?
- Нет!
- Они мне сказали, что знают, где находится Диллинджер. Он был в Чикаго и там
прятался, и они пообещали привести меня к нему. Но только с одним условием: мы
должны были его убить.
Он вздохнул и посмотрел на меня широко открытыми глазами. В комнате
воцарилась тишина.
Потом он сказал:
- Мы, отряд по поимке Диллинджера Чикагского полицейского управления,
должны были дать обещание, что захватим и убьем его. В противном случае не
получим никакой информации от наших братьев - офицеров из Восточного Чикаго.
- И вы их вышвырнули из кабинета?
Он медленно кивнул.
- Я им сказал, что даже Джону Диллинджеру дам шанс, чтобы он сдался.
- Но примерно шесть месяцев назад вы говорили прессе совершенно
противоположное. Стеги снова сел.
- Не совсем. Для нашего отряда я выбрал самых лучших стрелков, потому что все
эти бандиты любят палить из пистолетов. Прекратить пальбу можно с помощью такой
же стрельбы.
- Вы заявляли, что хотите либо выдворить банду Диллинджера из штата, либо
всех их похоронить. И еще говорили, что предпочитаете последнее.
Странно, но Стеги почти смутился.
- Гипербола.
- Капитан, вы должны быть счастливы. Джон Диллинджер мертв. Вы выполнили
свое обещание... даже если все это было сделано не вашими руками.
Он вытащил сигару из внутреннего кармана пиджака откусил кончик и зажег ее.
- Геллер, я оценил вашу иронию. Если вы считаете, что я злюсь на федовцев за
то, что они расправились с моим человеком, то вы ошибаетесь. Это чушь. Мне
наплевать, кто ловит этих гнид, главное, чтобы они были пойманы.
- Почему же тогда вы не выглядите победителем?
Он положил сигару в пепельницу, не сделав ни единой затяжки, и мрачно
произнес:
- Я ненавижу полицейские расстрелы.
- Парню, которого убили, это тоже не понравилось бы!
Он сделал вид, что ничего не слышал, а потом сказал больше для себя, чем для
меня:
- Я пытаюсь быть хорошим полицейским, но это так непросто. Есть города, где
большое влияние имеют политики, но нет ни одного такого, где было бы столь
сильным влияние гангстеров. И тем не менее я горжусь моей работой в моем городе,
потому что иногда мы добиваемся своей цели. Делаем то, что от нас ожидают. Но
когда копы хладнокровно расстреливают беглецов, даже не пытаясь их поймать, меня
начинает тошнить, Геллер. Я задумываюсь, черт побери, в какой стране живу. Чем мы
отличаемся от штурмовиков Гитлера?
- Человека в "Байографе" убили не копы Чикаго.
- Нет, это были федовцы, я уверен.
- Я повторяю, это были не федовцы.
- Неужели.
- Вспомните о тех двух парнях, которые заходили к вам в офис.
- Это сделали сами Заркович и О'Нейли!
- Попали, капитан. Я дал бы вам сигару в награду, но у вас уже есть одна.
- Черт побери! Вы знаете, они ведь работали с ним.
- Что?
- Многие люди из Восточного Чикаго были с ним связаны. Полицейские,
политики, судьи. Все они работали с Диллинджером. Вот в чем дело. Им нужно было
заткнуть ему рот еще до того, как он мог бы их выдать в связи с коррупцией в
Индиане. И все снова возвращается к Краун-Пойнт.
- Вы имеете в виду тюрьму, когда Диллинджер удрал с помощью деревянного
пистолета?
Стеги снова улыбнулся.
- Это был не деревянный пистолет. Кто-то из тех, кто работал в тюрьме, передал
ему настоящий.
- Кто же?
- По моей информации это был Заркович, а некий судья разработал этот план. Но
я ничего не могу доказать. Вы знаете, что не так давно два честных копа из
Восточного Чикаго расследовали это дело, а потом их нашли на обочине мертвыми в
машине? В пятнадцати минутах езды от полицейского участка... И их пистолеты
оставались у них под формой, они их даже не доставали.
- Копов убили копы, - сказал я.
- Наверное, так. Что же это за мир?!
Я покачал головой.
Стеги молчал, подозрительно поглядывая на меня. Потом медленно произнес:
- Вы участвовали в этом, не так ли?
- Что-что?
- Участвуя в этом, можно было получить большие деньги. Деньги от гангстеров.
Вы работали с копами из Восточного Чикаго?
- Пожалуйста, не надо, меня тошнит от этих слов.
Лицо Стеги помрачнело, но голос окреп.
- Я знаю. Геллер, вас можно купить. Вы всегда думали только о себе. Вам
известны всяческие уловки, и у вас неплохо работают мозги. Вы почти перехитрили
меня. Но я - полицейский, и у меня сработал инстинкт копа. Я уверен, что Заркович,
О'Нейли и вы работали в одной шайке. Мне даже не нужно подвергать вас строгому
допросу, чтобы выяснить это.
- А вам и не нужно этого делать. Заркович и О'Нейли опередили вас. Стеги
мрачно засмеялся.
- Не сомневался в этом.
- Они не делали это своими руками, а прислали двоих громил, которые скормили
мне "золотую рыбку".
- Почему?
- Потому что я пытался остановить убийство! И вы видите, каких успехов я
добился!
Стеги вздохнул.
- Я вам не верю. Но тщательно все расследую и, если смогу, то привлеку к ответу
этих копов из Восточного Чикаго. Видит Бог, как я хочу это сделать!
- Капитан, если вы станете разоблачать продажных полицейских, то как это
будет выглядеть в глазах нашей публики! Вы уверены, что хотите на это пойти?
Он встал.
- Геллер, ваша ирония неуместна, и на меня она не действует.
Я тоже поднялся.
- Капитан, вы когда-нибудь видели, как танцует Салли Рэнд?
- Что? Ну... да.
- На вас она произвела впечатление?
Я начал расстегивать рубашку и направил на себя свет лампы.
Стеги удивленно прошептал:
- Бог мой... они действительно скормили вам "золотую рыбку".
- Да.
Он снова уселся. Я надел рубашку, сел в кресло и рассказал ему почти все,
исключая встречу с Нитти. Я не стал ему излагать свои соображения по поводу связи
группировки "Аутфит" с Диллинджером. И еще я ему не сказал, что считаю, что
убитый человек не был Диллинджером. Не все сразу.
Он вытащил маленький блокнот и записал имена Анны Сейдж и Полли
Гамильтон. Он знал, что в кинотеатре с Диллинджером были две женщины, но агенты
ФБР отказались говорить о них даже полицейским Чикаго.
Я также признался ему, почему пришлось сыграть свою роль и почему дал
информацию ФБР, а не полицейским, потому что у меня не сложились отношения с
местным полицейским управлением, в особенности с начальником отряда по поимке
Диллинджера, неким капитаном Джоном Стеги. На что тот заметил:
- Даже мне пришлось сыграть свою роль в этом фарсе, не желая этого.
- Это ирония судьбы, - сказал я. - Но я свою руку к этому не прикладывал.
Стеги медленно поднялся, казалось, он был сломлен.
- Есть еще кое-что, - сказал я.
- Да?
- Я сомневаюсь, что убитый был Диллинджером.
Стеги посмотрел на меня, как на сумасшедшего.
- Не болтайте глупостей. Мой человек уже побывал в морге и пожал руку трупу.
Это точно Диллинджер.
- Он не похож на Диллинджера.
- У него была пластическая операция, - сказал Стеги, повторяя надоевший мне
мотив.
- Эта хитроумная засада могла быть организована, чтобы подставить кого-то
вместо Диллинджера и позволить настоящему Диллинджеру очутиться там, где
садится солнце.
- Чушь!
- Капитан, если вас это сильно волнует...
- Нет, - сказал Стеги и серьезно покачал головой. - Джон Диллинджер -
мертв. В этом нет никакого сомнения. Но я собираюсь выяснить, кто подставил его...
Это касается и продажных ублюдков из Восточного Чикаго, и Анны Сейдж, и Полли
Гамильтон.
- Благородные намерения, - заметил я. Он пошел к двери, и я двинулся за ним.
Мы остановились у двери в туалет.
- Туалет? - спросил он.
- Угу.
- Ничего, если я им воспользуюсь?
- Не работает. Могу предложить вам только ночной горшок.
- Ладно, не беспокойтесь, потерплю. Благодарю за информацию. Геллер, и за
имена этих двух женщин. Вы мне очень помогли. Нам нужно с ними побеседовать, и
как можно скорее.
- Правильно.
Я открыл дверь, и вдруг он протянул мне руку. Я очень удивился, но пожал ее.
Он шел по коридору, как маленький генерал, и сопровождал его мощный
полицейский в штатском. Он отправлялся на битву с полицией Восточного Чикаго. И
еще ему нужно было отыскать туалет.
Я запер дверь и открыл туалет. Полли Гамильтон, подбоченившись, стояла,
испепеляя меня взглядом.
- Вы сказали ему мое имя?!
- А разве это тайна? Вы знаете, что у мертвеца в часах было ваше фото?
- Я... я забыла об этом.
- Вы были там, когда его убили. Многие вас видели там. Выходите из туалета,
Полли.
Девушка повиновалась, она выглядела испуганной.
- Я не могу идти домой, боюсь, они будут меня там поджидать.
- Никуда от этого не деться. Повидайтесь с агентами ФБР, может, они защитят
вас.
Она посмотрела на меня, и по ее глазам я понял, что Анна уже говорила ей что-то
подобное.
- Почему вы ему все сказали? - допытывалась Полли.
- Он - полицейский и спрашивал об этом.
- Ты - такое дерьмо!
- Мне казалось, что у вас остались теплые воспоминания о проведенной со мной
ночи.
Она улыбнулась. Мне все еще нравилась ее улыбка.
- Я не могу возвращаться домой, - сказала она. - Здесь никто меня не будет
искать...
Признаюсь, что меня обуял соблазн. Но все равно я ответил:
- Идите в общежитие Христианского союза женской молодежи, - и вытолкал ее
за дверь.
Я надеялся, что за это время капитан Стеги был далеко отсюда.
Не успел я закрыть за ней дверь, как она высунула язык и сказала:
- Затрахайся!
Интересное сочетание детства, взрослых черт и распущенности.
Я подошел к столу и сел в кресло. Посмотрел на лежащий на столе плакат по
розыску Диллинджера, который оставил мне Стеги. Взглянул на часы - был уже
второй час ночи.
И все равно я набрал ее номер телефона.
- Элен. Я тебя не разбудил? Можно приехать к тебе?
- Да, - ответила Салли.
На следующий день в три часа я сидел в кафе, расположенном под моим офисом, и
пил холодное молоко с булочкой. Я не любил молоко, но день был жаркий и влажный,
в такую погоду пить кофе было невозможно.
Я еще не поднимался к себе, так как только что вернулся от Салли. С ней мне было
хорошо. Прошлой ночью мы вообще ничего не делали - просто спали вместе. Именно
такой отдых мне необходим сейчас.
Сегодня мне не нужны были никакие репортеры. Но вдруг один из этой братии
все-таки откуда-то появился. Хэл Дэвис из "Дейли ньюс" - маленький мужичок с
большой головой, слишком крупной для его хрупкой фигуры. Он возник передо мной
с гадкой ухмылкой на лице. Из-за жары он тоже был без пиджака, в галстуке-бабочке
и серой шляпе. Хэл Дэвис относился к тому типу мужчин, которым всегда можно дать
двадцать два года. На самом деле ему было около сорока.
- Я искал вас, - заявил он.
- Садитесь, Дэвис, а то я начинаю нервничать.
Он сел.
- Вас трудно найти.
- Но вы же меня нашли.
- Вчера ночью в морге творилось что-то странное.
- Я читал об этом в газетах.
Однако его трудно было остановить.
- Не понимаю, - сказал Дэвис, - почему так быстро стало известно о
случившемся вчера. Тело еще не остыло, а народ толпился у морга, как мухи роятся у
гнилого мяса. Тысячи две потных людей словно ожидали выхода оттуда Салли Рэнд.
В его заявлении не было ничего личного. О нас с Салли в скандальной хронике
пока еще не писали.
- И этот сукин сын Паркер обогнал нас всех, - сказал Дэвис, с восхищением
покачав головой.
Он имел в виду доктора Чарлза Д. Паркера, одного из ассистентов
патологоанатома Дж. Дж. Кернса. Этот Паркер к тому же еще работал для "Трибюн",
давая информацию о моргах и больницах.
Каким-то образом Паркер узнал об убийстве задолго до остальных и оказался в
морге еще до того, как туда привезли тело. Он стоял у входа с носилками и ожидал,
когда приедет Джон Диллинджер.
Вскоре прибыла машина с телом Диллинджера, и Паркер смог оперативно
изложить для "Трибюн" все подробности.
- Не могу не признать, что этот ублюдок умеет работать, - сказал Дэвис.
Я откусил булочку. Дэвис откашлялся.
- Слышал, что вы были у "Байографа" прошлой ночью.
- Там вообще было много народу.
- Ну да, механики из гаража и старые люди, наблюдавшие за толпой из окон,
раскрытых из-за жуткой жары. Но это все не такие опытные люди, как вы, Геллер.
Ваша версия убийства может стать настоящей сенсацией!
- Черт побери, Дэвис, вы мне льстите. Могу я доесть булочку?
- Я вам куплю еще одну! Расскажите все, что вы видели своими собственными
глазами. Мы же старые друзья!
- Это когда же мы стали друзьями, Дэвис? Может, когда вы все переврали о моем
участии в деле Лингла? Отвали, Дэвис.
Он улыбнулся.
- Если репортера не любят, значит он делает хорошее дело. Вы меня не обижаете
своими высказываниями, Геллер.
- Да я и не пытаюсь! - резко ответил я.
- Кончай грубить, Геллер, - он перестал улыбаться. Я отпил молоко и сказал:
- Каждая помойная газетенка в этом городе, включая вашу, еще утром поместила
десятки интервью свидетелей о стрельбе у "Байографа". Это уже старые новости.
Зачем вам еще одно интервью?
Дэвис на все знал ответ.
- Смерть Диллинджера будет занимать первые колонки газет еще несколько
дней, а может, и недель. Кроме того, те люди, которые давали нам интервью,
появились там уже после того, как началась стрельба. Вы же были у кинотеатра все
время, и у вас сложилась полная картина происходившего. Значит, ваш рассказ станет
самым интересным.
- Что я буду иметь от этого интервью?
Он скривил губы.
- Может парочку десятидолларовых бумажек?!
- Не пойдет, Дэвис.
- А что вам нужно?
- Вы присутствовали при расследовании?
- Да, - ответил Дэвис, пожав плечами.
- Что-нибудь узнали интересное?
- Интересное то, о чем там не говорилось, Геллер. Простите, одну минуту.
Он встал и подошел к прилавку. Затем вернулся с чашкой кофе и начал все
рассказывать.
Коронер Волш присутствовал сегодня при осмотре трупа в морге на Полк-стрит.
Он первым вошел в маленькую комнату в подвале, воняющую формалином. Там лежал
абсолютно голый, если не считать бирочек на ногах, труп на поддоне с подстеленной
простыней. Волш был крупным мужчиной с красным лицом, который исходил потом
и важно позировал вместе с трупом для прессы. Все происходило именно в том
помещении, где прошлой ночью уже побывали тысячи падких на болезненные
ощущения людей после того, как им все-таки разрешили пройти и посмотреть на
своего мертвого "героя".
Затем Волш перешел в помещение, где производилось дознание. Сильно грело
полуденное солнце. Свидетели и официальные лица томились от жары во время этого
поверхностного расследования.
- Самое странное то, - заметил Дэвис, - что Мелвина Пурвина там не было.
Вместо него был его помощник Коули. Однако всем известно, что именно Пурвин
проводил эту операцию. К тому же некоторые свидетели заявили, что он сделал
выстрел.
Я не стал его поправлять, но слушал весьма заинтересованно.
- Коули ответил не на все заданные ему вопросы. Когда Волш поинтересовался,
кто же совершил "убийство", Коули просто сказал, что это сделал "правительственный
агент, имевший на это право". Никаких имен. И он не назвал имя их информатора.
- Правильно сделал, - заметил я.
- Вам известно его имя, Геллер? Вы знаете, кто такая "леди в красном"? Или
другая дама, которая была с Диллинджером? Кстати, что вы сами там делали?
Я сделал глоток молока, оно уже стало теплым.
- Они представили отпечатки пальцев в качестве свидетельства? - теперь уже
спросил я.
Дэвис отрицательно покачал головой и продолжал рассказ:
- Еще один правительственный агент заявил, что отпечатки пальцев совпадают.
Вот и все. Но они не сравнивали разные отпечатки. Этот парень только и сказал, что
они совпадают... Я слышал, что, когда еще этот парень был жив, он поработал с
кислотой.
Дэвис имел в виду, что многие преступники часто протравливают свои пальцы
кислотой, чтобы изменить рисунок их отпечатков. Как правило, толку от этого не
было никакого.
Он продолжал:
- И патологоанатом Кернс прочитал свое заключение. Четыре раны, одна из
которых вызвала смерть.
Дэвис достал блокнот из заднего кармана брюк, перелистал страницы и прочитал:
"...Белый мужчина, нормального телосложения. Возраст тридцать два года, рост пять
футов и семь дюймов, вес - сто шестьдесят фунтов, глаза карие..."
Он отложил блокнот и пожал плечами.
- Самое обычное описание.
- Точно.
Дэвис рассеянно помешал кофе.
- Мне кажется странным еще кое-что. У убитого нашли только семь долларов и
восемьдесят центов. Говорят, что Диллинджер всегда носил специальный пояс, в
котором были спрятаны тысячи долларов. Как вы считаете, мог ли кто-то украсть эти
деньги?
- А может, пояс с деньгами просто легенда? - спросил я.
- Не исключено. Но почему парень вроде Диллинджера, которому следует быть
настороже и при случае моментально "смыться", будет выходить из дома с такой
крохотной суммой, которой может хватить только на билеты в кино и на поп-корн.
- Не знаю.
- Еще один вопрос. Какого черта он не надел пиджак?
- Дэвис, было очень жарко.
- Ха-ха-ха, Геллер. Сегодня тоже жарко. Но куда можно спрятать пистолет, если
выйти без пиджака?
- Хороший вопрос.
- Вы видели у него пистолет? - допытывался Дэвис.
- Когда он лежал мертвый, в его руке был пистолет.
Дэвис принялся размышлять над этим.
- В выписке коронера не фигурировало то, что этот пистолет Диллинджер будто
бы направил на Пурвина.
Я улыбнулся.
- С каких пор пистолет в руке мертвеца стал в Чикаго новостью номер один?
Дэвис наклонился и указал на меня пальцем, как Дядюшка Сэм на плакате.
- Послушайте, если вам действительно известно что-то важное, я бы помог
заработать хорошие деньги. Может, вы знаете имя дамы в красном...
- Я расскажу кое-что за пятьдесят баксов, а вы упомянете в газете название моей
фирмы и напечатаете мой адрес.
- Идет.
Я снова отпил молоко.
- Таким образом "Детское личико" Нельсон, Ван Метер и остальные узнают, где
меня искать. Он ухмыльнулся.
- Вы считаете, что дружки Джонни постараются отплатить вам?
- Нет, мне кажется, что у них много других дел.
- Каких?
- Ограбить еще несколько банков перед тем, как податься на Юг. Им здесь
начали поджаривать пятки. Агенты ФБР, может, и дураки, но им легко переезжать из
штата в штат и иметь при себе оружие. И вообще после последнего кровавого акта шоу
"Дикий Запад" прекратит свое существование.
- Я могу вас процитировать?
- Только попробуй сделать это, и я тебя распну в витрине Маршалл-Филд.
Подобные разговоры могут спровоцировать подонков вроде Нельсона нанести
ответный удар.
- Я слышал, что он - та еще штучка!
- А я могу вас процитировать?
- Ладно, ладно. Геллер. Я жду вашего рассказа! Я рассказал ему, что, выполняя
связанное с разводом задание некоего клиента, я наткнулся на человека, похожего на
Диллинджера. Доложил об этом Сэму Коули и Мелвину Пурвину из федерального
отдела расследования преступлений. Они сообщили мне, как продвигается
расследование, включая и то, что двое полицейских из Восточного Чикаго, штат
Индиана, подтвердили мое мнение сведениями из своих собственных источников.
Именно поэтому, когда происходило задержание у "Байографа", меня пригласили в
качестве наблюдателя.
Я также подробно описал ему, как была устроена засада и каким образом
задержали преступника, хотя не сказал, что его швырнули на тротуар и застрелили в
затылок. Я просто заметил, что, когда он был окружен полицейскими, раздались
выстрелы. И никакого упоминания об Анне Сейдж, Полли Гамильтон или Джимми
Лоуренсе.
Я продолжал отпивать молоко.
Фрэнк Нитти мог бы мной гордиться.
Хэл Дэвис дал мне пятьдесят баксов - две двадцатки, пару пятерок - и ушел.
Я положил деньги в карман и вышел из кафе. Сегодня жара была еще сильнее. Мне
надо было бы добраться до пляжа и найти свободный зонтик, чтобы полежать на
свежем воздухе, а потом поплескаться в озере.
Вместо этого я отправился в морг.
В жуткую жарищу в неприятном каменном здании морга царило оживление.
Единственной разницей между моргом и кинотеатром было отсутствие яркой
рекламы. Мелодрама, притягивающая к себе людей, произошла не на Манхэттене, а в
Чикаго.
К дверям морга выстроилась очередь в два ряда. Сюда постоянно входили и спустя
какое-то время отсюда выходили люди. От них не требовался официальный костюм,
многие "скорбящие" несли с собой фотокамеры. Мужчины были в рубашках без
пиджаков, а женщины - в летних платьях. Некоторые дамы были даже в пляжных
костюмах, а мужчины в майках. В толпе я увидел много детей, в основном мальчиков,
со своими "умными" мамашами. В жарком воздухе стоял гул - рассуждали не только
по поводу мертвого человека, но и на многие другие темы. Почему-то в толпе витал
дух праздника. Мужчина с большим оранжевым галстуком и в оранжевой кепке
продавал охлажденный апельсиновый сок - десять центов стаканчик. Лед,
охлаждавший сок, становился мягким довольно быстро, но стаканчики с соком
раскупались еще быстрее. Какой-то парень расхаживал вдоль очереди в соломенной
шляпе и без галстука, размахивая кусочками окровавленной материи, и орал: "Кровь
Диллинджера! Никакой подделки! Имеется гарантия!"
Кровавые тряпицы выглядывали из карманов его брюк. Казалось, что вчера ночью
кровь лилась рекой по Линкольн-авеню.
Несколько копов наблюдали за толпой. Их значки были прикреплены к легким
синим рубашкам. Они были в фуражках, при оружии. В руках болтались дубинки.
Я подошел к одному из них, плотному ирландцу лет сорока, страдающему
плоскостопием. У него были красные щеки и голубые глаза. Я его не знал и надеялся,
что он меня тоже. Кроме того, я надеялся, что по моим рыжеватым волосам он решит,
что во мне тоже течет ирландская кровь.
- Есть какой-нибудь шанс пробраться внутрь, не выстаивая такую очередь? -
спросил я у него. Он улыбнулся и покачал головой.
- Почти никакого.
- Мне бы нужно поговорить с работником морга. Я не собираюсь разглядывать
"жмурика". Он почесал голову, продолжая улыбаться.
- Наверное, это можно сделать.
- Вы мне поможете?
- Постараюсь.
- Спасибо.
Я пожал ему руку и для начала передал купюру.
Он провел меня через толпу, повторяя:
- Пропустите, пропустите!
В большом зале на первом этаже мы подошли к тощему парню в белом халате с
бледным лицом и тоненькими, словно нарисованными усиками. Его звали Кулхен. Он
наблюдал, как пропускали вниз по лестнице группы по десять человек за один раз. В
зале не было кондиционера, воздух был тяжелым, сильно пахло потом. Кулхен
поманил меня пальцем и вывел в коридор. Мы были одни.
- Я могу отвести вас вниз поближе к трупу, - голос был мягкий и приятный.
Он сжал губы, и его усики поднялись вверх.
- Там сейчас как раз находится группа, и они мне дали пятьдесят долларов.
Это был не морг, а бордель.
- Сколько народу в группе? Он сразу не сообразил и сказал:
- Пять человек.
- Тогда я вам дам десять долларов.
Работник науки, он не стал спорить с моим логическим заключением. Но когда
повел меня обратно в зал сквозь шумную толпу, он надул губы и кивнул
полицейскому. Тот пропустил нас вниз по ступенькам в подвал. Мы миновали очередь
любителей неприятных сцен, которая растянулась на весь коридор. Кулхен провел
меня через дверь в довольно большую комнату, где от запаха формалина у меня
заслезились глаза. Уж лучше нюхать пот в зале наверху, чем этот формалин. Запах
был настолько сильным, что поначалу было даже незаметно, что в помещении работал
кондиционер. Вдоль стен в открытых ящиках лежали рядами трупы. Это были
погибшие от жары старики и разные бродяги. Неприятный способ найти себе
прохладное помещение.
Кулхен провел меня в соседнюю маленькую комнату, где на мраморном столе
лежал мертвец, а вокруг него стояли четверо мужчин и женщина. Его тело было
прикрыто простыней, а на лице - влажная белая масса. Ее накладывал плотный
мужчина с темными волосами, лет сорока, на шее у него болталось полотенце. Увидев
нас, он заволновался и сказал:
- Мы из Норт-Вестернского университета, офицер, и у нас есть разрешение снять
с него гипсовую маску.
Группа состояла из нескольких молодых парней лет по двадцать и очень
хорошенькой девушки с короткой стрижкой темных волос. Как я успел заметить, они
не обрадовались моему появлению.
- Я не полицейский, - успокоил их я, а Кулхен прошептал:
- Они делают посмертную маску для Норт-Вестернского музея криминологии.
Никогда не слышал о подобном музее, но мне было на него наплевать.
- Мне нужно на него посмотреть, - сказал я старшему, наверное, он был
профессором, а остальные - его студентами.
- Но мы пока не можем снять маску, - нервно возразил он.
- Мне не нужно лицо, я его уже видел, - ответил я. Откинув простыню, я
осмотрел тело, обращая внимание на разные шрамы. У меня была своя аудитория - в
нескольких футах от меня за стеклянной перегородкой проходили зеваки с открытыми
ртами. Они показывали пальцами и делали снимки. Их болтовня почти не доносилась
сквозь тяжелое стекло и была похожа на жужжание насекомых.
Перед тем как уйти, я взглянул на плотного профессора и сказал:
- Если вы из Норт-Вестернского университета, почему на вашем полотенце
имеется надпись "Воршем-колледж"?
Он посмотрел на тряпку и нервно сглотнул.
- Мы... мы... часто обмениваемся идеями с факультетом Воршема.
- Ну да, и полотенцами тоже!
Он снова сглотнул слюну. Я вывел смущенного Кулхена за руку в большую
комнату, где мертвецы, казалось, подслушивали нас, и сказал:
- Воршем - училище для специалистов по похоронам. Эти люди практикуются
здесь за ваш счет.
- О, Боже...
- Лучше выгнать их отсюда. Одно дело - разрешить прийти сюда действительно
студентам университета, вам за это ничего не будет. Но если узнают, что вы
разрешали гробовщикам практиковаться в изготовлении посмертных масок на таком
важном вещественном доказательстве, вас могут выгнать с работы.
Он мрачно кивнул головой. Я пошел за ним подальше от запаха формалина и
поднялся по лестнице в зал, где воздух был пропитан потом.
Кулхен нашел свободного копа и велел ему выдворить студентов и их профессорабальзамировщика.
Затем он повернулся и с раздражением посмотрел на меня. Его
маленькие усики дергались над надутыми губами.
- Вы все еще здесь? - спросил он. Но на этот вопрос никакого ответа не
требовалось.
- Вы могли бы поблагодарить меня.
- Спасибо. Вы уже получили удовольствие на свои десять долларов, а теперь
убирайтесь.
Я по-дружески положил ему руку на плечо и повел в коридор. Он вновь надул
губы, но мне показалось, что ему это понравилось.
- Мистер Кулхен, у меня еще одна просьба к вам, на Другие десять долларов.
Между прочим, у меня имеется еще двадцать долларов.
Он закивал головой и даже улыбнулся.
Я снял руку с его плеча и сказал:
- Мне нужно посмотреть отчет о вскрытии.
- Зачем? - немного подумав, спросил он.
- А почему бы и нет?
Он еще подумал.
- Вы кто? Репортер?
- Я просто тот, у кого есть двадцать долларов.
Он протянул руку за деньгами.
- Должен вам сказать, что это стоит гораздо дороже. Имеется только две копии. Я
положил ему в руку десятку.
- Мне не нужна копия. Я даже не стану ничего записывать. Мне просто нужно
прочитать отчет.
Он снова задумался, но ненадолго. Крепко зажал в руке десятку и, коснувшись
моей руки, сказал:
- Стойте здесь.
Я стоял, как приклеенный. Вскоре Кулхен вернулся с тремя листочками бумаги и
протянул их мне.
Это была копия протокола коронера - две исписанные страницы стандартной
формы, а третья - заключение с описанием видов ранений и состоянием отдельных
органов убитого человека. Там были интересные детали. Я читал эту страницу в
течение пяти минут, стараясь запомнить важные для меня сведения. Кулхен стоял
рядом, как тощая статуя. Вскоре я вернул ему копии, передал еще одну десятку и
зашагал впереди него в приемную, где пришлось пробираться через шумную вонючую
толпу.
Толстую блондинку в платье в горошек прижали ко мне. Она красила губы, глядя в
зеркальце пудреницы, пока мы пробирались сквозь море плоти. Ей удалось накрасить
губы и одновременно поговорить со мной.
- Я разочарована, - сказала она, обращаясь ко мне. - Он совсем не похож на
фотографии в газетах. Просто обычный мертвец. Но, черт побери, я, пожалуй, снова
встану в очередь и посмотрю на него еще раз!
- Прекрасная идея, - ответил я, и нас выдавило сквозь дверь в горячий свежий
воздух. Парень в оранжевой кепке и галстуке вернулся со свежим подносом льда и
апельсинового сока. Я не смог удержаться, купил стаканчик и залпом опустошил его.
Сок был холодный и приятный на вкус. После проведенного в морге времени
начинаешь ценить такие мелочи жизни.
По дороге к своей машине я увидел какого-то папашу с плачущим мальчиком лет
одиннадцати. Одну руку отец держал на плече сына, а другой, с зажатой в ней
кровавой тряпкой, помахивал в такт ходьбе.
- Я хотел, чтобы ты сам увидел все и получил урок морали. Ведь так говорит
Мелвин Пурвин: "Преступление ничем не оправдано"! Запомни это.
При этом папаша не забывал помахивать окровавленным обрывком платка.
Пока я ехал к "Бэнкерс билдинг" в надежде застать там Коули и Пурвина, я думал
об этом.
Казалось, они обрадовались мне.
Коули в коричневом свободном костюме стоял рядом с большим, покрытым
стеклом столом, за которым сидел щегольски одетый Пурвин. На сей раз в приемной
не было юноши, который пытался бы остановить меня. Было уже почти шесть часов, и
большинство столов в офисе опустели. Окна были приоткрыты, через них проходил
теплый, но свежий воздух. Медленно наступал вечер.
Я стоял перед Пурвином, сдвинув шляпу на затылок. Хотя я и был без пиджака, но
рубашка пропиталась потом. Наверное, от меня несло потом, как от той толпы в
морге.
Коули смущенно улыбнулся мне.
- Вы бы видели, что здесь творилось утром, просто сумасшедший дом.
Пурвин, вставая из-за стола, тоже выдавил из себя улыбку.
- Я рад, что вы заскочили к нам, мистер Геллер.
У него опять прорезался легкий южный акцент. Можно подумать, он приглашал
меня сюда. Показав рукой на дверь, предложил:
- Пойдемте в конференц-зал и там поболтаем...
Я не возражал.
Мы сели за длинный стол, предназначенный для двенадцати человек. В этой
большой комнате вдоль стен стояли еще маленькие столы. Их, видимо, использовали
при допросах, и стояли они вдоль стены, где были окна. Сквозь окна я мог видеть
располагавшийся через аллею "Рукери", выглядевший весьма загадочно. Одиннадцать
этажей небоскреба "Рукери" были отделаны в мавританском стиле. И он выделялся
среди новых, высоких и модных соседей, не говоря о старых, приземистых и
потрепанных зданиях.
Первым заговорил Коули.
- Я не встретил в газетах ни одной статьи, где бы приводились ваши
высказывания.
- Еще встретите.
Услышав это, Пурвин чуть не вскочил. Его приветливости хватило ненадолго.
- Что вы сказали?
Так как я сидел между Коули и Пурвином, мне пришлось отодвинуть стул назад,
чтобы контролировать их взгляды, мешая вести двойную игру со мной. Я коротко
рассказал им о том, что сообщил Дэвису. Мне показалось, что на душе у них
полегчало, потому что я им ничем не навредил.
- Вы ничего не говорили о Полли Гамильтон или об Анне Сейдж? - спросил
меня Пурвин.
- Нет, но сообщил их имена Стеги, когда приходил ко мне прошлой ночью.
Помрачнев, Коули сказал:
- Мы знаем и позаботимся об этом.
- Вот как? Пурвин добавил:
- Стеги сегодня днем допрашивал Анну в отделении на Шаффилд-авеню, но мы
уже послали туда наших людей, чтобы забрать ее.
На его тонких губах появилась кривая улыбочка.
- Мы заявили, что это дело ФБР, и потребовали, чтобы они прекратили ее допрос.
Сейчас Анна Сейдж находится в ведении федеральных органов, и они ее защитят.
- Она в тюрьме?
- Нет, - ответил Коули. - Мы просто присматриваем за ней.
- А Полли?
- И за ней тоже, - кивнул головой Пурвин.
- Я заметил, что их имена не попали в газеты. Есть надежда, что о них так и не
узнают? Пурвин усмехнулся.
- Никакой, потому что вы сообщили их имена Стеги. Если чикагская полиция
узнала их имена, то они вскоре замелькают в газетах. Эти негодяи продадут свою
бабушку за чашку кофе.
Я улыбнулся. Когда Пурвин старался говорить жестко, это выглядело просто
жалко.
- Вам не стоит беспокоиться, пресса дает о вас самые лестные отзывы.
Коули на это не отреагировал, но на лице Пурвина появилась довольная улыбочка.
Мне захотелось стереть эту улыбочку с его лица.
- Вы теперь понимаете, что убили не того человека, а?
Пурвин вскинул руки вверх.
- Господи! Опять!
Коули сидел и качал головой, как будто я был хорошим студентом, который
постоянно разочаровывал своего профессора.
- Я не собираюсь сообщать об этом в газеты, буду придерживаться той версии,
которую сообщил Дэвису. Мне просто интересно, как вы разобрались с тем, что
наделали - помогли Нитти и Диллинджеру и убили подсадную утку. Ведь теперь им
стало спокойнее жить.
Коули попытался убрать завиток волос со лба, но прядь опять вернулась на свое
место. Он сказал:
- Если вы по-прежнему настаиваете на своей версии, почему же молчите?
Почему не сообщите это прессе? Вы могли бы получить за подобное сообщение
кругленькую сумму.
Пурвину не понравилось предложение Коули.
- Если я начну болтать об этом, Фрэнк Нитти будет недоволен... Да и неважно
сейчас, кто был этот бедный парень, убитый у "Байографа". Он мертв, и все. Я
понимал, что так случится, мне хотелось предотвратить его гибель. Но не удалось.
Повезло другим участникам драмы.
Встав, Пурвин принялся шагать по комнате, потом, держа руки в карманах,
подошел к открытому окну и посмотрел на "Рукери".
- Не пойму вас. Геллер, вроде бы не глупый человек, но серьёзно верите в то, что
мы убили похожего на Диллинджера человека! Какая ерунда!
Он повернулся и грустно посмотрел на меня.
- Кто это, как не Джон Диллинджер?!
- Вам так не хочется верить, что это мог быть другой, - ответил я, вовсе не
собираясь его подкалывать.
Пурвин подошел ко мне, не вынимая рук из карманов. Он был похож на мальчика,
изображавшего взрослого мужчину.
- Какого черта, что вы хотите этим сказать?
Я начал вредничать.
- Послушайте меня, малышка Мел, если я что-то и говорю, вам не следует меня
просить, чтобы я повторял это четыре раза!
Его лицо стало обиженным и злым. Он послал меня к черту и быстро зашагал к
двери.
- Мне нужно спешить теп поезд, и у меня нет времени выслушивать ваши
глупости, - сказал он.
- Мелвин, я могу доказать, что это был не Диллинджер!
Он остановился.
- Я действительно могу это сделать, - продолжал я, - но если вы спешите на
поезд...
Он вернулся к столу и сел рядом с Коули. Выражение их лиц было взволнованным.
- Я только что был в морге, как следует рассмотрел тело убитого и внимательно
прочитал отчет о вскрытии.
Пурвин разозлился.
- Как вы смогли...
Я потер большой и средний пальцы в классическом жесте - деньги. Пурвин
замолчал, а Коули заморгал и кивнул головой. Я продолжал:
- Человек, которого убили Заркович и О'Нейли, действительно был примерно
того же роста и веса, что и Диллинджер. Хотя внешне он мало похож на Диллинджера,
но шрамы за ушами говорят о пластической операции, и ею можно также объяснить
черты внешнего несходства лица. Но что вы скажете о глазах?
- О глазах? - переспросил Пурвин.
- У трупа были карие глаза. Я сам это видел прошлой ночью. И то же самое
указано в отчете - карие глаза.
- Ну и что? - спросил Коули.
- У Диллинджера были серые глаза.
Пурвин раздраженно заявил:
- Если у трупа были карие глаза, то у Диллинджера тоже должны были быть
карие глаза, потому что этот труп и есть Диллинджер. Вы, Геллер, несете какую-то
чушь. Мне действительно важно не опоздать на поезд.
Он снова встал.
- Если хотите, можете рассказать Коули о своих фантазиях, у меня же нет для
этого ни времени, ни настроения.
- Сядьте, Мелвин, - попросил я, - вам следует услышать еще кое-что, иначе я
найду для себя других слушателей.
Он сел.
- У убитого отсутствует родинка на переносице между глазами. Нет и
нескольких шрамов от пуль. На губе отсутствует шрам.
- Пластическая хирургия, - подсказал Коули. Пурвин вызывающе продолжил:
- Мы точно знаем, что у Диллинджера недавно была пластическая операция.
Сегодня днем наши арестовали двоих, знавших о пластических операциях, которые
сделал Диллинджер, - его личного адвоката Луи Пикета и врача, который оперировал
Диллинджера. Скоро мы арестуем и остальных.
Все это звучало в жанре пресс-релиза, и я сказал им об этом.
- Вы очень назойливый человек, - заметил Пурвин.
- Если у Диллинджера и была недавно операция, так неужели за это время
шрамы успели полностью зажить? Его верхняя губа должна быть розового цвета. Но у
убитого нормальные губы, поверьте мне.
Пурвин осуждающе покачал головой.
- Вам следует быть серьезнее. Геллер. Откуда вы берете свои "факты"? Из
газетных статей? Откуда у вас столь подробные описания?
Достав из кармана сложенный лист бумаги, я развернул его и положил на стол.
- Отдел расследования преступлений, описание преступника номер двенадцатьсемнадцать,
- сказал я, показывая плакат о розыске Диллинджера, выпущенный ФБР.
- Его дал мне мой друг капитан Джон Стеги.
Пурвин и Коули недоуменно уставились на плакат.
- Вы прекрасно знаете, что на этих плакатах описание преступника весьма
точное и подробное. Обратите внимание: здесь написано, что цвет глаз - серый!
Коули, показав рукой на плакат, словно боясь прикоснуться к нему, спросил:
- Вы сравнивали с этим описанием то, что было в отчете о вскрытии?
- Да, любой репортер, если доберется до отчета, сделает то же, что и я, и вас
тогда ожидают неприятные вопросы.
Пурвин смотрел на плакат широко раскрытыми глазами.
Он тоже не стал к нему прикасаться. Просто смотрел.
- Может вам и повезет, - сказал я. - Газетчиков, кажется, удовлетворил
сокращенный вариант отчета, который Кернс зачитал после расследования. Я так
думаю что, кроме меня, пока никому не пришло в голову просмотреть полный отчет.
Пурвин собирался что-то ответить, чтобы отвязаться от меня, но я ему не дал.
- Джентльмены, у вашего трупа есть кое-что, чего не было у Диллинджера -
татуировка на правой руке, шрамы от пуль, но не в тех местах, что у Диллинджера.
Далее, у убитого - черные волосы, а Диллинджер был шатен, тонкие изогнутые брови
вместо прямых лохматых бровей. И зубы - разрушенный верхний правый резец у
одного и неплохое состояние зубов у другого.
Пурвин снова покачал головой, но на этот раз медленно.
- Просто чепуха. Вы основываете свои выводы на результатах вскрытия,
проведенного второпях... Вы сравниваете отчет с данными о преступнике,
скрывавшемся от правосудия, собранными неизвестно где и кем на протяжении
нескольких лет.
- Мел, большинство данных описания Диллинджера взято из данных ВМС, вы
помните об этом? - осторожно сказал Коули.
- Правильно, и эти данные весьма точные, - ответил я.
Пурвин продолжал сопротивляться.
- Откуда вы все это знаете? Присутствовали при вскрытии?
- Нет, не присутствовал. Вы думаете, отчет о вскрытии писал пьяный врач. Но
патологоанатом Кернс был трезв. Он вообще не берет ни капли в рот. Он
великолепный специалист, и вскрытие было сделано тщательно. Он делал заключение
по каждому серьезному убийству в Чикаго, начиная с трупа Бобби Френкса и до
людей, погибших в день святого Валентина. Кроме того, ему помогал другой врач. И
результаты обследования были записаны от начала до конца. Он работает весьма
четко.
- Ерунда, - тихо сказал Пурвин.
- Я вам скажу еще одно. У мертвеца обнаружен порок сердца, а Диллинджер на
свое сердце никогда не жаловался.
Коули выпрямился.
- Что?
- У убитого с детства был ревматический порок сердца. Интересно, как бы
Диллинджера взяли во флот с таким больным сердцем? Как бы он смог играть в
баскетбол? Я не говорю уже о тех физических нагрузках, которым он подвергался в
последнее время.
Коули взял в руки плакат о розыске Диллинджера и принялся его рассматривать.
- Может, он знал о своем больном сердце, но никому не говорил об этом, -
заметил он, - может, именно поэтому жил так бесшабашно?
- Нет, концы с концами не сходятся, - сказал я, - в морге лежит другой
человек.
- Кто же? - потребовал ответа Пурвин. Я пожал плечами.
- Может, этого парня звали Джимми Лоуренс, он был одним из сутенеров Анны
Сейдж из Восточного Чикаго или еще откуда-нибудь. Может, просто мелкая сошка,
которому давно сделали операцию и до поры до времени скрывали с помощью друзей
или тех, кого он считал друзьями. И вот, когда Фрэнку Нитти потребовалось
подставить кого-то вместо Диллинджера, пришла очередь этого бедняги.
Пурвин поднялся и стал расхаживать, не вынимая рук из карманов. Он нервно
поглядывал на часы и потом сказал:
- Нитти, Он вам мерещится под каждой кроватью. Я не могу себе представить,
чтобы Нитти каким-то образом принимал в этом участие...
Я начал загибать пальцы, просчитывая:
- Анна Сейдж, связанная с гангстерами. Заркович давно был связан с Капоне и,
вероятно, помог Диллинджеру сбежать из Краун-Пойнт. Даже кинотеатр "Байограф"
связан с Нитти. Там уже много лет была его букмекерская контора. И, черт побери,
еще Нитти связан с союзом по прокату фильмов. Где же еще удобнее подставить нам
фальшивого Диллинджера?
- Почему вы сделали это, Геллер? Зачем вы пошли в морг? Почему вы начинаете
заваривать эту кашу? - спросил Коули, у которого лицо стало пепельным и сразу
ввалились глаза.
- Вы этого никогда не поймете. Это называется быть детективом.
Пурвин мрачно засмеялся.
- Как забавно.
Он посмотрел на "Рукери", а потом на часы. А Коули промолвил:
- У вас была уже эта версия, и вам нужно было только убедиться в своей правоте.
Я пожал плечами.
- Наверное, так.
- Вы учились в колледже?
- Некоторое время.
- Занимались научной работой? Какого черта, что ему нужно?
- Немного.
Коули наклонился, сложив руки на груди, пытаясь выглядеть, как добрый и
мудрый папочка.
- Вы не задумывались, что будет, если научный работник ищет заранее
определенный ответ вместо того, чтобы просто получать объективные результаты?
- Вы считаете, что у меня сложилось навязчивое мнение, что парень не был
Диллинджером? И я искал подтверждение этому?
Коули утвердительно кивнул.
- Черта с два. Мне бы очень хотелось, чтобы он оказался Диллинджером. Мне
нечему радоваться. Я не чувствовал бы себя таким кретином. Это значило бы, что
парочка продажных полицейских из Восточного Чикаго использовали меня, чтобы
помочь поймать врага народа номер один за вознаграждение. Мне тоже было бы
неприятно, но это лучше, чем подставить какого-то беднягу под пули, чтобы Джон
Диллинджер мог пить текилу, трахаться с мексиканскими бабами, спокойно дожить
до старости. Нет, у Диллинджера глаза - серые, а у мертвеца - карие. И так далее.
Вам лучше признать это, парни.
Пурвин развернулся и направил на меня свой указательный палец, словно я был
подозреваемый, которого он допрашивал. Он хотел, чтобы все выглядело очень
драматично, но этого не получилось.
- Предположим, вы правы, и во всей той чуши, которую вы несете, есть доля
правды. И что же нам теперь делать?
Я снова пожал плечами.
- Расскажите о совершенной ошибке. Хотя понимаю, вам будет неудобно, ведь
заголовки одних газет провозглашают: "Диллинджер - мертв!", а других - "Пурвин
- герой!". Все это не так просто. И жутко неудобно. Маленькая Богемия была
весенним пикничком по сравнению с этим.
Пурвин задрал вверх подбородок и посмотрел на меня сверху вниз. Маленькие
мужчины иногда делают так. Особенно, когда вы сидите, а они - стоят.
- Почему я стану это делать? Если убитого признали Диллинджером, зачем мне
говорить противоположное? Отпечатки пальцев совпадают, и...
- Меня это и поразило, - заметил я, - но я также обратил внимание, что во
время расследования отпечатки пальцев не рассматривались как свидетельство.
Какой-то агент подтвердил, что они совпадают, вот и все. Так? Кто снимал их?
- Снимал что? - спросил Пурвин.
- Отпечатки пальцев! Кто из ваших людей снимал отпечатки пальцев?
Пурвин и Коули обменялись взглядами, Коули ответил:
- Отпечатки снимал ночью в морге один офицер из чикагской полиции.
- Офицер чикагской полиции?
- Да.
- Вы хотите сказать: полицейский из Восточного Чикаго?
- Нет, из Чикаго.
- Как фамилия этого копа?
Они оба пожали плечами.
- Подождите, дайте мне разобраться. До сих пор в этом деле не были
задействованы силы полиции Чикаго. И вдруг не люди из ФБР, а какой-то безымянный
чикагский коп берет отпечатки пальцев! Как это объяснить!
На этот раз плечами пожал Коули.
- Это был морг Кук Каунти. Что я могу сказать?
- Почему бы вам не пойти туда и не снять еще раз отпечатки пальцев, пока есть
время!
- Зачем? - раздраженно поинтересовался Пурвин. Коули покачал головой.
- Мне кажется, уже поздно. Наверное, отец Диллинджера едет из Индианы за
телом, если уже не приехал.
- Черт, тогда нужно поехать в Индиану и поговорить с Диллинджером-старшим
еще до похорон, чтобы не тратить деньги на эксгумацию, а также проверить отпечатки
пальцев.
- Зачем это нужно? - заметил Пурвин.
- Зачем нужно? Вы же сами повторяли много раз, что чикагские копы способны
продать свою бабушку за сигару.
Пурвин, посмотрев на часы, сказал:
- Мне нужно заехать домой за багажом, скоро мой поезд. Джентльмены,
придется вас покинуть.
Он подошел к двери, затем повернулся и сказал:
- Сэм, встретимся через несколько дней. Мистер Геллер, благодарю вас за то, что
вы поделились своими соображениями. Они достаточно интересны, хотя и несколько
притянуты за уши. Мы вам благодарны за то, что вы поделились ими только с нами.
- О, Мелвин, - сказал я, - Вы, конечно, можете уехать, но провороните свой
шанс. Он хмыкнул и вышел. Оставшись с Коули вдвоем, я спросил:
- Куда он отправился?
- В Вашингтон, - тихо ответил он.
- Будет пожимать руку своему шефу?
- Он встретится с директором ФБР и высшим чиновником органов юстиции.
- Наверное, в прессе появится масса фотографий?
Коули пожал плечами, но потом утвердительно кивнул.
- Мелвин Пурвин заработал себе репутацию за счет этого мертвеца. Мне
интересно, сможет ли малыш Мел спокойно спать в течение двадцати или тридцати
лет, зная, что человек, которого он вроде бы убил, может снова появиться в любое
время, - сказал я.
Коули промолчал.
Я поднялся.
- Желаю вам удачи, именно вам, Коули. Вы мне кажетесь порядочным
человеком.
Он тоже встал и пожал мне руку.
- Геллер, вы хороший специалист. Но я не думаю, что вы во всем правы... Но
ценю, что из чувства долга, чести или чего-то еще вы пришли к нам и все рассказали.
- Это что-то новенькое. Мне никогда не говорили о моем чувстве гражданского
долга, чести или чего-то еще. Между прочим, мне положены деньги в качестве
вознаграждения, не так ли? - засмеялся я.
- Наверное, - ответил Коули, но казалось, что его поразила моя фраза.
- Ну, если в течение следующих дней не разразится скандал и если им удастся
похоронить мертвеца и написать на камне, что здесь лежит Диллинджер, вы знаете, по
какому адресу послать для меня чек.
Коули кивнул головой.
Через несколько дней прислали чек. Я получил пять сотен. Болтали, что Анна
Сейдж получила пять тысяч долларов, но некоторые утверждали - десять тысяч.
Заркович тоже, по слухам, получил пять тысяч. Но это были деньги от правительства.
Кто знает, сколько они получили от Джона Диллинджера или от Нитти.
Что последовало после стрельбы у "Байографа", я узнавал из газет и других
источников, слушал радио. Кроме того, были разговоры в барах и кафе.
В последующие несколько дней многие любопытствующие толпились у
маленького похоронного бюро в Муресвилле, в штате Индиана, родном городе
Диллинджера. В газетах сообщалось, что еще пять тысяч человек посмотрели на
мертвеца, лежавшего на парче в зале для прощания. Газеты также писали, что многие,
знавшие Джонни, "с трудом" узнали его, так он сильно изменился. Его сестра Одри,
которая помогала воспитывать его, не сказала, что признала брата в этом человеке,
просто попросила: "У меня нет вопросов - похороните его".
Отец Диллинджера, приехав в Чикаго за трупом, в первых интервью плакался, что
у него нет денег на похороны сына. Но чуть позже, после встречи с адвокатом
Пикетом, он повеселел и заявил, что денег на похороны хватит, как будто нашел чейто
бумажник на Ла-Саль-стрит.
В эти дни случилось еще одно интересное событие - Анна Сейдж вышла из
подполья и стала раздавать интервью направо и налево. "Леди в красном" купалась в
лучах славы. Старые истории, распространявшиеся Пурвином и Коули, чтобы
защитить ее и Полли, были забыты. И Анна постоянно беседовала с прессой до тех
пор, пока Пурвин и Коули не отправили ее отдохнуть за казенный счет.
Чикагская полиция сделала открытие, что с Анной в квартире жил какой-то
мужчина. В газетах делались намеки, что полиция считает, что это был Диллинджер.
Но дальше таких предположений дело не пошло.
В пятницу после стрельбы в "Байографе" некий Джеймс Пробаско, как сообщалось
в газетах, упал с девятнадцатого этажа из окна "Бэнкерс билдинг" и приземлился в
аллее у этого здания. Летел он головой вниз и задел пешехода. Выпал он из той же
самой комнаты для допросов, где я беседовал с Коули и Пурвином. В этой комнате он
был с Коули и какими-то агентами, которые его допрашивали (Пурвин в это время
нежился в лучах славы в Вашингтоне), и, как сообщили газетчики, он сумел
выпрыгнуть из окна. Коули заявил, что Пробаско выглядел очень подавленным. Никто
в здании, стоявшем напротив - "Рукери" - не видел, как прыгал этот человек. Одной
из причин подавленности Пробаско, кроме боязни своих "дружков" из преступного
мира, которые считали, что он может "заговорить", было заболевание герпесом и
плохое состояние нервной системы.
Я никогда не слышал о Пробаско и не встречался с ним, но говорили, что он был
связан с "горячими деньгами", с гангстерами и Диллинджером. Были у него связи
даже с политиками. Через свою жену он породнился с бывшим членом
муниципалитета Томасом Дж. Боулером, ставшим недавно президентом санитарного
управления района. Он был старым дружком Сермэка.
Пробаско было уже за шестьдесят, и ему грозил год пребывания в тюрьме по
обвинению в помощи беглецу. Но он не был человеком, способным на самоубийство.
Среди бандитов и копов разнеслись слухи, что агенты ФБР постоянно подвешивали
заключенных за ноги из окна, чтобы те разговорились. В случае с Пробаско они,
наверное, старались заставить его признаться в участии в пластической операции
Диллинджера, слухи о которой они начали распускать.
Бывший ветеринарный врач Пробаско, наверное, помимо "отмывания денег"
занимался еще хирургическими операциями - агенты нашли в его квартире
резиновые перчатки, эфир, бинты, пластырь, йод и пистолеты. Они заявили, что он
входил в группировку, включавшую в себя адвоката Пикета и двух врачей, которые
сделали Диллинджеру и его дружку Гомеру Ван Метеру пластические операции.
Постепенно эта история распространилась после "полета" Пробаско, и почти все
задержанные в ответ на обещание получить условное наказание стали давать
показания. Только один Пикет подвергся суду, но был признан невиновным, потому
что присяжные решили, что он как адвокат пытался помочь своему клиенту
Диллинджеру.
Человека, которого убили у "Байографа" в ту жаркую воскресную ночь,
похоронили на кладбище Краун-Хилл в Индианаполисе. Похороны состоялись в
следующую среду. На этот раз толпа любопытных была разогнана Богом - во время
церемонии разразилась гроза. Гроб опускали под сверкание молний и раскаты грома.
На этом кладбище покоились останки президента Бенджамина Гаррисона, нескольких
вице-президентов США, губернатора Индианы, писателя Бута Таркингтона, поэта
Джеймса Виткомба Рили и изобретателя пулемета Р. Дж. Гетлинга.
Спустя несколько дней старший Диллинджер, этот бедный до неприличия фермер,
заплатил за то, чтобы гроб откопали и в могилу залили цемент, смешанный с
металлоломом. Когда масса застыла, ее присыпали землей. Сверху были положены
четыре железобетонные глыбы...
Отец Диллинджера объяснил, что сделал это для того, чтобы "упыри" не мешали
спокойно спать его сыну.
- Если они захотят вынуть его, - сказал отец с улыбочкой, от которой его
морщинистое лицо стало совсем старым, - им придется устроить здесь сильный
взрыв.
Старик напрасно волновался - никто не желал выпускать его из могилы.
ДОЧЬ ФЕРМЕРА
24 августа - 1 сентября 1934 года
Через месяц я стал серьезно задумываться по поводу выбранной профессии. Мое
имя мелькало в газетах, в "Ньюс" сообщался и адрес моего агентства, но даже после
такой рекламы клиентов не прибавилось. Мне не грозила смерть от руки "Детского
личика" Нельсона или Гомера Ван Метера. За все мои тревоги и старания я получил
всего несколько сотен долларов. И почти удостоверился, что занимаюсь не той
работой.
- Насколько я хорош? - спросил я у Салли, когда мы лежали в мягкой постели на
ее шелковых простынях. В темноте Салли ласково прижалась ко мне.
- Ты очень хорош, - ответила она улыбаясь.
- Не меняй тему разговора.
- Геллер, не будь таким мрачным.
- Тебе неприятен этот разговор?
Салли пожала плечами.
- Вовсе нет.
Актрисой она была никудышной, у нее лучше получалось с танцами, и я сказал ей
об этом.
- Пошел к черту. Геллер. - Голос был грустный, но приятный.
- Я находился в самом центре событий, - заметил я. - А толку?
- Почему бы тебе не воспользоваться своим положением? - предложила Салли и
ближе придвинулась ко мне.
- Я ушел из полицейских, потому что надоело, что мной постоянно пользуются.
Я стал заниматься своим бизнесом, так как в этом городе люди слишком легко
убивают друг друга... ну и гори все огнем. Я хочу, чтоб меня оставили в покое.
Она отодвинулась и села на краешек кровати, повернувшись ко мне спиной.
- Какой я к черту детектив, если не смог предотвратить убийство, зная о его
подготовке!
Салли закурила.
- Мне наплевать на Джимми Лоуренса, кто бы он ни был, черт его побери! Я
никогда не встречался с этим сучьим сыном! Что мне до того, что вся Индиана и
Фрэнк Нитти хотели видеть его мертвым! Не желаю играть в эти игры!
Она вздохнула и сделала затяжку.
- Элен, с тобой... все в порядке? - Я прикоснулся к ее плечу, она отодвинулась, я
отнял руку.
- Я слишком много рассуждаю об этом, правда?
Не поворачиваясь, ко мне, Салли сказала:
- Нат, прошел уже месяц.
- Я знаю и не хотел бы начинать все сначала.
- Мне показалось, тебе стало легче, - грустно заметила Салли. - Уже прошла
неделя с тех пор, как ты в последний раз причитал по этому поводу.
Мне это не понравилось.
- Черт побери, дело не в причитаниях. Это сжирает меня. Извини!
Салли улыбнулась, наклонив голову, и выпустила дым из ноздрей, как это делала
Марлен Дитрих.
- Что случилось с сильным и молчаливым парнем? Мне казалось, что настоящие
детективы никогда ни о чем не жалеют и не каются.
Я улыбнулся и снова коснулся ее плеча. Но этот раз она не отодвинулась.
Я обнял, поцеловал ее и сразу понял, как хорошо быть живым.
Потом я поцеловал ее в шейку и прошептал на ухо:
- Прости, прости. Не стану больше говорить об этом. Я приду в себя...
Салли посмотрела на меня и улыбнулась.
- Понимаю, что ты волнуешься из-за того, что произошло. Наверное, именно за
это я люблю тебя...
За все время, проведенное вместе, это было первое слово "люблю", произнесенное
ею. Когда я услышал эти слова, мне показалось, что меня стукнули по голове. Это был
неожиданный и приятный удар.
Салли взлохматила мои волосы и грустно улыбнулась.
- Мне жаль, когда ты так мучаешься.
- Я тоже люблю тебя, Элен.
- Я знаю. Бросай эту работу.
- Что?
- Через несколько месяцев мне придется уехать отсюда со своим шоу. Мы
начинаем путешествие в ноябре
- Пожалуйста, Элен. Не стоит начинать еще раз...
- Я выслушала твое пение, теперь ты послушай меня.
- Элен...
- Мне нужен сильный, умный человек, который бы помогал мне справляться с
акулами в моем бизнесе.
- Твоем бизнесе.
- В шоу-бизнесе. Я хочу, чтобы ты стал моим личным менеджером.
- Я ничего не умею делать в шоу-бизнесе.
- Ты разбираешься в людях.
- Я разбираюсь в жуликах.
Опять улыбочка.
- Прекрасно.
- Мы уже не раз говорили об этом...
- Нат, мы станем работать вместе и жить вместе.
- Ты хочешь сказать, мы поженимся?
- Да.
- Как насчет детей?
Она пожала плечами.
- Все возможно.
- Тебе нужен кто-то другой.
- Мне хотелось, чтобы ты воспринимал меня серьезно и думал о моем
предложении.
- Ты так говоришь, как будто делаешь мне деловое предложение. А до этого -
была любовь.
- Пойми меня правильно. Ты занимаешься бизнесом, который приносит тебе
очень мало денег, но много сердечной боли. Я предлагаю тебе заняться делом, которое
даст тебе много денег и успокоит сердце.
- Элен, дело Диллинджера было...
- Редкая удача. В твоем бизнесе подобные дела бывают не каждый день. Да,
знаю. Слышала, как ты повторял это тысячу раз. Также слышала твои истории о том,
как Лингл убивал, Фрэнк Нитти стрелял и Сермэк расстреливал. Нат, брось все это и
поехали со мной.
- Чтобы и быть твоей любовью?
Салли рассмеялась.
- Заговорил стихами, Геллер, ты - сплошной сюрприз. Разве я не права?
- Мой отец работал в книжном магазине, и я там немного нахватался.
- У моего отца была ферма. И я там тоже кое-чего нахваталась, поэтому мне
хочется традиционных ценностей, как, например, жить с любимым и любящим
человеком.
- Книжный магазин и ферма. Каждый из нас считает, что прекрасно знает, как
зарабатывать себе на жизнь. А семья - это другое дело.
Она погладила мое лицо тыльной стороной прохладной руки.
- Нам нужно объединиться.
- Согласен, - ответил я и снова поцеловал ее. На следующий день, в пятницу, я
сидел за столом в своем жалком маленьком офисе и размышлял по поводу совместной
жизни с Салли Рэнд, о шоу-бизнесе, и о том, как бы нормальный парень обрадовался
представившейся ему возможности. Почему, черт меня побери, я не могу отказаться от
работы детектива? Мне нужно было заниматься текущими делами, а не мечтать,
уставившись на новую мебель в офисе. Мне нужно сделать много телефонных звонков
и проверить счета. Но я не мог ничего делать, по-прежнему сидел, смотрел в никуда и
размышлял о будущем. Останусь ли я в этом офисе через год? Через пять лет? Десять
лет? Будут ли у меня когда-нибудь секретарша и свои агенты? А как насчет жены и
детишек? Или мне суждено прожить, зарабатывая жалкие деньги и утешая себя тем,
что завтра будет лучше? И при этом никогда не зарабатывать столько, чтобы можно
было завести семью и устроить для себя нормальную жизнь и приличный дом.
Я потратил часть из пяти сотен долларов, полученных за дело Диллинджера,
чтобы немного улучшить внешний вид моего офиса. Я избавился от залатанного
дивана из коричневой кожи, и вместо него у меня появился современный диван, его
основа была сделана из хромированных трубок, на которых лежали подушки из
искусственной кожи - темно-бордовые по краям и бежевые в середине. Я подобрал
такое же кресло с бордовым сиденьем и бежевой спинкой. Внешне оно напоминало
электрический стул. С одной стороны моего нового дивана стояла стальная
плевательница, покрытая сверху черным пластиком, а с другой - тоже стальной
небольшой кофейный столик с черным пластиковым верхом. Продавщица из магазина
"Сиерс" сказала, что это модные вещи завтрашнего дня.
Мебель мне помогала выбирать Салли. Ей хотелось, чтобы мой офис был похож на
офис. Когда мы находились в демонстрационном зале магазина, мне казалось, что она
была права. Такая броская мебель должна производить впечатление. Но сейчас, сидя у
себя, я думал иначе. Мебель не сочеталась ни с кроватью Мерфи, ни со старым
поцарапанным столом или потрескавшимися стенами.
Чтобы быть более практичным, я поставил в офисе охладитель для воды.
Охладитель для воды сейчас жужжал у стены, рядом с умывальником. Не надо
было далеко ходить с бутылкой, чтобы наполнять ее водой. Хорошо, когда все рядом.
Охладитель я купил не новый, в маленьком магазинчике, где была распродажа
подобных вещей несколько недель назад. Жара в городе немного спала, но погода все
еще оставалась жаркой, и маленькие бумажные стаканчики с холодной водой делали
жизнь немного приятнее.
Я как раз наполнял стаканчик водой из жужжащего охладителя, когда в дверь
постучали.
- Открыто, - сказал я и принялся пить воду. Дверь медленно отворилась, худой
мужчина лет сорока осторожно поставил внутрь одну ногу и заглянул в комнату, как
бы желая убедиться, что здесь все в порядке.
- Мистер Геллер?
- Да. Могу я вам чем-нибудь помочь?
- Сэр, мне можно войти?
- Конечно.
Я указал ему наполовину опустошенным стаканчиком на хромированный трон с
бордовыми и бежевыми подушками. Я поставил его для клиентов напротив своего
кресла.
Мужчина вошел в комнату. Он был примерно моего роста, с изможденным,
морщинистым и обветренным лицом, с глазами странного голубого цвета, каким
иногда в летние дни бывает небо.
Он держал соломенную шляпу в руках и вежливо улыбался, так, что можно было
сказать, что и не улыбался вовсе. Я сел на свое место за столом в кресле завтрашнего
дня.
Пришедший был явно из вчерашнего дня. Он слегка горбился, но не от силы
земного притяжения, а от груза собственной трагедии. И этот груз пригибал его к
земле. Его одежда плохо сидела на нем, хотя темно-коричневый костюм был не из
дешевых, но он не был сшит на заказ. Подобно моей мебели он мог быть куплен по
каталогу "Сиерс", да и то по заказу по почте. Его блестящие коричневые туфли и
светло-коричневый галстук-бабочка явно были из гардероба воскресной одежды на
выход. Мужчине не было удобно в этой одежде. Мне показалось, что ему вообще
неуютно в жизни.
Он с подозрением оглядел модное кресло, но все-таки опустился на сиденье - у
него просто другого выбора не было. Я понял, что он не испытывал удовольствия от
сидения на модной мебели. Человек снова улыбнулся - на лице появилось еще
больше морщин. Потом погладил рукой черное покрытие подлокотников поверх
хромированных трубок и сказал:
- Нечто подобное я видел в прошлом году на выставке "Столетие прогресса". Я
попытался улыбнуться.
- Никто не надеялся, что нам будет легко в. будущем.
Он наклонил набок голову, как гончая собака, пытающаяся понять нечто
абстрактное.
- Простите, сэр, боюсь, что я вас не понимаю.
- Не обращайте внимания, и не называйте меня "сэр". Если хотите, можете
говорить "мистер". Если не хотите, то и не надо. Мне все равно.
Я попытался улыбнуться еще раз.
- Лишь бы вы платили.
Снова лицо его сморщилось в некоем подобии улыбки, но он никак не мог
привыкнуть к моей манере выражаться. Юмор для него был так же необычен, как
кресло, в котором он сидел.
- Итак, - сказал я, доставая желтый блокнот и ручку из ящика стола, - скажите
ваше имя и причину визита ко мне.
- Я - фермер или был таковым.
Я хотел узнать, что ему от меня нужно. Мужчина был молод, чтобы бросить
работу. Несмотря на морщинистое лицо, волосы оставались густыми и черными, и
только за ушами чуть-чуть проглядывала седина. Может, у него не было денег, чтобы
заплатить мне?
- Вас лишили права пользоваться вашим имуществом?
- Нет, - обиженно ответил он мне. Потом подумал и спокойно добавил:
- Нет. Я знаю многих, кто получил подобные уведомления. Но сейчас стало
лучше.
- Вы хотите сказать, что стало проще зарабатывать деньги?
Он положил шляпу на краешек стола.
- Да нет, просто люди помогают друг другу. Например, совсем недавно, когда
банки продавали фермы, то те, у кого были деньги, ходили на торги, выкупали за
гроши плуги, лошадей, тракторы, а потом отдавали купленное настоящему владельцу.
Мы всем объявили, что если кто-то станет повышать ставки, то ему придется худо. На
аукционе нас было несколько сотен человек, и поэтому...
- Но у вас до сих пор имеется ферма?
- Нет, я ее продал. Потерял на этом, но продал.
- Простите меня, мистер...
- Петерсен, - сказал он, вставая и протягивая мне руку через стол. - Джошуа
Петерсен. Я подал ему руку.
- Рад с вами познакомиться, мистер Петерсен. Он снова сел в кресло.
- Сейчас я живу в городе в Де Кальб. Чтобы повидать вас, мистер Геллер, сегодня
утром мне пришлось ехать на поезде.
Наверное, поездка на поезде была большим событием в его жизни.
- Меня вам кто-то рекомендовал? Он отрицательно покачал головой.
- Просто увидел ваше имя в газете, когда убили Диллинджера.
Значит, реклама сыграла свою роль. Я сказал ему:
- Почему вы пришли ко мне, мистер Петерсен? Он смутился.
- Понимаете, мистер Геллер, в Де Кальб нет хороших детективов. Мне же нужен
человек, который сможет разобраться в моих делах.
Петерсен откашлялся и постарался мне все объяснить.
- Я приехал сюда, чтобы получить помощь от детектива из большого города.
Я не знал, плакать мне или смеяться. В блокноте я нарисовал несколько кружков и
спросил:
- Почему вам понадобилась помощь детектива? Он наклонился ко мне. На его
осунувшемся лице была запечатлена настоящая трагедия.
Когда он продолжил, кое-что прояснилось.
- У меня пропала дочь.
- Понимаю.
- Ей будет... уже девятнадцать.
- И давно она пропала?
Он кивнул головой и продолжал кивать, пока рассказывал.
- Я знаю только одно, что она в плохой компании.
- В плохой компании?
Он посмотрел на меня своими голубыми глазами, пустыми, бесплодными, как
незасеянное поле.
- Лучше я вам все расскажу.
И он поведал мне историю дочери. В семнадцать лет Луиза вышла замуж за
фермера, который был моложе отца всего на несколько лет. Когда девочка была
совсем маленькой, отец овдовел. Он - религиозный человек и дал Луизе строгое
воспитание.
- Вы хотите сказать, что вы ее били? - спросил я. Опустив голову, он кивнул.
Его глаза наполнились слезами.
- Я знаю, и признаю добровольно, что делал именно так.
- Мистер Петерсен, мы не в суде и не в церкви. Вам не следует здесь винить себя.
Я не собираюсь ни судить, ни осуждать вас. Но, чтобы я смог вам помочь, вы должны
рассказать все подробно.
Он все кивал головой.
- Не нужно меня наказывать, об этом позаботится Бог.
Я вздохнул.
- Наверное, это так. Пожалуйста, продолжайте. Мужчина продолжал
подавленным голосом. Его рассказ звучал монотонно, чувствовалось, что он повторял
его уже не раз.
- Мое жестокое отношение к Луизе оттолкнуло ее от меня, - сказал он. - И она
попала в руки мужчины, который оказался еще хуже меня - более жестокий и
ревнивый.
- Мистер Петерсен, я вас не понимаю. Вы говорите о ее муже?
Он быстро глянул на меня.
- Да, о ее муже.
- Он тоже фермер?
- Да. Она без его разрешения уехала в город и творила там Бог знает что.
Мужчины. Выпивка.
Он прикрыл лицо загорелой рукой и заплакал. У меня никогда в офисе не плакал
ни один клиент, даже когда я отдавал им список расходов. Мне стало не по себе. Я
понимал, что этого человека раздавила судьба его дочери.
Наверное, он, верующий человек, очень переживал о своей распущенной дочери.
Я налил ему стаканчик холодной воды. Потом сказал:
- Муж бил вашу дочь, и она удрала от него.
- Да, она убежала, - сказал он, вытащив из кармана платок и вытерев глаза.
Я подал ему воду, он с жадностью ее выпил, и потом не знал, что делать с пустым
стаканчиком. Забрав у него стаканчик, я выбросил его в мусорную корзинку позади
стола и уселся на свое место.
- Она вернулась домой после того, как ушла от мужа? - спросил я.
Мужчина покачал головой.
- Она даже не помышляла об этом. Она сравнивала меня с Сетом. Ей наверное,
казалось, что я такой же ужасный, как он.
- Сет - это ее муж? Быстрый резкий кивок.
- Его это не интересует. Я слышал, что он после этого имел дело с разными
женщинами.
- Понимаю.
- Но я хочу, чтобы она меня простила и вернулась. Я буду хорошо к ней
относиться. Ей понравится жить в городе...
- Я уверен в этом. Вы сказали, что она связалась с "плохой компанией".
Насколько плохой? Он побледнел.
- Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Кэнди Уолкер?
- Господи!
Петерсен тяжело вздохнул.
- Значит, вы слышали о нем.
Конечно, я о нем слышал, хотя никогда не видел. Кэнди Уолкер был достаточно
известный хулиган, шофер и гангстер из Норд-Сайда. Красавчик лет тридцати,
любимец женщин. Раньше он водил трейлеры с пивом для Багса Моргана, а примерно
год назад еще прислуживал Фрэнку Нитти. После "сухого закона" стал водить
машины для Баркеров, тех самых, которые грабили банки.
За последние полгода, если я не ошибался, он несколько раз возил и Диллинджера.
Я заметил:
- Думаю, вы знаете, кто такой Кэнди Уолкер?
- Он работает шофером у грабителей банков. Он их возит, они - грабят.
Петерсен достал из кармана пиджака сложенную газетную вырезку.
- Дочь убежала в Чикаго примерно год назад, и ее там видели. Она с ним живет.
- Откуда вам это известно?
- Сет сначала подал на розыск, но потом оставил это дело. А я заходил в офис к
шерифу, и там мне сказали, что полиции Чикаго известно, что Луиза живет в Чикаго с
этим парнем Кэнди Уолкером.
- Я сомневаюсь, что Уолкер все еще в Чикаго...
- Да, наверное, это так, мне и в офисе у шерифа говорили об этом. Конечно,
Мелвин Пурвин сделал жизнь гангстеров в городе невозможной. Уолкер постоянно
переезжает с места на место. Грабит. Пусть Господь Бог приговорит его к вечной
жизни в аду.
- Думаю, так и случится, - сказал я и взял у него вырезку.
Это была вторая страница "Дейли ньюс" от 2 июля 1934 года с описанием
ограбления "Мерчантс нейшнл бэнк" в Саут-Бенд, штат Индиана.
"30 июня в субботу в 11.30 пять человек (позже их опознали как Джона
Диллинджера, Гомера Ван Метера, "Детское личико" Нельсона, "Красавчика"
Чарлза Флойда и Кэнди Кларенса Уолкера) остановили свою машину у входа в банк.
Уолкер оставался за рулем, а Нельсон с автоматом под плащом занял позицию позади
машины. Ван Метер с ружьем стоял немного в стороне, перед входом в обувной
магазин. В банке Диллинджер и Флойд потребовали наполнить мешки Деньгами.
Когда кассиры замешкались, Флойд выстрелил из автомата в потолок, чтобы
поторопить их. Полицейский регулировщик на улице услышал шум и побежал к банку.
Ван Метер выстрелил в него и убил полицейского. Из обувного магазина выскочил его
владелец и выстрелил в Нельсона, но того спас пуленепробиваемый жилет. Он
развернулся и открыл бешеный огонь, ранив несколько прохожих, включая
заложников, которых налетчики прихватили с собой. Они вынуждены были ехать на
подножке автомобиля, пока Кэнди Уолкер выезжал из города с добычей в двадцать
пять тысяч долларов. На западе Саут-Бенд заложников освободили. Группа
грабителей разделилась пополам и разместилась по разным машинам.
Насколько нам известно, это было последнее ограбление с участием
Диллинджера".
Некоторые указанные в заметке детали сделали вырезку ценным документом.
"Понтиак" с номерами штата Индианы остановился на заправочной станции у
Авроры, штат Иллинойс, в тот же день. В машине находились двое мужчин и две
женщины. Мужчины напоминали Кэнди Уолкера и Гомера Ван Метера. Фотороботы
этих мужчин были опубликованы в газете, и там же фигурировали портреты
неизвестных уличных девок, любовниц гангстеров, бывших с ними.
Петерсен указал мне на портрет одной из девиц. Из другого кармана пиджака он
достал снимок, на котором была изображена хорошенькая девочка-подросток с
коротко стриженными светлыми волосами на фоне фермерского дома. Петерсен
обнимал девушку и улыбался. Девушка тоже улыбалась, но на лице ее можно было
прочитать, как она была несчастлива. Но это все равно были хорошие времена, по
крайней мере, для него.
Девушка на фотографии очень напоминала фоторобот одной из женщин, бывших с
Кэнди Уолкером и Гомером Ван Метером.
- Мистер Петерсен, ваша дочь похожа на одну из тех, что изображены в газете.
Но много молодых, хорошеньких женщин выглядят именно так...
- Я не ошибаюсь, это Луиза, - твердо сказал он. - Сейчас я вам покажу еще
кое-что.
У этого человека в каждом кармане что-то лежало. Теперь из правого кармана
пиджака он достал еще одну вырезку и подал ее мне.
- Это напечатано в сегодняшней утренней газете, - сказал он. - Прочитав ее, я
сел на поезд и приехал к вам. Понимаю, что долго не решался, слишком долго.
Я уже видел эту статью в "Трибюн", но сейчас я воспринимал ее по-другому.
Полиция Сент-Пола вчера всадила примерно пятьдесят пуль в Гомера Ван Метера.
Петерсен задрожал и сел.
- Я читал газеты, - сказал он. - В заголовках полно крови. Клайд Берроу и
Бонни Паркер... Джон Диллинджер... Теперь Ван Метер... Люди вне закона. Их ждет
один конец, не так ли? Они умрут под градом пуль...
Я пожал плечами.
- Наверное.
- Мистер Геллер, я волнуюсь за свою дочь.
- Понимаю вас.
Он наклонился вперед и стал очень серьезен.
- Верните ее мне.
- Что?
- Верните ее домой.
Он показал на вырезку с сообщением о смерти Ван Метера.
- Чтобы она не погибла подобным образом. Я смотрел на этого изможденного
человека со Среднего Запада, вцепившегося в черные ручки моего идиотского чертова
кресла.
- Мистер Петерсен, вы понимаете, о чем меня просите?.. Ну... дело это сложное...
Может, вашу просьбу и невозможно выполнить.
Он молчал и как бы в ожидании чуда ждал, что я ему еще скажу. Ждал моего
однозначного ответа.
Если его дочь поймают и ей повезет, то она попадет в тюрьму. Но она запросто
может погибнуть "от града пуль", как выразился Петерсен. Но пока это была лишь
безликая подружка гангстера (существовал только один полицейский портрет), и ее
имя не фигурировало в газетах. Оставалась маленькая надежда, что еще не поздно и
что ее можно спасти, выдернуть из огня, пока он не разгорелся с сумасшедшей силой...
- Хорошо, мистер Петерсен, - сказал я. - Попытаюсь кое-что разнюхать.
Уолкер долго жил в Чикаго, и через его старые контакты я постараюсь выведать, с ним
ли находится сейчас ваша дочь. Если так, то, может, я ей смогу передать, что отец
ждет ее с распростертыми объятьями.
Он отрицательно покачал головой.
- Этого недостаточно. Вы должны не только ее найти, но и привезти ко мне.
Хочет она этого или нет, мистер Геллер.
- Как же я могу вам обещать привезти ее назад? Вдруг она не захочет этого?
Будьте благоразумны, мистер Петерсен. Ведь это будет расцениваться как
похищение...
- Возвращение дочери к отцу не может рассматриваться как похищение.
Он был прав.
Уверенный в своей правоте, Петерсен медленно поднялся. Достал из кармана брюк
толстую пачку денег и отсчитал пятьсот долларов в двадцатидолларовых купюрах.
Я был поражен. Наверное, такую сумму "подсказало" мое модерновое кресло.
Я взял тяжелую пачку денег.
- Мистер Петерсен, почему пятьсот долларов?
Он строго ответил мне:
- Потому что вам придется рисковать жизнью. Вы будете общаться с волками.
Он был прав - опасно расхаживать и расспрашивать о женщине, живущей с
парнем, которого разыскивает полиция и который считается врагом общества. Но пять
сотен долларов - это пять сотен долларов!
- Мистер Петерсен, что вы ожидаете получить от меня за пять сотен долларов?
- Мистер Геллер, я хочу, чтобы вы искали Луизу.
- Сколько времени?
- На сколько хватит пять сотен долларов.
- Если десять баксов в день, то это долгий срок.
- Если вы найдете ее, то можете оставить себе остальные деньги. Если все
потратите, позвоните мне...
Он достал из левого кармана брюк клочок бумаги, на котором были написаны его
адрес и телефон, и отдал его мне.
- ...Наверное, я вас тогда попрошу продолжать поиски.
Петерсен взял шляпу со стола.
- Да, - добавил он, надевая шляпу, - я вам дам еще тысячу, если вы привезете
ко мне Луизу.
Я был поражен подобным заявлением. Меня просто пригвоздило к креслу то
количество денег, которое выкладывал этот бывший фермер.
- Мистер Петерсен, простите меня за любопытство, не собираюсь что-то у вас
выпытывать, но как вы можете себе такое позволить, да еще в наши трудные времена?
Его вымученная улыбка на этот раз показалась мне усталой и мудрой.
- У меня плохое здоровье, мистер Геллер. Больные легкие. Я заболел
туберкулезом во время войны. Получаю пенсию, на которую могу существовать,
поэтому продал ферму и собрал эти деньги, чтобы найти мою девочку. У меня есть
маленький домик в Де Кальб. Мы могли бы там жить вместе на мою пенсию, а она
начала бы новую жизнь. Мне бы хотелось, чтоб она нашла работу и хорошего
человека, который бы заботился о ней, когда умрет ее отец. А это, наверное, случится
скоро, по воле Божьей.
Он протянул мне руку, я встал и пожал ее.
- Когда вы ее найдете, расскажите о моих надеждах, - попросил он. - Может,
она вернется домой по своей воле.
Я кивнул головой.
- Но найдите ее.
Он с такой силой хлопнул по столу, произнося слово "найдите", что моя лампа на
столе подпрыгнула. Потом, смутившись, спокойно добавил:
- Пожалуйста, отыщите ее и верните домой. Он вышел, а я остался один в офисе
со своей модной мебелью и его старомодными деньгами.
Когда Фрэнк Нитти не занимался делами в ресторане "Капри" или не общался с
людьми из "Аутфита" в своем доме в Ривер-Сайде, то его можно было найти в
роскошных номерах отелей Луп. Там он обычно встречался с политиками и лидерами
рабочих союзов. Это были встречи на нейтральной и более безопасной территории.
Поэтому, когда я позвонил в "Капри" и попросил о встрече с Нитти, я не удивился,
что мне перезвонил мужчина, который, не представившись, предложил приехать в
вестибюль отеля "Бисмарк" в два часа дня в понедельник.
"Бисмарк" находился на углу Ла-Саль и Рэндольф, через улицу от Сити-Холла.
Недавно перестроенный отель высился на Джерман-Сквер, там же находились
несколько немецких клубов, управление пароходства и магазины западной части
района Риалто-Тиетер.
Я прошел мимо швейцара в униформе и поднялся по широкой, покрытой красным
ковром лестнице. Когда я шагал по мраморному полу роскошного вестибюля с
высоким потолком, мои шаги отдавались эхом. Через некоторое время ко мне подошел
широкоплечий мужчина небольшого роста, с темными, начинающими редеть
волосами и холодными, как мрамор, глазами.
Это был "Маленький Нью-Йорк" Луи Кампанья, личный охранник Фрэнка Нитти.
Он молча встал передо мной с выражением брезгливости и отвращения на лице.
Кампанья кивнул мне головой, показав, что мне нужно встать. Я поднялся с дивана и
последовал за ним в лифт. Лифтер в униформе, не спросив, какой нужен был этаж,
поднял нас на седьмой. Кампанья выпустил меня из лифта первым.
Пока мы шли по коридору, я осмелился спросить:
- Надеюсь, вы не злитесь на меня за старое? Как-то я стукнул Кампанью, но это
длинная история...
Не глядя на меня и шагая рядом, он ответил:
- Если Фрэнк сказал - никаких обид, то и нет никаких обид.
Я не стал продолжать эту тему.
В конце коридора был маленький вестибюль, здесь на единственной двери под
номером 737 золотом было написано "Президентский номер". Я стоял в вестибюле по
одну сторону двери, а Кампанья со змеиным взглядом - по другую. Руки у него
свободно болтались. Сильные большие руки.
- Хотелось бы поиметь такой костюмчик, - заметил я. - А то в моих всегда
видно, что у меня с собой есть пистолет.
- Ты не можешь платить такие большие деньги моему портному, - ответил он. Я
пожал плечами.
- Наверное, так.
Я вспомнил, что он даже не обыскал меня на предмет оружия. Кампанья сразу
увидел, что у меня оружия нет. Мой костюм был недостаточно хорошо сшит, чтобы
скрывать оружие. Преступный мир мог научить нас, как нужно ухаживать за собой и
следить за высокой модой.
Дверь открылась, и толстый маленький человек в очках в железной оправе, черных
галстуке и шелковом костюме вышел, улыбаясь и разговаривая с кем-то, стоявшим
позади него.
- Для меня это всегда удовольствие, Фрэнк. Кампанья закрыл дверь за толстым
человеком. Тот надел шляпу, и когда проходил мимо меня, я спросил его:
- Как дела, Вилли?
Вилли Бьеф прищурился, потом произнес:
- Геллер?
- Правильно.
Он усмехнулся.
- Как ты себя чувствуешь в роли бывшего копа?
- А как ты себя чувствуешь в роли бывшего сутенера?
Усмешка превратилась в издевку.
- Умная задница всегда останется умной задницей.
- Ты останешься сутенером до самой смерти. Наверное, Бьефу хотелось дать мне
в зубы. Но я прекрасно понимал, что он не сделает этого. Работая раньше в
профсоюзах, он всегда за спиной прятал дубинку. А когда занимался сводничеством,
было известно, что он крепко бил своих девочек. Именно за это я его арестовал, когда
носил форму полицейского. Еще до того, как меня послали следить за карманниками,
я работал в паре с одним частным детективом Чикаго Вильямом Шумекером "Олд
Шуз". Мы совершили налет на бордель и поймали Вилли Бьефа, когда тот пытался
скрыться по черной лестнице с бухгалтерскими записями. Когда мы притащили его
обратно наверх, одна из девиц призналась, что Вилли был ее сутенером. Услышав это,
он вырвался и сильно ударил ее. Его осудили на шесть месяцев отсидки в тюрьме. Но
этот ублюдок даже не отсидел и этого срока. Что поделать - Чикаго!
Бьеф все еще раздумывал, показать ли мне, где раки зимуют. Он, наверное,
рассчитывал, что Кампанья поможет ему. Но он не знал, почему я здесь нахожусь,
может, работаю на Нитти. Тогда ему не стоило бы связываться со мной. Он был просто
трусом.
- Нам нужно простить все друг другу, - сказал Бьеф и быстро поковылял прочь.
- Ненавижу этого маленького сутенера, - произнес я.
Кампанья невозмутимо смотрел на меня, потом его сжатые губы слегка
раздвинулись в улыбке. Я посчитал, что если он со мной согласен, то напряженность в
наших отношениях слегка ослабнет. Но если Нитти решит, что мне нужно умереть, то
Кампанья безусловно сделает это, чтобы сохранить свою работу.
Сейчас он показал мне своим коротким и плоским пальцем, чтобы я оставался на
месте, и сказал:
- Подожди здесь, я посмотрю, что делает Фрэнк. Буквально через секунду
Кампанья вернулся и спросил:
- Фрэнк хочет знать, ты по личному вопросу?
- Извините?
У Кампаньи опять появилось выражение отвращения на лице.
- Можешь ли ты говорить о своем деле в присутствии еще кого-либо, или
разговор предназначен только для ушей Фрэнка?
- Только для Фрэнка, - ответил я. Кампанья кивнул, вернулся в номер, потом
снова вышел ко мне.
- Придется подождать несколько минут. У Фрэнка парикмахер.
- Вот как?
Мы стояли в ожидании у прикрытой двери.
Внезапно Кампанья сказал:
- И я тоже.
- Что?
- Я тоже ненавижу маленького сутенера Бьефа. Хотите сигару?
- Спасибо, нет.
Кампанья вынул сигару, такую же толстую, как его пальцы, и зажег ее. Я
почувствовал довольно приятный запах. Многие парни в городе продали бы душу за
работу, которая стоила бы столько, сколько одна эта сигара.
Я совсем не собирался осуждать Кампанью за то, что он наслаждался сигарой.
Если иметь такую работу, как у него, жизнь может оказаться очень короткой. Почему
бы не доставить себе удовольствие? Я был ему благодарен даже за мимолетный жест
человеческого контакта между нами. Может, этот жест окажется в будущем
благоприятным для моей жизни. По крайней мере, сейчас я не открывал список тех, с
кем он хотел бы расправиться в первую очередь, - так мне показалось.
Внезапно открылась дверь, и худой человек в белом халате с тонкими усиками и
прилизанными волосами выскочил оттуда пулей со словами:
- Извините, простите... - и быстро захлопнул за собой дверь.
Внутри что-то ударилось о дверь. Послышался звон разбитого стекла.
Парикмахер был очень напуган, Кампанья остановил его прежде, чем тот успел
убежать, пожал руку, сказав:
- Тебе еще повезло.
Парикмахер кивнул и в испуге быстро побежал по коридору.
Кампанья улыбнулся уголками губ. Чувствовалось, что его это забавляло. Показав
пальцем на дверь, он произнес:
- Фрэнк говорил, что ты можешь войти, как только уйдет парикмахер. Входи,
Геллер.
- Вы очень добры ко мне, Кампанья.
Он опять улыбнулся. Я в первый раз увидел, что у него есть зубы. Открыв дверь, я
вошел в комнату.
Пока я проходил по прекрасному ковру гостиной, осколки стекла от разбитого
ручного зеркала хрустели у меня под ногами.
Нитти стоял у большого зеркала на стене, вокруг его шеи было повязано белое
полотенце. Он трогал свои волосы и недовольно качал головой.
- Входи, Геллер, - сказал он, не глядя на меня. - Садись.
Роскошный номер был оформлен в белых с золотом тонах в викторианском стиле.
Возле дивана стоял стул с высокой спинкой. Рядом со стулом на белом ковре валялись
клочья состриженных волос. Я сел на диван.
Сорвав полотенце с шеи, Нитти бросил его на пол, а сам подошел к стулу и сел,
положив руки на колени. На нем были серые брюки и белая рубашка. Пиджак и
галстук лежали на кофейном столике, стоявшем неподалеку, но он не стал их
надевать.
- Да, теперь они уже не те, - сказал он, качая головой.
- Что такое, Фрэнк?
- Этот маленький засранец парикмахер за пятнадцать минут получает у меня
больше, чем я зарабатывал за неделю, когда сам занимался этим бизнесом. Посмотри,
что он со мной сделал?
Он показал на свои прекрасно подстриженные черные волосы, приглаженные
назад с пробором слева. Прическа была идеальной.
- Фрэнк, мне нравится твоя прическа.
- Правда? Может, я придираюсь. Это пятый парикмахер за год. У них у всех одна
и та же чертова проблема.
- Какая?
- Трясутся руки! Посмотри! - Он наклонился и повернул голову. За его ухом я
увидел кровь. - Они не парикмахеры, а мясники, я истекаю кровью! В мое время
парикмахеры имели вот такие руки...
Он протянул свои руки перед собой, чтобы показать, как они спокойны и не
трясутся.
- Фрэнк, может, они волнуются? Казалось, он меня не понял.
- Почему?
- Ну, - продолжал я, - они стригут самого Фрэнка Нитти. Не кажется ли вам,
что это не так-то легко делать?
- Я никогда об этом не думал. Но, может, ты и прав, Геллер. Напрасно он
волнуется. Ведь он стрижет бывшего парикмахера. Ну ладно! - Он хлопнул себя по
коленям. - В чем дело?
- Я пришел просить вас об одолжении.
Он пожал плечами.
- Ты же знаешь, что я твой должник с давних пор, малыш.
- Никакой вы не должник. А вот если вы выполните мою просьбу, то, наверное, я
стану должником.
- Мне кажется, ты совсем не радуешься тому, что придется стать моим
должником.
Я признался, что это так.
- Я хочу попросить вас вот о чем. Если вам когда-нибудь понадобятся мои
услуги, я готов их предоставить, если для этого не нужно будет нарушать закон. Ведь
иногда вы будете вынуждены использовать меня, потому что вам по каким-то
причинам не захочется пользоваться услугами своих людей. Я готов поработать,
никакой платы не надо, и лишних вопросов с моей стороны не будет.
Он кивнул и рассеянно улыбнулся.
- Геллер, ты уже не тот "малыш", что был раньше. Мне кажется, ты сильно
подрос.
Я улыбнулся.
- Вы всегда присматриваете за мной, Фрэнк.
Он засмеялся, наконец-то забыв о неумелом парикмахере.
- Ты прав. Послушай, я тебе благодарен за ту маленькую работу, которую в свое
время ты для меня выполнил.
Я не понял, о чем он говорил, но промолчал.
Фрэнк Нитти напомнил.
- Я имею в виду, - сказал он, размахивая рукой, - те сто баксов за твой отдых и
сон, что сделали свое дело.
Он имел в виду мое участие в поимке Диллинджера. Действительно, на мне был
костюм, который я купил, израсходовав часть этих денег.
- Все нормально, Фрэнк.
- Конечно, ты мог бы пойти в газеты и найти человека, который неплохо бы
заплатил за твой рассказ. Правда, не уверен, что кто-нибудь тебе поверил бы, но все
равно приятно, что ты так не поступил. Если бы я об этом вовремя не позаботился,
наше озеро посетило бы настоящее цунами.
- Фрэнк, сейчас на озере все спокойно.
- Знаю, пусть так будет и впредь, и я этим доволен. Так какая же тебе нужна
услуга?
- Помнишь парня по имени Кэнди Уолкер?
Нитти утвердительно кивнул, и я рассказал всю историю: и то, что теперешняя
подружка Кэнди была дочерью моего клиента, и что клиент попросил вернуть ее,
прежде чем начнется перестрелка.
- Кажется, Кэнди сейчас работает на Баркеров, не так ли?
- Эта маленькая группа действует уже давно, и они крепко связаны с некоторыми
нашими друзьями в Сент-Поле, - подтвердил Нитти.
Под словом "наши" он имел в виду не своих и не моих друзей, а друзей "Аутфит".
Они входили в группу "Твин Ситиз", включавшую в себя людей из Синдиката, и
различных продажных политиков муниципального и даже государственного уровня.
- Мне казалось, что у вас... ну... есть кое-какие дела с Баркерами.
- Почему ты так решил? - спросил он, внимательно посмотрев на меня.
- Я могу говорить в открытую? Нитти кивнул головой.
- Ну, когда Зиглер получил по заслугам в "Цицеро", я решил, что Бойз одобрили
это дело или все сделали сами.
Зиглера, охранника Капоне, называли одним из подставных копов, которые
расстреляли парней Багса Морана в гараже на Норд-Сайд в день святого Валентина в
1929 году. В прошлом году в марте Зиглера перерезало автоматной очередью пополам,
его голова разлетелась на части после выстрелов около любимого им кафе "Цицеро".
Так же, как и "Детское личико" Нельсон и Кэнди Уолкер, Зиглер был солдатом
Капоне и после отмены "сухого закона" перешел в армию бандитов, а именно в банду
Баркера и Карписа. По слухам, это он организовал похищение Хемма для Баркеров.
Это было одно из преступлений, которое Мелвин Пурвин считал делом группировки
Тоуи. Но после похищения Хемма Баркеры обозлились на Зиглера.
Нитти мрачно улыбнулся, наклонился вперед и сказал:
- Хочу тебе кое-что сообщить о мистере Зиглере, чтобы ты мог извлечь из этого
урок. Он слишком много пил, Геллер. Ты когда-нибудь видел, чтобы я пил слишком
много?
- Я вообще никогда не видел, чтобы ты, Фрэнк, пил.
- Правильно! Я - бизнесмен. Геллер. А бизнесмены не должны развязывать язык
после частых попоек.
- А что, пьяный Зиглер болтал о делах?
Нитти кивнул, продолжая мрачно улыбаться.
- Он болтался в барах, крепко поддавал и хвастался своими успехами. В
частности, рассказывал о некоторых делах в феврале двадцать девятого года. Надеюсь,
понимаешь, о чем я говорю. Затем он рассказывал о своих последних достижениях -
похищениях. Он болтал вовсе не о женщинах, а о более важных делах.
Фрэнк имел в виду похищения Хемма и Бремера. Говорили, что это была работа
банды Баркера и Карписа. Так говорили все, кроме Мелвина Пурвина и его подручных.
- Фрэнк, мне казалось, ты знаешь, что я никогда не распускаю язык. Поэтому,
если сможешь связать меня с Кэнди Уолкером или с тем, кто поможет выйти на него,
я, естественно, не стану болтать о твоих связях с Баркером.
- Да, Геллер, знаю, что ты не станешь болтать, я доверяю тебе. Кроме того, если
все-таки это сделаешь, то закончишь свои дни где-нибудь в темной аллее.
Я громко выдохнул воздух.
- Справедливо. Ты мне поможешь?
Нитти встал, прошел через комнату к бару и налил себе содовой со льдом,
предложив мне, но я, поблагодарив, отказался. Потом он вернулся на свое место и сел,
отпивая содовую, которая бурлила у него в стакане. А в моей голове бурлили разные
мысли.
Нитти, о чем-то думая, наконец произнес:
- Конечно, я смогу тебе помочь, но было бы лучше, если бы ты не брался за это
дело.
- Почему, Фрэнк? - выпрямился я.
- Ты все хорошо продумал, малыш? Итак, я снова стал "малышом".
- Ну, в общем-то хорошо.
- Ты, видимо, забыл, что твое имя упоминалось в газетах в связи с убийством
Диллинджера. Судя по рассуждениям тупых бывших фермеров, ставших теперь
громилами, ты помог "сдать" их дружка полиции и помог убить Джонни
Диллинджера.
- Я это понимаю...
- Как ты думал разыскивать эту девицу?
- Ты предупреждаешь меня, что если я стану ходить и задавать вопросы о Кэнди
Уолкере и его дружках под своим собственным именем, то могу наткнуться на того,
кому захочется убить меня?
- Нет, - погрозил мне пальцем Нитти, как недовольный тупоумием ученика
разгневанный учитель. - Все, с кем ты будешь встречаться, захотят тебя "пришить"!
- Я подумал, если стану заниматься этим только в Чикаго...
- Кэнди Уолкера нет в Чикаго. Я вздохнул.
- Тогда я вообще ничего не смогу сделать.
- Тебе придется побывать среди очень жестких парней, чтобы что-то узнать об
этой девушке. И ты, конечно, не должен там появляться под своим именем. Как тебя
зовут? Имя, а не фамилия?
- Натан.
- Надеюсь, ты не желаешь "сыграть в ящик"? Поэтому ты не можешь там
фигурировать как Натан Геллер, частный детектив, который помог изловить
Диллинджера.
- Понимаю.
- У тебя есть какие-нибудь идеи?
Я снова вздохнул.
- Мог бы работать под вымышленным именем. Ну, вы понимаете, под
прикрытием. Нитти поднял брови и кивнул.
- Ну да, как тот фэбээровец, которого твой дружок Несс послал последить за
Алом. Этот парень выглядел и вел себя как настоящий итальяшка.
Я кивнул головой.
- Да, и его показания очень помогли упрятать в тюрьму Аль Капоне. Нитти
улыбнулся.
- Может, мне стоило бы поблагодарить того парня? Ведь из-за него я стал
именно тем, кем являюсь сейчас.
- Некоторые считают, что Капоне, даже сидя за решеткой, до сих пор руководит
своей работой.
- Он сейчас в Алькатрасе, оттуда не просочится даже дерьмо.
- Но мне стоит попробовать действовать под вымышленным именем.
- Да, но, черт побери, это опасно. Я стану, малыш, тебя уважать еще больше, если
сможешь все проделать.
- Вы поможете в этом?
Нитти продолжал улыбаться, откинув назад голову и прищурив глаза.
- Каким образом?
- Посоветуйте, каким именем я мог бы воспользоваться, и дайте некоторые
сведения из жизни этого человека. Было бы хорошо, если бы этот человек находился
сейчас, например, в тюрьме. Я назовусь его именем без риска, что Кэнди Уолкер или
кто другой из его окружения когда-то встречал этого парня. Это должен быть человек,
о котором слышали, но не смогли бы что-либо проверить. Мне тогда удалось бы
остаться живым и забрать эту девицу.
- Да, это возможно, мне нужно только позвонить, - сказал он, кивая головой.
Нитти встал и вышел из комнаты. Я слышал его приглушенный голос, но не мог
разобрать слов. Он вернулся, улыбаясь, и сел на свое место.
- Все устроено. Я нашел имя, которое ты можешь использовать.
- Хорошо. Кто-то сидит в тюрьме?
- Еще лучше, он - мертв. Я удивился.
- Примерно год назад этот парень работал в восточных штатах, а потом начал
работать на нас.
- Кэнди Уолкер встречал его? Нитти отрицательно покачал головой.
- Уолкер слышал о нем. Но они ни разу не встречались.
- А вдруг Уолкер все-таки его видел?
- У парня была пластическая операция. Вот тебе и объяснение, если возникнут
вопросы.
- Хорошо, но как я докажу, что я и есть тот парень?
- Я все тебе расскажу о нем и постараюсь, чтобы завтра утром в офис тебе
принесли его водительское удостоверение. Все сработает, дело - верняк.
- Ну, спасибо. Я очень ценю это, Фрэнк.
- Не стоит, это ты мне делаешь одолжение.
- Каким образом?
- Парень, которого ты станешь изображать, мертв, но об этом никто не знает.
Или, точнее, мало кто знает. Было бы хорошо, если бы он снова проявился. Как будто
остался в живых.
Я не все понял, но на всякий случай согласно кивнул головой.
- Вот адрес, - продолжал Нитти. Он написал его в белом блокноте, лежавшем на
кофейном столике перед ним. - Это - многоквартирный дом. Тебе нужно
встретиться с деревенской старухой, живущей на нижнем этаже. Ее имя Кейт Баркер.
- Кейт Баркер? Она как-то связана с Баркерами?
Нитти сухо кивнул.
- Это их мать.
Ни в одной газетной статье не упоминалось о старухе, связанной с бандой Баркер
- Карпис.
- Она знает, чем занимаются ее детки? - спросил я.
- О да!
- И одобряет это?
- Она считает, что сыновья не могут делать ничего дурного. Старуха даже иногда
ездит с ними, как мне сказали. Но временами ей это надоедает, и тогда она живет в
квартире в "большом городе". Когда к ней придешь, просто скажи, что хочешь
связаться с ее сыновьями и с Уолкером. Если вдруг она засомневается, то я тебе дам
имя одного из моих помощников. Пусть все проверит.
Он вырвал страницу из блокнота с адресом и передал ее мне.
Я увидел адрес: Пайн-Гроув, 3967.
- Господи, Фрэнк, это же дом, где жил Джимми Лоуренс.
- Да. Он принадлежит мне, если быть более точным - одной моей компании.
Таким образом я узнал о Фрэнке Нитти и его бизнесе гораздо больше, чем
хотелось бы. И уже видел себя мертвым в темной аллее.
- Между прочим, она живет в квартире Лоуренса, - добавил Нитти.
- Господи, - повторил я, глядя на адрес. Белая бумажка начала расплываться у
меня перед глазами.
- Ну, так случилось потому, что квартира освободилась, - заметил Нитти,
улыбаясь. - Она никогда не встречалась с Лоуренсом.
- Никогда не встречалась с Лоуренсом?
- Нет, - подтвердил Нитти. - К твоему счастью, теперь ты станешь им.
- Джимми Лоуренсом? - переспросил я.
- Позвольте познакомиться, - сказал Нитти, продолжая улыбаться.
На следующий день, во вторник я поставил машину напротив большого
кирпичного трехэтажного здания на Пайн-Гроув. Я не стал сразу выходить из
машины, попытался сосредоточиться.
В бумажнике лежало водительское удостоверение штата Иллинойс на имя
Джеймса Л. Лоуренса. На мне были белый костюм, соломенная шляпа-канотье и очки
с простыми стеклами в золотой оправе. Мне было не по себе. Я приехал с визитом к
матери парней Баркеров.
Фрэнк Нитти в своем роскошном номере вчера полчаса рассказывал мне о
Лоуренсе и его жизни.
Он... нет, я, родился в Канаде, переехал со своими... нет моими (нашими?)
родителями в Нью-Йорк, когда был ребенком. Оба родителя давно умерли - мать во
время родов, а отец погиб в аварии на фабрике. Меня воспитывали тетка и дядя,
который работал на Вест-Тартиз, занимаясь производством одежды. Я стал работать
там в профсоюзах для Лепке. Так называли главного заместителя Лаки Лючано - Луи
Бугалтер. Со временем я стал одним из главных помощников Лепке в рэкете по защите
людей и предприятий. Но на мне висело обвинение в убийстве в Нью-Йорке, и
примерно год назад меня отправили оттуда к друзьям гангстеров в Чикаго. После
пластической операции я снова начал работать.
Вот все, что я узнал о себе вчера. Сегодня утром, примерно в десять часов,
Кампанья привез мне водительское удостоверение и предложил, чтобы я позвонил по
определенному номеру до полудня. Я сделал это, и сам Нитти снял трубку.
- У меня есть новости и придумана история для тебя, которая бы стала причиной
твоего появления у Баркеров, - сказал Нитти.
Вчера мы с ним обсуждали варианты дополнительного прикрытия к имени
Лоуренса и его биографии, чтобы оправдать мою связь с Кэнди Уолкером и
Баркерами.
- Есть человек по имени Док Моран, - сказал Нитти, - ты когда-нибудь
слышал о нем?
- Конечно, он делает аборты.
- Геллер, это его основная специальность, и он практикует на бульваре ИрвингПарк.
Но Моран выполнял для нас много работы, связанной с профсоюзами.
Такие врачи, как Док Моран, были нужны преступному миру. Они не только
делали аборты шлюхам Синдиката, но и лечили любые пулевые раны членов
группировок "Аутфита". Теперь, после прихода к власти Фрэнка Нитти, кровавых
разборок становилось меньше. При нем открытое насилие членов Синдиката
постепенно сходило на нет.
Я спросил Нитти:
- Значит, за последний год-два основными клиентами доктора М орана были
люди из гангстерских группировок?
- Ты угадал. Малыш. Между прочим, пока мы с тобой разговариваем, он
находится у Баркеров - Карпис...
Я пересек улицу и подошел к зданию, где совсем недавно обитал настоящий
Джимми Лоуренс.
Тогда я был его тенью, теперь же стал его духом.
В вестибюле находились почтовые ящики с надписями на них. Ящик квартиры на
нижнем этаже принадлежал женщине под именем Элис Хантер. Я постучал в ее дверь.
Женский голос, мелодичный, но слегка подрагивающий, протяжно спросил:
- Кто там?
- Джимми Лоуренс, друг вашего хозяина, - ответил я.
- Рада вас слышать, мистер Лоуренс, - искренне ответили мне за дверью. -
Зачем пожаловали, мистер Лоуренс?
- Мне нужно связаться с Доком Мораном. Вы можете помочь?
- Конечно, мне бы хотелось вам помочь, - ответили за дверью, - подождите
здесь, пока я позвоню по телефону.
- Конечно, конечно, мадам.
Я стоял у дверей, держа в руках шляпу.
Через некоторое время дверь приоткрылась, и два ярких темных глаза уставились
на меня из-под очков в золотой оправе. Лицо женщины было крупным, с изогнутым
носом и острым подбородком, как у ведьмы. Ее лоб венчали крутые кудряшки,
выбивавшиеся из плотной массы прически, похожей на прическу Ширли Темпл.
Мне не удалось как следует рассмотреть ее лицо, потому что она выглядывала из
полуоткрытой двери.
Леди искренне улыбнулась, показав свои фальшивые зубы.
- Вы - интересный молодой человек. Откуда у вас этот костюм?
- Из Нью-Йорка, - ответил я.
- Я там не была.
Она по-прежнему выглядывала из-за двери.
- Вы не против того, чтобы показать мне ваш пиджак?
- Прошу вас, - сказал я и распахнул его. Она заулыбалась еще шире, увидев, что
у меня нет с собой оружия. На секунду исчезнув, она открыла дверь и приветственно
махнула рукой.
Я вошел внутрь. Сразу за прихожей, где мы стояли, располагалась большая
гостиная, в центре которой стояла софа с обивкой из светло-зеленого мохера с яркими
цветастыми подушками. В комнате стояло несколько стульев с такой же обивкой. На
полу лежал ковер с кистями и геометрическим рисунком в бледно-зеленых и
оранжевых тонах. Над камином висело большое зеркало. Видимо, квартира сдавалась
с обстановкой. Эта пухленькая бабуля не смогла бы так обставить ее. Наверное, здесь
мало что изменилось с тех пор, как в ней жил Джимми Лоуренс.
Но все-таки были кое-какие новшества, привнесенные новой обитательницей.
Например, около одного из кресел стоял столик для игры в карты, на котором была
разложена наполовину собранная мозаика - "Сельская церковь осенью". Оранжевые
и красные листья, синее небо с пухлыми облаками. Кусок неба еще не был собран.
Перед диваном стоял круглый кофейный столик. На нем лежал толстый альбом с
вырезками из газет и журналов. У стены стояли радиоприемник и проигрыватель.
Радио во всю мощь орало народную песню.
Полная маленькая женщина в цветастом платье и с ниткой настоящего жемчуга на
шее двигалась весьма грациозно. Она сделала музыку потише, виновато улыбнувшись,
как маленькая девочка. Сняв свои очки и убрав их в карман, леди предложила мне
присесть на диван и сама села рядом. Губы у нее были ярко накрашены, от нее пахло
духами "Сирень" и пудрой. Самое странное состояло в том, что, несмотря на толстое
лицо, фальшивые зубы и идиотские кудряшки а-ля Ширли Темпл, улыбка у нее была
обаятельной.
- Могу я вам предложить кофе? - спросила она. В квартире работал
кондиционер, в прохладной комнате вполне можно было выпить кофе, но я отказался.
- Мисс Хантер, вы очень любезны, но не нужно. Она кокетливо склонила набок
головку и помахала пухлой ручкой.
- Так зовут меня только незнакомые люди.
- Тогда, наверное, лучше называть вас миссис Баркер.
- Мне нравится имя Элис... лучше бы мои родители назвали меня Элис, а не
Аризоной, - сказала она раздумчиво.
- Простите?
Она прижала к своей объемистой груди руку с короткими, покрытыми красным
лаком, под цвет губной помады, ноготками.
- Правда, ужасное имя Аризона? Как можно было так назвать маленькую
девочку?
Из радио тихо лилась грустная песня о лошади, кажется, ее пел Джин Отри.
- Мне больше нравится Кейт, - сказал я.
- Мне тоже. Но вы можете называть меня "Мамочка" или "Ма". Все мальчики
называют меня просто "Ма".
Наверное стоило порадоваться, что меня так быстро и легко приняли за своего, но
все-таки стало немного не по себе.
- Вы слишком добры... Мамочка. Называйте меня Джимми, - сказал я.
- Джимми. Хорошее имя, мне оно нравится.
- Я очень рад.
- Ну, Джимми! Там чем же вам может помочь старая Мамочка?
Она прикоснулась ко мне своей пухлой ручкой.
- Вы не могли бы вывести меня на Дока Морана? Наш общий друг просил с ним
связаться и привезти его с собой.
Она поджала губы, как бы пытаясь кое-что придумать.
- Может, мне передать ему что-то от вас?
- А вы вскоре увидите доктора?
- Возможно. Если найду себе шофера.
- Шофера?
- Сейчас Док находится вместе с моими мальчиками Фредди, Артуром и
Элвином Карписом. Вы знаете этого приличного парня.
- Никогда не был с ним знаком.
- Он действительно хороший. Мне нужно побыстрее приехать к ним.
Ее полное лицо стало жестким.
- Я им нужна.
- Вы часто с ними встречаетесь? Она неопределенно пожала плечами.
- Там, где они находятся, нет телефона, но они звонят мне из города время от
времени.
- И вы планируете вскоре поехать к ним? - спросил я.
Она кивнула головой и сказала:
- Но я не вожу машину. Мне нужен шофер. Никогда не знаешь заранее, когда
тебе выпадет счастливый случай. Таковым для меня стала маленькая толстая старая
леди... Джин Отри, если это был он, вдруг начал петь что-то поживее, о прерии.
- Я могу вас отвезти, - предложил я, стараясь не выдать своей радости. - Мне
было приказано повидать доктора лично.
- Вы должны сами привезти его обратно. Так вам было сказано?
- Правильно.
- Приказ есть приказ.
- Именно так.
Она коснулась меня своей прохладной и влажной рукой и сказала:
- Действительно, почему бы вам не отвезти меня туда? Но я должна вас
предупредить: готовится нечто весьма крупное.
- Да?
- Мне кажется, я должна предупредить вас, иначе можно завязнуть в этом.
- В чем?
- В чем-то большом.
- И плохом?
Она загадочно улыбнулась. Такая милая улыбка никак не вязалась с ее
карикатурным обликом.
- Нет, если вы любите деньги.
- Я люблю деньги.
- Ну, где появляются мои мальчики, там всегда бывают деньги. Джимми, у меня
хорошие мальчики, они так много работают. А вы хотите заработать?
- Конечно.
Она мне подмигнула.
- Тогда вам стоит держаться поближе к моим мальчикам.
- Вы ими так гордитесь.
- Да, очень. Итак, у меня есть шофер? - спросила она, забавно произнеся слово
"шофер".
- Я рад вам служить, у меня есть машина.
- Какая? Я замер.
- Двухместный "шевроле".
- Не пойдет, не пойдет, - сказала она и покачала головой.
Мамочка встала и поковыляла к комоду, стоявшему у стены, открыла ящик и
вытащила деньги. Пересчитав, отдала мне пачку.
- Здесь шесть сотен, - сказала она. - Попробуйте купить хорошую
подержанную двенадцатицилиндровую машину марки "Аубурн" с радио. Мне так
нравятся Двенадцатицилиндровые "Аубурны" с радио.
Я положил толстую пачку денег в карман пиджака, а она вернулась к комоду и
закрыла ящик.
- Когда вы хотите ехать?
- Завтра днем. А пока можно собрать вещи и сходить вечером в кино. Обожаю
ходить в кино. Когда я езжу с моими мальчиками, приходится неделями не бывать в
кино, не играть в бинго. Но мать должна чем-то жертвовать ради своих мальчиков,
понимаете?
Я сказал, что все понимаю, и предупредил, что заеду завтра в час дня.
Она проводила меня до дверей, держа за руку, и потрепала по щеке на прощание.
Пальцы были холодными и мягкими.
- Мне кажется, вы приличный парень, - сказала Мамочка. - Вы всегда будете
стараться услужить своей старой Мамочке, правда?
Я обещал ей сделать все, что можно.
Потом я пошел и купил подержанный двенадцатицилиндровый "Аубурн", с радио.
На следующий день я ехал по хайвею 19 через Мак-Генри-Каунти. Зеленые холмы
перемежались возделанными фермерскими полями, озерами, и иногда встречались
разработки гравия. Я сидел за рулем спортивного двухместного автомобиля, на таком
мне еще не приходилось ездить. "Аубурн" выпуска 1932 года уже прошел много миль,
что помогло мне купить эту красотку за вполне приемлемую цену. О таком
автомобиле можно только мечтать для того, чтобы произвести впечатление на
девушку, сидящую рядом с вами. К сожалению, "девушка", сидевшая рядом со мной,
пробежала больше миль, чем "Аубурн".
На Кейт была шляпка с цветочками, плотно облегавшая голову, как шлем авиатора.
На ее мешковатом грязно-белом платье были изображены огромные пурпурные цветы,
резко контрастировавшие с белыми сиденьями машины. Чтобы ей было удобно
смотреть в окно, она сидела на своей надувной подушке. Наклонившись, она крутила
ручки радио, встроенного в приборную панель. Мамочка пыталась отыскать народную
музыку.
- Эта музыка просто ужасна, - сказала она, переключаясь со станции, где
передавали Бинга Кросби с его песней "Там, где синева ночи встречается с золотом
дня". В голосе Кейт Баркер звучало недовольство.
Она уже выразила его мне, когда я заехал за ней в час дня в квартиру на ПайнГроув.
Взглянув на машину, Мамочка скорчила мину.
- Вы купили двухместный автомобиль?! А я хотела прогулочный седан! -
сказала она, стоя на тротуаре. В каждой руке она держала по сумке, а из-под мышки у
нее торчали журналы и большая сумочка.
Я стоял у машины, прислонившись к круглому, как бедро хорошенькой девушки,
крылу. Пожав плечами, ответил:
- Вы сказали купить двенадцатицилиндровый "Аубурн" с радио. Мне пришлось
объездить весь город, чтобы найти такую подержанную машину, да еще доплатил за
нее сотню.
Она по-прежнему недовольно посмотрела на меня, потом на машину.
- У нас большая семья, и для нас двухместная машина мала.
- Вам все равно нужна не одна машина. Мамочка, я старался достать то, о чем вы
меня просили. Она закивала головой.
- Но мне нравится черный цвет, а эта - синяя.
Да, машина была синей, как глаза Салли Рэнд.
- Но вернуть я ее не смогу, это не новая машина, ее обратно не примут.
- Ладно... Это "Аубурн" двенадцатицилиндровый, и мне нравится эта модель.
- Не забудьте, здесь еще есть радио. Мне повезло, что я смог ее найти.
- Хорошо, хорошо.
Я положил ее сумки в багажник.
- Я получу ту сотню, которую пришлось доплатить?
- Получите, - отрезала Мамочка и, обойдя машину, подошла к дверце с другой
стороны. Она ждала, пока я ее открою. Я так и сделал.
Когда мы выехали из Чикаго, Мамочка повеселела, несмотря на то, что ей так и не
удалось поймать народную музыку.
- Вот здорово, здорово! - сказала она, хлопая в ладошки.
- Что здорово? - спросил я, стараясь внимательно вести машину. Хотя
автомобиль был двухместным, но намного мощнее и больше моего "шевроле" и
двигался очень быстро. Мне все время приходилось контролировать двигатель, чтобы
не ехать со скоростью больше пятидесяти миль в час.
- Он предложил ей кольцо... - вдруг проговорила Мамочка.
- Что?
- У него была квартира...
- А?
- Но ее возмущала...
- С вами все в порядке?
- На подбородке щетина!
Она повернулась ко мне, и ее круглое, как блин, лицо расплылось в улыбке.
- Это реклама крема для бритья "Бурма Шейв".
- Боже, - сказал я и крепче сжал руль. Теперь она постоянно высматривала
рекламу этого чертова крема. На этой территории, видимо, работал старательный
агент, потому что рекламные щиты, казалось, вырастали из земли через каждые
несколько миль, словно деревянные сорняки.
Мамочка все время была занята чтением рекламных щитов.
- Красавцы мальчики... С нежной кожей... Должны хранить... что дал вам Боже!
Ха-ха-ха! Крем для бритья "Бурма Шейв".
У нее на верхней губе пробивались усики, может, она была потенциальной
покупательницей этого крема.
Сегодня я взял с собой пистолет, который показался мне тяжелым - давно я не
носил оружия. Если бы меня остановили за превышение скорости, а это было вполне
возможно, потому что "Аубурн" сам выбирал удобную для себя скорость, то мне
пришлось бы ответить на некоторые неприятные вопросы. Например, почему
водительские права у меня на имя Лоуренса, а пистолет зарегистрирован на имя
Натана Геллера.
Утром Барни заметил мой пистолет. Я был в очках, соломенной шляпе и в
коричневом костюме, и пистолет слегка выпячивался под пиджаком.
Как когда-то сказал мне Кампанья, я не мог себе позволить хорошего портного,
такого, как у него.
- Что это, или мне кажется? - спросил хмуро Барни, показывая на мою левую
руку. Он играл в бильярд и ожидал своей очереди. Я утром искал Барни и сначала
зашел в маленький спортзал в отеле "Моррисон", но не найдя его там, отправился
сюда, в Масси.
Масси был бильярдным залом. Здесь обычно встречались все заядлые игроки в
пул, бильярд и боулинг. Театральные знаменитости играли здесь с известными и не
очень известными боксерами, баскетболистами и гонщиками. Сюда захаживали
рэкетиры и жулики.
Мне пришлось признаться, что я был вооружен.
Барни покачал головой, сделал удар и промазал. Его партнеры захихикали в
надежде, что на этот раз им удастся обыграть Барни, чего им почти никогда не
удавалось.
- Мне не нравится, когда ты ходишь с этой штукой, - сказал он обеспокоенно.
- Знаешь, мне не доставляет удовольствия ходить на похороны.
- Если тебе это так неприятно, - тихо сказал я, - тогда не приходи на мои...
- Господи Иисусе, Нат, неужели ты не можешь найти себе другую работу?
- Ненавижу, когда евреи говорят "Иисусе", меня это смущает.
- Умники не нравятся никому, - сказал он, ухмыляясь. Он снова сделал удар, но
опять промазал. Его партнеры улыбались.
- Серьезно, - продолжал Барни, - тебе нужно найти другую работу, и я мог бы
помочь в этом...
- Господи, это твердит мне и Салли! Никому не нравится моя работа, и все хотят
сделать из меня прислугу для себя или что-то в этом роде.
Барни обнял меня.
- Ненавижу, когда полукровки упоминают Бога, меня это смущает. А вот в моем
присутствии говорить "трахаться" можешь сколько угодно! Меня это совсем не
смущает.
- Значит, я наполовину еврей?!
- Да, и наполовину ирландец, и еще в тебе полно всякого дерьма. Теперь
убирайся отсюда, пока я не проиграл этим парням.
- Прежде чем уйти, я должен сказать тебе, почему заглянул сюда.
- Говори.
- Я на некоторое время отбываю из города, и ты приглядывай за моим офисом,
ладно?
- Хорошо. Ты уезжаешь надолго?
- Не могу сказать.
- Чем ты занимаешься?
- Мне нужно разыскать одну девушку.
- Кто их не ищет? - заметил один из партнеров Барни.
А Барни посоветовал:
- Смотри чтобы тебя не подстрелили, парень, ладно?
- Ладно. Когда тебе предстоит драться?
- Это будет через месяц, - ответил Барни и наклонился, чтобы ударить по шару.
- У тебя проходят интересные тренировки, - сказал я, и он опять промазал.
- Охотничьи законы... Должны позволять... Стрелять маленьких птичек...
Которые пытаются наш крем подменить! Ха-ха-ха!
Мамочка Баркер улыбалась мне.
- Крем для бритья "Бурма шейв"!
Что я мог ей ответить на это? Я просто продолжал вести машину. Мы уже ехали
довольно долго и находились в штате Висконсин.
Мы ехали по хайвею № 89, прекрасная дорога сменилась на покрытие гравием. Я
старался ехать со скоростью не выше сорока пяти миль. Хотя это была не моя машина,
мне было бы неприятно, если эти чудесные синие крылья будут побиты
отскакивавшими из-под колес мерзкими мелкими камешками.
Мне мало приходилось ездить за городом, поэтому на этом узком шоссе каждый
встречный автомобиль становился неприятным препятствием. "Аубурн" был широкой
и мощной машиной, а провинциальные дороги для него становились слишком узкими,
и нам постоянно грозила встреча с каменным бордюром, которая могла стать роковой.
Мое кислое настроение ухудшалось еще оттого, что Кейт Баркер постоянно
мурлыкала что-то народное. Она делала это, когда не могла поймать по радио такую
музыку или по дороге не встречались рекламные щиты крема "Бурма шейв".
- На далеком холме, - внезапно завопила она, - стоял старый покосившийся
крест...
- Крем для бритья. "Бурма шейв", - внес свою лепту я.
Она возмущенно уставилась на меня. Сегодня мы не ладили. Наши приятные
отношения остались во вчерашнем дне.
- Какое кощунство, - заявила Мамочка.
- Наверное, вы правы.
- Какую церковь вы посещаете?
- Мамочка, я даже не могу припомнить, какую.
Она возмущенно поцокала языком.
- Это очень грустно. Весьма грустно.
- Наверное, вы правы, Мамочка.
- Вы знаете, что вам придется поджариваться в аду?
- У меня там будет неплохая компания.
- Что вы хотите этим сказать?
- Ничего. Посмотрите вперед.
- О-о-о-о-! - взвизгнула она. - Бородатая леди... Попробовала наш крем... Это
не поздно никогда... Теперь она знаменитая кинозвезда! Крем "Бурма шейв"! Ха-хаха!
Салли не обрадовалась, когда узнала, в какое дело я опять ввязался. Наоборот, она
здорово разозлилась.
- Нат, ты меня разочаровал! Ужасно разочаровал! Мы пили у нее кофе.
- Почему так, Элен?
- Я тебя считала умнее... И не думала, что ты ввяжешься в подобную
убийственную авантюру!
- Убийственную?
- Ты сам лезешь в логово к этим... бешеным маньякам.
- Все маньяки немного "с приветом"!
- Правильно, как ты!
Я допустил большую ошибку, рассказав все Салли, правда, умолчал о роли Фрэнка
Нитти и моего прикрытия под именем Джимми Лоуренса. Я только сказал ей о том,
что фермерская дочка оказалась в лапах банды Баркеров и что я под вымышленным
именем должен вернуть ее в объятия папочки.
- Тебе не ясно, чем ты занимаешься?
- Я просто делаю свою работу.
- Ты пытаешься... действовать в той манере, как это делают дети. Ты себя так
сильно жалел, когда тебя использовали во время убийства Диллинджера, и теперь
любыми способами пытаешься вернуть уважение к себе. Поэтому и взялся за это
идиотское дело! Ты будешь среди воров и убийц и рисковать жизнью за несколько
долларов, чтобы сыграть роль рыцаря и спасти милую даму, попавшую в беду. Я не
думала, что ты такой дурак!
- Элен, дело совсем не в деньгах, хотя они не такие уж маленькие.
Это первые настоящие деньги, которые я получил за этот год, не считая награды за
Диллинджера.
- Я вижу, ты не отрицаешь, что сильно поглупел.
- Ну, я всегда был простаком. В этом заключается мое очарование.
- Не смей подлизываться ко мне, дрянь! Тебе нужно вернуться к этой... к этой
твоей маленькой актрисульке в Голливуде... Это как раз ее стиль... Именно на
подобное романтическое дерьмо она так падка! Геллер, почему бы тебе не позвонить
ей, можно даже за мой счет?! Междугородный звонок лично ей в Голливуд! За мой
счет, это доставит мне удовольствие.
Я ничего не говорил.
Салли вздохнула и начала рассеянно помешивать кофе. Потом глянула на меня
влажными глазами.
- Прости меня за то, что я здесь наговорила.
Я сделал глоток кофе.
- Мне не нужно было говорить о ней, правда?
Я кивнул головой.
- Тебе до сих пор больно, что ты ее потерял, не так ли?
- Ты когда-нибудь разговаривала с человеком, у которого ампутировали руку или
ногу?
Салли удивилась.
- Нет.
- Они все говорят, что самое ужасное, когда у тебя нет руки или ноги, а ты ее все
время чувствуешь. По ночам отсутствующая рука или нога начинает болеть...
- Ты - сентиментальный парень, Геллер, разве я не права?
- Элен, ты не ошиблась.
По ее круглой и гладкой щеке катилась слеза.
- Тогда, сентиментальный рыцарь, почему бы тебе не запрыгнуть на белого коня
и не поехать за своей чертовой дамой?! Дерьмо! Почему бы тебе не взобраться на
имеющуюся неподалеку даму?! Пошли в постель!
- Пошли, - ответил я ей.
Позже она коснулась моего плеча и сказала:
- Я не знаю, захочу ли я тебя видеть, когда ты вернешься.
- О?
- Может, мне лучше отказаться от тебя именно сейчас... чтобы, если что-то
случится... легче было бы пережить.
- Как скажешь, Салли.
Она сделала вид, что обиделась.
- Ты назвал меня Салли.
- Да. Я назову тебя Элен, когда разрешишь мне вернуться к тебе после окончания
этого дела.
Элен рыдала в моих объятиях. Утром, когда я ее покидал, она опять разозлилась и
не стала разговаривать со мной.
- Под этим камнем... Лежит Элмер Соррейя... Его защекотала до смерти...
Кисточка для бритья! Ха-ха-ха! Крем "Бурма шейв"!
- Бивер-Фоллс, - заметил я.
- Что? - спросила Кейт Баркер.
- Впереди Бивер-Фоллс.
По хайвею 151 мы подъезжали к маленькому городку. Потом выехали на тенистую
улицу, вдоль которой стояли двухэтажные обшитые досками домики.
У домиков были уютные крылечки с колоннами. Во дворах висели качели. Домики
могли похвастаться широкими окнами и остроконечными крышами. Перед ними
расстилались большие красивые лужайки. Все выглядело достаточно ухоженным. Мы
въехали в главную часть городка. Там вместо деревьев стояли фонарные столбы для
освещения улиц. По обеим сторонам улицы располагались двухэтажные кирпичные
здания, в них находились магазинчики скобяных изделий, обувная лавка, цветочный
магазин, кафе и маленький кинотеатр.
Мамочка повернулась в сторону, пытаясь разобрать, какой фильм шел в
кинотеатре.
- Что там идет? Что?
Я посмотрел, и, когда увидел название фильма, мне стало неприятно.
- "Мелодрама на Манхэттене".
- Ну, - разочарованно протянула Мамочка. - Я его уже смотрела. Мне
нравится Кларк Гейбл, но только не в конце фильма, когда он умирает.
Спустя четыре мили за Бивер-Фоллс появилась ферма. На почтовом ящике было
написано "Джиллис". Я снизил скорость и повернул на дорожку из гравия.
Из-под колес автомобиля в разные стороны разбегались куры. Справа стоял
большой двухэтажный фермерский дом. На крыльце с подпорками висели детские
качели, широкие окна были закрыты занавесками. Дом венчала остроконечная крыша.
Он походил на остальные дома в Бивер-Фоллс, только был свежевыкрашен. Слева и
позади его располагались еще какие-то строения: некрашеный сарайчик для
инструментов, насос, силосная башня и коровник.
На лужайке не было видно других машин. Я вышел из "Аубурна", обошел его и
открыл дверь для Мамочки - Кейт Баркер. Лужайка, на которой росло несколько
елей и сосен, и дом были обнесены проволочным забором. Дверь на крыльцо
открылась, и маленький мужчина в мятой белой рубашке и таких же мятых
коричневых брюках быстро сбежал по ступенькам крыльца. Мамочка двинулась ему
навстречу.
- Артур, Артур, - приговаривала Мамочка, прижимая его к себе.
Довольно плотный мужчина, казалось, затерялся в ее объятиях. Она ласково
похлопывала его по спине.
Он радостно повторял:
- Мамочка, Боже, мамочка, как я рад тебя видеть...
Я доставал ее багаж из машины, когда появился другой маленький человек в белой
рубашке и галстуке-бабочке. Он быстро спустился по ступенькам и побежал к матери.
Куры на лужайке снова разлетелись в разные стороны. В руке человек держал автомат
Томпсона, который, увидев меня, он направил в мой живот. Мне сразу захотелось
присоединиться к курам.
- Какого черта, кто ты такой? - нарочито грубым голосом спросил он.
- Я - Джимми Лоуренс, - ответил я.
- Да-а-а?
- А ты кто такой?
- Не знаешь?
Он презрительно захохотал, будто я был самым тупым дерьмом, и показал на себя
пальцем.
- Я - Большой Джордж!
- Большой Джордж?
- Нельсон! - заявил он.
Тот самый "Детское личико" Нельсон.
Мамочка выпустила из объятий своего мальчика Артура, чтобы крикнуть
Нельсону:
- Он из Чикаго.
Нельсон презрительно усмехнулся. На его верхней губе пробивались усики, но это
было не обещание растительности, а скорее отдаленная ее угроза.
- Я тоже оттуда. Ну и что?
- Я здесь с поручением от Фрэнка Нитти! - сказал я.
Усмешка исчезла, и он заморгал.
- Мне что, следует испугаться?
- Нет.
Мамочка и Артур пошли к дому, держась за руки. Проходя мимо, она сказала:
- С ним все в порядке, я проверяла. Не отводя от меня своих светло-голубых глаз,
Нельсон спросил:
- Ты разговаривала с Нитти?
- Нет, я звонила Слиму.
- Слиму Грею?
- Да, и он сказал, что с ним все нормально. Он три раза ткнул мне в грудь
стволом своего "Томпсона".
- Мне наплевать, что с ним все в порядке. Я просто хочу знать, что он
действительно этот Джимми, как его там.
- Лоуренс, - подсказал я, отводя рукой ствол в сторону, не давая ему ткнуть
меня в четвертый раз. У Нельсона разгорелись глаза.
- Не смей трогать мое оружие!
- А ты не тыкай его в меня!
- Да я тебя...
- Я не собираюсь ссориться с тобой, Нельсон, но и не позволю издеваться и
запугивать меня. Тебе это ясно?
Опустив руку с автоматом, он сказал:
- Я тоже не стану с тобой ссориться, Лоуренс, если ты от Нитти. Но если ты
чертов агент ФБР, то считай себя мертвецом!
Артур подошел к Нельсону. Они были почти одного роста, но у Артура-Дока
Баркера были запавшие карие глаза, глубокие залысины надо лбом. Я инстинктивно
почувствовал, что он более опасен, чем Нельсон.
- Следи за своим языком в присутствии моей мамочки, - заметил Док Баркер
голосом, от которого по коже пробежали мурашки.
Нельсон раздраженно стряхнул его руку и ответил:
- Да, да, хорошо. Я добавил:
- Вы что, считаете, что агент идиот, чтобы забираться так далеко?
Нельсон начал раздумывать по этому поводу, а Док ухмыльнулся и сказал:
- Черт, конечно, нет!
Мамочка шла по лужайке к крыльцу, неся в руках свои журналы. Багаж она
оставила для мальчиков.
- Может, мне кто-нибудь поможет унести Мамочкины вещи? - спросил я.
Помогали оба. Нельсон при этом не расставался с автоматом.
Сразу за входной дверью в доме была лестница, ведущая на второй этаж.
Вестибюль рядом с лестницей заканчивался закрытой дверью. Слева располагалась
гостиная с пианино и камином. В ней стояла мягкая мебель.
Справа от входа, где были распахнуты цветастые занавеси, волновавшиеся от
легкого ветерка, залетавшего в открытые окна, была столовая. Док Баркер показал мне
кивком головы, чтобы я оставил чемоданы у лестницы.
- Мы потом решим, где расположить вас на ночь, - сказал он. Я прошел за ним в
большую с приличной мебелью столовую. Она была больше гостиной и полна народа.
У стены, на которой висело зеркало, стояла кремового цвета кушетка, на которой
сидели три привлекательные женщины. Одна из них, пикантная брюнетка с
волнистыми волосами до плеч и темными глазами, с хорошей фигуркой, спрятанной
под тонким бежевым платьем, и стройными ножками, улыбнулась Нельсону. Он встал
рядом и как хозяин положил ей руку на плечо, видимо, давая мне понять, что это его
девушка. На другом краю дивана сидела вторая брюнетка. Глаза у нее были такого же
цвета, как темная жидкость в стакане, который она держала в руке. Ее слегка опухшее
лицо говорило о том, что темная жидкость в стакане не была лечебной настойкой. На
девушке было синее платье в белый горошек с белым воротничком. И фигура у нее
была что надо!
Между ними сидела блондинка в розовом платье и маленьком розовом берете на
коротко подстриженных светлых волосах. На прекрасном молодом лице с розовыми
щечками и пухлыми губами выделялись широко посаженные большие карие глаза.
Но сейчас эти глаза были покрасневшими, она сжимала носовой платок в
маленьком кулачке и плакала, и обе брюнетки пытались ее утешить и ободрить.
Хорошенькая блондинка с карими глазами была дочерью Джошуа Петерсена -
Луизой, той самой девушкой, за которой я сюда приехал.
Пока я здоровался с этими хорошенькими подружками "мальчиков", миссис
Баркер обнимала и тискала своего другого сына. Он сидел на диванчике у открытого
окна и быстро спрыгнул оттуда при виде любимой мамочки.
- Фредди, Фредди, - повторяла она, - мой милый маленький Фредди.
- Мамочка, - отвечал он ей, - не смущай меня! Но было видно, что ему
нравилось, как она проявляла свою любовь. Он положил голову ей на плечо и
улыбался ртом, полным золотых зубов. Мамочка прижимала его к себе.
Увидев меня, этот блондин с бегающими глазками и впалыми щеками отстранил
мать в сторону. Ему было около тридцати, и он был маленького роста. Он был очень
похож на своего братца Дока, но тот выглядел плотней и старше.
- Кто это? - спросил он, указывая на меня. Его веселье куда-то испарилось.
Док, стоявший рядом со мной, ткнул в меня пальцем и сказал:
- Он привез Мамочку из Чикаго. Она сказала, что ему нужно повидать Дока
Морана, об этом просили Бойз.
Фред нахмурился и произнес:
- Нам не нужны никакие связи с рэкетом.
- В Сент-Поле говорят иное, - заметил я.
- Нам не хочется связываться с рэкетирами из Чикаго. На сколько вы собираетесь
здесь остаться?
- На ночь. Вас это устроит? Могу остановиться в городе... "
- Нет! - вклинился Нельсон. Он стоял у стены, рядом с диваном и пикантной
брюнеткой. - Ты останешься здесь.
Я решил не связываться с Нельсоном в присутствии девушки. Поэтому
примирительно ответил:
- Я - гость, и было бы неприлично делать что-то против вашей воли.
В ответ на мои слова Нельсон нагло улыбнулся. Маленькая брюнетка расплылась в
улыбке, она просто с ума сходила по нему.
Док решил представить меня всем.
- Это - Хелен, жена Большого Джорджа, - сказал он, показывая на Нельсона и
его брюнетку.
- Эта маленькая леди со стаканом в руках - Пола, подружка моего брата Фреда.
Ну, а это - Фред.
Фред кивнул мне, я приветливо ответил тем же. Пола отсалютовала мне своим
стаканом и лениво улыбнулась. Фред нахмурился, а она высунула ему язык. Я пытался
оставаться серьезным и невозмутимым.
Я направился к дивану, и Нельсон резко поднял голову. Но я не собирался
подходить к его жене. Остановившись перед Луизой, спросил:
- А вы кто такая?
Большие карие глаза заморгали, розовый язычок нервно облизнул красные
припухшие губки. Она посмотрела на женщин, сидевших рядом, как бы советуясь, что
же ей ответить, словно спрашивая у них на это разрешения.
- Это Лулу, - ответил вместо нее Док. - Девушка Кэнди Уолкера.
Взяв за руку, он осторожно оттеснил меня от дивана.
- Она нервничает, - шепнул он, - ее дружка сейчас режут на кухне.
- Что?
Он покрутил пальцем у виска.
- Пластическая операция. Ее дружок Кэнди Уолкер в последнее время здорово
"засветился": фотографии в газетах и плакаты с надписью "РАЗЫСКИВАЕТСЯ"!". Ну,
вы понимаете. Поэтому сейчас работают над его лицом, а Лулу очень нервничает, не
любит врачей. Конечно, кроме меня. Но я "оперирую" только банки!
- Слышал, что вы - хороший хирург, - заметил я. Ему это понравилось.
- Я их вскрываю и достаю деньги, - сказал он. - Да, я настоящий хирург,
специализирующийся по банкам.
Фред не прислушивался к нашему разговору, да и Мамочка тоже. Они сидели на
маленьком диванчике, как воркующая парочка влюбленных. Фред держал ее за руку, а
та смотрела на него любящими глазами. Они тихо разговаривали.
Док кивнул на кресло напротив софы, предлагая мне сесть. Я повиновался. Сам
Док уселся рядом, придвинув стул с прямой спинкой.
- Вы давно работаете с Бойз?
- Примерно около года.
- Вот как? А откуда вы сами?
Кусочек за кусочком я скормил ему историю жизни Джимми Лоуренса: родился в
Канаде, жил в Нью-Йорке, работал в профсоюзах, мальчик на побегушках у Лепке,
потом обвинение в убийстве, пластическая операция и переезд в Чикаго.
Нельсон сидел на ручке дивана рядом со своей женой Хелен и все время
ухмылялся, потом сказал:
- Лоуренс, я тебя проверю. Понял? Ты знаешь, что я работал для Бойз. Я
собираюсь сейчас кое-кому позвонить.
- Прекрасно. - Я пожал плечами. Он отошел от софы.
- Может, сделаю это именно сейчас, съезжу в город и позвоню.
- Конечно, - ответил я.
Нельсон немного постоял, потом снова уселся на ручку дивана, не убирая руки с
автомата. Другую руку он положил на плечо жены.
- Какой приятный дом, - сказал я Доку Баркеру. Вся мебель была новой, и
казалось, что стены недавно оклеили обоями - приятный рисунок в розово-желтых
тонах с цветочным рисунком. Дорогой восточный ковер, застилавший почти целиком
дубовый пол, немного не соответствовал стилю убранства комнаты.
- Да, дом хороший, - согласился со мной Док.
- А где же его владельцы?
- Верле занимается фермерством, где же еще? Его жена и два маленьких
мальчика сейчас в лавке. Мы... попросили их сходить туда, пока Док Моран оперирует
Кэнди.
- Понимаю. И здесь нет телефона? Они могут себе позволить телефон...
- Здесь есть один общий телефонный провод на несколько абонентов, - сказал
Док. - На ферме происходит много дел.
Он имел в виду, что это место использовалось как укрытие для бандитов, чтобы
сбить с толку полицейских. Он продолжил:
- Такого рода бизнес не делается по телефону, тебя может подслушать половина
соседей.
- Понимаю.
Неожиданно из-за драпированной арки появилась еще одна привлекательная
брюнетка, с овалом лица в виде сердечка, карими глазами и роскошной фигурой в
стильном платье песочного цвета с кружевным воротником. Сразу бросилось в глаза
ее очень бледное лицо.
Все присутствующие уставились на нее.
Луиза-Лулу наклонилась вперед, откинув голову назад, и начала кусать костяшки
пальцев.
Док вскочил.
- Долорес, что такое? Что случилось?
Та не могла вымолвить ни слова и закрывала рот рукой, опустив голову. Потом
подняла ее и тихо сказала:
- Этот ублюдок убил его.
Луиза закричала.
Док подошел к Долорес.
- Кэнди...
- Мертв, - сказала она.
Док быстро прошел сквозь арку на кухню.
Постояв секунду, я пошел за ним. Никто не пытался остановить меня. Луизу
удерживали две женщины на диване.
В большой сельской кухне с огромным шкафом, раковиной с насосом и дубовым
ящиком для льда на столе лежал распростертый обнаженный до пояса мужчина. У
него было привлекательное, но очень синее лицо.
На плите свистел кипящий чайник.
У стола стоял высокий мужчина, лет сорока, с темными волосами с сединой. В
трясущейся руке он держал пинцет. Темные, воспаленные глаза под пушистыми
бровями глянули прямо на меня. Он обратился ко мне, будто знал меня всю жизнь:
- Бедняга, подавился собственным языком. Я его вытащил с помощью вот этого.
Он имел в виду пинцет.
- Пытался сделать ему искусственное дыхание, но он умер. Просто умер.
- Вот дерьмо! - сказал Док Баркер. - Я пытался отговорить его от этого, ты,
проклятый шарлатан. Зачем было это затевать? Что хорошего это принесло Фредди и
"Старому Трясучке"?
Моран как бы забыл, что здесь находится покойник, и надменно возразил:
- Но они, кажется, довольны!
- Ты, шарлатан, никогда не подойдешь ко мне с ножом. Дерьмо! Ты его убил!
Моран убрал пинцет в медицинский черный чемоданчик, стоявший на столе рядом
с трупом.
- Это было неожиданное и неучтенное... осложнение.
Позади меня в дверях начала кричать женщина. Луиза.
- Кэнди!
Она пробежала мимо меня и бросилась к полураздетому телу.
- Мой сладенький... О, мой сладенький...
Слезы ручьями текли у нее по лицу.
- Ты, проклятый мясник!
Это был Нельсон. Он протиснулся мимо меня, держа в руках свой автомат.
Маленький мужчина схватил доктора за грудки и, приподняв его, отбросил с
грохотом и шумом на ящик для льда. Моран соскользнул на пол, посидел немного,
затем встал и отряхнулся. Поднял вверх голову - достоинство было восстановлено.
- Милый дружище, - сказал он, обращаясь к Нельсону, - я не успел
прикоснуться к мистеру Уолкеру. Я просто дал ему эфир.
Он показал на скомканное полотенце, лежавшее на столе.
- Я не успел даже начать операцию. В комнате нет ни единой капли крови.
- Пока еще нет, - ответил Нельсон.
- Меня мало волнуют твои угрозы, - заметил доктор. - Мои услуги вам... в
течение многих лет можно сказать бесценны! Они были самые разные. Иногда...
случаются... непредвиденные осложнения. Тут ничего не поделаешь.
В кухне была задняя дверь и доктор Джозеф П. Моран гордо проследовал к ней и
вышел. Нельсон выглянул из окна.
- Моран садится в машину. Док Баркер заметил:
- Поедет в город, чтобы напиться и погоняться за юбками.
Фред Баркер, который зашел в кухню вслед за Нельсоном, сказал:
- От него и так несет, как от самогонного аппарата. Мне кажется, что он начал
операцию уже поддатым.
- Я поеду за ним, - сказал Нельсон и сжал свой автомат.
Док подумал, потом согласно кивнул головой.
- Когда будешь в городе, можешь позвонить и проверить нашего друга Лоуренса.
Нельсон посмотрел на меня.
- Прекрасная идея, Лоуренс. Почему бы тебе не поехать вместе со мной? Может,
познакомимся друг с другом получше.
- Почему бы и нет? - ответил я.
Долорес отвела рыдающую Луизу от трупа. Ее маленький розовый берет сбился
набок и мог в любой момент свалиться. Пола, девушка Фреда Баркера, вошла в кухню
с простыней и прикрыла Кэнди Уолкера.
- Кто теперь позаботится обо мне? - спрашивала сквозь слезы Луиза. - Кто
станет заботиться о Лулу?
Она смотрела на меня, но я ей ничего не ответил. Ее маленький розовый беретик
все-таки упал на пол. Я поднял его и отдал Луизе.
Потом в дверях появилась Мамочка Баркер, упершись руками в бока.
- Заверните его и куда-нибудь унесите, - заявила она. - Уже седьмой час, мне
пора готовить ужин.
Луиза продолжала кричать, но пока Пола успокаивала ее, Фред, Хелен и Долорес,
спокойные, как упаковщики мяса, завернули покойника с синим лицом в простыню и
вынесли из дома в сарай.
Мамочка Баркер принялась скоблить стол, мурлыкая песенку. Я пошел к задней
двери, чтобы ехать в город с Нельсоном "Детское личико".
Во время нашей четырехмильной поездки в Бивер-фоллс случилось нечто
странное. Нельсон стал нормально вести себя со мной.
Я подумал, что, наверное, отсутствие аудитории заставило его временно
прекратить размахивать передо мной автоматом и строить из себя "крутого" парня. А
может, это произошло из-за того, что свой "томпсон" он оставил дома, а с собой взял
скромный армейский кольт сорок пятого калибра, который засунул за пояс. Но пока
мы ехали в "Аубурне" с опущенной крышей и я вел машину, он курил сигару,
откинувшись назад и расслабившись, делился со мной своими мыслями по поводу
Дока Морана. Солнце начинало садиться, и его лучи пронизывали поля, мимо которых
мы проезжали.
- Ты понимаешь, - говорил он, выпуская клуб дыма, - Кэнди Уолкер очень
лопухнулся, разрешив этому пьянице приблизиться к себе.
- Правда? - спросил я, отнял руку от руля и поправил очки на носу.
- Конечно. Когда вернешься, обрати внимание на кончики пальцев Фредди
Баркера. Прошлой весной док пытался соскоблить с них кожу. Ты знаешь, что этот
гениальный хирург стал с ним проделывать?
Нельсон улыбался, сигара торчала в уголке рта. Размахивая руками, он пытался
мне объяснить все доходчивей.
- Он обмотал кончики пальцев резинками у первого сустава. Потом вколол
морфий в каждый кончик пальца. Ничего себе шуточка, да? И принялся скрести кожу.
Скальпелем, как будто чинит карандаш.
Нельсон засмеялся тоненько, как ребенок.
- Он просто соскребал старую кожу. Ха-ха-ха!
- Толк был от этой операции?
Нельсон ухмыльнулся.
- У Фредди несколько пальцев воспалились - большой палец распух и стал, как
сарделька. Пришлось возить его к ветеринару, чтоб вкололи ему укол, но в течение
недели у него была высокая температура.
- Но толк от операции был?
Нельсон снова тоненько засмеялся и выпустил густой столб дыма.
- Посмотри на кончики его пальцев, сам все поймешь.
Я знал, что увижу, ведь операции по изменению отпечатков пальцев никогда не
заканчивались успешно. Упрямые индивидуальные линии возвращались к своему
владельцу. Операция была болезненной, но бесполезной.
- У этого Дока большой и болтливый язык. Он ездит в город, напивается и
начинает там гоняться за юбками. Конечно, он понимает, что к нашим женщинам ему
лучше не приставать.
Он искоса посмотрел на меня. Я должен был понять его предупреждение.
- Но Верле и Милдред дают нам возможность использовать эту ферму, чтобы
пересидеть здесь, пока все не успокоится. Поэтому нам не стоит портить отношения с
местными. Нам не нужны пьяные докторишки, выбалтывающие все каждой местной
шлюхе.
- Почему Баркеры не откажутся от его услуг? Ветер затушил сигару Нельсона, он
снова зажег ее, потом пожал плечами.
- Правильно сказал старый ублюдок, он нам нужен. Он сделал несколько
пластических операций, которые... ну, как сказать, были вполне на уровне. Как у О. К.
- О. К.?
- Ну да, Олд Крипи, Карпис. А ты его еще не видел? Он поехал в город с Милдред
и ее мальчишками. Долорес - его девица. Он очень жесткий парень и тоже из Чикаго,
из самых низов, как и я. Черт, и ты ведь из Чикаго. Может, встречался с ним?
- Я в Чикаго только около года.
- А, да, ты же с Востока!
Наверное, он пытался что-то разузнать, задавая мне подобные вопросы? Или ему
просто хотелось поговорить? Может, Нельсон был не так прост, как мне показалось.
- Значит, Моран делал операцию на лице Карписа? - спросил я.
- Да, и вполне приличную. У него не было мочек ушей, и эта примета
фигурировала во всех полицейских циркулярах. Морану удалось сделать ему что-то,
напоминавшее мочки. И еще у Карписа был сломан нос с самого детства. Моран его
выпрямил, сделал подтяжку кожи лица. Но из-за этого у него на щеках вплоть до
самых ушей полно шрамов, и от этого никуда не денешься.
- Операция помогла ему скрываться? Нельсон снова пожал плечами.
- Наверное, но мне кажется, что Карпис больше изменился после того, как
сменил прическу: стал зачесывать волосы назад да еще надел очки. Уверен, что это
ему помогло больше, чем операции Морана, но он доволен. Вот и Уолкер захотел
сделать такую операцию. Для Кэнди, падкого на женщин, это была большая жертва.
Он снова визгливо засмеялся. Смех шел откуда-то из желудка.
- Да, любимец женщин теперь поджаривается в аду. Мы уже подъезжали к
Бивер-Фоллс. Клены окружали аккуратные двухэтажные деревянные домики.
- Я все равно не понимаю, - размышлял вслух я, - почему Моран ведет себя
так, будто он незаменимый. Многие врачи подпольно могут сделать прекрасную
пластическую операцию.
Я снял руку с руля и показал место за своим правым ухом.
- Ты видишь здесь какие-нибудь шрамы?
- Нет, - признался Нельсон. - Но Моран по-разному служит Баркерам и
Карпису. Мне не стоит говорить тебе, что он связан с Бойз из Чикаго. А это может
всегда пригодиться. Есть и еще кое-что.
- Что именно?
Нельсон пожал плечами и снова выдохнул дым сигары.
- Он отмывает для них "грязные" деньги и занимался выкупом Бремера.
- Мне казалось, что это было дело Босса Мак-Лифлина.
- Его и Морана.
- Но агенты ФБР получили Мак-Лифлина, не так ли? Подобно еще одному
"отмывщику грязных денег" Джеймсу Пробаско, агенты ФБР повесили за ноги
мелкого политика Мак-Лифлина в окне "Бэнкерс билдинг", чтобы подвергнуть его
допросу третьей степени и получить нужное им признание. Он ничего не сказал, но
ему все равно грозило пять лет в Ливенворте. Конечно, ему больше повезло, чем
Пробаско, который повисел, повисел, да и грохнулся вниз на цементный двор здания
"Рукери", пролетев при этом девятнадцать этажей. Нельсон продолжил:
- Да, федовцы схватили Мак-Лифлина, но он им ничего не сказал. И у Морана до
сих пор остались связи для отмывания денег. Он любит нам повторять, что знает, где
лежат покойнички.
- Понимаю.
- Останови здесь, - приказал Нельсон, показывая на парковку перед
магазинчиком под названием "Хаббел".
Мы остановили "Аубурн", и Нельсон застегнул пиджак на все пуговицы, чтобы
скрыть засунутый за пояс "кольт". Когда мы вошли в магазин, он улыбнулся и
приподнял шляпу перед толстой фермершей с завитыми темно-русыми волосами, с
которой была хорошенькая девочка со светлыми волосами. Толстая фермерша и ее
девочка улыбнулись, и мамаша спросила:
- Вы - родственник Верле, не так ли?
- Да, мэм.
- Было бы неплохо, если бы прошел дождичек. Посевам он нужен.
- Конечно, мэм.
Мать и дочь отправились дальше, а мы прошлись по узкому магазинчику, стены и
прилавки которого были выкрашены желтой краской. И чего здесь только не было -
молотки, гвозди, удочки, всевозможные ножи. В глубине магазинчика располагался
бар с тремя отдельными кабинками.
- Здесь Верле получает весточки, - сказал тихонько Нельсон.
- Интересное местечко. Нельсон усмехнулся.
- Скобяная лавка и бар, ничего себе сочетание!
- Лучше не придумаешь, если тебе нужен гвоздодер и глоток виски.
Моран сидел у стойки бара. Он склонился над бутылкой бурбона и высоким
стаканом. Рядом за стойкой стояла грудастая, откормленная молоком и картофелем
барменша лет двадцати пяти, с короткими и кудрявыми рыжеватыми волосами в
белом переднике поверх платья в красную с белым клеточку. Она была такой
домашней девушкой! Девушка протирала стойку бара тряпкой и, улыбаясь, слушала
рассказы Морана. Он вел себя, как избалованный кумир дам. Одной рукой
жестикулировал, другой держал стакан.
Мужчина лет пятидесяти обслуживал покупателей. У него были светлые волосы с
залысинами, крепкие челюсти, на лице застыла гримаса отвращения.
- Вы не можете сделать так, чтобы ваш дружок держался подальше от моей
дочери? - спросил он Нельсона.
- Извини, Курт. Не следует разрешать ей работать в баре, если тебе не нравится,
что с ней заигрывают мужчины, - ответил ему Нельсон.
Курт, еле сдерживаясь, проворчал:
- Если она разведенная, значит, она шляется?
- Я разве что-то сказал по этому поводу? Для Верле что-нибудь есть?
- Ничего.
- Я могу воспользоваться телефоном? Курт кивнул, на его лице продолжало
оставаться неприязненное выражение. Нельсон пошел за прилавок, кивнув головой в
сторону Морана. Я все понял, подошел к его столику и сел рядом.
Моран повернулся и посмотрел на меня воспаленными глазами. На нем был
темный костюм с темным же галстуком и жилетом. День был не слишком жарким, и в
баре работали вентиляторы, поэтому он не потел и выглядел вполне достойно, правда,
слегка в подпитии.
- Я знаком с вами, молодой человек?
- Я остановился у Джиллисов и попал на последний акт вашей операции.
Он поднял бровь, пытаясь вспомнить меня, потом мрачно кивнул, но я мог
поклясться, что смерть Кэнди Уолкера ничего не значила для него. Он видел слишком
много смертей среди гангстеров и бандитов, чтобы его могло что-то волновать. Ему
приходилось работать в антисанитарных условиях, в подвалах, в номерах отелей. Он
пытался лечить бандитов, которые могли обратиться к нему только из-за страха, что
их резаные и огнестрельные ранения попадут в поле зрения полиции. Бандиты
приводили к нему своих "влипших" девиц или проституток на аборты. Он делал
бандитам пластические операции, чтобы изменить слишком знакомое для полиции
лицо. Словом, делал все, что от него требовалось. Преступному миру нужны были
Доки Мораны.
Он протянул мне руку.
- Джозеф П. Моран, доктор.
- Знаю. Я - Джимми Лоуренс.
Пожатие было крепкое, но рука тряслась. Может, от пьянства, страха или болезни
Паркинсона.
Ягодный струдель с тряпкой начал двигаться вдоль прилавка, и Моран обратился к
барменше:
- Не оставляйте меня, дорогуша! Нам нужно еще о многом поговорить!
Она улыбнулась задорной улыбкой на хорошеньком пухлом личике и сказала:
- Док, мы можем сделать это позже.
- Дорогуша, вы не правы. "Позже"... Иногда нам не представляется подобный
шанс. Вам об этом мог бы рассказать мой бывший больной Кэнди Уолкер...
Она ничего не поняла, но на всякий случай хихикнула и пошла к стойке бара, где
стоял тощий и, как видно, безработный джентльмен в комбинезоне, который, найдя
где-то четвертак, пришел потратить его на выпивку.
Я предложил перейти в кабинку, и доктор Моран согласился, забрав с собой
бутылку и стакан.
- Почему вы здесь, молодой человек? - спросил он, наливая себе бурбон, хотя
его стакан был наполовину полным. - Вам нужно от кого-то скрываться? Слышали о
моей практике? Не так дешево, но она того стоит, уверяю вас. Только не обращайте
внимания на это печальное недоразумение с мистером Уолкером. Это один шанс на
тысячу, так иногда случается. Редкий случай в медицине.
- Нет. Благодарю вас.
- Вам нужен хороший хирург, - сказал он, прищуриваясь, как бы желая получше
рассмотреть меня. - Я прекрасно учился, и передо мной была великолепная карьера,
но сейчас плыву по течению. Но это касается только меня, нас здесь интересует ваша
история. Вы скрываетесь от властей? Ну что ж, вам некого будет бояться после моей
операции у вас на лице. Я изменю ваш нос, в вас течет еврейская кровь, не так ли? Не
волнуйтесь, мы его полностью переделаем. Скулы нужно приподнять. Если кожу
натянуть посильнее, то даже такой молодой мужчина, как вы, полностью изменится.
- Доктор...
- Я могу изменить даже выражение ваших глаз. Могу поднять брови...
Они и так уже были подняты...
- ...Приподнять уголки рта. Ваша семья и ваши лучшие друзья, они вас никогда
не узнают. Так, дайте я посмотрю ваши руки. Я помогу вам избавиться от этих
чертовых линий на пальцах. Это будет легкая, почти безболезненная, маленькая
операция...
- Доктор, у меня уже была пластическая операция. Он откинул голову назад.
Потом полез во внутренний карман, достал очки в проволочной оправе и внимательно
посмотрел на меня.
- Я бы сказал, что это потрясающая работа. Кто делал операцию?
- Не ваше дело.
Он хитро улыбнулся.
- Вы совершенно правильно ответили мне, если принять во внимание вашу
работу. Но я и сам знаю, чьих рук эта операция. Послушайте, вы ничего не пьете,
сейчас мы вам закажем.
- Дорогая, я прописываю выпивку этому молодому человеку.
Приятная пышечка-блондинка подошла к нам. Она была похожа на рекламу
молодой мамочки, с которой лучше всего было делать малышей. Я заказал себе пиво.
- Здоровенькая девица, - заметил Док, наблюдая, как она уходит. Он просто
облизывался, глядя на нее.
- У нее прекрасное строение костей под сбалансированной плотью. Да, это
форма! Мне как раз требовалось отдохнуть за городом. Между прочим, что же вас
привело сюда в компанию таких людей, как наш дружок "Детское личико" Нельсон?
Мне хотелось бы добавить, что, глядя на морду этого паршивого хорька, не хочется
употреблять такое прозвище.
- Доктор, я приехал сюда, чтобы повидать вас.
- Меня? Почему? Я, конечно, счастлив, мистер Лоуренс, но зачем вам
понадобилось меня увидеть?
- Меня прислал Фрэнк Нитти.
Моран проглотил слюну, и кровь отлила у него от лица.
- Он хочет, чтобы вы приехали в Чикаго.
- Молодой человек, боюсь, что это невозможно.
- Почему?
- Потому что я сейчас нахожусь в... процессе переезда.
- Я слышал, что у вас хорошие связи.
- Вы также, наверное, слышали о моих делах с Боссом Мак-Лифлином?
- Весьма приблизительно.
- Он сказал, что мне следует избавиться от некоторых денег - я бы даже сказал
"горячих" денег. Но избавляться постепенно и маленькими суммами, выдавая их моим
патронам... Вы меня понимаете?
- Вы хотите сказать, что некоторым людям Нитти вы передавали "горячие"
деньги?
- Вы выражаетесь неделикатно, но правильно. Небольшими частями. Мистер
Мак-Лифлин считал, что так будет безопаснее. И теперь ему грозит исправительный
срок за все его труды. Что же касается меня, ну... посланник от мистера Нитти передал
мне конверт незадолго до того, как я покинул город. Мистер Лоуренс, вы знаете, что
было в этом конверте?
Я ответил, что не знаю.
- Ничего особенного, - сказал он, отпивая бурбон из стакана. - Просто одна
пуля. Вам ясно? Вы знаете, что это значит?
Это был смертный приговор.
Я сказал:
- Может, Нитти желает поговорить с вами по этому поводу?
- Он вам это сказал?
- Не впрямую. Но заметил, что было бы неплохо вернуться в Чикаго. У него есть
для вас работа.
- Понимаю. Тогда мне непонятно, почему он послал вас? Я не могу вернуться,
если он мне не дал никаких гарантий.
Моран очень внимательно посмотрел на меня.
- Если только вы не... Нет, вы не похожи на убийцу. Хотя внешний вид иногда
бывает обманчив. Например, детское выражение лица джентльмена, подходящего к...
Я повернулся и увидел, что к нам с сияющей улыбкой на лице шел Нельсон. Он
плюхнулся рядом со мной в кабинке.
- Я сделал парочку звонков, - сказал он мне. - Лоуренс, с тобой все в порядке.
Нельсон протянул мне руку.
- Ты ведь не будешь злиться на меня за то, что я хамил там, в доме?
- Нет, - пожав ему руку, ответил я.
- Хорошо.
Он глянул на Морана.
- Я разговаривал с некоторыми вашими парнями в Чикаго. Например, со Слимом
Греем.
- Его еще зовут Расселом Гибсоном. Я прекрасно его знаю. Как поживает Слим?
- спросил Моран.
- Он сказал, что Фрэнк Нитти хочет, чтобы ты вернулся в Чикаго.
- Народ в аду желает холодненькой водички, - ответил Моран и залпом допил
бурбон.
- Может, вам лучше сказать об этом им самим, - заметил Нельсон.
- Ты меня не испугаешь, мальчишка!
Нельсон улыбнулся ему. Его веко дергалось.
- Хорошо, заканчивайте пить, пора возвращаться домой.
- Я вернусь, когда мне захочется. У меня есть свой автомобиль.
- Хорошо. Можете ехать сами, но кончайте пить!
Лицо Морана побагровело. Он привстал, наклонился над столом и замахал
стаканом. Он почти кричал:
- Не пытайся запугать меня, "Детское личико"! На кого ты "наезжаешь"? Ты
думаешь, что я боюсь тебя или кого-то из вашей шайки?
Он протянул вперед руку вверх ладонью и слегка сжал ее.
- Вот вы где у меня... Все, все! В моих руках! В кулаке!
Пышная блондиночка за стойкой бара выглядела испуганной, а ее отец Курт стоял
рядом с ней, спокойно поглядывая в нашу сторону.
Моран снова сел.
- Только одно мое слово, "Детское личико", и все пропало. Понял? Все пропало!
Нельсон наклонился вперед и похлопал Морана по руке. Веко по-прежнему
дергалось. Нельсон пытался успокоить дока, а тот мрачно уставился на свой стакан.
- Тихо, тихо, Док. Вам не следует так говорить о своих друзьях. Мы же все на
вашей стороне. Правда, Джимми?
Я кивнул.
- Ты - хороший парень, Док. Просто сейчас ты немного перебрал. Сможешь сам
вести машину, или, может, кто-то из нас отвезет тебя?
- Я сам могу это сделать.
- Хорошо, возвращайся на ферму, когда захочешь.
- Я поеду сейчас.
- Хорошо, пошли.
- Я сам буду вести машину.
- Как скажешь.
Доктор встал и медленно стал выходить из кабинки, мы пошли за ним на улицу.
Уже стемнело.
Нельсон ему улыбнулся, пока мы шли к "Аубурну".
- Не забывайте, - сказал Моран, шагая нетвердой походкой и грозя трясущимся
пальцем, - я знаю, где лежат тела и дела. Знаю, знаю, где лежат тела...
Когда мы вернулись на ферму, а это было почти перед заходом солнца, все
ужинали на кухне. Стол был покрыт клеенкой и весь заставлен тарелками и чашками с
различной пищей. Тут были жареные цыплята, картофельное пюре, подливка-соус,
вареная кукуруза в початках, домашний сыр, салат из свежей капусты, белый хлеб,
кувшин с молоком, огромные куски свежего масла. А также кексы размером с
блюдечко. В комнате приятно и аппетитно пахло. За столом сидели враги
правопорядка и их шлюхи, все с аппетитом поглощали пищу.
- Садитесь, - пригласила нас Мамочка, как только мы вошли в комнату.
Мамочка была в маленьком для нее ситцевом переднике и очень суетилась. Она
подкладывала пищу, продолжала жарить цыплят. Словом, дирижировала этим
чертовым представлением.
- Берите, пока все горячее!
Ее слова были похожи на заголовок в газете.
Моран, Нельсон и я сели за длинный стол, за которым оставалось еще место для
Луизы, или Лулу.
За столом я увидел несколько незнакомых мне людей, но никто не стал
представлять нас друг другу. Я постарался забыть о том, что примерно часа полтора
назад на этом столе лежал труп с синим лицом. Я был голоден, а еда так чудесно
пахла. Что и говорить? Мамочка Баркер была отличной кулинаркой.
За трапезой я понял, кто эти незнакомые мне люди за столом. Высокий
неуклюжий мужчина в комбинезоне, видимо, владелец фермы Верле Джиллис. На его
обветренном лице голубые глаза напоминали отполированные камешки. Рядом с ним
сидела женщина помоложе и более плотная, чем он, с грустными темными глазами и
темными волосами, собранными в пучок. Это была его жена Милдред. Рядом с ней
сидели два мальчика - восьми и десяти лет с лицами ангелочков и такими же
грустными глазами, как у матери. Воспитанные мальчики тихо перешептывались друг
с другом.
- Мистер Джиллис, я вам весьма признателен за гостеприимство, - сказал я,
расправляясь с грудкой цыпленка.
- Рады вас видеть, мистер Лоуренс. Между прочим, здесь все для вас бесплатно.
- Вы так добры, спасибо.
- Просто напомните о нас в Чикаго.
- Обязательно сделаю это, с большим удовольствием.
Верле наклонился к жене и что-то ей шепнул. Она кивнула, а потом сказала:
- Миссис Баркер, я хочу вас поблагодарить за то, что вы приготовили ужин.
- Мне доставило это большое удовольствие, - ответила ей Мамочка. Она уже
сидела за общим столом. Док Моран был очень задумчив и только ковырял свою еду.
Мамочка продолжала:
- Простите меня, я распоряжалась в вашей кухне, пока вас здесь не было. Решила,
что уже поздно, и мне нужно начинать готовить.
Милдред заявила, что она "рада" этому. Но я понял, что ей это вовсе не
понравилось.
Мамочка добавила:
- Надеюсь, пока я буду здесь, вы мне разрешите готовить. Мне так приятно
баловать моих мальчиков.
Фред, сидевший рядом, проговорил с полным пюре ртом: "Мамочка, нам так
приятно отведать твоей вкусной пищи".
Все по очереди высказали Мамочке что-то приятное, забыв, что тем самым
обижают Милдред. Мне так показалось, во всяком случае. Хотя подружка Фреда Пола,
сидящая со своим стаканом виски в руках, видимо, была рада Фреду больше, чем
вкусной и обильной пище.
Я, впервые сидя в этой ярко освещенной кухне, разглядел лица женщин. Им всем,
привлекательным от природы, было немногим больше двадцати, но жесткое
выражение усталых лиц старило их лет на десять.
Среди них выделялась Хелен Нельсон. У нее было гладкое молодое лицо.
Казалось, что она никогда и ни о чем не волновалась.
Она и ее муж флиртовали друг с другом и все время хихикали, вели себя, как
молодожены. Позже я узнал, что они давно женаты и у них двое детей.
На другом конце стола напротив Мамочки сидел худой мужчина в очках с
зачесанными назад волосами. У него были узкие губы и серые мертвые глаза. Минут
через пятнадцать после ужина он вдруг решил сам представиться.
- Я - Карпис, - сказал он. Я уже догадался об этом.
- Меня все называют Олд Крипи, - добавил он, - не знаю почему.
Он улыбнулся, и эта жуткая улыбка меня потрясла. Так улыбается гадкий ребенок,
обрывая крылья жука. В этот момент он как раз отрывал крылышко цыпленка.
- Или О. К., - добавил Нельсон.
- Или О. К., - согласился Карпис. - Я откликаюсь на это имя.
Я кивнул ему.
- Рад встретиться с вами, Карпис. Он показал мне засаленную руку.
- Мы пожмем руки позже. Ваше имя - Лоуренс?
- Правильно.
- Из Чикаго?
- Сейчас да, оттуда.
- Вы для кого-то работаете?
- Да.
- Раньше я имел дела с чикагскими Бойз.
- Вот как.
- Мне не нравится Чикаго. Простой парень из Канзаса, вроде меня, предпочитает
открытые пространства. Мне нравится бежать через поле или двор, по пыльной дороге
через пересохшее русло реки. В Чикаго кругом асфальт и машины, большие дома.
Кому это нужно?
Я проглотил пюре с соусом.
- Согласен с вами. Здесь так хорошо. Мне бы тоже хотелось пожить за городом.
Карпис кивнул головой. Очки и прилизанные волосы делали его похожим на
учителя математики. Но в его улыбке сквозила какая-то угроза.
- Мне кажется, что и компания здесь получше. Мы работаем, чтобы жить, не то
что ваши приятели хулиганы, - сказал Карпис, продолжая жевать цыпленка.
Я не понял, что он хотел сказать, но выяснять у него ничего не стал.
Мамочка обратилась ко всем:
- Кому-то нужно подняться наверх и притащить сюда Луизу, ей следует поесть.
Долорес, сидевшая рядом с Карписом, заметила:
- Мамочка, мне кажется, что не следует делать это. Она в шоке, рыдает и не
может остановиться. Не надо ее трогать...
Мамочка покачала головой, глядя на оставшуюся еду на столе.
- Грех выбрасывать такую хорошую еду, - сказала она. - Бедняжке нужно
спуститься и поесть.
Пола улыбнулась, выпила глоток виски и заметила:
- Может, я отнесу ей наверх какую-нибудь еду?
Мамочка запротестовала:
- Луизе не следует прятаться, для нее же будет лучше.
Я не мог сдержаться.
- Мамочка, не думаете ли вы, что для нее будет слишком тяжело сесть за стол, на
котором она совсем недавно видела мертвым своего дружка.
Мне казалось, что у многих это заявление могло бы отбить аппетит, но за этим
столом такого не случилось. Только Моран ничего не ел и с завистью поглядывал на
стакан Полы.
Мамочка, конечно, меня не поняла и ответила:
- Это всего лишь стол.
Док Баркер, который молча и изысканно кушал, отложил свой початок вареной
кукурузы и заметил, неприятно улыбаясь:
- Мамочка, ты иногда бываешь просто невозможной.
- Не смей со мной так разговаривать! Сидя через стол от своего брата, Фред
улыбнулся золотой улыбкой и сказал:
- Ты - храбрая девочка, Мамочка. Никто в этом не сомневается.
Мамочка обиделась.
- Если кто пожелает, есть еще яблочный пирог. Никто не отказался, кроме
Морана. Он сидел за столом, сгорбившись.
Пола пожалела его и пошла в соседнюю комнату за выпивкой. Она налила для
Морана полстакана виски и добавила немного в свой стакан.
Моран быстро все выпил и, когда мы начали есть пирог, встал и объявил:
- Иду спать. Мамочка спросила:
- Док, так рано?
Он насмешливо прикоснулся рукой к груди.
- Мадам, у меня был длинный, тяжелый и сложный день. В этой самой комнате я
потерял своего пациента лишь несколько часов назад. Иногда бывают дни, когда я ищу
утешения в бутылке, но чаще всего помогает сон.
Фермерские мальчики, толкнув локтями друг друга, засмеялись: старый Док так
смешно разглагольствовал.
- Сядь, Док, - тихо сказал Нельсон, вилкой аккуратно отделяя кусок пирога.
- Вы обращаетесь ко мне... "Детское личико"?
Все замерли.
Нельсон улыбнулся и взял кусок пирога вилкой, поднес его ко рту и проглотил.
- Да, сядь.
- Я устал и не собираюсь подчиняться приказаниям...
- Сядь.
В голосе Нельсона не было угрозы.
Моран тем не менее сел, но спросил:
- Почему тебе необходимо мое присутствие здесь? Нельсон заметил:
- После себя нужно убирать, так делают люди с хорошими манерами.
Казалось, что Моран удивился, посмотрел на свою тарелку. Все было чисто.
Нельсон, как фокусник, широко развел руками, и мне представилось, что на этом
столе распростерт труп с синим лицом. Готов биться об заклад, что всем
присутствующим представилось то же самое.
У меня пропал аппетит. Я отодвинул свою тарелку с пирогом, и у меня забурлило
в животе.
- Он все еще в сарае, - продолжал Нельсон, посмотрев на Фреда. - Я прав? Вы
его оттуда не убирали?
Младший сын фермера спросил шепотом у матери:
- Кого?
Она зашикала на него. Фред ответил:
- Конечно, он там.
- Так, хорошо, ему пора, - сказал Нельсон, встав из-за стола и вытерев руки
салфеткой.
У Морана от возмущения широко раскрылись глаза, но он побаивался Нельсона и
всех остальных.
- Какая ерунда!
Док Баркер тоже поднялся.
- Я согласен с Нельсоном, вы запороли операцию, Док. Самое малое, что можете
теперь сделать, так это помочь избавиться от останков Кэнди. Вы всегда нам говорили,
что знаете, где лежат покойники. Почему на этот раз все должно быть иначе?
Вскоре пять человек вышли в темноту. Они тащили закутанное в простыню тело
Кэнди Уолкера. Нельсон хорошо ориентировался на ферме, и я решил, что он
действительно родственник Верле и Милдред. Он шел первым с фонариком в руках.
Ночь была ясной. Звезды высыпали на небе и сверкали, как бриллианты на темной
ткани. В такой компании это могли быть только краденые бриллианты.
Неполная луна также помогала освещать нам дорогу. Ночной прохладный,
насыщенный густыми запахами трав, зерна, воздух как-то успокаивал меня. Я нес три
лопаты, а Моран тащил тяжелый мешок с негашеной известью и, не переставая, что-то
бормотал.
Миновав поле, мы спустились в низинку, потом остановились возле небольшой
рощицы и начали копать недалеко от деревьев.
Копали по очереди: сначала я и Моран, потом остальные, включая и Нельсона.
Тело лежало неподалеку у деревьев.
Яму выкопали быстро, хотя она должна быть глубиной в шесть футов. Но на самом
деле оказалась даже больше размером, чем было нужно. Мне почему-то стало лучше
после физической нагрузки. Ночь странным образом осветила случившееся, и, тем не
менее, все оставалось, как во сне.
Два брата Баркеры, поскольку несли сюда труп Кэнди, сочли нужным довести
дело до конца. Они опустили тело Уолкера в яму, освободив его от простыни. Потом
тупо стояли, глядя вниз и держа в руках простыню. Нельсон стоял в расстегнутом
жилете, "кольт" сорок пятого калибра угрожающе торчал у него из-за пояса. Он
приказал Морану:
- Спускайся, тебе нужно полить ему на лицо и руки щелок, а потом засыпать
известью.
- Я не стану этого делать!
- Делай, как тебе сказали! - повторил Нельсон. Совершенно протрезвевший к
этому времени Моран, видимо, не забыл сцену в баре скобяной лавки и сказал:
- Если вы собираетесь меня убить, запомните только одно - у моего адвоката
есть конверт, где я записал все, что мне известно. После моей смерти этот конверт
будет...
- Да, да, - нетерпеливо прервал его Нельсон. - Давай спускайся и налей на
лицо и руки щелок. Это будет самая прекрасная пластическая операция, какую ты
когда-либо делал.
Фыркнув, Моран спустился в яму. Один из Баркеров подал ему уже открытую
банку со щелоком. Из могилы уже поднимался резкий запах.
- Я все сделал, - уныло заявил Док Моран, выглядывая из ямы.
Он пытался понять, позволят ли ему оттуда вылезти.
Никто ему не ответил, поэтому я подал руку и помог вылезти из ямы.
Потом к нему обратился Нельсон:
- Теперь посыпь на него известью, хватит и половины мешка. Ты можешь сыпать
на него сверху.
Моран вздохнул. Он злился, но в то же время побаивался их. Он взял мешок
извести, открыл его. Фредди стоял рядом с лопатой на плече.
Доктор посыпал труп известью, как будто сеял семена. Потом поставил
наполовину пустой мешок рядом с ямой и посмотрел на стоявшего напротив
Нельсона.
- Что теперь?
В этот момент Фред Баркер ударил Морана по затылку лопатой.
Я никогда не смогу ни описать этот звук, ни забыть. Это были, я бы даже сказал,
два звука. Первый - металлический, почти звон, разнесшийся эхом в ночи. Потом
раздался второй - отвратительный щелчок, с каким разбивается на асфальте
падающий с верхнего этажа арбуз. Я до сих пор слышу эти звуки.
Доктор Джозеф Моран, конечно, ничего уже не слышал. Упав в яму лицом вниз,
он распластался на трупе Кэнди Уолкера. Затылок у него провалился так, что были
видны мозги. Док Баркер сверху полил щелок ему на руки, высыпал в яму всю
оставшуюся известь и сбросил туда простыню. Она летела вниз, как раненая птица.
- Давай, давай! - обратился ко мне Нельсон. - Бери лопату и засыпай.
Фред, Док и я засыпали яму. Фред работал той же лопатой, какой прикончил
Морана.
Потом мы отправились обратно. У каждого из нас, кроме Нельсона, была на плече
лопата, как у гномов из "Белоснежки". Тишину темной ночи нарушали только наши
шаги по травянистой почве.
Когда мы подходили к дому, я попытался узнать у Нельсона о конверте, который,
по словам Морана, находился у его адвоката.
- Именно в этом деле ты и сыграл свою роль, - ухмыльнулся Нельсон.
- Что ты хочешь сказать?
- Когда я пошел звонить, то один звонок был к Нитти.
- И что?
- Они добрались до адвоката Морана.
- Убили его?
- Нет! Купили его. Это же Чикаго, ты что, забыл?
- Так это Нитти предложил убить Морана?..
- И Нитти хотел его смерти.
- Потому, что он передавал "грязные" деньги?
- Да, и еще Нитти волновало, как и нас, что Моран слишком много пил и болтал.
- Вот оно что...
- Ты не догадывался, зачем тебя сюда послали? Чтобы передать Доку Морану
билет в ад. Или ты думал, что Нитти хотел его возвращения в Чикаго, чтобы тот
выпотрошил очередную шлюху?
Нитти, щедро снабдив меня водительским удостоверением на имя Джимми
Лоуренса, не сказал, что я еду со смертным приговором для Дока Морана. И вот
теперь я оказался в самом гнезде бандитов. И из-за того, что помог убить Морана, я
стал их сообщником теперь. Я не предполагал, что так случится. Но если бы и знал о
замышлявшемся, то не смог бы ничего предпринять, чтобы помешать убийству.
Теперь так же, как и Моран, я знал, где лежат покойники.
В восемь вечера на ферме все занимались своими делами. Долорес и Хелен сидели
на диване и слушали по радио Бернса и Аллена ("Грейси все еще искал своего
пропавшего брата" в их исполнении). Мамочка на маленьком столике пыталась
собрать одну из своих мозаик. Она сидела на диване у окна, и ее ножки не доставали
до пола. Милдред Джиллис находилась в гостиной, она что-то вышивала. Ее мальчики
лежали на ковре и играли в настольную игру. Время от времени они начинали шуметь,
но каждый раз Милдред усмиряла их. В кухне мужчины играли в покер с небольшими
ставками. Игроки - Фред и Док Баркеры, Верле Джиллис и "Детское личико"
Нельсон - толпились у длинного стола. Несмотря на маленькие ставки, все старались
играть серьезно, особенно Нельсон.
Я тоже играл, но, выиграв тридцать центов, вышел из игры, потому что Нельсон
так разозлился, как будто я задумал сбежать, выиграв у него все имевшиеся деньги.
Вам бы никогда не пришло в голову, что сегодня здесь умерло два человека. Один
окончил свою жизнь на этом заваленном сейчас картами и мелочью столе. Второй был
убит лопатой веселым Фредом Баркером, который сейчас, хохоча и показывая рот,
полный золотых зубов, вовсе об этом не вспоминал.
В отличие от них я чувствовал себя именно так, как чувствует себя человек,
который рыл могилу и помогал опустить туда очередного покойника.
Я вышел в ночь. Было прохладно. Прошелся по двору фермы, осмотрел разные
постройки. Это было несложно сделать, потому что на высоких столбах горели
фонари. За домом стояло несколько машин, остальные, наверное, находились в сарае.
Дверь сеновала была открытой. Слышался стрекот сверчков, и в воздухе пахло
навозом. Я увидел Карписа, маленький и хрупкий, он легко покачивался на качелях.
Карпис улыбнулся и кивнул мне головой. Его улыбка по-прежнему наводила
страх.
Я прислонился к столбу.
- Так и должно было случиться, - спокойно заметил Карпис.
- Что?
- Док Моран. Просто дело времени. - Он спокойно пожал плечами.
- Наверное.
- Мне показалось, что вам не нравится, когда убивают людей.
- Вообще-то это не мое любимое занятие.
- Я вас понимаю. О, я не против иногда проявить силу, помахать пистолетом, но
убивать мне тоже не доставляет удовольствия.
Из гостиной послышался смех. Это Грейси что-то сказал смешное по радио.
- Фредди же - наоборот, - продолжал Карпис. Его забавлял наш разговор. -
Думаю, он рожден убивать. Иногда меня поражает, как ему удается легко
расправляться с людьми с помощью своего пистолета. Он запросто может убить
любого, стоящего у него на пути, - копа, бандита или обычного человека, - ему все
равно.
Я не знал, что ему ответить на это.
- Может, потому, что Фредди рос в Озарке , или эти народные песни. Может,
это их семейная черта, ведь его старший брат Герман погиб в перестрелке с копами. А
у Дока, черт побери, просто палец чешется, чтоб поскорее нажать на курок.
- У них безопасной кажется только Мамочка. Качели поскрипывали, скрип
заглушал стрекот сверчков и все остальные ночные звуки, а также даже приглушенные
звуки радио в комнате.
- Да, Мамочка достаточно безопасная, но тоже своеобразная личность.
- Мне кажется, ее не волнует, каким образом ее парни зарабатывают себе на
жизнь.
Карпис заулыбался и покачал головой.
- Все, что делают ее мальчики, ей кажется правильным. Ничего дурного они не
могут делать, считает она.
- По-моему, сыновья так же относятся и к ней.
- Вы только посмотрите, как она держится за них, ездит с нами. И Фредди, Док, и
я - просто три брата, которые заботятся о своей Мамочке, если вдруг кто-то начнет
интересоваться нами. Это прикрытие для дураков. Что еще может выглядеть более
невинным?
Качели продолжали скрипеть, а по радио раздавался смех.
Я сказал:
- Не знал, что Нельсон тоже работает с вами.
- Обычно не с нами, но я знаю его уже много лет. Он сохраняет преданность. Он
очень храбрый и быстро на все реагирует. Мы сейчас собираемся заняться крупным
делом.
Очень внимательно посмотрев на меня, он спросил:
- Вы всегда занимаетесь рэкетом или иногда хотите подработать на жизнь
другими способами?
Я сел на качели рядом с ним. Карпис перестал раскачиваться. Но качели
продолжали двигаться по инерции.
Я ответил:
- Не понимаю вас.
Он вздохнул и снова стал раскачиваться, а я помогал ему.
- Послушайте, - сказал он, как бы объясняя совершенно очевидное маленькому
ребенку. - Мы - обычные грабители, пытались заниматься похищением, но это
другой вид воровства. И еще наша банда постоянно меняется...
- Меняется?
- Ну да, люди приходят и уходят. Я и парни Баркер, мы были вместе долгое
время. Но нам приходилось работать с разными людьми. Мы их брали к себе время от
времени. У нас нет четких правил игры, как у вас, парней из рэкета.
- Что вы имеете против парней из рэкета? Он скорчил гримасу.
- Они всегда указывают, что следует воровать, а что нет. Им не нравится, когда
воруют то, после чего на них могут обратить внимание. Они стараются "не
высовываться". И еще они больше работают, как бы точнее выразиться, - в сфере
общественных услуг.
- Общественных услуг?
- Ну, да - девочки, наркотики, букмекерство. Это не преступление, а просто
бизнес. Настоящее преступление, когда вы начинаете работать, чтобы заработать
деньги себе на жизнь - ну, например, грабите банк, взламываете запоры или
похищаете кого-нибудь. Вы должны приложить к этому усилия. Парням из рэкета это
не нравится. Тут нужно поработать. Но все равно, когда эти парни по-настоящему
обозлятся на вас... Господи... случиться может все, что угодно.
- Действительно, спросите об этом Дока Морана, - заметил я.
Карпис поднял вверх палец. Сейчас он очень сильно напоминал учителя
математики.
- Хорошо, может, Чикаго дало добро на выход Дока Морана, может, они даже и
просили об этом, но не заплатили нам ни цента. Мне, как и моим людям, не нравится
убивать людей за деньги. Пусть этим занимаются парни из рэкета.
- Зачем вы мне говорите все это?
- Потому что вы не бандит из Чикаго, - многозначительно сказал Карпис.
Ключи от "Аубурна" лежали у меня в кармане.
- Вот как?
Я передвинул руку поближе к пистолету, который находился у меня под мышкой.
- Нет, - улыбнулся Карпис. - Вы с Востока, а в Чикаго вы, как рыба без воды.
Не хотите заняться честной работой?
У меня вырвался вздох облегчения, но я постарался сделать это незаметно.
- Может быть, - ответил ему я.
- Вскоре у нас будет по-настоящему большое дело.
- Когда?
- В пятницу.
- В эту пятницу?
- В эту пятницу.
- Вы хотите сказать послезавтра?
- Правильно.
- И что будет?
- Похищение.
Прекрасно. Теперь я еще буду замешан в похищении. Я уже видел себя сидящим
на стуле и рассказывающим репортерам, как я, частный детектив, ушел в подполье,
чтобы освободить фермерскую дочку.
- Интересует? - спросил меня Карпис.
- Возможно.
- Нужно решить к завтрашнему дню. Мы уезжаем обратно в Иллинойс, в
туристский лагерь недалеко от Авроры. Там мы встречаемся с некоторыми людьми,
чтобы еще раз обсудить планы.
- Я благодарен за предложение.
- Вы могли бы нам пригодиться. Понимаете ли, мы рассчитывали на Кэнди
Уолкера. И у нас не было времени подыскать кого-то другого.
- Не понимаю, как мог Кэнди Уолкер помогать вам, если ему пришлось бы
приходить в себя после операции. Карпис криво улыбнулся.
- Нам просто нужен человек, который будет с нашими женщинами, пока мы
будем заниматься похищением. Легкая работа. Кэнди мог бы заниматься этим даже с
бинтами на морде.
- Понимаю. Ну...
- Вы получите только половину доли, половину того, что должен был бы
получить Кэнди. Остальное получит Лулу. Мы не станем обижать своих.
- Правильно.
- Это составит пять тысяч. Что вы скажете? Пять тысяч!
- Ну, я еще подумаю!
- Хорошо. Может, поближе познакомитесь с Лулу, пока будете с ними.
- Вы шутите... Она только что потеряла своего парня...
- Ее кто-то должен утешить и позаботиться о ней.
- Ну...
Он по-отечески похлопал меня по плечу. Хотя он был моложе меня, но его доводы
выглядели достаточно вескими.
Он сказал:
- Парни вроде нас вынуждены выбирать себе женщин из нашего же круга. Моей
первой девушкой была вдова Германа Баркера. Я стал с ней жить, когда тело Германа
еще не остыло. Этого не следует стыдиться - такова жизнь.
- Мне жаль эту малышку, - сказал я, имея в виду Луизу. Создавалась весьма
интересная ситуация - Карпис пытался пристроить ко мне девушку, ради которой я
пожаловал сюда.
Карпис положил мне руку на плечо.
- Джимми, только не считайте, что вы станете пользоваться второсортным
товаром. Ничего если я буду называть вас Джимми? Могу сказать, что имел дело со
многими проститутками, но я им всегда доверял.
Милдред Джиллис могла бы вышить это изречение и повесить его на стенку в
своем доме.
- Вот Долорес, она свояченица парня, с которым я работал. Она со мной с
шестнадцати лет. Только не подумайте, что она толстая, - просто беременна. Во
второй раз, и сейчас мы решили оставить ребенка - какого черта, нужно же когданибудь
начинать...
- О, поздравляю, Карпис.
- Благодарю, Джимми.
Тут я заметил маленькую фигуру, которая шагала через двор к сараю, держа в
одной руке бутылку, в другой - пистолет. Это был Нельсон.
- Что он задумал? - спросил я.
- О, он несет выпить своему другу Чейзу.
- Какому другу?
- Чейзу. Джону Полю Чейзу. Он обожает Нельсона, боготворит его.
Карпис гнусно захихикал, это хихиканье прекрасно сочеталось с его улыбочкой.
- Если бы здесь не было Хелен, мне кажется, их взаимные симпатии могли бы
приобрести другой характер.
- Что делает Чейз в сарае?
- Он сидит наверху с ружьем и наблюдает из маленького окошка, или из двери,
или откуда-то еще. Ясно?
Я посмотрел на сарай и действительно увидел открытое окошко наверху.
Потом я спросил:
- Но его кто-нибудь сменяет?
- Нет. Нельсон приказал ему занять пост, и он даже не возразил. Просто делает
то, что ему приказывает Нельсон. Сидит там наверху, читает разные вестерны и ведет
наблюдение. Уже три дня он там спит, но я никогда не видел человека, который бы так
чутко спал. Хорошо, что он с нами.
- Черт, он даже не ужинал с нами.
- Нельсон отнес ему поесть. Он хорошо относится к Чейзу, как к верной собаке.
- Здесь есть еще кто-нибудь, с кем бы я не встречался?
На лице Карписа снова появилась ужасная улыбка.
- Нет, что-то я не припомню.
Он вошел в дом, и я последовал за ним. Карпис стал играть в покер, сев на стул
Нельсона. Некоторое время я следил за игрой, потом перешел в гостиную. Там как раз
заканчивалась передача с Борисом и Алленом. Когда Джордж сказал: "Пожелай
доброй ночи, Грейси", я поинтересовался у девушки Карписа Долорес, где я буду
спать.
- Вы можете спать в постели Дока Морана, - предложила она. - Постель
теперь свободна.
- Вы шутите?
- В этом доме много комнат, но сейчас они все заняты. Нельсоны спят в спальне
наверху, Алвин и я тоже наверху. Пола и Фред, Кэнди и Лулу там же, по крайней мере
так было до сих пор.
- Где спал Моран?
- Здесь за кухней, в комнате для шитья.
- А где же ночуют фермер с женой?
- В гостиной есть раскладная постель. Да, это называлось "Отдать жену чужому
дяде, а самому идти спать к чужой тете".
- Мальчики спят там же, на матрасах.
- Действительно, весь дом переполнен.
- Вы правы. Сегодня все идет кувырком. Сейчас Пола наверху в своей и Фреда
спальне, она пытается немного успокоить Лулу.
- О...
- Да, и Лулу не хочет сегодня оставаться в постели, где спала с Кэнди. Она хочет
побыть с Полой.
- Вы считаете, что Фред не станет протестовать? Она улыбнулась. Улыбка была
приятная, не то что у ее дружка Карписа.
- Думаю, ему придется спать одному и в другом месте.
Я решил подняться и проведать Луизу. Наверху, в коридоре, встретил Полу. Она
курила, и в руке, как всегда был стакан виски.
- Привет, - сказал я.
- Привет.
Она улыбнулась как-то соблазнительно.
- Как малышка? - спросил я.
- Лулу? Она очень расстроена.
- Ей нелегко.
- Сейчас заснула, бедняжка.
- Для нее это самое лучшее.
Пола, казалось, чему-то обрадовалась.
- Вы не хотите мне помочь?
- Конечно, - ответил я.
- Пойдите и присмотрите за ней вместо меня. Ей нельзя оставаться одной.
- Но она меня даже не знает...
Пола взмахнула рукой с сигаретой в воздухе.
- Она будет долго спать. Но если вдруг проснется, то рядом с ней должен быть
кто-нибудь.
- Наверное, я пока могу здесь посидеть.
- Я не это имела в виду. Вам все равно нужно где-то располагаться на ночлег,
правда? Ложитесь вместе с ней.
- Не говорите глупости.
Она заглянула вместе со мной в комнату. Там я увидел Лулу, которая свернулась в
комочек, как маленький ребенок. Розовое платье высоко задралось на ее прелестных
белых ногах. Она крепко спала на одной из двух кроватей, составленных вместе.
Видимо, раньше это была комната мальчиков хозяев дома. С потолка, оклеенного
темно-синими обоями с серебряными звездами, свисала модель самолета. Детям,
наверное, нравилось такое ночное небо у них в комнате.
Пола отошла от открытой двери и сказала:
- Фредди будет доволен, если нам удастся поспать в двуспальной постели Лулу и
Кэнди. Вы сделаете нам одолжение. А Лулу теперь все равно. Вы ляжете отдельно, но
вы понимаете, что ее нельзя оставлять одну.
Я подумал об этом.
Пола положила мне руку на плечо. От нее несло виски, но она, стройная,
соблазнительная, в синем платье в белый горошек, была очень сексуальной.
- Я хочу вам кое-что сказать. Мой муж Чарли был убит год назад, весной, когда
брали банк. Через неделю меня подобрал Фредди. Поймите, я не такая распущенная,
как может показаться. Мне просто нужно было на кого-то опереться. И Фредди
оказался не таким плохим, как можно было бы подумать. Ему тоже повезло со мной.
Я улыбнулся ей в ответ.
- Мне кажется, что ему повезло гораздо больше. Пола похлопала меня по щеке и
снова отхлебнула из стакана.
- Дружок, тебе тоже может повезти. Лулу - отличная девушка. Еще раз скажи,
как тебя зовут?
- Джимми.
- Хорошее имя, и ты приятный парень. Может, Лулу тоже повезет. Кто знает?
Вскоре я вошел в маленькую спальню. Со мной была только сумка с нижним
бельем, носками и принадлежностями для бритья. Я решил, что мне лучше спать в
майке и в брюках поверх покрывала. В спальне у открытого окна стоял стол, на
котором на подставках в виде голов лошадей располагались книжки-малышки.
На полках, висящих на стене, лежали бейсбольные перчатки, игрушечные
пистолеты и тому подобное. Несмотря на то, что интерьер детской комнаты был явно
предназначен для мальчишек, мне показалось, что она подходит для этой тоненькой
дочки фермера, которая так крепко здесь спала.
Я лежал на спине, смотрел на скошенный потолок и на звездное небо надо мной.
Его можно было хорошо разглядеть: из освещенного двора сюда проникал свет.
Девушка рядом со мной, казалось, купалась в синевато-молочном свете.
Я подумал, что стоит дождаться, пока все уснут, а потом схватить Лулу, сесть с
ней в "Аубурн" и удрать отсюда как можно быстрее. Но я не смогу сделать этого, если
на страже сидит Чейз. Наверное, и в доме есть кто-нибудь для охраны и наблюдения.
И вообще, как можно забрать с собой девушку, чтобы она не подняла шума? Мало
того, что она перенервничала, а тут еще появляется какой-то незнакомец, хватает ее и
пытается удрать!
Потом мои мысли перекинулись к убийству Дока Морана и, наконец, к
готовящемуся похищению. Я надеялся не принимать в нем участия, хотя прекрасно
понимал, что уже увяз по шею во всех их делах. Если бы они собирались ограбить
банк, я бы постарался остаться в стороне. Но похищение? Нет. Трагедия Линдберга
поразила меня, как любого нормального человека в этой стране.
Сама идея похищения была противна мне. Почему-то в таких случаях я всегда
думал о детях. Хотя знал, что банды Карписа - Баркера специализировались на
похищениях богатых банкиров или производителей крепких напитков. Но воровать
деньги - это одно, а похищать человека - другое!
Мне было страшно. За короткое время произошло столько разных вещей, что меня
обуревали самые разные мысли. Пожалуй, я еще до конца так и не осознал, во что
"вляпался".
Я очень скучал по Салли, по ее шелковым простыням. Как бы мне хотелось, чтобы
эта маленькая детская оказалась ее белой спальней! И я еще очень жалел, что мы
поссорились перед расставанием.
Злость. Меня волновала и возбуждала моя старая подруга - злость. Злость и
крушение моих планов. Разные мысли не оставляли меня, и многое нужно было
обдумать. Меня использовали, обманули, подставили. Фрэнк Нитти заставил оплатить
мое путешествие в Страну Бандитов тем, что я помог привести приговор над Доком
Мораном в исполнение! И что я мог сделать? Злиться на Нитти значило то же самое,
что плевать против ветра. Брызги слюны все равно летели тебе в глаза!
Моя вина, да, моя собственная вина состояла в том, что с Нитти вообще нельзя
было иметь никаких дел. Он никогда не играл честно. Но с его точки зрения, игра
была полностью честной: ты - мне, я - тебе. Он сделал для меня достаточно много
- дал имя и "легенду", а также все подтвердил, когда ему позвонили. И теперь вот я
здесь. А девушка, за которой я приехал, лежала рядом со мной.
Но я не представлял себе, как отсюда выбраться.
Именно в этот момент Луиза, или Лулу, прервала мои мысли. Она проснулась и,
увидев меня, начала кричать.
Я попытался закрыть ей рот, но она продолжала кричать, не слушая моих
объяснений.
- Пожалуйста, не нужно кричать. Пожалуйста. Я здесь просто присматриваю за
вами.
По карим глазам девушки я понял, что до нее что-то начинает доходить, и вскоре
она перестала кричать.
Я убрал руку от ее губ. Крик был пронзительным, но никто не бросился к нашей
двери, чтобы узнать, что тут происходит.
Может, все привыкли к тому, что здесь по ночам кричат женщины.
Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, губы у нее дрожали, ноздри
раздувались.
- Кто... кто вы такой? - наконец смогла она вымолвить.
- Мы уже с вами встречались, я - Джимми Лоуренс, привез Мамочку из Чикаго.
Глаза немного сузились.
- А-а-а-а...
- Для меня не оказалось постели, и ваша подружка Пола попросила меня остаться
с вами и переночевать здесь.
Дверь открылась, и Пола с сигаретой во рту сказала:
- Не волнуйся, сладенькая. Мне не хотелось оставлять тебя одну этой ночью.
Значит, кто-то все-таки слышал крик Луизы. Я обратился к ней:
- Если хотите, я могу уйти.
Она посмотрела на Полу.
- Останься со мной, ты же моя подруга!
- Да, это так, но Фредди хочет, чтобы сегодня я была с ним. Ты же понимаешь
меня, сладенькая. У тебя все будет в порядке.
Я поднялся с постели и сказал:
- Я ухожу.
Луиза посмотрела на меня. Она была совсем девчонкой, в ее огромных глазах
можно было утонуть. Пола обратилась к Луизе:
- Разреши ему остаться с тобой. Тебе не следует оставаться одной.
Луиза покачала головой - ей не хотелось оставаться одной.
Пола улыбнулась и добавила:
- Хорошая девочка. И ушла.
Я продолжал стоять и смотреть на девушку в синевато-молочном полумраке,
потом спросил:
- Ничего, если я снова лягу?
Она кивнула головой и быстро добавила:
- Брюки не снимать. Я улыбнулся ей.
- Я никогда не спешу.
Несмотря на свое настроение, она мне улыбнулась.
- Все равно, не снимайте их.
- Если хотите, я могу отодвинуть эти кровати подальше друг от друга.
- Нет, нет. Все нормально. Я лег, и она повернулась ко мне спиной. Через
некоторое время я услышал, как она рыдает. Я даже хотел коснуться ее плеча, но не
стал этого делать.
Луиза повернулась ко мне. В руках у нее был зажат мокрый платок. По лицу текли
слезы. Она сказала:
- Весь мокрый, - имея в виду платок. - У вас случайно нет...
- Конечно, возьмите мой.
И я отдал ей свой платок.
Она вытерла лицо и перестала плакать.
- Я, наверное, ужасно выгляжу.
- Нормально, вы имеете право выглядеть, как вам угодно.
Она в отчаянии покачала головой.
- Он недавно был живым...
Было видно, что сейчас она может устроить истерику.
- Я убила бы этого врача.
- О нем уже позаботились.
Луиза была поражена. У нее побледнело лицо, и она тихо спросила:
- Они... убили его?
Я кивнул головой.
- Хорошо, - сказала она. Но я ей не поверил.
- Вам не следует притворяться.
- В чем?
- В том, что вы довольны убийством. Здесь так дешево ценится жизнь и смерть.
- Я на самом деле не имела в виду, что хотела бы убить Дока Морана. Он... он
был пьяница и всегда болтал так много. Но...
- Но из-за этого не стоило его убивать. Вы это хотели сказать?
Она пожала плечами, опершись на локоток, посмотрела на меня.
- Он не собирался убивать моего Кэнди, - сказала она. - Я ненавижу его за то,
что он - плохой врач. Но мне не нравится, что его убили.
Я ничего не сказал.
- Только не ждите, что я стану оплакивать его, - сказала она горько. - У меня
не осталось слез для этого старого пьяницы.
Я кивнул головой.
- Очень любезно с вашей стороны, мистер Лоуренс, что вы остались со мной.
- Называйте меня Джимми. Могу я вас называть Лулу?
- Если хотите... Джимми.
- Какое полное имя от Лулу?
- Луиза, но здесь никто меня так не называет.
- А если я стану вас так называть?
Она удивилась, но три раза кивнула.
- Луиза, вам лучше уснуть.
- Хорошо, - сказала она.
Она легла на живот и отвернулась от меня... Я лежал и смотрел на звезды на
потолке. Через некоторое время она позвала:
- Джимми?
- Да, Луиза?
- Сделайте мне одолжение...
- Конечно.
- Подвиньтесь ко мне ближе.
- Ну...
- Нет, не для этого. Мне нужно... чтобы меня кто-то обнимал. Вы ведь не станете
ко мне приставать. У вас такое хорошее лицо. Я могу вам доверять, не так ли?
- Луиза, вы мне можете доверять.
- Я повернусь на бок, - сказала она. - Прижмитесь ко мне и обнимите меня за
талию. Я сделал так, как она просила.
- Вот так... так мы спали, Кэнди и я.
- В Чикаго у меня есть девушка, - сказал я. - Иногда мы тоже так спим.
- Так хорошо, правда? Приятно чувствовать друг друга.
- Правда.
Я прижался к ней, она была мягкой, и от нее приятно пахло. Может, это были
дешевые духи, но мне нравился запах. Я почувствовал, как возбуждаюсь, и постарался
отстраниться от ее круглой маленькой попки. Но она еще крепче прижалась ко мне и
грустно сказала:
- Кэнди был таким милым.
Вскоре она снова начала тихо плакать в мой носовой платок. Возбуждение
оставило меня. Я продолжал обнимать ее за талию, прижимая к себе.
- Что мне делать без тебя, Кэнди? Что мне теперь делать?
Я гладил ее по голове и приговаривал:
- Тихо, тихо. Вскоре Лулу уснула.
Я тоже уснул, но проснулся от жуткого крика, подскочив в постели.
- Какого черта, что это такое?
Луиза сидела у стола и причесывала свои короткие светлые волосы. На ней было
то же самое розовое платье, в котором она была вчера. Она, как и я, спала в одежде.
Девушка улыбнулась. Лицо у нее было не накрашено, и ей вполне можно было дать
тринадцать лет. Но такие тринадцать, что мальчишки, глядя на нее, начинают
переосмысливать свое отношение к девочкам.
Она забавно улыбалась.
- Глупый, это поет петух. Ты что, никогда раньше не был на ферме?
Я провел рукой по лицу. Солнечные лучи начинали пробиваться в окно, хотя
казалось, что на улице еще было темно.
- Нет, - ответил я. - Я на ферме в первый раз.
- А я росла на ферме. Мой отец - фермер.
- Ты по нему скучаешь? Она выглядела очень грустной.
- Иногда, но мне кажется, что он по мне не скучает.
- Почему?
- Потому что считает меня плохой девушкой. Грешницей!
- Твой отец - верующий человек?
- Слишком религиозный. Он бил меня ремнем, потому что я не была такой же.
- О, мне так жаль.
Она пожала плечами.
- Но даже когда он меня бил, я знала, что он меня любит.
- Извини.
Она положила на стол щетку, подошла к постели и села рядом.
- Иногда люди таким образом показывают свою любовь к вам.
- Когда они тебя бьют?
Она кивнула.
- Я не считаю, что это наилучший путь. Я бы сама никогда не смогла когонибудь
ударить. И Кэнди, он меня почти не бил. Наверное поэтому я так сильно его
любила.
Кажется, сегодня утром ей стало легче. Она признала тот факт, что Кэнди умер.
Может, в этой компании смерти были обычным явлением.
- Ты когда-нибудь видела, как кто-то умирал?
- Да, дважды.
- Ты хочешь сказать, что видела, как умирали люди, работавшие с Кэнди?
Она кивнула.
- Их подстрелили на работе.
- Понимаю.
- И Кэнди убивал людей. Я не ходила с ним на работу, поэтому никогда этого не
видела. И мне не хочется думать об этом.
- Кто те люди?
- Те, кого он убил? Охранник в банке и заместитель шерифа. Кэнди не любил
вспоминать об этом.
- Да?
- Да. Он боялся электрического стула.
Я ничего не сказал.
- Теперь ему нечего бояться, - заметила Луиза и снова заплакала, прижавшись
лицом к моей груди.
Я держал ее в своих объятиях. Когда она успокоилась, я вытер ей глаза
покрывалом, и она храбро улыбнулась мне. Я утонул в ее прекрасных карих глазах.
- Вы не воспользовались моим положением в прошлую ночь.
Я судорожно проглотил слюну.
- Многие мужчины не удержались бы от этого.
- Ничего не могу сказать по этому поводу.
- Вы тоже могли бы это сделать, я была такой беззащитной.
- Мне кажется, вы храбрая девушка. Когда меня увидели ночью, то закричали
так, что напугали бы любого.
Она покачала головой.
- Это ничего не означает. Вы могли силой овладеть мной. Мужчина всегда может
сделать это, если он захочет женщину.
- Вы хотите сказать - изнасиловать ее.
Она кивнула головой.
- У нас с девушкой так не знакомятся.
- Откуда вы приехали?
- С Востока.
- Поэтому вы такой учтивый джентльмен? Я улыбнулся.
- Меня в первый раз называют джентльменом.
- Наверное, я стану вас так называть. Джентльмен Джим. Настоящий джентльмен
в этом паршивом мире.
- Можно просто Джимми.
- Нет, мне нравится Джентльмен Джим.
Луиза тоже улыбнулась. Она изо всех сил старалась быть веселой, и я был рад, что
она так старалась.
- Как скажешь, - согласился я.
Она схватила меня за руку и вытащила из постели.
- Пошли, Джентльмен Джим... Старушка-девушка с фермы хочет показать тебе
настоящую ферму. Пошли быстрее...
По двору разгуливала дюжина кур. Они усердно разыскивали пищу. Две курицы,
одна с желтыми лапами, другая с сине-зелеными, танцевали на месте и клевали чтото,
напоминавшее рваную кожаную перчатку.
Перехватив мой удивленный взгляд, Луиза сказала:
- Это шкурка крысы. Ее оставила кошка, когда покончила свои дела с ней.
- Курам все равно, что есть на завтрак, не так ли?
Луиза ответила мне совершенно серьезно:
- Это еще не куры, они начнут нестись, когда им будет семь месяцев.
Луиза взяла меня за руку и повела мимо амбара и силосной башни по мокрой от
росы тропинке. Мы встретили полдюжины черных и коричневых коров. Они лениво
пережевывали свою жвачку, глядя на нас с выражением скуки. Потом мы прошли по
полю, на котором возвышались снопы, напоминавшие маленькие вигвамы.
- Это ячмень, - пояснила Луиза. Она вытащила колосок из снопа, растерла его в
руках и поднесла зерна к губам. Сдула труху и протянула мне ладошку, чтобы я
посмотрел на зерна.
- Вы любите пиво?
- Конечно.
- Это тот самый ячмень, который используют в пивоварении.
Она бросила зерна на землю, и мы двинулись дальше.
- У мистера Джиллиса пятнадцать акров ячменя.
- Сколько всего акров земли у Джиллиса?
- Восемьдесят.
- Это много?
- И не много, и не мало.
Пели птицы. Я никогда не видел столько чистого неба. В Чикаго приходится
задирать кверху голову, чтобы среди небоскребов увидеть кусочек неба. Единственной
птичкой, которую я видел в городе, был попугай Анны Сейдж.
Я задал вопрос Луизе:
- Он может на это жить?
- Мог бы, если бы на ячмень были подходящие цены. Но этот ячмень достанется
его коровам.
- Мне кажется, что с такой землей и с такими урожаями фермеры могли бы жить
неплохо.
Луиза пожала плечами. Она шла впереди меня и уже не держала меня за руку,
просто показывала мне дорогу.
- Мистер Джилли и так нормально живет, если иметь в виду его приработок.
- Вы говорите о гостях у него в доме?
Луиза кивнула.
- Вы до этого жили здесь? - спросил я ее.
- Несколько раз.
Мы стояли на краю ячменного поля. Луиза показала мне на поле, где позже можно
было косить сено.
- Эта трава потом станет сеном для коров и лошадей мистера Джиллиса. У него
для этого отведено около шести акров угодий.
Мы пошли дальше, миновав участок земли, где было полно камней и сорняков.
- У любого фермера всегда имеются такие куски земли, которые он не смог
привести в порядок, - заметила девушка. - А вот кукурузное поле.
Я шагал за ней по тропе вдоль зеленых рядов кукурузы, которые были всего в
несколько футов высотой. Она сказала, что эту кукурузу заложат в яму для силоса.
Луиза объяснила, что ее специально поздно посеяли на силос. Но впереди была
кукуруза, которую Джиллис посеял в конце мая на зерно.
Я шел за ней вдоль этих рядов кукурузы. Они были почти такого же роста, как я.
Луиза с удовольствием вдыхала сладкий, ароматный воздух и улыбалась. Она была в
своей стихии.
Мы прошли поле желтого клевера, направляясь к участку, как она сказала,
люцерны. Луиза сорвала несколько маленьких красных цветочков и произнесла:
"Коровы обожают люцерну". Она считала, что у Джиллиса слишком мало люцерны -
всего два акра. Мы прошли еще одно поле - с овсом, его также сжали и сложили в
копны. Луиза объяснила, что им хорошо откармливать свиней.
- Из-за цены?
- Да, мой отец получал два доллара за восемьдесят фунтов молока. Но это было
несколько лет назад. Сейчас это стоит меньше доллара, поэтому ячмень скармливают
свиньям. Мясо подороже молока.
- Неприятно.
- Банки сбивают цены на продукты фермеров. Поэтому я не считаю таким
плохим то, что делали Кэнди и все остальные.
- То есть - грабили банки?
Она взглянула на меня, широко раскрыв карие глаза.
- Да. Банки старались лишить фермеров их собственных ферм и вообще работы.
Мы подошли к большому полю, усеянному белыми цветочками, которые
трепетали на легком утреннем ветерке. Девушка пояснила, что это гречиха.
- Всего один акр, - продолжала Луиза экскурсию. - Гречихой кормят птицу и
свиней. Вы знаете, сколько Верле дадут, если он попытается продать ее? Пенни за
фунт.
И грустно покачала головой.
- Такова жизнь фермера.
- Но вы все равно скучаете по ней, правда? Она смотрела себе под ноги.
- Может быть. Немного.
Мы спустились с ней в низинку и уселись под деревьями. Пела какая-то птичка. Я
спросил Луизу, знает ли она название птицы.
- Малиновка. Она ничего не знает о Депрессии.
- Луиза, почему бы вам не вернуться домой?
- Домой?
- На ферму, к отцу.
- Я не могу вернуться.
- Почему?
Она сидела, обхватив колени руками. У нее были красивые ноги. Белые и
стройные.
- Я была замужем и до сих пор не разведена.
- Понимаю.
- Мой муж Сет плохо относился ко мне. Даже хуже, чем отец. Но он был очень
похож на отца. Может, поэтому я и вышла за него замуж.
Мне показалось, что для дочери фермера она хорошо разобралась в ситуации. Если
бы ей удалось порвать с ужасным миром, в который ее ввел Кэнди Уолкер, Луиза
могла бы стать неплохой хозяйкой.
- Вы не можете вернуться к вашему отцу?
- А он меня примет?
Риторический вопрос, но я сейчас не мог на него ответить.
Пока я размышлял, она сама ответила на него.
- Он не захочет принять меня обратно. Я - грешница, падшая женщина. А что
касается Сета, то он меня, наверное, застрелит. Он сам говорил мне об этом.
- Он так говорил?
Она крепче обхватила колени, как будто ей стало холодно, но утро было жаркое.
- Он предупреждал, если я когда-нибудь свяжусь с другим мужчиной, то мне -
конец! - Я чуть было не рассказал ей то, о чем говорил мне ее отец, - что Сет уже
развлекался с другими женщинами. И он вовсе не желает возвращения Луизы. Кроме
того, со времени ее бегства прошел уже год.
- Ну и потом, я не уверена, что захочу вернуться к отцу, если даже он согласится
принять меня обратно. Вернуться на эту маленькую ферму, после всего, что я
повидала в жизни?
Я не стал говорить, что жизнь, которую она вела с Кэнди Уолкером, могла
присниться только в кошмарном сне.
Я просто предложил ей:
- Может, вам стоит все начать сначала, поехать в большой город и попытаться
найти там работу?
Она вытянула свои хорошенькие ножки. Розовое платьице обнажило ее коленки.
Луиза ответила мне:
- В школе я изучала машинопись. Вы знаете, я училась почти два года в средней
школе.
- Вы ясно выражаете свои мысли, и у вас правильная речь.
Девушке это понравилось. Она широко улыбнулась мне. Она была такой свежей,
как этот приятный запах, когда мы проходили по полю пшеницы и кукурузы.
- Вы знаете, я много читаю и мне нравится ходить в кино. Я всегда мечтала
стать... но вы будете смеяться...
- Нет, не буду.
- Актрисой. Ну, вот, я все сказала, теперь можете смеяться. Каждая глупая
девчонка с фермы хочет убежать в город и стать звездой.
- Иногда им это удается, - сказал я, вспоминая Салли.
- Ну, мне удалось хотя бы удрать с фермы. Я уверена, что моя нынешняя жизнь
немногим отличается от жизни в шоу-бизнесе.
- Вы тоже много путешествуете.
- Но даже если я стану машинисткой, секретарем, это ведь не так уж плохо,
правда? Работать в большом городе, и это один шажок к успеху. Я не смогу оставаться
с Баркерами. Теперь, когда Кэнди нет, не имеет смысла оставаться с ними.
Я коснулся ее плеча.
- Почему бы вам не поехать домой. Дайте шанс вашему отцу. А потом можете
отправиться в большой город, если захотите. У меня в Чикаго есть друзья. Я смогу вам
помочь.
Луиза потрогала мое лицо рукой, от которой приятно пахло зерном, и сказала:
- Вы очень милый, мой Джентльмен Джим. Действительно она много читала -
разные романтические журналы. Это точно!
- Вы такой честный и хороший!
Я был лжецом, пытающимся манипулировать ею, чтобы выполнить задание моего
клиента. Поэтому я не мог полностью согласиться с нею.
- Ну, все немного не так. Мне просто кажется, что такая хорошенькая девушка,
как вы, не может вести такую дешевую и опасную жизнь.
Я боялся, что она обидится, но этого не произошло.
Луиза подняла юбку вверх и медленно задрала ее еще выше. Я увидел ее бедра и
светлый треугольничек между ног. И никакого нижнего белья.
Девушка не из скромных!
- Я знаю, что Кэнди еще не остыл в своей могиле, - сказала Луиза. - Но это не
имеет значения. Его нет, а вы здесь. Я вас хочу, вы мне нужны.
Наверное, мой клиент не предвидел такого поворота событий.
Я заметил ей:
- Луиза, мне кажется, я не должен это делать.
Она расстегнула платье и спустила его до пояса. Ее груди с розовыми сосками
были круглые, красивые. Я расстегнул брюки.
Когда я вытащил из бумажника фирменный презерватив "Шейх", Луиза сказала
мне:
- Нет-нет, он тебе не понадобится.
- Ты хочешь, чтобы я...
- Не волнуйся, я не забеременею.
Более чувствительный мужчина от такого замечания немного поостыл бы, но меня
уже сводил с ума сладкий запах пшеницы, светлый треугольник у нее между ног и ее
розовые соски. Я овладел ею на траве, под деревьями. Она старательно двигалась подо
мной. Чувствовалось, что ей было приятно, она стонала и даже закричала, когда
кончила. Потом она сидела, прижавшись ко мне, - комок плоти в расстегнутой
одежде - и рыдала.
Очень скоро я оделся.
И только тогда я обнаружил, что мы расположились рядом с участком
свежевскопанной земли.
Это была могила, где лежали Кэнди Уолкер и Док Моран.
Меня начало тошнить, я как бы опять почувствовал запах извести. Но желудок был
пуст, поэтому ничего со мной не случилось.
Луиза стала нервничать. Она встала и начала застегивать пуговицы на платье.
- Что такое?
- Ничего.
- Нам нужно вернуться к завтраку.
- Хорошо.
- Угу, - заметила Луиза. Она обратила внимание на кусок земли, где не росла
трава. - Интересно, что здесь посадили?
"Ничего такого, что сможет вырасти", - подумал я.
- Пошли обратно.
Когда мы вернулись на ферму, все уже сидели за столом. Пола, у которой тарелка,
как у настоящего алкоголика, была пуста, правда и в руках пока отсутствовал ее
обычный стакан виски, хитренько улыбнулась Луизе. Та покраснела, а я нахмурился,
глядя на Полу. Остальные, казалось, ничего не заметили. Мы сели и начали завтрак.
На этот раз готовила не Мамочка, а миссис Джиллис. И завтрак был превосходный:
яичница с беконом, жареный картофель с соусом и много молока.
Казалось, что Мамочка была слегка расстроена. Особенно когда ее мальчики Док и
Фредди наслаждались видом пищи и ее запахом и вкусом.
Карпис сидел рядом со мной. С другой стороны от него была его Долорес.
- Вы можете привести себя в порядок в нашей комнате, - предложил он.
- Благодарю.
- Там есть зеркало, полотенца и тазик. Но сначала вам придется спуститься вниз
и принести себе воду. Если захочется побриться.
- Да, вид у меня не самый парадный. Он поправил очки.
- У нас здесь все очень просто.
Нельсон положил себе столько еды, что ее хватило бы на двоих. Он сидел
напротив меня рядом со своей пикантной брюнеткой-женой.
- Я слышал, что вы поедете с нами и займете место Кэнди Уолкера, - обратился
Нельсон ко мне.
Когда он сказал: "Займете место Кэнди Уолкера", Пола захохотала. Все
недоуменно посмотрели на нее. Но, слава Богу, это продолжалось очень недолго.
- Да, - ответил я; - Мне приятно оказаться в такой уважаемой компании.
Нельсон заулыбался. Его усы выглядели ненастоящими. Он походил на подростка,
который приклеил несколько волосков себе на верхнюю губу.
- Хорошо, что вы с нами, и еще раз извиняюсь за прием, который я оказал вам
вчера. Разговаривая по телефону с Чикаго, я узнал, что вы - настоящий специалист,
поэтому со мной у вас все будет о'кей.
- Спасибо, Нельсон.
- Можете называть меня Б. Д. Большой Джордж.
- Конечно, Б. Д., - сказал я. Я брился в комнате Карписа и Долорес, когда туда
вошел Карпис, одаривая меня своей ужасной улыбочкой.
- Вы забыли это, - сказал он, протягивая мои очки. Я положил их на столик
вчера, когда ложился в постель, и, конечно, забыл надеть сегодня утром.
- Спасибо, - сказал я, продолжая бриться.
- Я вижу, что в них обычные простые стекла, - сказал Карпис.
Я подумал, хватит ли у меня смелости убить этого ублюдка прямо сейчас.
- В моих тоже, - продолжал он, постукав по своей проволочной оправе.
- Шутите? - сказал я, продолжая бриться.
- В наших делах следует как можно чаще менять свою внешность. Я все время
стараюсь не расставаться с ними, чтобы постепенно привыкнуть к ним.
Глядя в зеркало, я улыбнулся ему.
- До сих пор забываю надевать их. Конечно, помогает пластическая операция, но
очки тоже меняют облик. Вы со мной согласны?
- Абсолютно.
Карпис положил мои очки на столик.
- Мы уезжаем сегодня, в разных машинах и через определенные промежутки
времени. Я кивнул головой.
- Конечно, не следует ехать всем вместе.
- Необходимо как можно меньше привлекать к себе внимания.
Может, мне повезет, если я посажу с собой Луизу в двухместный "Аубурн". Тогда
можно было бы удрать из этой компании, пока они ни о чем не догадываются.
- Я... ну как бы это сказать... уже привыкаю к Луизе.
Лицо Карписа снова осветилось страшной улыбкой.
- Вы быстро действуете.
- Она - милая девочка.
- И одинокая. Лоуренс, вы, видимо, очень нравитесь женщинам.
- Стараюсь. Не будете против, если она поедет со мной?
- Отнюдь. Я расскажу вам, как добраться до туристского комплекса.
- Если вы не против, то я возьму "Аубурн".
- Конечно. - Карпис кивнул мне головой и вышел. Я вытер лицо, оставил тазик с
мыльной водой на комоде и прошел через коридор в комнату мальчиков. Луизы там не
было. Нашел ее в другой комнате, с желтыми обоями и большой двойной кроватью с
ярко-желтым покрывалом. Она собирала свои вещи. Луиза глянула на меня через
плечо.
- Это была наша с Кэнди комната. Она продолжала собирать вещи...
- С тобой все в порядке, Луиза?
- Все нормально, - грустно ответила она. Но я не был уверен в этом.
Я подошел к ней и коснулся плеча.
- Что такое?
- Я нехорошая. Так всегда говорил отец.
- О чем ты говоришь?
- Мы занимались этим. Ты и я. Мы занимались с вами любовью, но не прошло
еще и одного дня со смерти Кэнди. Почему я такая плохая?
- Это - моя вина, я заставил тебя.
Это была неправда, и мы оба знали об этом, но Луизе почему-то стало легче после
моих слов. Она повернулась ко мне, обняла и прижалась головой к моей груди.
- Не осуждай меня, - попросила она.
- И не собирался этого делать.
- Мне нужно было, чтобы меня любили, а ты был таким милым. Я хотела тебя.
- Луиза, ты очень красивая, и я никогда не забуду, как мы с тобой занимались
любовью под деревьями.
Ей понравилась моя фраза. Она звучала так романтично и трогательно, как в
романах из журналов, которые она упаковывала вместе со своей одеждой. Журналы
были ее и Мамочки Баркер.
Я ей сказал:
- Ты поедешь в моей машине.
Я решил пока не торопить события и не говорить, что ей придется удрать от своих
друзей-бандитов и вернуться домой к папочке. Еще время не пришло.
- Мы едем в туристский лагерь недалеко от Авроры, так?
- Да.
- Там так хорошо, и мы можем жить в одной комнате. Я хотела спросить, ты
хочешь этого?
- Очень.
- Передай мне альбом с вырезками, пожалуйста. Он лежит на столике.
Я передал ей толстый, распухший от находящихся в нем вырезок альбом.
- Что там такое? - спросил я ее.
Она положила альбом в чемодан, поверх одежды, раскрыла и показала его мне. Я
сразу увидел заголовок: "Убит охранник банка".
- Это вырезки из газет, в которых писали о Кэнди, - ответила девушка.
Казалось, она говорила об известном актере. - В некоторых из них я тоже
фигурирую.
Я пролистал альбом. Ограбления банков, перестрелки и налеты на заправочную
станцию, на ювелирный магазин, похищение Бремера. Я даже нашел там ту вырезку,
которую показывал мне ее отец. В этой статье она (неизвестная подружка бандита)
была изображена полицейским художником по описанию свидетелей.
Пока я переворачивал страницы, Луиза смотрела на вырезки с довольной улыбкой,
полной ностальгии.
- С Кэнди прошел кусочек моей жизни, - сказала она. - Этот кусочек
принадлежит ему и мне. Она захлопнула альбом и закрыла чемодан.
- Извините, - заглянул Карпис. - Планы изменились. Вы должны отвезти
Мамочку. Она говорит, что вы ее водитель. Не пытайтесь спорить с ней.
Он улыбнулся страшной улыбкой и исчез.
- Полагаю, что увижу тебя позже, - сказал я, - в туристском лагере.
Она обняла меня и подарила поцелуй, длинный, романтический, как в журналах.
А потом я ушел.
Потому что не привык спорить с Мамочкой.
Итак, мы с Мамочкой снова ехали вдвоем в "Аубурне" сначала вниз по хайвею 19,
потом повернули на хайвей 22 к югу по направлению к Авроре. Она по-прежнему не
могла найти по радио какую-нибудь народную музыку, зато обнаружила новые
рекламные щиты "Бурмы шейв" вдоль дороги и, бубня, читала их мне. Еще она
мурлыкала под нос церковные гимны.
Я не обращал внимания на Ма, привык к ней. Мне, конечно, хотелось, чтобы
рядом была Луиза, и я попытался бы выпутаться из этого дела. Мы ехали медленно,
случайные "фордики" "модели Т" с фермерами за рулем не спеша тащили прицепы с
сеном. "Аубурн" мог с легкостью обогнать любой такой экипаж несмотря на узкую,
всего в два ряда дорогу, но мне не хотелось торопиться. А Мамочка говорила:
- Держитесь правее... от встречной машины... проскочили на волосок... От этой
жестянки... Ой! Ой! Осторожнее!
Было уже утро, когда мы добрались до туристского лагеря в нескольких милях
севернее Авроры. Отсюда выложенный гравием подъездной путь вел к отелю, где
полудюжина двухкомнатных белых сборных домиков для туристов образовывала дугу
на фоне леса. Среди домиков высился один коттедж больших размеров. Если
остановиться здесь, то можно увидеть бессмысленно горящую при солнечном свете
неоновую вывеску, объявляющую "Фокс Вэллей мотель" и "Свободных мест нет".
Кроме этого на окне центрального коттеджа была прикреплена карточка,
повторяющая сообщение "Свободных мест нет", написанное разборчивыми черными
буквами.
Долговязый загорелый мужчина лет сорока, с обветренным лицом, в панаме, белой
рубашке с потеками пота и в бурых мешковатых штанах, сидел на скамейке и
поглощал мороженое из стаканчика.
Я вылез из "Аубурна" и, не выключая двигателя, подошел к нему.
- Мест нет, - сказал он, глядя не на меня, а на свое мороженое.
- Мы делали предварительный заказ, - сказал я. Тогда он уже внимательно
взглянул на меня.
- Имя?
Я посмотрел на Ма. Она высунулась из автомобиля и сказала:
- Хантер.
Мужчина кивнул, из стаканчика капало на колени. Он не обращал на это
внимания.
- Маленькая женщина разместит вас, - сказал он, указывая пальцем на дверь с
сеткой.
Я вошел внутрь, там располагались регистрационная стойка и небольшая унылая
приемная; единственным украшением этой узкой комнаты была полка с почтовыми
открытками. Но никакой маленькой женщины не обнаружил, был только колокольчик,
в который я и позвонил.
"Маленькая" женщина появилась из прохода за стойкой левее стенки, на которой
висели ключи от комнат. "Маленькая" женщина весила около 210 фунтов и имела
рост 5 футов десять дюймов . Она могла преспокойно засунуть "Детское личико"
Нельсона в свой карман. На ней было веселенькое сине-белое цветастое платье, но
сама женщина выглядела подавленной.
- Никогда не видела вас раньше, - сказала она, глядя на меня озабоченно и
строго. Ей было тридцать с небольшим, но держу пари, что многие сказали бы, что ей
за сорок. Ее волосы были собраны в уже седеющий пучок, который, казалось, никогда
не расчесывали, несколько подбородков, в которых как-то терялось ее красивое лицо,
нависали один над другим. У нее были зеленые беспокойные глаза.
- Мы никогда не встречались, мэм.
- Но вы один из них, - сказала она обвиняюще.
- Полагаю, что да. Тяжелый вздох.
- Сколько комнат вам надо?
- Две.
Она сняла с доски позади себя два ключа и вручила их мне, взглянув на меня
исподлобья.
- Держитесь подальше от моих Эдди и Кларисы.
- Не понял?
- У меня двое детей, Эдди - семь, Кларисе - восемь. Они считают, что ваш друг
Нельсон - необыкновенный. Я больше не хочу, чтобы они восторгались кем-нибудь в
вашем роде.
Хотя в действительности я не был уголовником, но обиделся на такое отношение.
- Наши деньги почему-то вас устраивают, - огрызнулся я.
- Это на совести моего мужа. Если бы он сам не отсидел срок, он не относился
бы так приветливо к вашей публике, - она так замотала головой, что ее нижняя губа
затряслась - то ли она разозлилась, то ли собиралась расплакаться, а может, и то и
другое. - Вы доведете его до гибели.
А может, он просто отбудет еще один срок. Он, должно быть, жадный тип, этот
любитель мороженого на скамейке; в это время года было много туристов,
заполнявших лагеря, вроде этого. Но они должны были платить, возможно, полтора
доллара за комнату за ночь. Туристы из моей команды, которые скоро прибудут сюда,
заплатят раз в двадцать больше.
Я подвел Ма к ее домику. Каждая белая сборная постройка была разделена на две
пронумерованные комнаты. Половина домика, которую я должен был занять с Луизой,
была немного дальше. Я начал перетаскивать вещи Ма, а она, не успев войти,
немедленно вытянулась на одной из двух кроватей и стала читать журнал "Фотоплей"
с Клодеттой Кольберт на обложке. Мне пришлось сделать две ходки, чтобы
перетащить все ее барахло. Когда я второй раз вносил ее вещи, она уже заснула и даже
храпела, журнал лежал на ее обширной груди. Улыбающееся лицо Клодетт
вздымалось и опускалось.
Я решил и сам вздремнуть в своей комнате. В ней тоже стояли две кровати,
разделенные несколькими футами, и я рассчитывал не сдвигать их и ночью. Дочь
твоего клиента, напомнил я себе. Но мои мысли о происшедшем утром на ферме,
однако, указывали, что интересы моего клиента, возможно, не будут соблюдены в этой
маленькой, оклеенной красноватыми обоями комнате.
Первым делом я решил воспользоваться туалетом, имевшимся в каждой комнате.
Опорожняя свой мочевой пузырь, я размышлял о том, как приятно ощущать себя снова
в двадцатом веке - даже если справа от меня в ванне ползает насекомое, здоровенное,
как мой большой палец. Я и не подумал уничтожить его. Пусть живет. Я снял брюки и
вздремнул.
Разбудил меня стук в дверь. Взглянув на свои часы, я обнаружил, что было около
двух часов. Я вытащил свой пистолет из-под подушки и подошел к открытому окну, на
котором легко колыхались занавески под слабым летним ветерком. Я выглянул
наружу.
Большой высокий мужчина - грудь бочонком, круглолицый, румяный,
темноволосый, лет тридцати с небольшим - стоял там без пиджака и в подтяжках.
Ручка пистолета сорок пятого калибра торчала у него из-за пояса.
Через несколько секунд я понял, кто это был - очень часто видел его фотографии
в газетах.
Чарльз Артур Флойд. "Красавчик".
Он снова постучал.
- Лоуренс? Джимми Лоуренс?
Я приоткрыл дверь так, чтобы руку с пистолетом не было видно.
- Верно, - сказал я, стараясь изо всех сил не выдать себя ни голосом, ни
выражением лица, что узнал его. - Кто там?
- Меня зовут Чарли Флойд, - улыбнулся он маленьким, как у купидона, ртом.
Его круглое лицо светилось. У него, как у Полли Гамильтон, были щечки яблочком.
- Я слышал о вас много хорошего от наших общих знакомых.
- От кого, например?
Он по-прежнему улыбался, но теперь в его улыбке появилась какая-то
настороженность.
- Нельсона, Карписа, ну и других. Откройте. Позвольте мне войти. Вы же видите
обе мои руки и мой пистолет. И сами, конечно, навели такой же на меня, так что же
вам тревожиться?
Я отступил и открыл дверь, наставив на него свой пистолет.
Он вошел и закрыл за собой дверь. Его темные волосы, разделенные пробором,
блестели от бриолина. У него были маленькие карие глазки и большой нос.
- Уберите стреляющую железку, - сказал он, все еще по-дружески улыбаясь.
- Никто не упоминал вашего имени.
- Ну вы-то знаете, кто я.
- Вы "Красавчик" Флойд.
Он вздрогнул.
- Не верьте газетной брехне. Никто меня так не называет, никто, кроме этих
тупых задниц из ФБР.
Он протянул руку. Она выглядела, словно телесного цвета рукавица кэтчера .
- Мои друзья называют меня Чок. Сокращенно от Чоктоу.
- Чоктоу?
- Так называют мое любимое местное пиво в холмах, откуда я родом. - Он
похлопал рукой по своему объемистому животу. - Я питаю к нему слабость, и вот
доказательство.
Потом он снова протянул руку, которую я, заткнув свой пистолет себе за пояс,
пожал. Это было крепкое рукопожатие, он мог себе позволить носить на себе немного
жира, потому что мускулов у него было больше.
Чок присел на край кровати.
- Это я должен быть осторожным, Джим. Ничего, что я называю тебя Джим?
- Нормально. А почему ты должен быть осторожным?
Он пожал плечами.
- Никогда не слышал о тебе до того, как Нельсон позвонил мне сегодня утром. Я
пожал плечами.
- Попал в это дело в последнюю минуту, что тут особенного.
Флойд кивнул, поцокал языком.
- Жалко Кэнди Уолкера. Работал с ним несколько раз. Хороший парень. Хотя
мило с твоей стороны, что заменил его. Я слышал, ты связан с чикагской компанией.
- Да, можно сказать.
Он ласково указал в мою сторону пальцем.
- Ты не хочешь пойти и позвонить кому-нибудь из своих друзей сейчас, до
наступления завтрашнего дня?
- Зачем?
Он медленно покачал головой.
- Фрэнк Нитти не одобрил бы то, что мы собираемся сделать. - Потом он
ухмыльнулся, словно озорной мальчишка собственной шутке, отчего его маленький
ротик растянулся, а щечки-яблочки стали еще выпуклее, - нет, не одобрил бы.
- А почему?
- Ты еще не знаешь, как обстоят дела, не так ли, Джим? Ладно, чего уж там,
узнаешь, для этого достаточно времени. - Он взглянул на карманные часы. - Ты ел?
- Я проспал ланч.
- Вечером мы устроим барбекю . Тот малый, что заправляет заведением,
обеспечит кур, и Ма приготовит их для нас. Я слышал, она превосходная повариха.
- Ма Баркер? Да.
- Эй, Джим, да сядь же, вот и стул есть, а то ты заставляешь меня нервничать, -
сказал он с добродушной улыбкой. Казалось, в нем не было и намека на
недоброжелательность. Он не был похож на некоторых коротышек, которые часто
размахивают своими автоматами. Ему, как боксеру-профессионалу тяжеловесу, проще
было прибить вас, хлопнув, желая удачи, ладонью по спине.
Поэтому я его послушался и сел.
- В Чикаго ты откуда приехал? - спросил он. Я выдал ему стандартную байку
Джимми Лоуренса, это заняло какое-то время. Итак, мы уже разговаривали минут
пятнадцать. Он выглядел милым и нравился мне. Но я, конечно, понимал, что он
выкачивал из меня информацию, проверял, пытался понять, можно ли мне доверять.
Через некоторое время он хлопнул себя по бокам ручищами и встал.
- Я бы выпил кока-колы. А как ты? Угощаю.
Я согласился и последовал за ним. Мы пошли к центральному строению, возле
которого по-прежнему сидел мужчина в панаме, уже не занятый мороженым, следы
которого остались на его брюках. Возле скамейки, под карточкой на окне "Свободных
мест нет", находился ящик со льдом и кока-колой. Флойд бросил туда несколько
никелей и вытащил из него две запотевшие бутылочки.
Мы сели на скамейку рядом с парнем в панаме, Флойд заговорил о погоде, будто
накатывает волна жары, и парень поддакивал, я молчал, слушая их разговор. Мы
медленно попивали колу. "Маленькая" женщина то и дело сердито выглядывала в
сетчатую дверь. Очевидно, Флойд нравился ей не больше, чем я.
Возле дерева остановился большой коричневый "бьюик-седан", и из него вышел
"Детское личико" Нельсон. На нем были расстегнутый жилет, шляпа с помятыми
полями, оружие отсутствовало. В машине оставались его жена Хелен на переднем
сиденье, Фред Баркер и Пола на заднем.
Нельсон подошел к Флойду:
- Как дела, Чок?
- Не жалуюсь, - ответил Флойд. Нельсон кивнул мне.
- Привет, Лоуренс. Я кивнул ему в ответ.
Парень в панаме вскочил, словно чертик из коробочки, заулыбался подобострастно
и затряс руку Нельсону.
- Рад видеть тебя, Джорджи, - сказал он.
- Ты хорошо выглядишь, Бен.
Бен, гордо улыбаясь, обратился к Флойду и показал пальцем на Нельсона:
- Мы вместе сидели в Джолиет.
Кивнув, Флойд глубокомысленно ответил:
- Хорошо иметь друзей.
Сетчатая дверь открылась, и оттуда вывалились светловолосый мальчик и
темноволосая девочка. На мальчике были рубашка в синюю и красную полоску и
штаны из чертовой кожи; на девочке - хлопковое платьице в голубую клетку. У
детишек, похожих на мать, были хорошенькие личики.
Они тут же подбежали к Нельсону, закружились вокруг него, подпрыгивая и
смеясь.
Пытаясь удержаться от улыбки, он сказал:
- Почему вы думаете, что я что-то для вас привез?
- О, я это знаю, дядя Джорджи, - сказал мальчик, в то время как маленькая
девочка только повизгивала от радости.
Жена Нельсона высунулась из окошка машины, глупо улыбаясь и восхищенно
наблюдая за тем, как ее муж общается с детьми.
Подняв вверх руки, словно полицейский, регулирующий уличное движение,
Нельсон сказал:
- О'кей, о'кей, допустим, я привез что-то для вас. Может быть. Вы знаете
правила игры...
Он сел на скамейку, на которой сидел его приятель по Джолиет - Бен, теперь Бен
уже стоял возле сетчатой двери, с глупой улыбкой глядя, как его дети стараются
угодить Нельсону.
Мальчик и девочка стояли и ждали сигнала.
Нельсон поднял руки вверх, словно ему кто-то дал такую команду, и сказал:
- О'кей, обыскивайте меня!
Дети, визжа, начали обыскивать его, заглядывая в каждый карман, и находили
конфеты - в основном "Тутси роллс" и несколько разноцветных леденцов.
Когда у каждого из детей оказалась пригоршня конфет, Нельсон, все еще стоя и
размахивая руками, сказал:
- О'кей, о'кей! Только обещайте, что не будете их есть до ужина.
И он хитро подмигнул им, а те с визгом и смехом убежали.
А "маленькая" женщина все еще стояла за сетчатой дверью и наблюдала за всем
этим. Нельсон, заметив ее, улыбнулся.
- Я заехал купить конфет, прежде чем оказаться здесь. Не хотелось
разочаровывать этих маленьких сорванцов.
Она холодно взглянула на него, затем скрылась в доме.
Нельсон пожал плечами и попросил у Бена ключи от комнат. Тот с готовностью
принес их.
Прежде чем поехать к своему домику, Нельсон сказал Флойду:
- Мы никогда не работали вместе. Но будущее покажет.
- Непременно, - Флойд, улыбаясь, кивнул. Но мужчины не обменялись
рукопожатиями. Чувствовалось взаимное уважение, но и в то же время какое-то
напряжение в их отношениях.
Нельсон ухмыльнулся, его усы по-прежнему выглядели фальшивыми.
- А ты даже не знаешь, что все это может означать, правда, Лоуренс? Ха, ха, ха!
Тебя ожидают сюрпризы.
Затем он сел в "бьюик" с женой и другими и отъехал дальше, к своему домику.
- Ну, пошли, - сказал Флойд.
Мы бесцельно, держа руки в карманах, прогулялись за домами, миновали деревья
и спустились к берегу реки, в спокойной воде которой отражались деревья и солнце.
Мы сели на склоне, глядя вниз на реку. Флойд сорвал травинку и принялся ее
жевать.
- Когда-нибудь думал завязать? - спросил Флойд.
- Что завязать?
Он улыбнулся, его щеки покраснели и надулись так, что казалось, вот-вот лопнут.
- Завязать с преступной жизнью, дружище. - Он глядел вдаль через реку на
деревья. - Не хотелось ли тебе поставить на всем этом крест?
- Иногда, - ответил я.
- Тебе лучше бы расстаться со своими чикагскими ребятами.
- Почему так?
- Они деловые люди.
- А вы разве нет?
Он рассмеялся.
- Мы мелкая рыбешка. Того сорта, которую заглатывает крупная рыба.
Я понял, что он имеет в виду. Таким, как Капоне и Нитти, всегда найдется место в
жизни, как говорил
Карпис. Синдикат - это "бизнес, обслуживающий общество". Грабители были
отмирающим племенем. И некоторые из них, похоже, понимали это.
- Возьми, к примеру, эту ерунду: "Красавчик", "Детское личико". Этими
именами никто нас не называет. Это все придумали газеты, только не думаю, что по
своей инициативе.
- Не думаешь?
- Я думаю, что Куммингс и Гувер стараются сделать из нас дураков.
Куммингс был министром юстиции, человеком, который возглавил объявленную
ФБР войну преступникам.
- Зачем? - спросил я.
- Зачем? Представляют нас бешеными псами, а сами выглядят героями, когда
хватают нас.
- Ну, они нас еще не схватили. Он покачал головой.
- Это дело времени.
- Мой опыт подсказывает, что они чертовски невезучие.
Флойд кивнул, жуя травинку.
- Но зато их так много.
- Да, и они получили оружие. Могут теперь пересекать границы штатов.
- Я ведь добыл так мало, чтобы чем-то похвастаться.
- Да?
- Я занимаюсь этими делами с двадцати лет. Начал совсем мальчишкой. Но моя
прибыль слишком мала, чтобы скопить что-нибудь. А жизнь такая дорогая, ты же
понимаешь.
- А говорят, что ты просто раздал много денег. Он улыбнулся, как бы
застеснявшись.
- Да, кое-что. Но я не Робин Гуд, как думают. Позаботился о некоторых моих
друзьях, только и всего. А они позаботились обо мне и о моих родных.
Флойд задумчиво смотрел на реку.
Потом он сказал:
- У меня есть сын девяти лет. Чуть старше, чем сын Бена. И у меня красивая
жена.
Он пожевал травинку, потом живо обернулся ко мне.
- Хочешь взглянуть?
- Конечно.
Довольно улыбаясь, он достал из заднего кармана брюк бумажник. И показал мне
моментальный снимок своей жены - милая темноволосая женщина в белом платье и
шляпке и обнимающий ее рукой сияющий мальчик в брючках и белой рубашке.
- Симпатичный мальчуган, - сказал я, - и жена славная.
Он смотрел на фотографию, улыбка таяла, но продолжал смотреть.
Затем вложил снимок обратно в бумажник и засунул его в карман.
Я сказал:
- Они хорошо одеты, выглядят сытыми и здоровыми.
Флойд кивнул.
- Я их всем обеспечиваю. Но как долго это может продлиться? Жизнь не будет
вечной. Я старею, а время проходит мимо меня. Сейчас самая пора переправляться
через реку.
Я не понял его и сказал об этом.
Он улыбнулся.
- Иногда берешься за что-то наперекор здравому смыслу.
- Что ты имеешь в виду?
- Берешься за работу, которая сулит такую добычу, что ты сможешь начать
новую жизнь. У меня пересохло во рту.
- Такого рода работа нам и предстоит завтра? Он кивнул с подобием улыбки на
губах купидона. Я сказал:
- Мне только известно, что это похищение.
- А ты знаешь, что это большая шишка? Вызов нации, как об этом закричат
проклятые газеты.
Я почувствовал, как холодок пробежал у меня по спине.
- Нет, - сказал я.
- Это так, Джим.
Он встал и пошел наверх по склону. Я последовал за ним.
- Кто? - спросил я.
- Они тебе сказали, сколько ты должен получить?
- Моя доля? Что-то около пяти тысяч.
- Будет больше, я обещаю тебе.
- Но кто, Чок?
- Я не хочу говорить тебе, пока не буду знать, что ты вошел в дело, полностью.
Для надежности.
- Я уже вошел. Так кто?
- Один из тех, кто должен прикончить нас.
- Кто?..
- Гувер. Джон Эдгар Гувер. Правая рука министра юстиции. А теперь давай
поспешим, Джим. Подходит время для барбекю.
Вскоре после того, как мы с Флойдом вернулись к главному строению туристского
лагеря, подъехал еще один "форд-седан", управляемый Доком Баркером. Рядом с ним
сидел Карпис, а Долорес и Луиза на заднем сиденье. Бен принес ключи от их домиков.
Луиза, увидев меня в окошко, засияла, выскочила из "седана". Мы знали друг друга
меньше чем двадцать четыре часа, а она схватилась за мою руку, словно утопающий за
соломинку.
Забрав багаж, я проводил ее в комнату.
- Две кровати, - сказала она разочарованно.
- Луиза, я не уверен, что мы должны повторить то, что произошло сегодня
утром...
Мне показалось, что она огорчилась, широко расставленные карие глаза стали
грустными. Господи, Луиза выглядела изумительно - коротко подстриженные
белокурые волосы, розовые щеки, надутые губки, гибкая, но округлая фигурка в
облегающем бело-розовом ситцевом платье с бантиком-шнурком на шее. Она села на
край кровати и подняла подол юбки до того места, где ее молочно-белые бедра
говорили "Привет!" над кромкой чулок.
- Тебе не кажется, Джимми, что иногда ты бываешь слишком деликатен?
Позже, когда я оказался со спущенными и болтающимися вокруг моих ног
брюками, а она в задранной вверх юбке, я уже, наверное, не был слишком деликатен.
Луиза на некоторое время ушла в ванную, потом вернулась посвежевшей и
воодушевленной. Мы легли рядом, в одежде, застегнутой почти на все пуговицы, и она
закурила. Я ни разу не видел ее курящей.
- Хочешь затянуться? - спросила она, предлагая сигарету.
- Спасибо. Не обзавелся такой привычкой.
- Мой папочка, наверное, выпорол бы меня за это. Меня Кэнди приучил.
Она назвала имя Кэнди, который для нее уже ушел в прошлое.
Это не значит, что она была холодной или бессердечной, она была маленькой
горячей штучкой, во всех отношениях. Просто она познавала жизнь на разбойничьей
дорожке.
- Скоро будем ужинать, да?
- Действительно скоро. Ма снова кухарит.
- Она хорошо готовит, - пыхнула сигаретой. - А это милая комната.
- Да, не надо ночью бегать наружу.
- Да, и ванна, и все прочее. Хотя эти дурацкие обои, не поймешь, какого цвета, то
ли пурпурные, то ли коричневые? Из-за них и комната выглядит маленькой, почему
они выбирают все такое темное?
- Это чтобы мы не замечали тараканов.
- О, - сказала она, кивая и не переставая затягиваться своей сигаретой.
Сквозь тонкую стенку доносилась музыка кроватных пружин.
Луиза захихикала.
- Еще кто-то балуется рядом.
- А кто устроился в соседней комнате?
- Думаю, Нельсоны.
- Что ж, тогда это не баловство. Они женатые люди, так что это хорошо и для
Господа, и для всех.
Она согласилась, поняв буквально мою иронию. Женский голос за стенкой
повторял:
- Меньше... меньше... о, меньше... Я сказал:
- Не означает ли это "больше"?
- Она говорит "Лес" - это имя, сокращенное от имени Лестер. Ведь настоящее
имя Нельсона - Лестер Джиллис.
Для меня это было новостью.
- Луиза, золотце. Можно тебя спросить, только серьезно?
Она пожала плечами.
- Конечно.
- Сегодня утром ты сказала, что не можешь иметь детей. Ты молодая женщина.
Ты проверялась у доктора?
Стараясь выглядеть безразличной, она пыхнула сигаретой.
- Доктор и сделал меня такой. Однажды я забеременела от Кэнди, и доктор,
который занялся мной, сделал все не так, как надо.
За соседней дверью стонала жена Нельсона.
- Прости, - сказал я. Она безразлично пожала плечами. - Позднее меня
осмотрел настоящий доктор. Он-то сказал, что теперь я не смогу иметь детей, и слава
Богу. Я не хочу обзаводиться детьми, от них только беспокойство.
Матрасные пружины за стеной продолжали ритмично
скрипеть, жена Нельсона повторяла:
- Лес! Лес!
Я притянул девушку к себе.
- Не беспокойся ни о чем, все будет хорошо. Она смотрела на меня
повлажневшими карими глазами.
- В самом деле?
- Я обещаю.
Она обняла меня крепко. Отчаянно крепко. Наконец за стеной все стихло.
Через несколько минут кто-то постучал в нашу комнату и крикнул:
- Кушать подано! Это был Нельсон.
- Время спускаться к жратве, влюбленные пташки! Ха-ха-ха!
За центральным строением, в котором жили "маленькая" женщина, Бен и их двое
детей, был маленький дворик, окруженный каменной стеной высотой примерно по
пояс. В центре его стоял покрашенный в коричневый цвет стол для пикников,
достаточно большой, чтобы за ним разместилась дюжина людей. На одном конце
стола лицом друг к другу уже расположились "Детское личико" и его жена Хелен.
Недалеко находился широкий кирпичный очаг высотой с человеческий рост, с двумя
топками. В нижней полыхали дрова, в верхней, арочной формы, сужавшейся к трубедымоходу,
находились железные решетки. Мамочка в ситцевом фартуке поверх
одного из своих цветастых балахонов переворачивала половинки кур, распростертых
на нижней решетке, поливая их время от времени густым красным соусом. Горшок с
тушеными бобами ждал своего часа на верхней решетке.
Стол был почти накрыт, и вскоре вся банда, простите такое выражение,
приступила к трапезе. Здесь были блюда с зажаренными на решетке курами,
несколько мисок с салатом из шинкованной капусты, горшок с тушеными бобами,
пиво, кока-кола, молоко и множество бумажных салфеток, "Детское личико" Нельсон,
"Красавчик" Флойд, братья Баркеры и девушка Фреда Пола, "Страшила" Карпис и
Долорес - все поглощали блюда так, словно оказались на семейном пикнике. Бен,
"маленькая" женщина и их двое детей тоже сидели на конце стола. "Маленькая"
женщина, надо сказать, приготовила очень вкусный салат, и еще раньше, в полдень,
развела огонь, чтобы можно было зажарить кур. Но сама она почти ничего не ела и ни
с кем не общалась.
Ее дети не отрывали глаз от Нельсона, который подмигивал им, а они, довольные,
улыбались ему и друг другу. Хелен, его жена, наблюдая за ними, сказала:
- Я скучаю по нашим двоим детишкам. Нельсон на мгновение опечалился, - я
видел его таким единственный раз, и ответил:
- Мы должны найти возможность заскочить к матери и повидать их. Должны.
Луиза восхищенно шепнула мне: "Как мило!"
Рядом с Нельсоном за столом сидел темноволосый, темноглазый мужчина,
который ел спокойно, изысканно держа жирную курицу в руках. Он был наделен тойкрасотой,
что наповал убивает женщин. Даже когда он сидел, было видно, что ростом
он намного выше Нельсона. Это был сообщник Нельсона - Джон Поль Чейз,
преданный ему, как собака. Мне казалось, что он должен был остаться на страже в
заднем амбаре у Джиллисов. Я не видел, как он приехал, видимо, прибыл позднее на
своем собственном автомобиле.
Чейз в разговоре не принимал участия. Единственное, что я услышал от него, -
это просьба передать ему соль.
Время от времени Нельсон обращался к нему, называя его "Джи Пи", что-то
говорил, а Чейз только кивал в ответ. Использование инициалов как сокращенного
имени было начинанием, которое Нельсон пытался привить в этих кругах, правда,
пока без видимого успеха.
Темами разговоров за столом были бейсбол (возьмут ли "Кардиналы Сент-Луиса"
приз) и бокс (выиграет ли Росс у Мак-Ларнина повторный матч в следующем месяце)
и как хорошо готовит Ма (лучше, чем Бетти Крекер).
Док Баркер, который почти не принимал участия в разговоре, неожиданно сменил
его направление.
- А где наш друг Салливан?
Флойд, с руками, красными от соуса и жирными уже от второй съеденной курицы,
взглянул на него и сказал:
- Он сегодня неважно себя чувствует, но на дело пойдет.
Фред Баркер оторвался от своей курицы, ухмыльнулся, сверкнув золотыми зубами.
- Пригрозили?
Флойд улыбнулся.
- Нашли подход.
Док спросил:
- Он готов к делу?
- Конечно, - ответил Флойд.
- Я никогда не работал с этим парнем.
- Я работаю, - сказал Флойд дружелюбно, но довольно твердо.
- Я никогда даже не слышал о нем.
Флойд опустил свою курицу.
- Я никогда не работаю с кем попало. Док.
- А я этого и не говорил, Чок. Нельсон, поедая тушеные бобы, спросил:
- А почему ты не привлек своего приятеля Ричетти? Я думал, что он был твоей
правой рукой.
- Он на ремонте. Получил недавно пулю.
- Сожалею, - сказал Нельсон, - полагаю, он скрывается в Куксон-Хилле, да?
Флойд отрицательно покачал головой.
- Мы теперь избегаем эти холмы. После того, как ФБР и полиция штата
прочесали это место в минувшем феврале, там больше оставаться нельзя.
Карпис, который разделил половину курицы с Долорес, сказал:
- Я слышал, что в той облаве они зацепили лишь мелкую рыбешку, только
дюжину уголовников.
Он коротко хохотнул и добавил:
- Тысяча легавых облазила холмы и собрала только мелочь, которую дают на
сдачу. Флойд кивнул.
- И все же при губернаторе, который намерен поддать жару, мы держимся
подальше от холмов. Мы укрываемся теперь в другом месте.
- Я полагаю, шайка Ликавели помогает вам? - спросил Док.
- Да, - ответил Флойд, - мы платим им за это.
Док, вздохнув, кивнул.
- Да, настоящая жизнь не дешева, не так ли?
- Жизнь человека дешева, - сказал Флойд, - это проживание становится
дорогим.
Луиза, которая оказалась более изысканным едоком, чем Джон Поль Чейз (она
была единственным человеком за столом, срезавшим мясо с курицы ножом и вилкой в
отличие от остальных, пользовавшихся для этого собственными руками. Должно быть,
папочка вколотил в нее какие-то манеры), покончила со своей едой и принялась
жаловаться, что ее кусают москиты. Солнце клонилось к закату, и в воздухе появились
насекомые.
Флойд встал.
- Прекрасные дамы, вы можете убрать со стола, если вам угодно, и уйти в
помещение от мошкары. А нам, мужчинам, еще предстоит поработать.
Карпис вытер свое лицо и руки салфеткой и тоже встал.
- Да, мы должны заняться делом. Пошли в мой домик.
И мужчины отправились в его коттедж.
Домик Карписа был похож на наш, только кровати находились у
противоположной стены комнаты. Кроме того, в ней было несколько принесенных
дополнительно складных стульев. Каждый взял себе стул или присел на край кровати.
Я сел в дальнем углу комнаты лицом к Карпису. Он сейчас напоминал школьного
учителя, стоял у стены, к которой прикрепил большую самодельную нарисованную
пастельными карандашами карту чикагского района Луп.
Последним пришел Флойд со своим похмельным партнером Салливаном на
буксире - неприметным парнем в темном костюме, в темных очках, который
отсутствовал на обеде. Они уселись возле двери, где я не мог их хорошо видеть.
В комнате, куда набились все эти люди, было душно, большинство курили, хорошо
что не сигары. С вечера подул легкий ветерок, проникавший в полуоткрытые окна.
Многие были без пиджаков, мой легкий белый костюм скрывал пистолет, спрятанный
под мышкой. Если уж я собирался сыграть во "Всемирной серии преступлений", то
должен был иметь свою пушку наготове.
Карпис в белой рубашке, застегнутой до самой шеи, и мешковатых коричневых
брюках, в очках, стоял у карты со сложенными руками, немного сутулясь.
- Я полагаю, всем известна наша цель.
Нельсон горько хохотнул.
- Мы собираемся сцапать большую фигуру из ФБР. Громкоголосого сукина сына,
который, сидя за своим столом, черт бы его побрал, называет нас трусливыми
крысами. Мы собираемся сцапать его, вытянуть большие деньги, а потом убить.
- Нет, - сказал Карпис, указав на Нельсона пальцем, словно на мальчишку в
своем классе. - Мы не убьем его.
- Почему? - спросил Нельсон.
- Потому что, - пояснил Карпис, - мертвый он причинит нам больше
неприятностей. Лучше мы опозорим, унизим этого мерзавца, а затем отпустим, и этим
сделаем из него мертвого героя для федов и прессы.
В прокуренной комнате раздался голос Флойда:
- Я согласен. Этот сукин сын любит называть нас "подлыми", "злобными" и
"бешеными псами" и тому подобное. Если мы убьем его, то подтвердим его
высказывания.
- Дерьма собачьего за него не дам, - спокойно отреагировал Нельсон.
- Это только предоставит министру юстиции, боссу Гувера, больше аргументов
против нас, - сказал Флойд. - А потом он просто посадит другого сукина сына в
кресло директора ФБР. Так мы ничего не добьемся. Предстоящие дни и так будут
достаточно горячими.
Карпис подвел итог.
- Джордж, послушай. Похищение Гувера - это только часть того, что мы
должны предпринять, чтобы свести счеты с сукиным сыном. Конечно, нам нужно
пригвоздить его к позорному столбу и показать, насколько он глуп. Конечно. Но
настоящая цель нашего дела - это захват настолько важной фигуры, чтобы
правительство вынуждено было выложить по-настоящему солидные деньги, чтобы
заполучить его обратно. А то, что от этого всем федам станет тошно, на это наплевать.
Док Баркер, сидевший рядом со мной, нетерпеливо сказал:
- Бросьте гоняться за собственным хвостом, ребята. Я вообще не уверен, что из
этого что-то получится. И буду не уверен до тех пор, пока кто-нибудь не покажет мне,
как реально может сработать такая дурацкая затея.
Фред Баркер согласно кивнул.
- Да, да! Я тоже! Карпис продолжал:
- Вот почему мы здесь, Док.
Док сказал:
- Из того, что ты мне рассказывал, я понял, что вы планируете сцапать Гувера
прямо на улице, перед собственным зданием офиса федов.
Господи Иисусе...
- Последний раз, когда мы пытались что-то подобное предпринять в Лупе, то, помоему,
еле унесли ноги. Нам чуть было не отстрелили задницы, - напомнил Баркер.
- Ты несправедлив, Док, - возразил Карпис, - если бы мы не попали в аварию,
все прошло бы чисто.
- Чепуха. Ты угодил в аварию из-за уличного движения, а потом копы свалились
на нас, как мухи на дерьмо.
- Но в основе план был хорош, и на этот раз он сработает.
- Ты собираешься использовать тот же самый план, что при ограблении почты?
Карпис улыбнулся.
- Вот именно. "Бэнкерс билдинг" находится напротив почты, куда мы наносили
последний свой визит. С учетом наших ошибок мы вполне можем применить тот же
план.
Док покачал головой.
- Учесть наши ошибки? Из этого провала с почтой вывод следует только один -
не стоит что-либо предпринимать в Лупе. Работа в больших городах - паршивое
дело. Здесь, в провинции, черт возьми, можно совершить налет на заведение и
умчаться, как дьявол, зная отходные пути, чтобы остаться на свободе. Но в больших
городах... Карпис выглядел расстроенным.
- Давай, Док, высказывайся откровеннее...
- В больших городах приходится иметь дело с уличным движением, на каждом
углу копы, один сигнал по радио, и слетаются сотни машин. ...К черту. К тому же
применять план, который уже один раз провалился... Ну, извини, Крипи, я удивляюсь
на тебя...
- Док, ты же знал, о чем пойдет речь, чего ж ты теперь отбрехиваешься? - сказал
Нельсон.
- Я полностью за то, чтобы сцапать Гувера. Это отличный способ свести счеты и
получить большие деньги. Понял? Но почему бы не захватить его на трассе или на
железнодорожном вокзале, когда он приезжает в город или уезжает, - ответил Док.
- Но это тоже работа в городе. Док, - сказал Карпис.
- Да, конечно, но там ее легче проделать, чем в этом проклятом сердце Лупа. Не
забывай - я принимал участие в наезде на почту и видел, как летают пули.
- Док, - вмешался в разговор Нельсон, - почему ты не позволишь Карпису
изложить для нас весь план?
И Карпис изложил.
Он использовал карту по мере того, как рассказывал, отмечая карандашом
различные маршруты.
По полученной информации, Гувер прибывает завтра утром на один день в
чикагское бюро подразделения расследований, чтобы побеседовать с Пурвином и
Коули и воодушевить агентов. Однако Карписа больше интересовал ужин Гувера с
прокурором штата Кортни и комиссаром чикагской полиции. Это была церемония
раскуривания трубки мира, проводимая по инициативе Гувера, который пытался
найти пути к сотрудничеству между ФБР и местными копами; мне казалось, что
прокурор штата и комиссар полиции используют эту встречу, чтобы просить об
отзыве Пурвина. Копы прикрывали уже несколько раз проколы федов, взять хотя бы
падение-самоубийство Пробаско, а взамен получили лишь ушат грязи, который на них
в прессе вылил самодовольный Малыш Мел. Так что встреча должна была послужить
примирению.
Эти соображения появились у меня, когда Карпис сообщил, что Гувер планировал
ужин с Кортни и комиссаром в семь часов в отеле "Бисмарк". За несколько минут до
семи машина из офиса прокурора штата должна была подхватить Гувера у "Бэнкерс
билдинг" и отвезти его в "Бисмарк".
- Откуда ты получил такую информацию? - спросил улыбающийся Нельсон.
Карпис зловеще улыбнулся.
- От друзей из высоких кругов, - ответил он, не уточняя, каких именно.
Я предположил, что все это разнюхал и сообщил адвокат Луи Пикет: у него было
довольно много ниточек в офис Кортни.
План Карписа был прост, но коварен. Автомобиль прокурора штата имел
отличительные знаки. Это был черный "Гудсон" с красной и зеленой фарами и
красной звездой на подвижной фаре. Карпис договорился с "нашим любимым
подпольным гаражом в Цицеро" подготовить другой "Гудсон", точно так же
оснащенный. Кроме полицейской сирены в нем были пуленепробиваемые прокладки,
коротковолновое радио и скользящие панели в дверях, через которые можно стрелять
из револьверов.
Карпис планировал использовать этот автомобиль для захвата Гувера.
В настоящем автомобиле прокурора штата в городском гараже возле Сити-Холл в
какой-то момент спустит колесо, что и задержит выезд за Гувером на несколько
минут. Этого времени будет достаточно, чтобы Гувера успел подхватить автомобильзамена.
Карпис продолжал, указывая по карте:
- Если захват пройдет гладко, наш "Гудсон" продолжит движение по Кларк к
Джоксену и повернет на восток, в направлении к "Бисмарку". После этого мы
пересядем в другую машину.
- Значит, у нас будут припрятаны еще машины? Где? - нетерпеливо спросил
Нельсон.
- У погрузочной площадки на этой аллее, - Карпис указал место на карте. -
Вечером здесь малолюдно. Мы запихнем Гувера в багажник второго нашего
автомобиля и уедем, легко и просто.
- Легко и просто, - подхватил Док, - если захват пройдет гладко. А вдруг чтото
сорвется? Например, если кого-нибудь из нас узнают или захотят взглянуть на
документы? А вдруг они пошлют другую машину за Гувером? Или если это дерьмо
подстрелит кого-нибудь прямо перед "Бэнкерс билдинг"?
Карпис, улыбнувшись, ответил:
- Мы все предусмотрели. У нас будет еще один автомобиль с вооруженными
людьми, припаркованный через дорогу, перед "Эдисон билдинг" - на Адаме,
ближайший угол от "Бэнкерс билдинг". Если начнется пальба, они прикроют отход,
открыв огонь с другого направления. Если захват пройдет гладко, они направятся по
Адаме, разбрасывая за собой гвоздики с широкими шляпками, словно хлебные
крошки, для того чтобы у идущих следом машин спустить шины, и на дорогах
произойдут пробки. На Ла-Саль запасная машина направится на север, снова
разбрасывая большое количество гвоздей, чтобы помешать преследователям сесть нам
на хвост. Затем ребята бросят этот автомобиль и на пересечении Франклин и Монро
пересядут на новый, быстро скроются.
Док скептически ухмыльнулся.
- И все это происходит в Луп... Карпис, тебе это просто снится.
- Нет, Док, это ты спишь, - ответил Карпис. - Между шестью и семью часами
вечера район Ла-Саль-стрит вымирает. Торги заканчиваются в три, к шести все уже
расходятся. Если же мы, - а запасной автомобиль и "Гудсон" пойдут разными
маршрутами, - заметим на своем пути слишком много копов или вообще что-нибудь
необычное, сразу прекращаем операцию. Любая из задействованных групп имеет
право свернуть операцию. Если "Гудсон", подъехав к месту, не обнаружит запасной
машины, значит избрали отмену. Если "Гудсон" захочет свернуть, то просто, не
останавливаясь, проезжает мимо "Бэнкерс билдинг" на восток, на Адаме.
Затем Карпис перешел к разъяснению маршрута отхода, если операция
провалится. В этом случае "Гудсон" должен свернуть на Куинси, а затем на РукериКорт
и пробиться на запад, на Адаме. А если там будет очень напряженное уличное
движение, можно, пользуясь сиреной, быстро пересечь Ла-Саль и Уэллс и проехать
под Эль. Проехав, минуя еще один квартал по Адаме, "Гудсон" повернет налево к югу
на Франклин-стрит, где сирену уже следует выключить. Проехав два коротких
квартала, "Гудсон" пересечет Джексон и нырнет в узкую аллею за
пятнадцатиэтажным зданием на северо-восточном углу. Эта аллея ведет к главной,
самой широкой, где и находится погрузочная площадка с дополнительным
автомобилем.
- Эта погрузочная площадка имеет две ниши, - сказал Карпис, - удобные и
глубокие, - машина может въехать в одну из них и скрыться от преследования.
В любом случае, удастся захват или провалится, "Гудсон" закончит здесь свой
маршрут, въехав в нишу рядом со вторым автомобилем. Все покинут автомобиль,
засунут Гувера с кляпом во рту в багажник второй машины. Из трех человек, которые
будут осуществлять захват Гувера, двое, переодетые в форму полицейских, здесь ее
быстро снимут и останутся в своей обычной одежде. Потом им необходимо выехать из
ниши на Ван Бурен и двигаться на запад.
Док, глядя на Карписа уже без скепсиса, спросил:
- А как насчет настоящих копов? Ты же знаешь, в Лупе их по два на каждый
квартал.
- Между шестью и семью часами у копов обед, поэтому их не встретишь на
улице.
Док медленно кивнул. Потом спросил:
- А трамваи? Уличное движение?
- В этот час здесь их крайне мало, а уличное движение совсем небольшое.
Нельсон согласно кивнул, добавив:
- Мало того, в это время машины направляются именно в Луп, люди едут на обед
и вечерние развлечения, и вовсе не из него.
- Но Стейт, Вабаш и прилегающие улицы будут заполнены, - возразил Док.
Карпис снова пожал плечами:
- Нам и это на руку. Если объявят тревогу, копы вынуждены будут пробиваться
через потоки машин, чтобы нагнать нас. К тому времени, когда они доберутся до
"Бэнкерс билдинг" в юго-западной части Лупа, мы уже успеем сменить автомобиль.
Затем Карпис перешел к распределению людей: три человека в подставном
автомобиле прокурора штата; двое в запасном автомобиле, один на погрузочной
площадке ждет со вторым автомобилем, еще один должен вывести из строя настоящий
автомобиль прокурора штата в городском гараже неподалеку от Сити-Холл.
Мне отводилась роль бебиситтера при дамах в квартире Мамочки Баркер на
Пайн-Гроув-авеню. Я должен оставаться там столько времени, сколько потребуется,
чтобы получить выкуп за Гувера плюс какое-то время, пока все успокоится. Мужчины
не хотели возвращаться обратно со своими подругами, пока не удостоверятся, что
захват Гувера успешно завершился.
Перед тем, кто должен был вывести из строя автомобиль прокурора штата, стояли
задачи более серьезные, чем просто воткнуть гвоздь из своего ботинка в шину
"Гудсона". Прежде всего ему предстояло через пожарный вход проникнуть в гараж,
потом проследить за теми, кого прокурор штата пошлет за машиной, и, наконец, когда
выяснится, что из-за спущенного колеса отправка машины задерживается, он должен
захватить человека, посланного позвонить об этом в офис.
- Это твоя работа, Чейз, - сказал Карпис преданному псу Нельсона Джону
Полю. Чейз кивнул.
- Просто врежь ему мягкой дубинкой или еще чем-нибудь, - посоветовал
Нельсон, - только не убивай. Карпис добавил:
- Надо постараться обойтись без трупов. Нас и так будут разыскивать. Они
должны поверить, что мы вернем Гувера живым, иначе нам выкупа не видать. Усекли
это?
Все кивнули.
- Теперь такая проблема: вдруг кого-то опознают, - продолжал Карпис. - Но
думаю, этого не произойдет, потому что Гувер со своими людьми не будет выискивать
кого-либо из нас, чтобы его подвезли на ужин. Но все же эта проблема существует.
Поэтому подхватывать его в "Гудсон" будем я, Чок и приятель Чока Салливан.
Док возразил:
- Но портреты Чока развешаны повсюду, черт побери.
- Знаю, но он крупный мужик, в полицейской униформе за рулем будет
выглядеть типичным упитанным чикагским копом, верно, Чок?
- Чертовски весело! - засмеялся Флойд. Карпис ткнул в себя пальцем:
- Моя пластическая операция и очки дают надежду, что меня не узнают. А
приятель Чока Салливан не так знаменит, как остальные из нас, он будет играть роль
другого копа, на заднем сиденье. Мы втроем постараемся устроить Джону Эдгару
Гуверу прогулку.
- Я хочу быть в запасном автомобиле, здесь, на Адаме, - сказал Нельсон, указав
на карту. Карпис согласился:
- Я точно так и думаю. Ты и Фредди.
Фредди ухмыльнулся, сверкнув золотыми зубами, и кивнул.
- Я буду за рулем.
- Док, - сказал Карпис, - ты берешь на себя погрузочную площадку. Все, что
от тебя потребуется, это сторожить подменный автомобиль.
Дока это не взволновало, он просто кивнул.
Карпис продолжал:
- Чок, Салливан и я, кроме того, станем бебиситтерами мистера Гувера. Нас ждет
подходящее местечко, - продолжал Карпис. - Никто, кроме нас, не будет знать, где
оно находится. Единственно, что можем сказать вам, это местечко безопасное. Как
только выкуп поступит, я всех разыщу и раздам деньги.
Как посторонний человек, я был удивлен, что никто из присутствующих не
высказал своих каких-либо возражений Карпису. Чувствовалось, что они доверяли
друг другу. Или, по крайней мере, доверяли Карпису.
Потом Док кивнул в мою сторону.
- А как насчет Лоуренса?
- Он бебиситтер девушек.
Раздался общий смех.
- Хорошая работенка! - высказался Флойд, по-прежнему находившийся вне
поля моего зрения. Даже Док улыбнулся.
- Лоуренс, надеюсь, тебя не надо уламывать?
Нельсон не нашел в этом ничего смешного:
- Ты получил задание, Лоуренс, выполняй его! И никаких забав.
Фред ухмыльнулся и сказал:
- Не волнуйся о своей лучшей половине, Джордж, у Лоуренса руки уже заняты
Лулу.
Это было не очень уж остроумное замечание, но все снова захохотали, даже на
этот раз Нельсон. Никого не удивило, что я так быстро взял верх над Кэнди. Видимо, в
их мире это было обычным делом.
Док сказал:
- Я согласен, Лоуренс рискует так же, как любой из нас, если все полетит к
чертям. Киднеппинг - это киднеппинг, занятие опасное.
Нельсон подскочил.
- Но Лоуренсу не полагается полной доли в любом случае.
Фред присоединился к нему.
- Часть его доли должна отправиться к Кэнди.
- У Кэнди нет родственников, - сказал Док. - Так что это пойдет к Лулу.
Нельсон засмеялся и снова сел на место.
- Значит, в конце концов, попадет обратно к Лоуренсу.
После этого было еще много добродушного смеха. Карпис разгонял рукой
сигаретный дым, словно учитель, успокаивающий свой класс.
- Итак, мы подходим к вопросу о деньгах. Отлично. Вы должны также знать, что
будут дополнительные расходы с той всей суммы, что мы получим.
- Черт! Это почему? - возмутился Нельсон.
- У нас имеется еще "тихий" партнер, - сказал Карпис и покачал головой. -
Никакого имени, поэтому он и называется "тихим". Этот "тихий" партнер
финансирует всю нашу работу независимо от своей доли. В случае, если она
провалится, он берет на себя все убытки. К тому же он обеспечил нас секретной
информацией обо всем, что касается Гувера. И помог мне разработать схему всей этой
охоты. - Он кивнул на карту.
- Это справедливо, Джордж, справедливо, - послышался голос Флойда.
Док Баркер и Фред тоже согласились. Нельсон раздраженно сказал:
- Ладно, ладно, о'кей.
- Нам предстоит разрезать большой пирог, Джордж. Мы ведь говорим о пятистах
тысячах долларов, - милостиво улыбнулся Карпис.
Пятьсот тысяч долларов!
- Вы действительно думаете, что правительство пойдет на это? - неожиданно
спросил я.
- Да, думаю, что они примут требование этого выкупа. Правда, не могу
гарантировать, - ответил Карпис.
Больше я не делал никаких замечаний.
Нельсон не удержался и все же вылез со своим мнением:
- Дядя Сэм может просто напечатать для нас столько денег, а если не сделает
этого, тогда мы убьем Гувера, разве это не удовольствие?
- И что дальше? - спросил Док, которому не понравилось такое предложение.
Нельсон ухмыльнулся.
- Тогда мы захватим Куммингса, или президента, или еще кого-то, и тогда
посмотрим, как они обделаются у нас...
Возражать никто не стал, полагаю, ни у кого не было аргументов против такой
логики.
Карпис сказал:
- Мы собираемся заплатить двадцать тысяч Лоуренсу и пять Лулу в знак нашего
уважения к Кэнди. Есть возражения?
Возражений не было.
- А каждому из нас достается по пятьдесят тысяч и на карманные расходы.
В комнате вдруг стало тихо, словно в церкви, видимо, каждый задумался над тем,
что для него будет означать такая сумма. Каждый, конечно, как говорил Чок Флойд,
имел возможность "переправиться через реку".
- А теперь, ребята, идите и отдохните немного, - сказал Карпис. - Если хотите,
выпейте и повеселитесь. И можете спать до полудня, но в час дня соберемся опять в
этой комнате для последней прикидки. Потому что завтра вечером - премьера.
Все поднялись к выходу.
Наконец я получил возможность хорошенько разглядеть дружка Чока Флойда -
Салливана. В свою очередь, он получил такую же возможность разглядеть меня.
Мы, конечно, узнали друг друга.
Это был тот коммивояжер, который назвал себя Джоном Говардом, когда месяц
назад пришел в мой офис и нанял выследить его "жену" - Полли Гамильтон.
Это были самые долгие мгновения в моей жизни. Я стоял в комнате Карписа возле
двери с сердцем, ушедшим в пятки, и смотрел на человека, который прекрасно знал,
что я не Джимми Лоуренс.
Он медленно снял темные очки, и в его прищуренных глазах я видел свое имя
"Геллер". Черт возьми, он был так же потрясен, как и я.
Мы стояли, глядя друг на друга, заслонив проход.
- Ну, шевелитесь, джентльмены, - обратился к нам Нельсон, - мы и так долго
жарились в этом пекле. Проглотив комок в горле, я сказал:
- Конечно.
Мой бывший клиент кивнул, надел темные очки и двинулся к выходу, я
последовал за ним в теплую прохладу летнего вечера. Когда я шел, моя рука невольно
нащупала под пиджаком рукоятку пистолета.
Перед домиком Карписа толпились мужчины, некоторые опять закурили. Нельсон
хлопнул Салливана по плечу, а Салливан напряженно взглянул на него из-под черных
очков, но сохраняя спокойное выражение лица.
- Ты уверен, что мы никогда раньше вместе не работали? - спросил Нельсон.
Салливан вежливо улыбнулся и отрицательно покачал головой. На какое-то
мгновение Нельсон смутился, потом продолжил:
- А мне ты показался знакомым. Хм... Чертовщина какая-то!
И он подошел к Чейзу, закурил.
Я улыбнулся Салливану.
Я понял, почему он не выдал меня. Понял, что он тоже многое пережил за эти
долгие и мучительные несколько минут.
Он прикуривал сигарету, но я заметил, его рука немного дрожала.
Стоя рядом с ним, я дружелюбно положил свою руку ему на плечо и сказал тихо,
чтобы меня мог услышать только он:
- Давай поговорим, Джонни. И Джон Диллинджер согласно кивнул, мы медленно
стали удаляться от толпы мужчин.
- Я удивился, встретив тебя здесь, Джон, - сказал я ему.
- Давай без имен, Геллер, некоторые имеют длинные уши.
- Но, надеюсь, никто из нас не имеет длинный язык, верно? Мы не должны
позволить уничтожить себя, верно?
Мы остановились перед центральным строением, где сидели на скамейке и
потягивали колу Карпис и Долорес. Я опустил никель в ящик со льдом, открыл
крышку и вытащил оттуда бутылочку. Диллинджер наблюдал за мной сквозь темные
стекла своих очков. Он курил и выглядел вроде бы расслабленным, но я не мог не
почувствовать его нервозность.
Обойдя домик, мы нашли дерево, под которым и остановились. Вокруг ни души.
Стояла ясная лунная ночь, мы хорошо могли видеть друг друга.
Диллинджеру, наверное, все это не нравилось. А мне хотелось извлечь из
сложившейся ситуации какую-нибудь выгоду для себя, тем более чувствовал - я
одержал верх.
- Что ты здесь делаешь? - спросил Джон, сняв темные очки и сунув их в карман
рубашки. Оружия при нем не было.
Я сделал глоток колы.
- Давай начнем с тебя, - предложил я. - Кто-нибудь знает, что ты здесь? Я
имею в виду, кто-нибудь знает, кто ты на самом деле?
Он выпустил струю дыма.
- Только Флойд.
- А Карпис?
Диллинджер отрицательно покачал головой.
- Это ты тот "тихий" партнер, о котором говорил Карпис? - спросил я.
Он утвердительно кивнул.
- Карпис занимался планированием всей операции?..
- Это так, - сказал он, - но Карпис думает, что я просто один из друзей
Флойда, тот парень из Оклахомы, которого разыскивают за убийство и который сделал
пластическую операцию.
- Это недалеко от истины.
Он издал короткий, горький смешок:
- Как бы то ни было, я никогда не работал с Карписом. Мы встречались
несколько раз, и то мимолетно.
- Но Нельсон и остальные - это совсем иное дело.
Он сделал еще несколько затяжек, струя дыма образовала в воздухе нечто, похожее
на вопросительный знак.
- Да, они могут узнать мой голос или глаза. Пластическая операция не меняет
человека на все сто процентов, как думают некоторые.
- Твоя, похоже, сделана неплохо, - сказал я. Он тяжело вздохнул.
- Это стоило мне кучи денег. И операций было несколько, причем не на Западе.
Меня не кромсали на куски, как Док Моран.
- Он мертв, ты знаешь.
- Это ожидает многих здесь. На этот раз я засмеялся горько:
- Угрожаешь мне, Джон, или считаешь, что сообщение о твоей смерти сильно
преувеличено?
Он усмехнулся:
- А что ты думаешь?
- Думаю, что ты, будучи официально признанным мертвым, избавился от многих
неприятностей. Тебя нет, Джон. Поэтому смог вернуться в игру так быстро. А вообще,
что помогло тебе это сделать?
Его ухмылка стала противной:
- Угадай.
- Думаю, здесь только одно объяснение - деньги. Смерть - бесплатная штука,
но только в одном случае, если ты и в самом деле мертв, верно? Возьми Пикета, ему
дается все недешево. Он рискует лишиться права заниматься адвокатской практикой в
конце концов.
Снова смешок.
- Да, его каждодневный риск обходится недешево.
- Или Заркович и О'Нейли.
- Тоже недешево.
- Или Анна Сейдж.
- Или Анна Сейдж, - согласился он.
До нас доносились из туристского лагеря приглушенные звуки народной музыки.
Это Мамочка, наконец, нашла нужную ей радиостанцию.
- А Полли Гамильтон знает?
- Что я жив? Нет. Ты входишь в группу избранных, Геллер.
- Никаких имен, мы же договорились! Это объясняет, почему ты лично пришел в
мой офис, чтобы задействовать меня. Я-то думал, что ты всего лишь жулик, которого
нанял Пикет. А ты все проделал сам, чтобы круг был очерчен четко и прочно. Секрет
такого рода нелегко сохранить. Чем меньше заговорщиков, тем лучше. Диллинджер
ничего не ответил. Я допил колу и забросил бутылку в кусты.
- Да, это должно было тебе дорого стоить, по-настоящему дорого - иначе ты бы
не рисковал своим новым лицом, открыто здесь появляясь, не говоря уж об участии в
бредовом похищении Гувера! Господи! Ты действительно веришь, что правительство
заплатит выкуп?
- Верю, - ответил он раздраженно. - Думаю, заплатит и даже не сообщит
публике о том.
- Ты полагаешь, что они заткнут рот прессе, пока не получат Гувера обратно? -
спросил я.
- И после тоже. С этим маленьким жирным мерзавцем они связывают свой успех,
престиж и отклики прессы.
- Должен расстроить тебя - здесь ты "мертв", и эти уроды, которых ты надул и
использовал, попробуют тебя использовать, чтобы самим выглядеть героями.
- Джи-мены, - сказал Диллинджер насмешливо, - намерены поубивать нас
всех, ты знаешь. Вот почему я пошел по своему собственному пути, на собственных
условиях. Федералы - тупицы, уроды, дураки, не на их стороне деньги и время. Всей
этой проклятой игре конец. Даже такая глупая башка, как Нельсон, способен понять
это...
Из домиков доносился мужской смех, все последовали совету Карписа весело
провести время, как следует отдохнуть и развлечься.
Я не унимался.
- Ладно, Флойд сказал почти то же самое, что и ты сегодня днем. Он сказал, что
это лишь дело времени.
- Да, это верно, разработанная операция - рисковое дело, но она может дать
каждому из нас шанс выйти из этой преступной жизни.
- Да, и ты получишь двойную долю.
Он кивнул, улыбнувшись в усы, я смог наконец увидеть знаменитую кривую
диллинджеровскую улыбку "широкого парня", пробившуюся сквозь непроницаемое
новое лицо.
- Свыше сотни тысяч. Это позволит мне купить ферму.
- А если эта работа провалится?
Он протянул руку к моей груди, и в этом его жесте было угрозы больше, чем в
надоевшем размахивании перед моим носом автоматом Нельсона.
- Почему? - спросил он. - Ты собираешься обрушить пули на нас. Геллер? Ты
тайный агент?
- Без имен, помнишь? - сказал я, немного испугавшись. - Я здесь не для того,
чтобы подставить кого-нибудь под пули.
- А почему ты здесь? И почему, черт побери, называешь себя Джимми
Лоуренсом? Услышав, как часто это имя используют, я призадумался. Оно достаточно
распространенное, но...
- Нитти дал мне его в пользование. Я помогаю вам в действительности. Он
рассчитал, что неплохо иметь кого-нибудь с именем Джимми Лоуренс после
случившегося в "Байографе".
- Нитти умница, слишком большая умница. И в один прекрасный день он умрет
от своего же ума.
- Он играет людьми, словно картами в колоде, скажу я тебе. Что же касается
меня, то я здесь с миссией милосердия и с полного одобрения Нитти.
- Я хочу, чтоб ты убедил меня в этом. Мне пришлось рассказать ему с
подробностями, почему я нахожусь здесь, что мне нужно вернуть девушку Кэнди
Уолкера Лулу ее страдающему папочке-фермеру.
Похоже, он проглотил это, сам будучи сыном фермера, но сказал:
- Я могу проверить это, позвонив по телефону.
- Знаю, что можешь. Но неужели ты действительно хочешь, чтобы Нитти узнал о
твоем появлении здесь? Вряд ли он получит большое удовольствие от операции,
которую вы планируете на завтра, ты же понимаешь.
Диллинджер достал новую сигарету, прикурил ее, в оранжевом облачке пламени
выражение его лица чуть смягчилось.
- Он не узнает, что я вовлечен в это дело, пока ты сам не скажешь ему.
- А почему я должен ему говорить об этом?
Он не ответил, помолчал, потом задумчиво произнес:
- Я предполагаю, тебе захочется забрать девчонку и удрать. Просто плюхнуться в
один из этих автомобилей, спасти прекрасную девицу и не принимать участия в
завтрашнем деле.
Мой ответ на прямо поставленный вопрос должен был все решить: это я мог
видеть по его напряженному лицу, слышать в его голосе.
Но я должен был сказать то, что он хотел услышать.
Итак, я сказал:
- Нет, черт возьми. Я участвую.
Он изучающе смотрел на меня:
- Ты участвуешь?
- Да, черт побери. Двадцать пять тысяч стоят того, чтобы я участвовал.
- Я вижу, ты смелый парень, Геллер, честно расстался с полицией. Почему же ты
пожелал принять участие в похищении?
Я изобразил самую широкую ухмылку:
- Гувер для меня никто. Федералы не дали мне ничего, кроме беды, когда вы
инсценировали тот спектакль у "Байографа". Моя цель - выставить их дураками и
схватить побольше монет...
Он изучающе смотрел на меня.
- Понимаешь, приятель, мне очень пригодились бы двадцать пять тысяч. В
прошлом месяце у меня было два с половиной клиента, и один из них - ты.
Он затянулся сигаретой.
Я продолжал:
- Пойми, я вхожу в дело не для убийства, хочу, чтобы ты дал слово, что Гувер не
будет убит. Даже если они не заполучат деньги.
Помолчав, Диллинджер сказал:
- Даю тебе слово.
И протянул свою руку. Я пожал ее.
- Черт, - сказал я, - все, что я должен, так это запереться на несколько недель с
очаровательными женщинами. Мне доводилось выполнять работу и похуже.
Диллинджер искренне рассмеялся.
- Да, бывают способы зашибить двадцать пять тысяч и похуже. А когда все это
завершится, ты, наверное, захватишь какую-нибудь юбку и испаришься?
- Именно так, - ответил я.
- Но Геллер, если ты меня обманываешь и все это набрехал, - ты будешь мертв.
Уяснил?
- Понял.
Он бросил сигарету в траву, и мы пошли обратно, обходя туристские домики.
Пока мы шли, я не удержался и сказал:
- А ты актер, Диллинджер. Тогда, в моем офисе, по-настоящему сумел включить
меня в действие.
Он улыбнулся.
- У меня всегда была склонность к обману.
- У меня тоже, Джон.
Мы снова собрались, как и накануне вечером, в той же накуренной комнате,
только теперь днем, и солнце пробивалось сквозь прозрачные занавески.
Они не исключали возможность того, что феды пометят банкноты. Такое
произошло при захвате Бремера, и деньги оказались такими "горячими", что ни один
скупщик краденого сначала не желал и дотрагиваться до них. С большим трудом
впоследствии их удалось продать всего за десять процентов номинала. Карпис заверил
всех, что в данном случае они будут требовать, чтобы выкуп состоял из бывших в
употреблении банкнот, обмен за выкуп произвести как можно быстрее, чтобы в этом
случае феды не успели переписать все номера.
Были и другие варианты, например Флойд предложил не сразу пускать в
обращение полученные деньги, а некоторое время спустя, и начать с нескольких
купюр - просто посмотреть, что получится. Карпис выдвинул другое предложение -
несколько купюр из бумажника Гувера подменить деньгами, которые они получат в
качестве выкупа.
- Если эти деньги "горячие", - заявил Карпис, - тогда Гувер окажется первым,
кто пустит их в оборот. Газеты сразу сообщат, что помеченные деньги объявились.
Скорее всего, это будет в Вашингтоне, и мы узнаем, нужно ли нам продавать свою
полученную наличность скупщикам краденого.
Нельсон, обращаясь ко всем, спросил:
- Кто знает хорошего скупщика "горячих" денег? Я слышал, что Док Моран
вышел из бизнеса.
Несколько улыбок приветствовали этот образчик юмора висельников, а затем Док
Баркер вдруг спросил:
- Кто-нибудь слышал о парне по имени Нат Геллер?
Баркер сидел рядом со мной, и, когда он произнес мое имя, я почувствовал дрожь
во всем теле. В такой ситуации пистолет был бесполезен.
Я быстро взглянул на Диллинджера, играющего роль Салливана, и заметил под
усами нечто, напоминающее улыбку.
- Да, я знаю его, - сказал Карпис, - он управляет столом "Парквью" в Гаване.
Мысль хорошая. Геллер - подходящий человек для продвижения наличности в
случае, если нам пометят банкноты.
Я облегченно вздохнул, и Док взглянул на меня:
- С тобой все в порядке, Лоуренс? Ты вздохнул, как старый пень, испуская свой
последний вздох.
Я изобразил улыбку:
- Видел бы ты меня до того, как я бросил курить.
Он усмехнулся. Потом снова обратил свое внимание на Карписа, который просил
у членов группы согласия придержать деньги до тех пор, пока они не определят,
пометили феды деньги или нет. Если пометили, то продать всю сумму перекупщику
до раздела. С его вариантом согласились все.
После финального напутствия мы вывалились наружу. Салливан направился ко
мне с кривой улыбкой на лице. Он оглянулся, чтобы удостовериться, не подслушивает
ли кто нас, а затем спокойно сказал:
- Ты был белый, как привидение, приятель. Думаешь, ты, единственный Нат
Геллер на свете?
- Полагаю, что если у тебя может быть двойник, то найдется и парочка Натанов
Геллеров.
Мы были примерно в часе езды от Чикаго. Карпис, Флойд и Салливан уехали
около двух часов в одной машине; в другой - в три часа - Нельсон, Чейз и братья
Баркеры. Я должен был уехать в четыре, в "Аубурне" с Мамочкой, а за нами будет
следовать "форд-седан" с Долорес за рулем. В этой машине вместе с Луизой поедут
Пола и жена Нельсона Хелен.
Вскоре, как только отбыл автомобиль Нельсона, я вновь очутился в обклеенной
обоями комнате в постели с Луизой. Не хочу сказать, что она была какая-то особенно
ненасытная, сексуальная нимфоманка, нет. Она нормально наслаждалась актом, но ей
нравилось мое внимание, нравилось обниматься, прижиматься ко мне. А мне было
приятно находиться рядом с ней.
Может быть, близость с такой сильной женщиной, как Салли, заставила меня
оценить эту девушку. Мне нравилось, как она смотрит на меня, склоняясь ко мне.
Роль защитника впечатляла меня так же, как впечатляли ее большие карие глаза,
коротко подстриженные белокурые волосы и ее светлая кожа...
За эти два дня я обладал ею полдюжины раз. Я находил это странным. Но хорошо
понимал, что это нечто большее, чем просто своего рода чувство вины от того, что я
спал с дочерью моего клиента.
Мы лежали голые под простынями, и я обнимал ее. Она положила голову на сгиб
моей руки, прижавшись щекой к моей груди, и рукою с розовыми ногтями ласкала
мою грудь.
- Как бы ты отнеслась к тому, чтобы избавиться от всего этого? - спросил я ее.
Она приподняла голову, ее карие глаза блеснули.
- От чего избавиться?
- От такой жизни - в дороге, в гонке. От того, чтобы жить с преступниками,
Луиза.
Она улыбнулась и снова опустила голову мне на грудь.
- Для меня ты не преступник. Ты мой Джентльмен Джим...
- Вспомни, о чем мы говорили вчера? О большом городе, о том, что ты поищешь
работу...
- Д...да. Но мне показалось, что это был просто разговор.
- Это был не просто разговор. Неужели не понимаешь, что тебя больше ничто не
привязывает к такой жизни.
- Но я была с Кэнди с самого...
- Кэнди мертв.
Ее голова по-прежнему лежала на моей груди, словно она прислушивалась к
биению моего сердца.
- Но ведь сейчас я с тобой, разве не так?
- Правильно, сейчас ты со мной. Но я не Кэнди Уолкер и не грабитель.
- Разве?
- Луиза, я не живу в туристских хижинах, на фермах и на задних сиденьях
автомобилей. Я живу в Чикаго.
- Но это еще не значит, что ты не грабитель.
Она подловила меня.
- И все же я не грабитель.
- Кто же ты тогда? Гангстер?
Она, очевидно, слышала о Чикаго.
- Нет, Луиза. Послушай. Я могу помочь тебе начать новую жизнь.
Она снова приподняла голову, ее карие глаза сузились - я задел-таки ее чувства.
- Я не уголовница. Может быть, я и грешна, но не уголовница.
- Знаю, что ты не уголовница. Но неужели тебе не хочется начать новую жизнь?
Может быть, в Чикаго?
- Хочется. Но это, наверное, не так... просто.
- Поверь, просто. Кроме того, я буду рядом, чтобы помочь тебе.
Она подняла голову, улыбнулась.
- А что, я нуждаюсь в помощи?
- Конечно, и первое, что ты должна сделать, так это вернуться домой.
Она перестала улыбаться:
- Домой? Зачем?
- Повидаться с отцом.
- Ох... Право же, не знаю...
- Ты должна наладить с ним отношения. Это нужно прежде всего для тебя самой.
Ты ему многим обязана.
- Мне бы не хотелось встречаться с ним наедине.
- А кто сказал, что ты окажешься с ним наедине?
- Ты, что, намерен поехать со мной?
- Конечно, и быть рядом с тобой.
- Тогда я подумаю, - сказала она, прижимаясь ко мне.
Я помогал ей, я понимал, что помогал ей. Но я все еще чувствовал себя последним
негодяем. И понимал, что после того, что произошло между мной и ею, мне лучше
было бы никогда не встречаться с ее отцом; просто нужно доставить Луизу к нему и
получить эту тысячу баксов.
Это вовсе не означало, что я не хотел рассказать ей правду. Но если бы я сделал
это, то мог бы спровоцировать уход Луизы от меня и тогда потерял бы обещанные ее
отцом деньги.
Или она могла кинуться к Ма Баркер или Хелен Нельсон, или остальным, а
некоторые из них имели пистолеты. Что тогда станется со всеми моими планами?
Итак, в четыре часа я был в пути с Ма Баркер, которая занялась моим
воспитанием.
- Это большая ответственность, - сказала она, поддразнивая меня, -
приглядывать за целым домом женщин...
- Я думаю, они бы могли приглядывать за мной, Ма, - ответил я, улыбаясь. Она
тоже улыбнулась.
- Ты ведь не собираешься обижать эту девушку?
- Вы имеете в виду Лулу? Конечно, нет.
- Тебе досталась хорошая девушка. Не отпускай ее от себя.
- Постараюсь.
Я припарковал "Аубурн" на открытой площадке перед большим кирпичным
трехэтажным домом на Пайн-Гроув, где когда-то жил настоящий Джимми Лоуренс.
Вскоре на полквартала ниже Долорес остановила свой автомобиль. Я взглянул на
часы: пять пятнадцать. Захват Гувера назначен на без десяти семь. У нас была еще
масса времени. Я внес в дом багаж девушек, и они все разгалделись. Когда все вещи
были размещены по спальням, было уже около половины шестого.
Мамочка предложила Луизе и мне небольшую комнату, отделанную всеми
оттенками голубого, с двуспальной кроватью под нежно-голубым покрывалом. Над
накрытым салфеточкой туалетным столиком висела картина, изображающая Иисуса
Христа.
- Дети, вы можете здесь укрыться, - сказала она. Луиза поблагодарила ее:
- Спасибо, Ма, - вы святая.
Я тоже поблагодарил ее, но не мог полностью отдаться отдыху после дороги, с
картиной Иисуса или без нее. Ма сказала:
- Джимми, я понимаю, тебе хотелось бы удрать от нас, особенно сегодня, но...
мне кое-что нужно.
- Да? - удивился я.
- Да. Пойдем со мной.
Я с Луизой на буксире последовал за ней.
Мы прошли в большую, белую кухню. Ма открыла передо мной холодильник,
показывая почти пустые полки.
Она распростерла руки, словно ангел крылья.
- Что я могу приготовить на ужин, если ты не сходишь в магазин?
И в самом деле - что?
- Если вы все запишете. Мамочка, - сказал я, - то я, конечно, схожу за
покупками, пока магазины не закрылись.
Она села и стала каракулями исписывать лист бумаги. А я-то голову ломал, какой
выдумать предлог, чтобы выйти из дома. Собирался сказать, что мне нужно побывать
у себя на квартире, взять некоторые вещи для моего пребывания здесь. Но она сама
выручила меня. Карпис просил меня оставаться у телефона весь остаток дня и вечер на
случай, если возникнет нужда в какой-то дополнительной помощи. Но теперь мною
командовала Ма, которая в этот самый момент вручала мне список гастрономических
покупок и тем самым прикрывала меня.
- Пойдем, - обратился я к Луизе, протягивая руку, - составь мне компанию.
- Конечно, - согласилась она, беря меня за руку.
- Но Док и Артур просили девушек сегодня оставаться дома, - возразила Ма.
- Но вы же не хотели бы послать мужчину в магазин одного, верно? - спросил я.
- Ты прав, - сказала она, - сейчас достану свою шляпку и пойду с тобой сама.
- Я возьму Луизу. Лучше не оставлять девушек. Если Док или Артур позвонят,
то, наверное, не захотят разговаривать с кем-нибудь из этих глупеньких девушек. Они
захотят говорить с вами, Ма, - убеждал я ее.
Она улыбнулась, сцепила свои пухлые ладошки и, взмахнув ими, воскликнула:
- Тогда, кыш, вы оба, кыш!
Мы направились к выходу через гостиную. Пола вытянулась на зеленой софе в
большой комнате Ма со стаканом виски в руке, который подняла и, подмигнув нам,
сказала:
- Вы очаровательная пара.
Хелен Нельсон сидела, грустная, у окна, она беспокоилась о своем муже. Долорес
в другой комнате распаковывала вещи. Мамочка, которой на кухне нечего было
делать, вернулась к своей незаконченной мозаике деревенской церкви.
Вскоре мы с Луизой уже сидели в "Аубурне" и ехали по направлению к Лупу.
Спустя некоторое время Луиза спросила:
- А в какой магазин мы направляемся? Мы уже проехали Лэйк-Шор-драйв,
справа промчался Голд Коаст, слева озеро. Вдалеке показался Дрэйк.
- Мы едем не в магазин, - ответил я.
- А куда же?
- Просто сейчас я увожу тебя от того места.
- Да?
- Да.
- Но я... я оставила там все свои вещи! Одежду... щетку... альбом с вырезками...
Я взглянул на нее.
- Ты оставила там все, Луиза. Понимаешь? Все...
Она ничего не поняла, но промолчала.
Было почти шесть, когда я остановил "Аубурн" на аллее за зданием, в котором
находился мой офис, и поставил его на свободное место рядом с моим "шеви-купе".
Взял Луизу за руку, словно ребенка, быстро пошел мимо кулинарии на углу к двери
между "Барни коктейль лоунж" и ломбардом. Затем - на лестницу, четыре пролета
вверх. Каблуки Луизы эхом отдавали за моими шагами, когда она следовала за мной,
ей пришлось почти бежать. Я отпер дверь офиса.
- Но это офис детектива! - сказала она, прочитав табличку на стеклянной
матовой двери.
- Правильно.
Я затворил дверь за ней. Луиза стояла, оглядываясь и прижимая к груди сумочку.
- Это кровать Мерфи? - спросила она.
- Да, - сказал я, кидаясь за стол и вытаскивая телефонный справочник из ящика.
- Здорово! Я видела такую мебель на Всемирной выставке.
- Все видели, - сказал я, ища в книжке номер.
- А чье это жилье?
- Друга, - сказал я, быстро набирая номер.
- Интересно, нужна ли ему секретарша.
- Кто знает, - сказал я, услышав сигнал "занято". Я сел за стол. Итак, линия в
"Бэнкерс билдинг" занята. Было всего лишь пять минут седьмого. Захват состоится не
раньше шести пятидесяти. У меня еще было время.
Она села напротив меня в кресло, в котором совсем недавно сидел ее отец.
- Почему мы здесь? - спросила Луиза. Она была растеряна, глаза - широко
раскрыты.
- Это безопасное место, - ответил я, барабаня пальцами по столу.
- А как насчет Ма, и Полы, и всех других?
- Они остались в прошлом, дорогая.
- В прошлом...
- Да. И ты оставляешь это прошлое, поняла?
- Не совсем...
- Ты знаешь, что сегодня должно произойти, примерно через сорок пять минут?
- Нет, - сказала она, покачав головой.
- Похищение. Ты что, хочешь стать участницей этого?
- Нет, - ответила Луиза неуверенно.
- Забудь Ма, Полу и всех других.
- Почему?
- Потому что эти люди лезут в неприятности. Ты ведь не хочешь попасть в беду?
Ее лицо по-прежнему выражало растерянность.
- Ты не донесешь на них?..
- Никогда не волнуйся о том, что я собираюсь сделать, - сказал я, снова набирая
номер. Опять занято.
- Я не хочу, чтобы ты донес на них, - сказала она. - Джим, пожалуйста, не
делай этого.
- Ты теперь со мной, помнишь это?
- Джим...
- Так ты со мной теперь?
- Да...
- Значит, ты должна идти со мной до конца. Ты шла с Кэнди Уолкером, теперь
должна идти со мной, черт возьми.
- Пожалуйста, не кричи на меня, Джим. Пожалуйста, не кричи.
- Извини, - сказал я.
Она стояла, опершись руками о стол, и ее большие карие глаза, которые я так
любил, молили меня.
- Джим, если ты звонишь в полицию, то не упоминай Ма, Долорес, Полу и
Хелен. Пожалуйста. Обещаешь?
- О'кей, обещаю.
Луиза сказала о полиции. Может, действительно туда позвонить. Но мне казалось,
что Коули и Пурвин захотят сами провести это дело. Предотвращение киднеппинга
собственными силами превзойдет все ожидания местных копов вытащить задницу их
директора из пекла.
И я мог воспользоваться расположением Пурвина и Коули - поскольку влип в это
дело очень сильно. И лучше вытащить меня им, нежели чикагским полицейским.
Господи! Меня ведь могут обвинить в соучастии в убийстве доктора Джозефа Морана,
если правильно преподнести это дело. И в то же время, если постараться, то можно
доказать и мое участие в похищении Гувера. Но время уходило, если захват
произойдет, я окажусь в куче дерьма и утону в нем. В любом случае, я должен
позвонить в полицию.
Номер в "Бэнкерс билдинг" все еще был занят.
На часах шесть десять. Я встал и опустил кровать Мерфи.
- Джим, что ты делаешь?
Луиза, наверное, подумала, что я сексуальный маньяк.
- Ты уверен, что это прилично у твоего друга...
- Все в порядке. Просто тебе надо немного отдохнуть, а я должен выйти
ненадолго.
- Куда?
- Всего несколько кварталов отсюда. Мне назначена встреча.
- А если твой друг вернется?..
- Это будет о'кей. - Я присел на край кровати. - Приляг, Луиза, поспи
немного, О'кей?
- Джим, объясни, что происходит? В ее глазах были слезы.
Не желая, я присоединился к тем, кто оскорблял эту девушку, помыкал ею,
причинял ей боль. Проклятье. Черт. Я сел на кровать рядом с ней, обнял ее.
- Я не задержусь долго. Оставайся здесь и не волнуйся. Завтра отвезу тебя
повидаться с твоим отцом.
- Ты думаешь, он будет рад?
- Да.
- Ты сказал, Джим, что я должна оставить прошлое позади.
- Да, но я собираюсь быть с тобой и на твоей стороне. А потом мы вернемся в
большой город и найдем тебе какую-нибудь честную работу. В самом деле, мой друг,
который заведует этим офисом, думаю, захочет взять тебя секретарем. Тебя это
устроит?
Луиза улыбнулась, но это была натянутая улыбка.
- Конечно, Джим.
Я поцеловал ее в щеку. Она притянула меня к себе и крепко поцеловала в губы. В
этом поцелуе было больше отчаянья, чем страсти, я тоже прижал ее к себе и ласково
прошептал на ухо:
- Я не причиню тебе зла, Луиза, и вообще никто больше не причинит тебе зла...
Я укрыл ее покрывалом. Она благодарно улыбнулась мне.
Закрыв за собой дверь офиса, я помчался. Было уже шесть пятнадцать.
До "Бэнкерс билдинг" было три или четыре минуты хода пешком.
"Все, что мне нужно сделать, - думал я, быстро шагая мимо Биньонс, -
добраться туда, подняться в лифте на девятнадцатый этаж и рассказать им эту
историю". Было уже достаточно поздно, и их агенты, наверное, закончили рабочий
день. Но звонок копам должен сделать Пурвин или Коули - по крайней мере они
смогут инициировать и координировать усилия по предотвращению киднеппинга и
поимке похитителей. Почему-то мне казалось, что Гувер не схватится за оружие.
Я уже проходил мимо "Федерал билдинг", тротуары были почти пусты в этот час
дня. Приятно находиться в своем городе, где здания были выше, чем кукуруза. Скоро,
скоро все это завершится. Мне уже удалось покинуть мир преступников и вернуться в
собственный мир, и девушка, за которой я был послан, сейчас укрыта в моем офисе. Я
шел и улыбался.
Оставалась еще одна улица, которую надо было пересечь.
Может, федералы или Коули каким-то образом смогут предотвратить кровавую
баню. И себе я не мог позволить стать участником похищения Гувера - даже за
двадцать пять проклятых грандов - точно так же, как не хотел принимать участия в
уничтожении Флойда, Нельсона и всех остальных.
Когда я обогнул угол Джексон, было шесть двадцать, то есть оставалось полчаса.
Направляясь к перекрестку, я увидел перед "Эдисон билдинг" резервный автомобиль с
сидящими в нем Нельсоном "Детское личико" и Фредом Баркером.
А если резервный автомобиль был на месте, значит и Карпис, и Флойд, и
Диллинджер в "Гудсоне" тоже где-то рядом.
Я замедлил шаги.
Как бы мне хотелось сейчас затеряться в толпе. Но улица была пустынна.
Надвинув шляпу на лоб и наклонив голову, я выждал, пока зажегся зеленый свет, и,
перейдя Кларк-стрит, пошел в сторону "Бэнкерс билдинг". Резервный черный "фордродстер"
находился почти в квартале от меня, у "Эдисон билдинг". Достаточно
далеко, так что мне пришлось долго вглядываться, чтобы признать за рулем Фреда
Баркера.
Так что, может, они и не заметят меня, не рассчитывая на встречу.
На часах было шесть двадцать.
Встреча Гувера с Кортни и комиссаром полиции, видимо, была перенесена на
более ранний срок, и тот же "внутренний источник" постарался передать
информацию Карпису и его шайке. Первоначально ужин был назначен на семь часов,
и сесть Гуверу в машину следовало без десяти семь; я предположил, что конференцию
перенесли на шесть тридцать, значит подхватить Гувера они должны были прямо
сейчас.
"Гудсон" мог появиться в любой момент.
Я обошел угол Кларк-стрит со стороны "Континенталь Иллинойс бэнк билдинг" и
устремился на Куинси. Как только здание "Бэнкерс билдинг" скрыло меня от
пассажиров припаркованного автомобиля-прикрытия, я побежал к боковой двери,
влетел в холл с лифтами и нажал кнопку "вверх".
Я сунул лифтеру в униформе - рыжеволосому малому лет двадцати пяти -
доллар и сказал:
- Девятнадцатый этаж, но только без остановок!
Он нажал кнопку так резко, что кабина лифта дернулась, но парень заработал свой
доллар: мы в одну минуту очутились на девятнадцатом этаже. Я дал ему еще один
доллар и велел ждать; он вопросительно посмотрел на меня, тогда я торопливо сунул
еще один доллар, пообещав десять, если придержит лифт.
Выскочив из кабины, я побежал по холлу к офису филиала подразделения
расследований.
Дверь была закрыта.
Я постучал в нее.
- Заходите - кто там! - послышалось из-за двери. Прошли секунды, которые
показались вечностью, наконец дверь распахнулась, передо мной стоял Коули, его
лунообразное лицо было невозмутимо, как всегда.
- Геллер? - сказал он, удивлено прищурившись.
- Гувер здесь?
Он втянул воздух носом и, поджав губы, процедил:
- А какое ваше дело?!
Я оттолкнул его и влетел в комнату.
- Эй! Что это вы...
В комнате не было ни одного человека.
- Где Гувер? - потребовал я.
- Какое вам до этого дело?
Я схватил его за лацканы пиджака и повторил:
- Где он, черт побери?
Коули был крупнее меня и, возможно, вооружен, но, несмотря на это, он
обреченно пробормотал:
- Он и Пурвин... Они только что спустились на лифте.
Я отпустил его.
- Черт!
- Должно быть, они спускались в то самое время, когда вы поднимались. Но в
чем дело. Геллер?
- Берите автомат и идемте со мной - все объясню в лифте.
- Вы это серьезно?
- "Детское личико" Нельсон, "Красавчик" Флойд и остальные "враги общества"
из вашего списка ждут в двух автомобилях на улице драгоценного директора. Берите
же оружие!
Подскочив к шкафу, он открыл его, схватил автомат с подставки и
дополнительный магазин и, уже не задавая вопросов, выбежал за мной в холл.
Рыжеволосый лифтер встретил меня с улыбкой, но улыбка тут же исчезла с его
лица, как только он увидел позади меня вооруженного "томпсоном" Коули.
Мы вошли в лифт и поехали вниз.
Я быстро излагал Коули обстоятельства дела:
- Перед зданием будет находиться подставной автомобиль окружного прокурора,
который должен подвезти Гувера. Но это похищение. В машине три человека, включая
Элвина Карписа и "Красавчика" Флойда, которые одеты в форму полицейских. У
"Эдисон билдинг" припаркован автомобиль прикрытия, в нем - вооруженные
Нельсон и Фред Баркер.
Парень-лифтер таращился на меня, судорожно сглатывая слюну.
- Откуда вы все это знаете? - спросил Коули.
- Расскажу позже. Когда вы изменили время ужина Гувера?
Коули снова прищурился, размышляя, какого черта я опять оказался в центре всего
этого.
- Кортни и комиссар позвонили перед полуднем и попросили устроить встречу
пораньше. Чтобы они могли отправиться сразу после работы и долго его не ожидать.
Я вытащил свой пистолет.
Коули тронул мою руку.
- Оставайтесь сзади, я буду знать, что вы прикрываете мою задницу, не
высовывайтесь, понятно?
Я ухмыльнулся.
- Хотелось бы, чтоб вы так не ругались. Неприятно слышать такое от
добропорядочного мормона.
Он нервно улыбнулся. Лифтер остановил кабину и отворил дверь. Коули вышел
первым и поспешил к входной двери. Его шаги отдавались по мраморному полу холла.
Там спиной к нам стоял невысокого роста коренастый мужчина в темном костюме
- Гувер, а рядом с ним невысокий мужчина в соломенной шляпе, белых брюках и
синем пиджаке - Пурвин. Они готовы были уже выйти через внутренние двери в
вестибюль, и далее, на улицу.
- Стойте! - крикнул им Коули на бегу, держа в поднятой руке автомат.
Но те уже были между дверьми и шли через вестибюль. И Коули рванул к ним, я
не отставал.
Видимо, они услышали окрик Коули; обернулись.
Я увидел Гувера, маленького смуглого мужчину, его глаза белели на лице, словно
у минстреля , и Пурвина, который бросился к нему, намереваясь либо прикрыть его
собой, либо уложить на тротуар, что могло бы защитить от пуль.
И Диллинджер, он же "Салливан", в полицейской униформе, выйдя из машины,
уже открыл заднюю дверцу черного "Гудсона", чтобы Гувер мог войти в салон.
В течение какой-то доли секунды Пурвин рванул ошеломленного Гувера за руку,
бесцеремонно швырнув его на тротуар.
Град пуль из вскинутого Коули автомата оставил множество вмятин на кузове
обшитого сталью "Гудсона", рассыпал паутину трещин по пуленепроницаемым
стеклам. В результате этого Диллинджер получил по крайней мере одну пулю от
рикошета. От ее удара он с криком откинулся назад, повалился в распахнутую заднюю
дверь "Гудсона". Карпис обернулся и захлопнул дверцу. "Гудсон" рванул с места,
Коули выбежал вперед, поливая его градом пуль.
Пурвин с револьвером в руке тоже сделал несколько выстрелов вслед
уносившемуся автомобилю; Гувер лежал на животе, испуганный, с дикими глазами.
Потом приподнялся и на коленях пополз к дверям, открыл их плечом и привалился к
стене. Я стоял в вестибюле с пистолетом в руке, не спуская глаз с Коули, как мне и
было сказано. Я взглянул на трясущегося, взмокшего директора подразделения
расследований, а тот взирал на меня. Наконец, не выдержав, зло спросил:
- Чего уставились?
Не ответив, я выглянул на улицу.
Она была пустынна. Те несколько машин, которые проезжали мимо, взвизгнув
тормозами, выскочили на тротуар. Одна из них вылетела на ту сторону тротуара, где
стоял Коули. Он вынужден был прекратить стрельбу. Затем, выскочив на середину
улицы, Коули снова принялся стрелять. А "Гудсон" на большой скорости удалялся
мимо растерявшихся, перепуганных автомобилистов. И за все это время из автомобиля
не последовало ни одного выстрела. В соответствии с разработанным планом
"Гудсон" нырнул в узкую Куинси, Коули тем временем не прекращал огонь из своего
автомата.
И в этот момент я увидел машину прикрытия - "родстер", который,
накренившись, выезжал на Кларк.
Я рывком распахнул стеклянную дверь и завопил:
- Коули! Ваш фланг!
Пурвин, который был сзади Коули, наконец увидел приближавшийся автомобиль.
За рулем был Баркер. "Детское личико" Нельсон, перегнувшись через сиденье
пассажира, наполовину высунулся из машины с автоматом в руках.
- Сукины дети! - раздался его воинственный клич. Затем заговорил его автомат.
Он еще что-то кричал, но автоматная очередь заглушила его крик.
Чтобы отвлечь внимание Нельсона и тем самым спасти Коули и Пурвина, я
несколько раз выстрелил в машину, но стрелял, не целясь, - не мог себя заставить
вести по Нельсону прицельный огонь. Моих выстрелов было достаточно, чтобы он
опустил автомат и прекратил стрельбу. Это дало возможность Коули нырнуть в
укромную подворотню. Потеряв цель, "родстер" сделал немыслимый поворот на сто
восемьдесят градусов на двух колесах и помчался в обратную сторону к Адамс.
Вскоре и "Гудсон", и "родстер" пропали из виду. На улице оставались несколько
потрясенных прохожих и автомобилистов, а также двое специальных агентов, чьи
костюмы и лица были в грязи.
Появился уставший Коули с автоматом, из ствола которого струился дымок. Оба
магазина были опустошены. Здесь же оказался и Пурвин с пистолетом в руке, словно
мальчишка, который только что бежал, отстреливаясь от воображаемых индейцев.
Я по-прежнему стоял у выхода из вестибюля, придерживая одной рукой открытую
стеклянную дверь, в другой держа пистолет. Мне показалось, что ни Нельсон, ни ктото
другой из его шайки не бросил на меня и взгляда.
Гувер находился в вестибюле, прижимаясь к стене. Он дрожал, глаза его были
широко раскрыты, и выглядел он по-настоящему напуганным.
- Тут нечего стыдиться, - сказал я. Он проглотил слюну:
- Что?
- Ну, испугаться в ситуации, подобной этой.
Злобно блеснув глазами, он отошел от стены.
- Как ваше имя, мистер?
- Геллер.
- Если вы дорожите своей работой, следите за тем, что говорите.
Вот умора, он принял меня за своего сотрудника.
- Никогда не видел такой странной стрельбы, - сказал он. - Похоже, вы
умышленно целились выше.
- Мистер Гувер...
- Что?
- Мне на... на вас.
Я вышел на улицу и присоединился к Коули, который тут же спросил:
- Как там директор?
Я помедлил с ответом, обратив внимание на Пурвина, который разговаривал с
хозяевами автомобилей, успокаивая их. Постепенно собиралась небольшая толпа.
- Думаю, вашему директору нужно поменять пеленки, чтобы он пришел в себя.
Коули пропустил мимо ушей мою реплику.
- Что все это означает, Геллер? И как вы оказались в этом деле?
- Я не оказывался. Я искал под прикрытием беглую дочь. И попал в самое гнездо
воров, можно сказать. Улизнуть от них смог только сегодня во второй половине дня и
сразу направился к вам, чтобы предупредить. Но, появившись здесь, понял, что
операция началась раньше назначенного времени.
Коули откинул прядь взлохмаченных каштановых волос со лба и криво улыбнулся.
- Спасибо, Геллер. Рад, что вы оказались здесь. К нам подбежали два
запыхавшихся копа, видимо, оторвавшихся от своего ужина в ближайшем
ресторанчике.
- Что случилось? - спросил один из них.
- Мы еще не уверены, но, возможно, предотвращена попытка похищения. Была
небольшая перестрелка, но с нашей стороны никто не пострадав. Зато я ранил одного
из них в руку. Автомобиль марки "Гудсон", замаскированный под машину прокурора
штата, погнал по Куинси, другой - черный "родстер", по Адаме направился на запад.
В "Гудсоне" трое мужчин, двое из которых одеты в форму полицейских. В "родстере"
двое. Некоторые из них находятся в розыске. Мой партнер, агент Пурвин записал
номера машин. Сообщите их по радио вашим патрульным машинам и помогите
узнать, не ранен ли кто-нибудь из прохожих.
Оба копа кивнули.
Гувер вышел из здания, он уже успокоился и двигался, как маленький Наполеон.
Я улыбнулся ему прямо в лицо, когда Коули сказал:
- Он не работает в подразделении, сэр. Это частный детектив, который оказался в
этой ситуации, выполняя свою работу. Вы обязаны ему жизнью, мистер Гувер, именно
он воспрепятствовал вашему похищению.
Гувер одарил меня холодным рыбьим взглядом, а затем обратился к Коули:
- Мы их преследуем?
- У нас нет свободных машин, сэр. Полицейские радиомашины сейчас получат
сообщение.
- Проклятье! Кто это были?
Коули вздохнул.
- Те, кого хотелось бы давно заполучить: "Красавчик" Флойд, Крипи Карпис...
В темных глазах Гувера загорелись огоньки:
- Вы понимаете, чем это обернется для нас? Какой может произойти скандал?
- Понимаю, - устало ответил Коули и, обращаясь ко мне, спросил: - А это не
"Детское личико" Нельсон стрелял из "родстера"?
Я утвердительно кивнул.
- И мне показалось, что за рулем "родстера" был Фред Баркер, - продолжал
Коули. - Не понял, кого я ранил в руку. Вы не знаете. Геллер, кто это был в
"Гудсоне"?
Я положил руку ему на плечо.
- Для вас это сюрприз, Коули. Может быть, позовем сюда Пурвина, чтобы он
тоже получил часть обещанной награды.
Коули снова прищурился.
- О чем вы?
- Вы ранили в руку привидение - парня, которого не так давно пристрелили в
"Байографе".
Гувер фыркнул. Я продолжал:
- На сей раз у него действительно новое лицо.
Коули раскрыл рот, потом опустил голову. Его автомат словно потяжелел в
несколько раз.
Тем временем Гувер расхаживал, потирая рукой подбородок и раздумывая.
Коули поднял глаза и деловито сказал:
- Держите это... о привидении... при себе. Геллер. Сейчас не время... Хорошо?
- Конечно, - ответил я, пожав плечами.
- Если вы были с ними, - сказал он, цедя каждое слово и тыча в меня толстым
пальцем, - то должны знать и маршрут их бегства.
Я взглянул на часы: к этому времени они должны были уже сделать подмену на
погрузочной площадке и направляться по Ван-Бьюрен.
- У меня нет ключа, - сказал я Гуверу. Гувер, ничего не поняв, окинул меня
долгим, холодным взглядом.
В этот момент подъехал автомобиль прокурора штата, из которого вышел
невысокий человек в сером костюме и с усиками на смущенном лице.
- Извините за опоздание, мистер Гувер. Хм, здесь что, возникли какие-то
проблемы?
Сэм Коули с трудом скрыл улыбку. Я был спокоен.
Когда я вернулся в офис, Луиза спала в своем розовом платье поверх покрывала, на
боку, поджав колени.
Я присел на край кровати и дотронулся до ее волос, она зашевелилась, улыбаясь.
Постепенно открыла глаза.
- Который... который час? - спросила она. В офисе было темно, в окно
пробивались лишь вспышки неоновой рекламы.
- Начало девятого, - сказал я.
- Где ты был?
- Это не имеет значения.
- А что имеет значение?
- Ужин.
Она улыбнулась, села, совсем проснувшись.
- У меня нет никакой одежды - только это платье, в котором я была целый день.
- Завтра мы купим тебе нужные вещи, а сейчас пригладь свое платье и прибереги
аппетит.
- Ладно, - сказала она, пожав плечами, и улыбнулась.
Она приняла душ (последней в моей ванной была Полли Гамильтон). Спустившись
по лестнице, мы вышли в прохладный летний вечер и рука об руку направились к
Биньену, где я купил ей стейк с косточкой и гарниром. Луиза ничего не ела восемь
часов, поэтому с жадностью принялась за еду. У меня не было особого аппетита, я
заказал себе кофе и булочек. Мы почти не разговаривали - Луиза была поглощена
едой, а я размышлял, что, черт возьми, мне с ней делать.
После того, как я рассказал о случившемся в офисе филиала подразделения
расследований, Коули позволил мне воспользоваться его телефоном. Я позвонил в Де
Кальб Джошуа Петерсену по номеру, который он оставил, и сообщил, что нашел его
дочь.
Петерсен не удивился, не обрадовался:
- Это хорошая новость, мистер Геллер.
- Она теперь одна. Кэнди Уолкер мертв.
- Хорошо, - сказал он.
Его голос звучал сухо и невыразительно.
Я продолжал:
- Я увез Луизу из "дурной компании", и она готова начать все сначала. Только не
могу гарантировать, что захочет сделать так, как хотелось бы вам.
Молчание.
- Мистер Петерсен, я привезу вашу дочь, думаю, что она, наконец, пожелает
встретиться с вами. Но останется ли она дома, решать ей.
Снова молчание. Я выжидал, когда он заговорит.
Наконец он это сделал:
- Понимаю.
- Луиза взрослая девушка, мистер Петерсен, и имеет право выбирать
собственный путь. Ей сейчас нужно учиться, работать. В любом случае, я намерен
приехать вместе с ней, и не хочу, чтобы вы изводили ее. Предупреждаю, что не
потерплю никакого насилия с вашей стороны. Если вы сможете установить с ней
хорошие отношения, прекрасно. Но если она не захочет остаться с вами, то и не
останется.
- Хорошо.
- О'кей. Я просто хотел, чтобы вы все поняли.
- Я понял.
- Теперь о вознаграждении, которое мне обещали. Я ожидаю его, независимо от
того, останется ваша дочь с вами, или нет.
- Тысяча долларов ваша, мистер Геллер.
- Я заработал эти деньги, мистер Петерсен. Как вы говорили, я побывал среди
волков.
- Деньги ваши, никаких возражений. Я благодарен вам.
- Ну, тогда все о'кей. Где мы встретимся?
И мы договорились о времени и месте встречи на следующий день. А сейчас
девушка, сидящая напротив меня и поедающая сдобную ватрушку мистера Биньона,
все еще называла меня Джимом.
Я оттягивал момент, чтобы сообщить, кто я на самом деле. Почему-то не мог
заставить себя пойти на риск и увидеть разочарование, а может, даже отвращение в
этих больших и милых карих глазах.
Около девяти мы были в моей кровати Мерфи, обнявшись в темноте, я задернул
занавеси, чтобы даже вспышки неона не могли проникнуть в комнату.
- Дорогая, помнишь, я говорил тебе, что ты должна поехать домой и встретиться
со своим отцом? - спросил осторожно я.
- Да. Мы поедем завтра?
- Сначала я должен тебе кое-что сообщить о себе.
- О себе?
Я подождал, давая ей возможность что-нибудь сказать, но она молчала.
- Луиза, мне не легко говорить. Я не Джимми Лоуренс.
Она по-прежнему ничего не сказала, но и не отпрянула от меня. Она прижималась
ко мне. Ее дыхание было спокойным, легким.
- Я тот парень, чье имя значится на двери. Я Натан Геллер.
- Я знаю, - сказала она.
- Знаешь?
- Я родом с фермы, Джим, извини, Натан, но родилась не на сеновале.
- Откуда ты знаешь?
- Когда ты ушел, я заглянула в ящики твоего стола и в картотеку. Там нашла твою
фотографию с красивой девушкой на выставке. И несколько вырезок о судебном
процессе с твоим снимком и твоим именем под ним.
- Черт. Почему же ты не взбешена?
- Я взбешена. - Она произнесла это так, словно просила передать соль за
столом.
- Но почему ты так спокойно говоришь об этом?
- Я простила тебя, Джим... Натан.
- Лучше, Нат. Но...
- Как-то раньше я тебя спрашивала... Нат. Спрошу снова. Я ведь с тобой теперь,
так?
- Ты со мной, что бы ни случилось...
- Тогда какое имеет значение твое настоящее имя или то, что ты появился в
банде, выслеживая меня?
- Ты... ты знаешь, что я выслеживал тебя? Как ты догадалась об этом?
- У тебя на столе лежит моя фотография. Мой муж нанял тебя, чтобы найти
меня?
- Нет, твой отец.
- Папа дал тебе это фото?
- Да.
- Он действительно хочет снова видеть меня?
- Хочет, говорит, что у него плохо со здоровьем... Он мне говорил об этом, и о
том, что у него хорошая пенсия, чтобы вдвоем прожить на нее. Он продал свою ферму
и купил дом в Де Кальб, где ты можешь остаться, если захочешь...
- Мой отец продал свою ферму? Никогда не подумала бы, что он пойдет на это...
- Луиза, он стар, говорил, что хочет сейчас получить второй шанс с тобой.
Сделать это ради тебя, чувствуя свою вину за то, что был груб с тобой в детстве.
- Он бил меня ремнем.
- Знаю. Если не хочешь видеть его, то можешь и не встречаться с ним.
- Не думаю, что я хочу жить с ним. Но дело не в этом.
- Не беспокойся, я же говорил, мы устроим тебя здесь, в этом городе.
- Твоей секретаршей?
- Если не найдем ничего лучше, то почему бы и нет? Жалованье, правда, будет не
слишком большим, но ты, наверное, поняла, что твой будущий босс добрый малый.
Она прижалась ко мне.
- Я люблю босса.
И мы занялись любовью...
На следующий день я снова был в дороге в "Аубурне", довольный, что не надо
слушать чтение щитов "Бурма шейв" и гимны, и что не угрожает народная музыка. На
этот раз рядом со мной сидела молодая и красивая женщина, и одета она была не в
цветастый балахон. Первое, что я сделал этим утром, отвел Луизу на "Маршал Филдс"
и купил ей желто-белое платье с маленьким белым воротничком и кружевной
отделкой на коротких рукавах. Завтра, после того, как я получу от ее старика
обещанную тысячу, мы обновим гардероб Луизы.
Конечно, я утаил от нее, что должен получить вознаграждение от ее отца.
Возможно, это и не заденет ее, но кто знает? Она ведь была не из Чикаго.
Около часа мы ехали на запад, потом увидели щит с надписью: "Добро пожаловать
в Де Кальб - всемирную столицу колючей проволоки". Мы ехали через маленький
тихий городок, словно кирпичный оазис в пустыне кукурузы, направляясь в ХопкинсПарк,
с буйной, пышной растительностью, с множеством деревьев. Сегодня, в
субботний день, здесь было полно народу: скамейки были заняты семьями,
выбравшимися на пикник, все жевали, разложив свои корзинки с провизией на
клетчатых скатертях на траве; тут же находились плавательный бассейн с трамплином
для прыжков в воду и купальня. Особенно много было детей, которые шныряли тут и
там в ярких, разноцветных купальных костюмах, создавая впечатление летней
пестроты красок. Стоял август, впереди начало учебного года. Отчаянные деньки.
Лето стремительно убегало.
Тут была и сцена в виде раковины для оркестра. Мы с Луизой обошли ее, держась
за руки. Если ее отец увидит нас, это может вызвать у него раздражение - человек,
которого он нанял, нахальничал с его дочерью, и все такое. Но она нуждалась в
поддержке, и я хотел ей в этом помочь. В конце концов Петерсен для меня - это
человек, который бил свою маленькую дочь, и он мне должен был тысячу баксов.
Мы пришли немного раньше условленного времени.
Я купил поп-корн у старика с тележкой, мы разделили пакетик и сели на скамейку
перед оркестровой раковиной, образовав аудиторию из двух человек, словно
дожидающихся, когда начнется какое-нибудь представление. До нас долетали визги
ребятишек, плещущихся в бассейне. Левее, под деревом, на траве сидела молодая
женщина, читала журнал и присматривала глазом за своим маленьким мальчиком,
который играл с терьером, кидая ему палку.
Луиза сказала:
- Постараюсь наладить отношения с отцом, но мне хотелось бы вернуться с
тобой в город. Надеюсь заключить мир с отцом, но я хочу тебя, Джим.
Я улыбнулся ей.
- Я не Джим, помни.
Она улыбнулась в ответ.
- Ты всегда будешь для меня Джимом. Мы сидели на скамейке, теперь уже не
держась за руки, но достаточно близко, чтобы чувствовать друг друга, сидели, радуясь
смеху ребятишек и лаю собачки. Я взглянул на часы, когда вдруг услышал чей-то
голос:
- Луиза! Луиза!
Я обернулся - в поросшем травкой проходе между пустых скамеек стоял
Петерсен, его красные от слез глаза глубоко запали на обветренном лице.
Он был в том же темно-коричневом костюме, в котором приходил в мой офис.
Руки держал за спиной, наклонившись вперед, словно человек, готовый вот-вот упасть
вниз лицом. Скамейки были немного наклонены в сторону оркестровой раковины, и
это усиливало эффект. На его лице блуждала тень улыбки.
Луиза вскрикнула. Точно так же, как в ту ночь, когда проснулась и увидела меня в
постели рядом с собой.
Я хотел было дотронуться до ее плеча, успокоить ее, но она соскользнула со
скамейки и вышла в проход, очутившись напротив него. Их разделяли, может быть,
десять футов, и она указала пальцем на него, как указывают пальцем на животное в
клетке, и закричала:
- Что ты делаешь здесь? Не подходи ко мне...
- Ты не должна была убегать, Луиза, - его голос был сухой и надтреснутый,
словно иссушенная земля. Я поднялся и встал в проходе рядом с ней.
- Мистер Петерсен, вы обещали мне...
Она удивленно взглянула на меня широко раскрытыми глазами:
- Как ты назвал его?
- Луиза, твой отец, очевидно, очень взволнован, может быть, мы должны...
- Мой отец? Это не мой отец!
Он продолжал улыбаться той же странной улыбкой.
- Я люблю тебя, Луиза, я все еще люблю тебя.
- Это мой муж! Это Сет! Он лгал тебе! Понимал, что я никогда не вернусь
обратно, если узнаю, что это он нанял тебя!
- Я заберу тебя отсюда, - спокойно сказал я Луизе и взял ее за руку.
- Я всегда буду любить тебя, Луиза.
Когда он вынул руку из-за спины, я увидел зажатый в ней револьвер. Прогремел
выстрел.
Она обмякла в моих руках, словно тряпичная кукла. Удар пули отбросил ее назад,
и, падая, она увлекла меня на землю. В ушах зазвенело от грохота выстрела, я сильно
ударился головой об угол скамьи.
Какое-то время пребывал в тумане, открыв глаза, увидел Сета, он словно парил над
нами. Я был невооружен. Да мне и духу не хватило бы воспользоваться пистолетом,
будь он со мной!
Я смотрел вверх. Сет приложил ствол старого армейского револьвера сорок пятого
калибра к своей голове. Сверкнула оранжевая вспышка. В моих ушах снова зазвенело,
и его голова как бы взорвалась красным всполохом. Он рухнул, словно подрубленное
дерево.
Раздался крик. Кричала не Луиза. Она лежала молча, с открытыми глазами.
Красное пятно расплылось под белым воротничком ее нового желтого платья. Кричала
молодая мама под ближайшим деревом. Она вскочила на ноги и, прижимая к себе
маленького мальчика, старалась отгородить его от страшного зрелища. Терьер
заливался лаем.
Я сидел на земле, забрызганный кровью Луизы и ее мужа, держа руку мертвой
девушки.
Сколько времени я просидел рядом с Луизой, не могу сказать... Ее прекрасные
карие глаза смотрели в небо. И мне больше не хотелось в них утонуть...
И я закрыл их.
ТАМ, ГДЕ ПОХОРОНЕНЫ ТЕЛА
9 сентября 1934 г.
Когда я пришел к ней, она в белой пижаме стояла в дверях, прислонившись к
косяку, небрежно держа в руке сигарету. Ее губы были поразительно алыми, а глаза
поразительно синими под этими длинными ресницами.
- Привет, чужеземец, - сказала Салли.
- Привет, Элен.
- Думала, никогда не объявишься.
- Я не был уверен, что ты захочешь меня увидеть.
- Проходи и передохни малость.
- Спасибо. - Я снял шляпу и вошел, все еще чувствуя себя как во сне. Она
закрыла за мной дверь.
В белой гостиной мы сели на софу. Салли подвинулась ко мне и положила ладонь
на мою руку. Я сидел молча, уставившись куда-то пустым взглядом.
- Ты паршиво выглядишь, - сказала она.
- Я и чувствую себя паршиво.
Я попытался улыбнуться, но губы не слушались меня.
- Когда ты спал в последний раз? - спросила Салли.
- Я спал достаточно, правда.
- Ты имел в виду, что достаточно много отключался.
Я проглотил комок. Во рту было сухо, язык казался распухшим и шершавым.
- Ты разговаривала с Барни?
Она кивнула.
- Тебе не следовало отвлекать его. Он должен тренироваться, у него скоро бой.
Никто не просил его.
- Не просил чего? Сидеть с тобой, пока ты напивался? Тащить тебя по лестнице и
укладывать в кровать? Почему ты позвонил мне, Нат?
Теперь я сумел выдавить еле заметную улыбку.
- Барни уговорил меня. Она покачала головой.
- Ты не заслуживаешь таких друзей, как мы.
- Знаю, что не заслуживаю, - сказал я и зарыдал. Салли обняла меня за плечи. Я
наклонился вперед и закрыл лицо ладонями. Она предложила мне свой платок.
- Такое поведение не очень-то достойно грубого копа, - сказал я, всхлипывая, -
я так долго пребывал в этой пьяной истерике, до сих пор не могу прийти в себя.
- Зачем ты пьешь, Нат? Разве выпивка может успокоить человека?
Я выдавил что-то, похожее на смешок.
- Напиться допьяна - это единственный способ позволить мужчине заплакать.
Ведь никто не осуждает пьяницу, рыдающего над своей кружкой пива.
- Я думала, что ты сильнее духом.
- Сегодня я трезв, как стеклышко.
Она придвинулась ко мне и взяла за руку.
- Пойдем в постель.
Я резко замотал головой.
- Нет, нет! Это не поможет... это не поможет.
- Успокойся, Нат. Мы просто ляжем, будем рядом. Что скажешь?
- Я чертовски устал и сразу же засну.
- О'кей. Что может быть лучше дневного сна в воскресенье?
Ощущать себя на атласной простыне было замечательно, на какое-то мгновение
мне показалось, что я никогда не покидал эту комнату.
- Ты ее любил, Нат?
Да, она говорила с Барни. Я не должен был выкладывать все этому боксеру. Черт
бы его побрал. Храни его Бог.
- Не знаю, - ответил я. - Она не была... она не была похожа на тебя, Салли, эта
маленькая деревенская девушка.
- А я всего лишь образованная маленькая деревенская девушка, Нат.
Мне почти удалось заставить себя улыбнуться.
- Луиза была немного похожа на тебя. Она могла бы стать такой, как ты, если бы
получила шанс в своей жизни, Элен. Правда, она не была такой умницей и такой
удачливой, как ты. Вы обе нашли возможность вырваться с фермы. Но ты нашла
лучший путь.
- Ты любил ее, Нат?
- Не знаю. Наши отношения не зашли так далеко, правда.
- Ты спал с ней?
Я раздумывал, как много Барни ей рассказал.
- Нет, - ответил я. Она улыбнулась.
- Ты не умеешь врать, Геллер.
- В любом случае наша близость была бы недолгой. Но дело не в этом. Это
милое, маленькое создание, которое бил отец, но еще больше муж. Потом она
связалась с дурной компанией, но вскоре появился я. И она доверилась мне, а я... черт
побери, я убил ее...
Салли тронула мою руку.
- Ты никого не убивал.
- Я сам привел девушку к этому сукину сыну. Привел за тысячу долларов.
Деньги пришли в конверте со множеством марок в следующий понедельник. Это
был толстый конверт, набитый двадцатками. Я швырнул его о стену, купюры
посыпались, словно зеленые конфетти. Позднее, в один из моих редких трезвых
моментов, я их собрал и положил в новый конверт. Деньги есть деньги, не имеет
значения, откуда они приходят. Сейчас они лежат в банке, на моем депозите. Я
заработал их... Каждый может подтвердить, что заработал.
- Не требуй от себя невозможного, Нат! - сказала Салли. - Ты не мог знать, что
этот человек ей не отец.
- Я должен был проверить его. Уже второй раз за последнее время ко мне
приходят с улицы и рассказывают байки, и я заглатываю крючок, леску и грузило. Я
постоянно оказываюсь в дураках. Сообразительность моя меня подводит. Не
удивляйся, если какой-нибудь малый еще до конца лета продаст мне "Ригли-билдинг".
Салли с улыбкой заметила:
- Ты снова начинаешь говорить, как Нат Геллер, нравится тебе это или нет. Я
вздохнул.
- Со мной будет все в порядке, когда я выкарабкаюсь из этого. А я выкарабкаюсь.
Уже то, что я здесь, - хороший признак.
- Думаю, ты прав.
- Я выйду из запоя, обещаю тебе. Я много повидал парней, сидящих в подворотне
в лохмотьях, прихлебывающих из бутылки в пакете . Я сумею взять себя в руки.
- Верю, ты же не самоубийца, Геллер.
- Самоубийцей был мой отец.
- Может быть, именно поэтому ты так не поступишь.
В субботний полдень я несколько часов сидел в офисе шерифа графства Де Кальб,
давая показания. В городке было известно, что бывший муж Луизы Сет Пирсон сходил
с ума от ревности, ярости и тоски по сбежавшей жене, хотя никто не предполагал, что
все зайдет так далеко. Я ничего не рассказал им о том, как удалось вытащить Луизу из
преступной жизни. Они знали только то, что Пирсон под видом Джошуа Петерсена
пришел ко мне с просьбой найти его "дочь". Настоящий же Джошуа Петерсен,
оказывается, умер несколько месяцев назад.
Эта история нашла некоторое отражение в чикагских газетах, но на заметку мало
кто обратил внимание. О преступном прошлом Луизы не знали, иначе история
заслужила бы более пристальное внимание обывателей.
- Луиза очень удивилась, - проговорил я, качая головой, - что фото, на
котором она была снята со своим мужем, попало ко мне от ее отца. Но я не обратил на
это внимания. Очень уж хотел заработать эту тысячу баксов.
- Перестань корить себя! Судьба этой девушки была предопределена. Ты не в
силах был что-то изменить. Есть вещи, Нат, которые нам неподвластны, их нельзя
контролировать. Ты всего лишь человек.
- Я полицейский. Детектив.
- Да, верно. Именно потому что ты детектив, тебе и хочется в хаотичном мире
навести порядок. Но это невозможно. Будь к себе справедливым. Ты же спас жизнь
Дж. Эдгару Гуверу, во всяком случае, спас его достоинство.
- Тебе и это рассказал Барни?
- Да. И ты проделал все блистательно, разве не так, Геллер?
- Десять Гуверов не стоят ее одной.
- Да, на этот раз что-то у тебя не сработало, жизнь играет по-своему. - Она
встала с постели, подошла к окну и показала наружу: - Ты не успеешь опомниться,
как наступит зима, и богатые бездельники с Голд-Коаст наденут норковые пальто, в то
время как всего в нескольких кварталах отсюда люди будут замерзать на улицах. Это
справедливо?
- Нет. Но разве тебе не хотелось изменить это?
- Хотелось, в меру своих скромных сил. Но я не собираюсь выбрасываться из
окна, как и не собираюсь выбрасывать в него свое норковое пальто или отдавать его
какому-нибудь бродяге. Не желаю я и рыдать над своим пивом.
- А что же ты собираешься делать?
- Выжить, не создавая себе никаких проблем. Выполнять мою работу хорошо, как
только могу. Помнишь свои советы?
Я улыбнулся.
Она отошла от окна и присела на кровать.
- Перестань себя упрекать. Лучше расскажи о встрече с Диллинджером.
Да, Барни действительно рассказал ей все.
- Я просил маленького сукина сына держать это в секрете.
- У тебя секреты от меня, Геллер?
Я рассказал ей о том, что Коули притворялся, делая вид, что Салливан, которого я
встретил, обманывал меня, называя себя Диллинджером. Громкая шумиха в газетах
вынуждала считать смерть Диллинджера истинной. Но что на самом деле думали об
этом Коули, Пурвин и даже Гувер, - мне было неведомо. В любом случае они либо
подозревали, либо понимали, что Диллинджер все-таки жив. Но придерживались
официальной версии о смерти Диллинджера. Мертв ли он, вернется ли к преступной
деятельности, изменив облик и под другим именем, чтобы потом действительно
погибнуть в какой-нибудь заварухе, - в любом случае все это их устраивало.
Их шансы скрыть настоящее положение вещей были не так уж плохи. Да и
Диллинджеру было на руку, что его считали мертвым. И если он выжил в той
автоматной перестрелке у "Бэнкерс билдинг", то будет вести себя чертовски
осторожно, чтобы не "засветить" свое новое обличие и имя.
Коули согласился сохранить мое имя в секрете - никто никогда и не узнал о моей
роли в этом деле, как и не узнали, что сорвано было похищение Гувера. Прессе
преподнесли (и она это заглотнула) следующее: будто Гувер, Пурвин и Коули,
направляясь в "Континенталь-Банк", случайно подверглись нападению с целью
ограбления. Слухи о том, что в этом деле были замешаны известные враги общества,
доходили до газет, но подразделение расследований не подтверждало этого. Не сумев
захватить преступную группу, включавшую Баркеров, Флойда и Карписа, ребята из
подразделения выглядели бы последними олухами, поэтому они и умолчали об
именах. Члены "банды", по официальному сообщению, остались неопознанными.
Газеты писали: "Джи-мены в Лупе вступили в перестрелку". Гувер в этих
сообщениях выглядел как главный герой события.
Меня это не задевало. Достаточно было того, что мое имя в газеты не попало,
поэтому Диллинджер-Салливан, если он выжил, не мог обвинить меня в
предательстве, хотя, конечно, мог кое-что подозревать. Никто меня там не видел,
несмотря на то что я высунулся из двери, чтобы сделать несколько выстрелов поверх
головы Нельсона в конце драки. Диллинджер мог знать только то, что знали все
остальные: я удрал с девушкой. Правда, в отличие от них, он знал, почему я удрал.
Для Нельсона и его банды я оставался Джимми Лоуренсом.
Фрэнк Нитти прислал за мной в понедельник после полудня, чтобы узнать, что в
действительности произошло у "Бэнкерс билдинг". Когда я рассказал ему, как удалось
разрядить ту ситуацию, Нитти остался доволен мною и взъярился на всех других.
- Выкрасть Гувера! Безмозглые ублюдки. Я твой должник, Геллер.
- Нет, Фрэнк, вы мне ничего не должны. Никаких больше долгов между вами и
мной в любом виде.
- Что ты имеешь в виду, парень?
- Я попросил об одолжении, и вы помогли, но в то же время использовали меня,
чтобы навести на Дока Морана. Я был с ними, Фрэнк, когда его убили. И стал
соучастником, как и тогда, когда ребята Сермэка пытались вас застрелить. Не забыли?
- Пока не перестану дышать, не забуду. Моран был давно уже мертв. Ты не смог
бы ничему воспрепятствовать.
- Ну так вот. Я ничего вам не должен, и вы ничего не должны мне. Никаких
обязательств, О'кей?
- Конечно, парень. Но мне все же хотелось бы оказать тебе последнюю
любезность.
- Что именно?
- Я собираюсь распространить слух, что Джимми Лоуренс отправился купаться в
цементных башмаках. Это необходимо сделать, чтобы удержать сумасшедших
ублюдков от попыток найти тебя.
- Я оценю это, Фрэнк.
- О'кей. И ты мне ничего не должен. Да, Геллер...
- Что?
- Побрейся и прими ванну. От тебя несет, как из пивной бочки.
Хороший совет, трогательный.
И сегодня, почти неделю спустя, я воспользовался им. Принял ванну, побрился и
пришел к Салли.
- Все пройдет, Геллер.
- Я часто вижу в снах ее глаза, мертвые глаза... Вот почему я продолжал пить.
Отключаясь, не видел снов...
- Ш-ш-ш...
- Элен.
- Да?
- Почему ты не удержишь меня?
- Потому что не смогу этого сделать...
Она прижала меня к себе, и я заснул. Без сновидений.
Вскоре после закрытия Выставки в ноябре Салли уехала. Она была очень
расстроена всем происшедшим. Это была наша последняя ночь вместе - последняя
ночь нашего долгого пребывания вместе. Она выглянула в окно на Голд-Коаст и
сказала:
- Сегодня полностью разобрали "Столетие прогресса". Они сорвали флаги,
снесли уличные фонари, разобрали стены. Началось с охотников за сувенирами, а
закончилось массовым вандализмом. Это было ужасающее зрелище. Нат... Нат!
Почему на этот раз ты не удержишь меня?
Я удержал ее, в последний раз.
Мы никогда больше не были вместе, но остались на долгие годы друзьями. Салли
несколько раз выходила замуж. По-прежнему занималась шоу-бизнесом и пронесла
свой танец с веером и "пузырем" через всю жизнь. В тридцатые годы Салли
принимала активное участие в общественной и политической жизни, даже закончила
колледж, получив диплом. Незадолго до ее смерти в 1979 году я разговаривал с ней по
телефону: удивлялся, как ей удается до сих пор оставаться такой неутомимой.
- Не удивляйся. Геллер, - отвечала она, - просто делаю то, что мне все еще
нравится делать. Все это лучше, чем просто заниматься вышиванием на пяльцах.
Когда она умерла, я послал венок с надписью: "До свидания, Элен". Я не поехал на
похороны - они проходили в Калифорнии, а я находился во Флориде и вообще
старался избегать похорон.
Что же касается остальных героев изложенных событий, то за некоторыми я мог
проследить, другие же скрылись с моего горизонта, но, думаю, все еще находят место
в истории "подлинных преступлений".
Я вспоминаю, в каком оцепенении находился, когда прочитал в газете подробное
описание второй, и последней, встречи инспектора Сэма Коули и "Детское личико"
Нельсона.
В ноябре 1934 года Коули с агентом ФБР наткнулись на Нельсона, его жену и
Джона Поля Чейза. Их автомобиль застрял, испустив дух от пуль, полученных
немного раньше в перестрелке с несколькими федами. Коули из кювета обменивался
огнем из автомата с Нельсоном, который медленно приближался к нему. Несмотря на
то что Коули несколько раз попал в Нельсона, тот продолжал стрелять, сметая все на
своем пути. Очередь из его автомата разорвала Коули пополам. Очевидец этой
перестрелки - строительный рабочий - рассказывал позже, что это было точь-вточь,
как у Джимми Кэгни .
Затем Лестер Джиллис забрался в машину и попросил свою жену сесть за руль. "В
меня попали", - сказал он. В нем оказалось семнадцать пуль. Хелен и Чейз оставили
его труп в дренажном кювете.
Хелен дала показания против Чейза и получила уменьшенный срок. Чейза
отправили в Алькатрас .
Док Баркер был схвачен в Чикаго в январе 1935 года на Пайн-Гроув во время
вечерней прогулки. Взял его Пурвин. Док не был вооружен, и когда Пурвин спросил,
где его револьвер, тот ответил: "К сожалению, дома, но оружию там не место".
Ма и Фред занимали двухэтажный белый коттедж на Лэйк-Вейр во Флориде.
Когда феды окружили его и потребовали сдачи, кто-то из дома открыл стрельбу, и
агенты изрешетили коттедж пулями. В теле Фреда нашли одиннадцать пуль. В
Мамочку угодили три. Естественно оба были мертвы.
До этого никто никогда не слышал о Ма Баркер, и подразделению расследований
досталась просто мертвая старая женщина. Но ребята, занимающиеся у Гувера
аналитической работой, сочинили легенду о "кровавой маме", превратив Мамочку в
мозг банды. Это позволило избежать обвинений в убийстве престарелого ничтожества
и в глазах общественного мнения поднять престиж ФБР. Имя Ма Баркер никогда не
значилось в списке "врагов общества", ей никогда не предъявлялись обвинения в
совершении каких-либо преступлений. Просто она была мамой из Озарка, которая
любила своих мальчиков.
В июне 1939 года Док совершил неудачную попытку побега из Алькатраса.
Меткий выстрел охранника оборвал его жизнь.
Долго отсутствовавший муж Ма Джордж Баркер похоронил сыновей и жену в
открытом поле неподалеку от своей бензоколонки в маленьком городке в Оклахоме,
перед которой любил сидеть, прислонившись к стене, и слушать по радио народную
музыку.
В октябре 1934 года "Красавчик" Флойд, пытаясь спастись от преследования в
чистом поле в Огайо, был смертельно ранен градом пуль из винтовок и автоматов
специального подразделения агентов Пурвина. Пурвин, наклонившись над
умирающим, пытался узнать, является ли он "Красавчиком" Флойдом.
- Я Чарлз Артур Флойд, - ответил он. Заявил, что в бойне в Канзас-Сити не
принимал участия. Затем проклял Пурвина и отдал Богу душу.
Не знаю, что сталось с "девочками" Хелен, Полой, Долорес. Но слышал, что у
Долорес от Карписа родился мальчик.
Сам Карпис стал особой мишенью Гувера, который считал его инициатором и
организатором попытки похищения. Комплексуя от того, что не имел полицейского
прошлого, никогда не участвовал в настоящем деле и не осуществил ни одного ареста,
Гувер "организовал" свое участие в бескровном захвате Карписа в Новом Орлеане в
мае 1936 года. После того как дюжина агентов налетела на Карписа и обезвредила его,
вошел Гувер, чтобы надеть на него наручники. Но никто не позаботился захватить их,
и тогда один из агентов, сняв с себя галстук, предложил использовать его вместо
наручников. Карпис отправился на отсидку в Алькатрас, вел себя в заключении
примерно и после освобождения был депортирован в Канаду, где и умер в 1979 году.
Теперь о копах. Капитан Стеги ушел в отставку и через несколько лет умер. То же
самое случилось и с О'Нейли. Заркович, однако, стал шефом детективов в Восточном
Чикаго, и затем шефом полиции. Пережил различные расследования Верховного суда,
реорганизации и реформы администрации и работал до самой своей смерти в 1969
году. Он никогда не хвастался своей ролью в ликвидации Диллинджера, только
скромно пояснял: "Я всего лишь делал свою работу".
Полли Гамильтон на несколько лет выпала из поля моего зрения, но в сороковых
годах объявилась в Чикаго, работала в бюро обслуживания "Амбассадор Ист-Отель".
Ходили слухи, что она делает больше, чем разносит поздними вечерами закуску и
содовую, поскольку одно время снимала хороший, удобный для развлечений номер на
Голд-Коаст. Жила в Олд Таун, вышла замуж, все еще работая в отеле, но в 1969 году
умерла от рака языка.
Анна Сейдж, несмотря на обещание Пурвина, все же была депортирована. В 1938
году обозленная Анна погрузилась на поезд на станции Ла-Саль-стрит, следующий на
Эллис-Айленд . Хэл Дэвис рассказывал мне, что видел человека, который провожал
ее, подавал ей вещи, успокаивал ее. Это был Заркович. Но прежде чем отплыть, она
пообещала репортерам: "В один прекрасный день я раскрою поразительные факты об
убийстве Диллинджера. Они не смогут воспрепятствовать моему возвращению, -
однажды я еще вернусь!"
Но Анна не вернулась. Долгое время она заправляла ночным клубом в Румынии и
снова пообещала обнародовать "настоящую историю" о том, как был застрелен
Диллинджер. Но в апреле 1947 года Анна Сейдж была найдена мертвой на обочине
дороги в Румынии. Причина смерти осталась тайной.
Луи Пикета в конце концов лишили права заниматься адвокатской деятельностью;
в 1936 году он был осужден на два года и направлен в Левенворт. Вернулся в
адвокатуру в 1938 году, старался не заниматься юридической работой на стороне. Попрежнему
имея друзей на высоких постах, в январе 1951 года президентом Труменом
был реабилитирован. И в суде Иллинойса он был бы восстановлен, если бы в декабре
того же года не умер.
Общественное мнение, сложившееся вокруг стрельбы в "Байограф", сделало
Мелвина Пурвина и его агентов героями общества. Пурвин уволился из подразделения
в 1935 году, после того как Гувер, очевидно из ревности, нанес ему удар, провалив
обещание, данное Пурвином Анне Сейдж об отмене депортации. К тому же Гувер
убедил министра юстиции Куммингса отклонить разрешение на съемку в Голливуде
фильма о приключениях Пурвина. Поэтому "Малыш" Мел - "самый знаменитый
оперативник в самом знаменитом правоохранительном агентстве Соединенных
Штатов" - нанялся в качестве оратора "Пост тоастес джуниор джи-мен корпс",
появляясь в рекламных комиксах в субботних страничках юмора. Работал на радио
диктором ориентированных на ФБР программ, был автором сценариев, случалось,
даже практиковал как юрист. Во время второй мировой войны служил полковником в
офисе военных преступлений. Но кончил тем, что, вернувшись домой, в Южную
Каролину, возглавил местную радиостанцию.
Затем, в 1959 году, одно из самых знаменитых дел Пурвина, хотя и запоздало, но с
большим шумом было пересмотрено. Судья освободил Роджера Тоуи, объявив, что
дело о киднеппинге, в котором его обвинил много лет назад Пурвин, было
сфабриковано представителями преступного мира. Через двадцать три дня после
освобождения Тоуи был убит бандитской шайкой.
Мелвин Пурвин, как позднее говорили, с болезненным интересом читал каждую
газету и журнал, где сообщалось об этом деле. В то же время он страдал от душевной
депрессии, в связи с чем принимал электрошоковую терапию. 29 февраля 1960 года он
выстрелил себе в голову из автоматического пистолета сорок пятого калибра.
Некоторые репортеры поспешили заявить, что это был тот самый пистолет, из
которого он "застрелил" Диллинджера. Конечно, не Пурвин стрелял в тот вечер, и ни
он, ни кто-нибудь другой не смогли бы убить настоящего, подлинного Диллинджера.
Нет, любитель оружия Пурвин просто выбрал из своей обширной коллекции
хромированный пистолет сорок пятого калибра, который, как он знал, не подведет его.
Я отреагировал на смерть Пурвина с печалью, вовсе не питая к нему неприязни на
самом деле. Он определенно не был трусом - встречался лицом к лицу с "Детским
личиком" Нельсоном, "Красавчиком" Флойдом, Волни Дэвисом, Доком Баркером и
другими и одерживал верх. Он даже провел ряд расследований после происшедшего в
"Байограф". Но преступный мир Пурвина все-таки использовал. И одно из его самых
знаменитых дел - как это случилось и с Тоуи - оказалось шитым белыми нитками.
В октябре 1959 года в детективное агентство "А-1" пришло письмо, адресованное
Натану Геллеру для передачи Джимми Лоуренсу.
В нем говорилось:
"Спи спокойно. Я больше не точу зуб и решил не сводить счеты. Надеюсь, что ты
еще жив".
Письмо было подписано "Дж. Д." и не имело обратного адреса, только
калифорнийский штемпель стоял на конверте.
Позднее я узнал, что более пространное письмо было отправлено в
индианаполисскую "Стар" с фотографией седовласого мужчины, который мог бы быть
"Диллинджером, двадцать пять лет спустя". Еще одно письмо получил Эмиль
Ванатка, владелец "Литтл Богемия лодж" Маленькой Богемии, в котором находился
музей Диллинджера. Оба письма содержали информацию об Анне Сейдж, Джимми
Лоуренсе и Диллинджере, не известную широкой публике.
Не знаю, может, письмо ко мне пришло от того же старого малого, который
написал в "Стар" и Ванатке. Но, возможно, и Мелвин Пурвин получил подобное
послание, но несколько позже - в начале 1960 года.
Думаю, и Джон Эдгар Гувер получил аналогичное письмо. В любом случае, эта
мысль вызывает у меня улыбку. В начале шестидесятых годов знаменитая коллекция
дьявольских памятных предметов еще не была передана в музей ФБР, а находилась в
приемной Гувера, где посетители ожидали разрешения пройти в его кабинет. И
каждый день Гувер проходил мимо горячо любимых им экспонатов - напоминаний о
том триумфальном вечере у "Байограф": соломенной шляпы, фотографии Полли
Гамильтон, очков в золотой оправе, запечатанной в целлофан сигары "Ла КоронаБельведер".
И, конечно, копии знаменитой гипсовой посмертной маски Диллинджера,
которую гробовщики-практиканты сняли когда-то в морге Кук Каунти.
Я ОБЯЗАН КАЖДОМУ ИЗ НИХ
Эта книга, несмотря на солидную историческую основу, является плодом вымысла
автора. Я позволил себе, хоть и в малом объеме, но все-таки некоторые вольности в
толковании фактов с целью сделать изложение событий более связным. По этой же
причине в ткань повествования включены и вымышленные события, но я старался,
чтобы они логично вписывались в действительность происходящего и не
противоречили известным фактам, действиям или характерам моих персонажей -
исторических лиц. В любом случае - все возможные обвинения в каких-либо
неточностях лежат на мне.
Считаю необходимым упомянуть несколько книг, изучение которых помогло мне
в написании романа. Это "Дни Диллинджера" Джона Толанда (1963) и "Диллинд-жер:
короткая и жестокая жизнь" (1962) Роберта Кроми и Джозефа Пинкстона. Я особенно
признателен Джек" Роберту Нэшу, настойчивыми усилиями которого легенда о том,
что Диллинджер остался жив, получила в его исследованиях надежное подтверждение.
Книга Нэша "Диллинджер - мертв или жив?" (1970) использовалась мною больше
всего, это издание я рекомендую тем читателям, которые хотели бы глубже
познакомиться с нашумевшим делом Диллинджера. (Нэш опубликовал расширенную
и уточненную версию "Досье Диллинджера" в 1983 г.) В дальнейшем Нэш исследовал
эту историю в "Гражданине Гувере" (1972) и в книге "Кровопускатели и
преступники" (1973). Именно она послужила основным справочным материалом для
моего романа. Точку зрения Нэша на дело Диллинджера подвергли анализу и другие,
например Толанда и Креми Пинкстон, и особенно Карл Сифакис в своей
"Энциклопедии американской преступности" (1982). Должен отметить, что я не
являюсь абсолютным сторонником выводов Нэша, мой анализ имеющихся фактов не
привел к столь категоричным заключениям, какие делает Нэш. Поэтому именно он
несет ответственность за версию "смерти" Диллинджера, которой я воспользовался в
романе. Не разделяю я и доверительного отношения Нэша к воспоминаниям Блэки
Одетта, младшего современника Диллинджера, чья автобиография "Страницы отчета"
(1954) и интервью, данные Нэшу, поразили меня странной неубедительностью
хвастливого рассказчика сказок. С другой стороны, мои собственные исследования
этого вопроса привели к выводу о том, что следует весьма осторожно относиться ко
всем работам Нэша на эту тему.
Черты характера Салли Рэнд мною вымышлены, хотя кое-что почерпнуто из
статей о ней, опубликованных в газетах и журналах, и особенно из книги Студса Теркеля
"Трудные времена" (1970), которая послужила справочным материалом для
романа. Известно, что в действительности Салли Рэнд никогда не встречалась с Натом
Геллером. И хотя образ мисс Рэнд выписан у меня в романе с большой симпатией, в
жизни этой актрисы коллизий, подобных тем, что показаны в романе, не было.
Версия обстоятельств смерти доктора Джозефа Морана в различных источниках
совпадает с моей версией в романе, с той лишь разницей, что я взял на себя вольность
похоронить доктора Морана там, где этого требовал сюжет "Двойника". "Другой" Нат
Геллер, вскользь упомянутый в романе как скупщик "горячих денег", - фигура
реально существовавшая.
Хотелось бы назвать имена тех, кто помогал мне в подготовке книги к изданию.
Это прежде всего старожил Чикаго, прекрасно знающий историю своего родного
города, Джордж Хагенауэр, который оказал помощь в разработке плана похищения
Дж. Эдгара Гувера.
Мой друг художник-график Терри Битти также внес свою лепту в разработку
сюжета. Снимаю шляпу перед Катерин Еренвед, поделившейся со мной фактами об
отдаленном родстве с Лестером Джиллисом, ее дядей, который играл в игру "обыщите
меня" со своими маленькими племянниками. Благодарю также Майка Голда, Энн ДеЛэри,
Рэя Готто, Мики Спиллейна и покойного Дэва Джеррити. Рад поблагодарить
моего агента Доминика Эйбела, моего издателя Тома Данна и его сотрудницу
Сюзанну Драйвер.
Работая над романом, я прочитал и изучил большое количество книг, журнальных
и газетных статей из "Трибюн", "Геральд энд экзаминер", "Дейли ньюс" и других
чикагских изданий тех лет, а также подлинных детективных историй тридцатых годов.
Моя особая признательность анонимным авторам томов "Федерал райтерс
прожект", посвященных истории штатов Иллинойс (1939) и Висконсин (1941).
Заслуживают упоминания и следующие книги: "Люди говорят" Бенджамина Аппеля,
"ФБР, которое никто не знает" (1964) Фреда Дж. Кука, "Десять тысяч врагов
общества" (1935) Кортни Рэлея Куппера, "Папа танцевал черльстон" (1970) Рут
Корботт, "Подлинная Ма Баркер" (1970) Ми-риан Аллен де Форд, "Захваченный
город" (1969) и "Директор" (1975) Овидия Демариса, "Обеды в Чикаго" (1931) Джона
Друри, "Мелодии вчерашнего дня" (1976) Джона Даннинга, "Строй крутых парней"
(1966) Рона Джуларта, "Люди в тени" (1938) Дж. Эдгара Гувера, "Это рэкет" (1929)
Гордона Л. Хостеттера и Томаса Квина Бисли, "История Элвина Карписа" (1971)
Элвина Карписа и Билла Трента, "Чикаго: рост метрополиса" (1969) Гарольда М.
Майера и Ричарда С. Войда, "Плохие люди" (1968) Джорджа Мюррея, "Джи-мены,
ФБР Гувера в американской популярной культуре" (1983) Ричарда Гида Пауэрса,
"Американский агент" (1936) Мелвина X. Пурвина, "Эмиссары дьявола" (1969)
Мирона Дж. Куимби, "Никто не одинок" (1957) Бэрни Росса и Мартина Абрамсона,
"Стихи на обочине дороги" (1965) Фрэнка Роусома Мл., "Город Синдиката" (1964)
Элсона Дж. Смита, "Украденные годы" (1959) Роджера Тоуи "Чикаго без цензуры"
(1965) Ирла Валлера.
Упомянув всех, кто помог мне в создании романа, хотел бы сказать, что книга не
была бы написана без любви и поддержки моей жены Барбары Коллинз.
Сравнение со знаменитым чикагским пожаром 1871 года, когда выгорел весь старый город.
Так в США называют Чикаго, в котором из-за озерного местоположения всегда дуют ветры.
Игра слов: вместо "мой господин" (фр.) у него получилось "мой швец" (искаж. фр.-англ.).
Жена английского графа, по легенде проехавшая обнаженной через Ковентри, чтобы освободить его
граждан от уплаты непосильного налога.
Гранд (огромный, великий и т. п.) - на амер. жаргоне тысяча долларов.
"Преданный Вам" - традиционная концовка писем.
Традиционно в США так называют жену президента.
Эль - местное название чикагской надземной железной дороги.
Разновидность складной кровати (по фамилии изобретателя), выкидывалась на пол из ниши в стене.
Верхний город.
Главный железнодорожный вокзал и станция метро в центре Нью-Йорка на Манхэттене.
Прозвище Луи Армстронга.
По Фаренгейту. Примерно 30° по Цельсию.
Образное название Бродвея в Нью-Йорке в той его части, где сосредоточены зрелищные и
увеселительные заведения.
Доллар и десять центов (разг.).
Дурак, неудачник, растяпа и т. п. (евр.).
Жалкий гой (евр.).
Коктейль, содержащий джин, бренди, лимонный сок, гранатовый сироп, взбитый яичный белок и
лед.
Дурачок, а также мужской половой член (евр.).
Клиент проститутки.
Двухместный автомобиль "шевроле".
В советском прокате этот фильм шел в 40 - 50-е гг. под названием "Капитан армии свободы".
Гарбо Грета (Грета Густафсон) - знаменитая американская киноактриса, шведка по
происхождению.
Специально изготовленная из двух одинаковых монет подделка с одним и тем же изображением
"головы" (президента или королевы) на обеих сторонах. Используется шулерами при игре в орлянку.
Игра слов. Дилл (англ.) - укроп, который используется в соленьях, маринадах и т. п. -
Диллинджер - один из самых знаменитых американских гангстеров 20 - 30-х гг.
Традиционная форма американской полиции темно-синего цвета.
Длинноногий (англ.).
Одно из прозвищ Аль Капоне.
Сермэк был избран мэром от Демократической партии.
Игра слов. Его Честь (с прописных букв) - титулование судей и мэров. Фраза означает, что герой
вывалял честь мэра в грязи перед судьей.
Здание муниципалитета, ратуша.
Американская актриса, исполнявшая детские роли.
Небольшой городок на Миссури, близ Канзас-Сити. В нем находятся одна из самых знаменитых
тюрем Америки.
Нашумевшее на весь мир похищение и убийство малолетнего сына национального героя США
летчика Чарльза Линдберга, первым перелетевшего через Атлантику. Подозреваемый в похищении был
осужден и казнен, но виновность его до сих пор вызывает у юристов сомнения.
Обобщенное название организации Аль Капоне (разг.).
Лофт - чердачное помещение, оборудованное либо под квартиру (часто большую и дорогую), либо
под какие-то офисы и т. п.
Прозвище полицейских и национальных гвардейцев.
Прозвище полицейских и сыщиков, которым приходится много ходить. Означает также
"простофиля, простак".
В боксе существует правило: когда секундант выбрасывает на ринг полотенце, это означает, что его
подопечный боксер не в состоянии продолжать бой. Сам боксер не имеет права обжаловать это решение,
означающее поражение.
Франклин Делано Рузвельт, президент США.
Игра слов: "фан" может означать опахало из перьев, веер, хвост веером, а также - болельщика,
поклонника и т. п.
Имеется в виду мировой кризис, разразившийся в 1929 году, который привел к разорению тысячи
банков, предприятий и десятков миллионов людей. После Краха наступила так называемая Великая
Депрессия, сопровождавшаяся невиданной массовой безработицей. США вышли из нее лишь с приходом
Ф. Рузвельта с его "Новым курсом".
Районы лачуг, названные так в "честь" Герберта Кларка Гувера, президента США в годы Краха и
Великой Депрессии (1929 - 1933 гг.).
Дарроу Кларенс - знаменитый американский адвокат, на протяжении пятидесяти лет выступал на
самых громких судебных процессах в США.
Дик - сокращенно от "детектив" (разг.).
Мик - сокращенно от Майкл - так в США часто называют ирландцев из-за распространенности у
них этого имени.
Знаменитый американский грабитель 70 - 80-х гг. XIX века.
Хузиер - уроженец или житель Индианы, употребляется как прозвище.
Профессиональный убийца, гангстер-телохранитель (разг.).
Агент ФБР (сокр. от "государственный человек").
Следователь, производящий дознание в случаях насильственной смерти.
Озарк - горное плато на севере Арканзаса.
Знаменитые дешевые автомобили, которые Генри Форд стал впервые собирать массовыми сериями
на конвейере. Имели форму продолговатой коробочки с откидной брезентовой крышей.
Соответственно 95 кг и 178 см.
Игрок бейсбольной команды, который большой специальной рукавицей (вроде хоккейных
вратарских) ловит мяч.
Барбекю - трапеза на открытом воздухе, в которой главное блюдо - зажаренная на вертеле дичь,
домашняя птица или мясо.
Монетка в пять центов.
Непереводимая игра слов: Лес - сокр. имя, лесс - меньше (англ.).
"Сидящий при детях" (букв.) - так в США называют на несколько часов приглашаемых к
маленьким детям "нянь", пока взрослые отсутствуют. Обычный приработок студентов.
Родстер - автомобиль с открытым двухместным кузовом, складным верхом и откидным задним
сиденьем.
Так в США называют белых исполнителей негритянских песен, загримированных под негров.
В США запрещено распивать спиртные напитки на улице и в иных общественных местах из
бутылки. Поэтому уличные пьяницы прячут бутылку в бумажный пакет или заворачивают ее в газету.
Джим Кэгни - популярный киноактер, много снимался в ролях гангстеров. В частности, в главной
роли в фильме, который в СССР шел под названием "Судьба солдата в Америке".
Знаменитая федеральная тюрьма для особо опасных преступников на острове в заливе напротив
Сан-Франциско. Ныне превращена в музей.
Остров в гавани Нью-йоркского порта, где проходили отбор и проверку иммигранты в США.
Макс Алан Коллинз
Сделка
"The Million-Dollar Wound" 1986, перевод М. Келера
К счастью для Америки, в этом деле и в
такой ситуации она зависела не от юнцов,
которых просто заманили или призвали в
армию, а от "суровых парней",
отправившихся в бой добровольно,
которые больше всего хотели сразиться с
вездесущим врагом, разбудившим их
первобытные инстинкты.
История морских операций Соединенных
Штатов во Второй мировой войне.
Сэмюэль Элиот Морисон
"Молись за друга моего -
Его последний час настал
На острове Гуадалканал".
Эта надпись чаще всего встречается на
сотнях крестов на кладбище,
расположенном на этом острове.
Если ты не сделаешь так, как я сказал, то
получишь пулю в лоб.
Фрэнк Нитти
Ни один бизнес не сравнить с шоубизнесом.
Эрвин Берлин
БОЛЬНИЦА СВЯТОЙ ЕЛИЗАВЕТЫ
Конгресс Хайтс, Мэриленд, 26 ноября 1942 года
Я не мог вспомнить своего имени.
Очнувшись, я, черт возьми, не знал, где нахожусь. Маленькая комнатушка со
стенами, выкрашенными в бледно-зеленый цвет, больничный запах... Но что это была
за больница? Где?
А потом еще эта чертова штука: я не смог вспомнить своего имени. Не смог, и все
тут. Оно исчезло.
И некого было спросить. Я был один в маленькой комнатке. Только я и три
пустые, аккуратно застеленные койки военного образца, да маленькие тумбочки возле
каждой из них. И хоть бы какая картинка на этих тумбочках! Даже зеркала на стенах
не было. Как, черт побери, они думали, парень вроде меня мог узнать, кто он такой,
если нет зеркала?
Я сел в кровати. Матрас подо мной, набитый конским волосом, издал ужасающий
скрип, как будто он был наполнен металлической стружкой. Во рту у меня был
горький, лекарственный привкус. Может, просто так, а может, я был до одурения
накачан лекарствами. Мое имя вернется ко мне. Обязательно.
Я встал на дрожащие ноги. Слава Богу, еще не разучился ходить, но к
Олимпийским играм был явно не готов.
Отлично. Я знал, что такое Олимпийские игры. Я знал все о тех вещах, которые
приходили мне в голову. Знал, что матрас набит конским волосом, подушка - тоже. Я
знал, какого цвета зелень. Знал, что это грубое коричневое шерстяное одеяло было
солдатским. Но кем я был? Откуда? Кем, мать твою, я был?
Я снова сел на край кровати: ноги больше не держали меня, да и тело больше не
выдерживало. Где берет начало моя память? Вспоминай. Вспоминай.
Я припомнил другую больницу. Это было вчера, или раньше? Я вспомнил, как
просыпался на больничной койке, стоявшей рядом с окном. А за окном, черт их
возьми, были пальмы. И я кричал, кричал...
Но я не знаю, почему я кричал при виде пальм. Зато я знаю, что такое пальмы. Это
было начало. Не думаю, что, увидев пальму сейчас, я бы закричал. Черт, мне нужен
был кто-нибудь. Этот привкус во рту...
Потом я вспомнил, как смотрелся в зеркало! Да, в другой больнице я смотрел на
себя в зеркало и видел человека с желтым лицом.
- Проклятый япошка! - сказал кто-то и разбил зеркало.
Все еще сидя на краю койки, я дотронулся рукой до лба и нащупал повязку. Я
заметил, что рука была желтой.
Это был я. Я разбил зеркало. Это я пронзительно орал на япошку. И я был этим
самым япошкой.
- Ты не проклятый япошка! - произнес кто-то.
Опять я.
Ты не япошка. Ты думаешь и говоришь по-английски. Они не знают Джо Ди
Маггио и Джо Луиса. А ты знаешь.
Ты знаешь английский, ты знаешь япошек, ты знаешь про Ди Маггио и про Луиса,
но ты не знаешь собственного имени, не так ли, schmuck?
Schmuck? Разве это не еврейское слово? Я - еврей. Еврей, или что-то в этом роде.
- Мать твою, - сказал я и снова встал. Пора было прогуляться. Пора было найти
другое окно и посмотреть, росли ли за ним пальмы, а заодно выяснить, стану ли я
кричать при виде их.
Я был в ночной рубашке, поэтому выдвинул ящик из тумбочки и нашел кое-какую
одежду: нижнее белье, носки, фланелевую рубашку кремового цвета и коричневые
хлопковые штаны. Я надел их. И я помнил, как это делается. И я почти споткнулся о
пару туфель, стоявших у кровати, но удержался на ногах и надел их. Цивильные
ботиночки, не то что те бахилы, к каким я привык.
Соседняя комната была спальней или палатой, или еще чем-то в этом роде.
Двадцать аккуратно застеленных коек, все - пустые. Я что, был единственным
парнем здесь?
Я прошел через палату и вышел в коридор. Справа от меня было застекленное
пространство, в котором суетились хорошенькие девушки в голубых формах с белыми
фартучками. Медсестры. Похоже, ни одна меня не заметила. Но зато я их заметил. Они
были такими молоденькими. А я так давно не видел хорошеньких девушек. Я не знал,
почему. Но знал, что не видел. По какой-то причине мне захотелось заплакать.
Но я сдержался. Инстинкт подсказывал мне, что слезы задержат меня здесь, а мне
хотелось выйти. Я не знал куда пойду, потому что не знал откуда я, дьявол, но уж во
всяком случае, не отсюда.
Я подошел к стеклу и постучал; одна из сестер удивленно посмотрела на меня. У
нее были светло-голубые глаза и белокурые кудри, которые ниспадали на ее плечи изпод
белой шапочки. Мелкие, очаровательные черты лица. Милые веснушки на
прелестном, почти курносом носике.
Она отодвинула стекло в сторону и приветливо посмотрела на меня из-за стойки.
- А-а, вы - новый пациент, - сказала девушка. Очень мило.
- Неужели? - спросил я.
Она посмотрела на часы, а потом взглянула на карту, которая висела возле стойки.
- И мне кажется, вам пора принять ваши таблетки.
- У меня малярия?
- Ну да. У вас было обострение болезни. Вас привезли сюда после того, как вы
провели несколько дней в "М" и "X".
- "М" и "X"?
- Медицинское и хирургическое здания. Она дала мне пилюли - маленькие
ярко-желтые пилюли - и крохотный бумажный стаканчик воды. Я взял пилюли и
воду. Во рту остался горький привкус.
- Расскажите мне что-нибудь, - попросил я.
Она улыбнулась, и мне понравилась ее улыбка. У нее были по-детски мелкие
белые зубы.
- Конечно.
- А там, в "М" и "X", растут за окнами пальмы?
- Едва ли. Вы в Сент-Езе.
- Сент-Езе?
- Святой Елизаветы. Недалеко от Вашингтона, в округе Колумбия.
- Так я в Штатах?
- Да. Добро пожаловать домой, солдат!
- Никогда не называйте морского пехотинца солдатом. Мы можем воспринять это
как оскорбление.
- Ах, так вы морской пехотинец. Я сглотнул.
- По-моему, морской пехотинец. Девушка вновь улыбнулась.
- Не беспокойтесь, - сказала она. - Через несколько дней вы все выясните.
- Я могу вас попросить выяснить кое-что для меня?
- Конечно. Что именно?
- Мое имя.
Ее глаза наполнились жалостью, и она была мне ненавистна в этот момент, да и
сам себе я стал ненавистен. Но это чувство прошло, когда она встревоженно
посмотрела на карту за стойкой.
- Ваше имя Геллер. Натан Геллер. Это ничего не сказало мне. Ничего. Это даже
не навело меня ни на какую долбаную мысль. Вот черт!
- Вы уверены? - спросил я.
- Если здесь ничего не перепутано.
- Это военный госпиталь, здесь, черт возьми, обязательно должна быть
неразбериха. Проверьте еще раз, пожалуйста. Если бы я услышал собственное имя, я
уверен, что узнал бы его.
Еще больше жалости в ее глазах...
- Я уверена, что вы бы узнали. Но это не совсем военный госпиталь, и...
послушайте, мистер... м-м-м, сэр, почему бы вам не пойти в комнату отдыха и не
расслабиться там.
Грациозным жестом она указала на широкую, открытую дверь, которая находилась
сбоку от нас.
- Если я смогу выяснить что-то в этой неразберихе, я непременно вам сообщу.
Я кивнул и направился в сторону комнаты для отдыха. Девушка крикнула мне
вслед:
- Э-э-э, сэр!
Я повернулся и почувствовал, что пытаюсь улыбнуться.
- Я не офицер.
- Я знаю, - улыбаясь, сказала она. - Вы - ПФС, рядовой первого класса. Это
дает вам много преимуществ здесь, поверьте мне. Вы, ребята, для нас - верх
совершенства, не забывайте это.
Из жалости она сказала это или нет, но слышать было приятно.
- Спасибо, - сказал я.
- Вы упомянули пальмы?
- Да?
- Три дня назад вы были на Гавайях. В Перл-Харбор, в морском госпитале. Там
вы и видели пальмы.
- Спасибо.
Но подспудно я чувствовал, что видел пальмы не только на Гавайях.
Комната отдыха напоминала палубу авианосца: восемьдесят футов в длину и сорок
- в ширину, точно. В основном, те же больничные бледно-зеленые стены вокруг
безграничного пространства пола, выложенного пятнистым мрамором, на который
давила массивная мебель - тяжелые деревянные столы, стулья, пианино. Казалось,
двоим парням едва ли удалось бы сдвинуть с места самый маленький предмет из
здешней меблировки. Во всяком случае, я так себе это представлял.
Я был в сумасшедшем доме.
Дьявол, а где я рассчитывал находиться? Я даже не знал собственного гребаного
имени! Конечно, я знал, кто поет "Белое Рождество", потому что радиотрансляция
была включена: Бинг Кросби. Я не был идиотом. Я знал название песни и имя певца. А
теперь - самый каверзный для меня вопрос: кем, черт возьми, я был?
Если у меня и были сомнения насчет того, где я находился, то те живые мощи, что
раскинулись на тяжелых стульях, развеяли их. Ввалившиеся щеки и ввалившиеся
глаза. Ребят, которые там сидели, трясло, как танцовщиц непристойных танцев в
притонах. Несколько парней с претензией на изысканность играли в карты и в шашки.
А один, сидевший в углу, что-то спокойно выкрикивал. Хорошо, что я сдержал слезы.
У меня и так хватало проблем, да еще эта небольшая деталь с определением личности.
Почти все парни курили. Мне безумно захотелось курить. Что-то во мне, что еще
оставалось от моего разума, говорило, что я не курю. Но мне хотелось закурить. Я сел
рядом с одним из ребят: его не трясло, и он не таращился в одну точку. Зато он курил и
казался вполне нормальным: у него было загорелое круглое лицо с резкими чертами и
каштановые волосы. Он сидел с правой стороны у окна. Это окно, как и другие окна,
выходило на выцветшее здание из красного кирпича и было забрано решеткой.
Все точно, я был в сумасшедшем доме.
- Угостишь сигареткой? - спросил я.
- Конечно. - Он вытряхнул мне сигарету "Лаки". - Я - Диксон. А ты?
- Я не знаю.
Он дал мне прикурить.
- Не придуриваешься? Амнезия, да?
- Если это так называется.
- Да, именно так. У тебя ведь была малярия, не так ли, папаша?
"Папаша"? Неужели я выгляжу таким старым? Конечно, Диксону было лет
двадцать, но тот, кто не служил, наверняка дал бы ему тридцатник.
- Да, - ответил я. - Она еще не прошла.
- Я слыхал, это настоящее проклятье. Жар, озноб. А что, черт возьми, у тебя еще
какие-то другие ранения?
- Не думаю.
- А что это у тебя на башке?
Он имел ввиду мою перевязанную голову.
- Я сам это сделал. В одной больнице на Гавайях.
- Да?
- Да. Мне не понравилось то, что я увидел в зеркале.
- Мне это знакомо, - сказал он. Потом зевнул. - Похоже, ты поэтому в МО
четыре.
- Что это?
- Мужское отделение, четвертый этаж. Всех неудавшихся самоубийц привозят
сюда.
- Я не самоубийца, - сказал я, потягивая сигарету.
- Тогда не переживай. Здесь всего шесть этажей. Хуже на тех этажах, что у тебя
над головой. Чем тебе будет лучше, тем ниже ты будешь спускаться. Доберешься до
МО один, а уж там тебе будет хорошо, как дома, где бы он у тебя ни был.
- Где бы ни был, - согласился я.
- О! Извини. Я забыл.
- Я тоже.
Он усмехнулся и засмеялся.
- Да ты азиат!
Я понял, что он имел в виду, не знаю как, но я понял это. Этим словом называли
всякого, кто так долго служил на Дальнем Востоке, что превратился в психа -
настоящего психа, который сам с собой разговаривает и имеет свой собственный,
изуродованный мир.
- А ведь ты тоже морской пехотинец, - сказал я.
- Да. Уж это ты о себе помнишь, правда, приятель? Не удивительно. Ни один
живой морской пехотинец не забудет, кто он. Даже мертвые это помнят. Ты можешь
забыть свое имя - что за важность! Но ты никогда не забудешь, что ты - морской
пехотинец.
- Даже если захочешь, - добавил я.
- Это верно. А вот и один из местных долбаных матросов.
К нам подвалил санитар в голубой форме. Он был довольно веселым. Да и кто бы
не веселился, неся вахту на таком окруженном сушей, похожем на дом, корабле, как
Сент-Ез?
- Рядовой Геллер, - сказал он, встав передо мной и слегка покачиваясь. Есть
что-то такое в расклешенных брюках, от чего морские пехотинцы звереют. Наверное,
этому было объяснение, но я его забыл.
- Так они меня называют, - сказал я. - Но это все хренотень. Я не Натан Какего-там.
- Кем бы вы ни были, доктор хотел бы вас видеть.
- Я тоже хочу с ним встретиться.
- Сообщите об этом в комнату медсестер в течение пяти минут.
- Ой-ой-ой! Санитар отчалил.
- Он что, разве не знает, что идет война, - проворчал Диксон.
- Никому не пожелаю оказаться в районе боевых действий, - сказал я.
- Да. Дьявол! Я тоже.
- В этом доме есть гальюн?
- Конечно.
Он бросил окурок на пол и растер его мыском ботинка.
- Пошли со мной, - сказал Диксон. Он поднялся и оказался ниже, чем я думал,
но был крепкого сложения - такие мускулы появляются после пребывания в военном
лагере для подготовки новичков и срока - а то и двух - службы. Диксон отвел меня
в холл, а оттуда - в сортир, где я наконец увидел зеркало. Я посмотрел на себя.
Лицо под белой повязкой на лбу было желтоватым, но явно американским. Я не
был япошкой. Что-то другое. Зато я понял, почему Диксон назвал меня папашей. Мои
волосы, каштанового цвета на макушке, по бокам стали совершенно седыми. Моя
кожа задубела, морщины расползались по лицу, как трещины на пересохшей земле.
- Как ты считаешь, я похож на еврея? - спросил я Диксона.
Диксон стоял с другой стороны раковины и изучал себя в зеркале. Потом он
оторвался от этого занятия и взглянул на мое отражение.
- Ирландец. Ты - ирландец, если я их вообще отличаю, - сказал он.
- Но ирландцы не говорят слов, таких, как schmuck, не так ли?
- Если они живут в большом городе, то говорят. Вот, к примеру, в Нью-Йорке.
- Так ты оттуда?
- Нет. Из Детройта, но в Нью-Йорке однажды останавливался. И скажу тебе, даже
словами всего не выразишь, что я там увидал. Ну так вот. Послушай. Посмотри-ка
сюда. Это все доказывает. Однажды и навсегда.
Он закрыл одну половину лица рукой и смотрел на себя одним глазом.
- Что доказывает? - спросил я.
- Что я чокнутый, - прошепелявил он открытым уголком рта. - А теперь
взгляни.
Диксон закрыл другую часть лица. И опять посмотрел на свое отражение одним
глазом.
- Видишь, они совершенно разные.
- Что?
- Половины моего лица, сукин ты сын, да ты еще и глухой впридачу! Они
должны быть одинаковыми, а они разные. Моя чертова физиономия - она расколота
надвое. Эта гребаная война. У меня не все дома, вот так-то!
Диксон отвернулся от зеркала, положил мне руку на плечо и усмехнулся; я
заметил, что между передними зубами у него была дырка.
- Мы там, где должны быть - ты и я, - сказал он.
- Думаю, так и есть, - ответил я ему.
- Semper fi , - пожал он плечами и, надувшись от важности, ушел.
Я решил выходиться. И я не забыл, как это делается. Я сидел в сортире, докуривая
свою сигарету, и раздумывал, как я хочу выбраться из этого места. Как мне хотелось
попасть домой! Где бы мой дом, к дьяволу, ни находился.
Я смыл дерьмо, подошел к раковине и плеснул воды в лицо, после чего отправился
на встречу с доктором.
Он ждал меня возле комнаты медсестер и был одет не в военную форму. Белая
кофта, белые штаны. Он был молод для врача - лет около тридцати. Аккуратно
причесанные темные волосы, аккуратные усы, бледный, коренастый.
Доктор протянул мне руку.
- Рад видеть вас, рядовой Геллер, - сказал он.
- Если это мое имя, - ответил я.
- Это я и хочу помочь вам определить. Я - доктор Уилкокс.
Ясное дело, штатский.
- Рад познакомиться с вами, док. Вы и вправду думаете, что сможете мне помочь
вернуться? Вернуться к моему имени? Вернуться туда, откуда я?
- Да, - ответил врач.
- Мне нравится ваша уверенность, - сказал я. - Но я всегда считал, что уж если
парень свихнулся, то это навсегда.
- Это не совсем верно, - ответил он, жестом приглашая меня в маленькую
комнату с двумя стульями и столом. И смирительной рубашки что-то не было видно. Я
зашел. Доктор продолжил: - Многие психические расстройства поддаются лечению.
А те, что получены в результате стресса, такого как, например, участие в военных
действиях, вообще довольно легко вылечиваются.
- А почему?
- Потому что травма - вещь временная. Вы должны быть благодарны, что у вас
не физическое увечье и не хроническое заболевание.
Я сел на один из стульев.
- Так вы собираетесь провести мне курс серотерапии?
Уилкокс продолжал стоять.
- Можно лечиться амиталом натрия. Существует еще шоковая терапия. Но для
начала я хочу попробовать помочь вам простым гипнозом.
- Док, вы что, не знаете? Водевиль мертв!
Он улыбнулся.
- Это не вставной номер в выступление, рядовой. Гипноз много раз доказывал
свою эффективность при лечении неврозов, полученных на поле боя. В их числе
амнезия.
- Ну...
- Думаю, это покажется вам куда менее неприятным, чем, скажем, электрошок.
- Это вылечило Зангара.
- Кто это - Зангар?
Я пожал плечами.
- Будь я проклят, если знаю. Что мне надо делать, док?
- Просто встаньте и повернитесь ко мне лицом. Мы должны помогать друг другу.
Делайте все точно, как я скажу.
Я встал и повернулся к нему.
- Я в ваших руках, док.
Так я и стоял, а он положил на мои виски свои теплые, успокаивающие руки.
- Полностью расслабьтесь и настройтесь на сон, - велел он.
Его голос был монотонным и в то же время мелодичным; его серые глаза были
спокойными, но они повелевали мною.
- Итак, - сказал Уилкокс, все еще держа свои руки на моих висках, - смотрите
мне в глаза, смотрите мне в глаза, сосредоточьтесь на моих глазах, настройте свое
сознание на сон. А теперь мы продолжаем, и вы сейчас глубоко заснете, теперь мы
продолжаем, и вы сейчас глубоко заснете.
Он убрал руки с моих висков, но продолжал смотреть мне в глаза.
- Теперь сожмите руки перед грудью, - я сжал, он сделал то же, - сжимайте их
крепко, крепко, крепко, крепко, крепко, сильнее, сильнее, и, сжимая их, вы засыпаете,
сжимая их, вы засыпаете, ваши веки тяжелеют, тяжелеют...
.Мои веки весили тонну, но глаза оставались открытыми: его глаза повелевали
моими, его голос продолжал монотонно звучать:
- Теперь ваши руки крепко сжаты, крепко сжаты, крепко сжаты. Вы не можете
разжать их - они крепко сжаты, вы не можете разжать их, а когда я дотронусь до вас
своими пальцами, вы разожмете руки, а потом заснете, ваши глаза тяжелеют...
Раз - схватил он меня!
- Ваши глаза тяжелеют, тяжелеют, тяжелеют, вы крепко, крепко засыпаете,
крепко, крепко, крепко засыпаете, вы спите, глаза закрыты, закрыты, вы крепко
засыпаете, засыпаете, вы полностью расслаблены, крепко спите... спите... спите,
сейчас вы крепко спите, нет страха, нет волнений, нет страха, нет волнений, вы
крепко, крепко спите...
Я был в темноте, но его руки и его голос вели меня.
- А теперь сядьте на стул, который стоит за вами, сядьте на стул, который стоит
за вами. Я сел.
- Откиньтесь назад.
Я откинулся.
- А теперь наклонитесь вперед и крепко, крепко спите. Наклоняйтесь вперед и
засыпайте крепче и крепче. А теперь я ударю вашу левую руку, и она будет твердой,
как стальной прут, а вы засыпаете, засыпаете...
Моя рука, как бы сама по себе, напряглась и выпрямилась.
- Вы продолжаете спать, спать. Ваша рука твердая.
Я почувствовал, как он дотронулся до моей руки, пощупал ее.
- Ее нельзя согнуть и расслабить. А теперь я дотронусь до вашей макушки,
дотронусь до вашей макушки, и эта рука расслабится, а правая станет твердой. Вы
спите, крепко спите.
Он легко дотронулся до моей макушки; моя левая рука расслабилась, а правая
поднялась, как для фашистского приветствия.
- Ваш сон глубже и глубже. Теперь я дотронусь до этой руки, и мой палец будет
горячим, вам будет невыносимо больно.
Обжигающая боль! Как раскаленная шрапнель!
- Ваша рука напряжена. А теперь, когда я дотронусь до вашей руки, боль
исчезнет. Все будет хорошо.
Боль ушла, ничего не осталось.
- Ваша рука теперь расслаблена, а вы спите, спите, спите... Вы глубоко спите.
Вспоминайте. Вспоминайте. Вспоминайте Гуадалканал. Вспоминайте Гуадалканал.
Вы можете вспомнить. Все. Вы можете вспомнить все. Вспоминайте Гуадалканал. Вы
все ясно видите. Вы все помните, все до мельчайших подробностей. Расскажите мне
вашу историю. Расскажите мне вашу историю, Нат.
ОСТРОВ ГУАД'АЛКАНАЛ
4 - 19 ноября 1942 года
Сквозь туман я мог различить его, остров. "Этот остров", как мы вскоре начали
называть его. За красноватым закатным светом открывалась волшебная картина земли.
Тихоокеанский рай, раскинувшийся перед нами, манил нас: на кобальтово-синих
волнах плескалась сирена; зазывающие и дразнящие кокосовые пальмы танцевали на
ветру грациозный танец.
Даже тогда мы знали, что нас обманывают. Но через месяц службы на Паго-Паго
- этой неплодородной, гниющей, ничейной земле, которую мы стали называть
"скалой" в честь Алькатраса, и в виду безрадостной перспективы, вырисовавшейся
перед нами, - мы сами захотели проглотить приманку.
- Это похоже на Таити или на что-то вроде этого, - сказал Барни.
Как и я, он сидел, облокотившись о перекладину; морской бриз приятно обвевал
наши лица. Мы и все остальные из Компании "Б", второго батальона, восьмого полка.
Второй морской пехотной дивизии, были, как сельди в бочку, набиты в корабль
Хиггинса - десантное судно без аппарелей. А это означало, что скоро мы будем
валять дурака за чайником на берегу, переправившись туда бегом по морской пене.
- Не валяй дурака, - сказал я ему. - Это все треп.
- Да не треп это, - вмешался в разговор парень, сидящий рядом.
Мы все знали, что дразнящий нас тропический рай на самом деле был местом
самых кровавых сражений на театре военных действий в Тихоокеанском регионе. Мы,
бойцы Второй морской пехотной дивизии, должны были сменить на боевом посту
Первую дивизию, которая принимала участие в военных действиях с начала прошлого
августа. Ее задачей было сохранить и удержать за нами поле Хендерсона - наш
единственный аэродром на острове, названный в память погибшего в Мидуэе
корпусного пилота. В дивизии были большие потери в людях и технике, вызванные
столкновениями с япошками. Первая дивизия выдержала воздушную атаку, морское
десантирование и сражение в джунглях, которое изобиловало массовыми атаками и
потерями со стороны обезумевших, пьяных, готовых к самоубийству япошек. Мы
также слышали о малярии, дизентерии и тропической лихорадке, поражающей наших
товарищей. Об этой болезни говорили, что она особенно страшна для раненых. Судя
по слухам, заболев, мы не могли оставить театр военных действий до тех пор, пока
температура не подскакивала выше ста двух градусов по Фаренгейту.
Здесь не получают почту. Словом, это была гребаная зеленая преисподняя.
Я взглянул на Барни - не первой молодости пса, попавшего в ад войны.
- Еще одна хорошенькая мясорубка, - сказал я.
- Semper fi, приятель, - сказал Барни, усмехаясь. На вид он был вполне спокоен.
Но меня не проведешь.
Как и на мне, на нем были стальной, покрытый маскировочной раскраской шлем,
тяжелая зеленая брезентовая куртка. На левом нагрудном кармане куртки была
надпись, сделанная по трафарету: "Морская пехота США". На плетеном поясе для
пистолета висели две фляги, нож, ручные гранаты, сумка для патронов и комплект для
оказания первой помощи. Зеленые брезентовые брюки были засунуты в коричневые
полотняные гетры, а поверх них завязывались высокие грубые ботинки - бундокеры.
На воротнике - на счастье - была приделана бронзовая эмблема корпуса морской
пехоты, с изображением земного шара и якоря. Тяжелый ранец на его спине, как и
мой, несомненно, вмещал пончо, запасную пару носков, парадную форму, сухой паек,
двадцать, или около того, комплектов боеприпасов для карабина, пару ручных гранат,
таблетки соли, зубную щетку, пасту, электробритву и брезентовую флягу. У Барни
также с собой были фотографии близких и его девушки, бумага для писем, ручка,
чернила - в водонепроницаемых пакетах. У меня ничего такого не было. У меня не
было семьи или девушки. Может быть, именно поэтому я, в свои тридцать шесть лет,
находился сейчас на корабле Хиггинса, направляющемся к дразнящему песочному
пляжу.
Еще в пути Барни впутал меня в неприятности. И порядочные, надо сказать.
Кстати, на заметку: Барни - это Барни Росс, боксер, ныне бывший боксер,
обладатель титула чемпиона мира в легком и втором полусреднем весе. Мы вместе
выросли в Вест-Сайде Чикаго. Наша детская дружба сохранилась, и по сути, все это
дерьмо началось, когда седьмого декабря сорок первого года мы с ним сидели в
отдельном кабинете за коктейлем в коктейль-баре Барни Росса напротив отеля
"Моррисон".
Мы спорили с двумя спортивными журналистами о том, сможет ли Джо Льюис
удержать корону тяжеловесов. Было включено радио - шла спортивная передача - и
ведущий прервал ее для выпуска новостей, но все шумели так сильно, что не заметили
этого. Бармен Бадди Голд подошел к нам и спросил:
- Так вы, ребята, не слышали, что случилось?
- Только не вздумай мне сказать, что Джо Льюис повредил руку на тренировке,
- сказал Барни.
- Япошки бомбили Перл-Харбор.
Глаза Бадди округлились, как иллюминаторы у судна.
- О Господи, радио включено, вы что, не слушаете?!
- Что это за Перл-Харбор? - спросил Барни.
- Это на Гавайях, - ответил я. - Морская база или что-то в этом роде. Барни
скорчил рожу.
- Япошки бомбили собственную гавань?
- Это наша гавань, schmuck, - ответил я.
- Уже не наша, - сказал Бадди Голд и мрачно удалился, протирая на ходу
стакан.
С того самого времени, или сразу после того, как президент Рузвельт произнес
свою речь о "позорном дне", Барни говорил только о том, чтобы записаться в армию.
- Это глупо, - говорил я ему, приводя Бог знает сколько аргументов по этому
поводу, когда мы посиживали в его баре и пили пиво в отдельном кабинете.
- Так, значит, глупо защищать страну, которая была так добра ко мне?
- Пожалуйста, Барни. Не надо снова произносить свою речь о том, что ты "попал
сюда из гетто, чтобы стать чемпионом". Ты не на открытии какого-нибудь чертового
супермаркета ленточку перерезаешь. Дай мне передышку.
- Нат, - сказал он. - Ты меня разочаровываешь. Нат. Это я. Натан Геллер.
Парень из Чикагского полицейского управления, занимающийся карманниками, и в то
же время удачливый мелкий бизнесмен, имеющий детективное агентство из трех
человек (одна из которых - секретарша) в здании, владельцем которого был тот
самый экс-боксер, с которым я спорил. Фактически в нашем агентстве было уже два
человека - мой младший помощник на следующей неделе отправлялся в армию.
- Мне кажется, - сказал я, - ты считаешь, что я тоже должен отправиться на
войну.
- Ты должен решать сам.
- Да меня даже не возьмут, Барни. Я уже старый. И ты, кстати, тоже - для такого
дела. Тебе тридцать три. В морскую пехоту не берут в таком возрасте.
- Я подхожу по возрасту, - сказал он, тыча себя большим пальцем в грудь. Он
был гордым. Вызывающим. - И ты тоже. Они берут всех, кто подходит, до тридцати
пяти.
- Ты не прав в двух пунктах, - ответил я. - Во-первых, ты и не заметил, что мне
уже исполнилось тридцать шесть. Но спасибо тебе, конечно, за твои слова. Во-вторых,
ты женат. Знаю-знаю, что ты добиваешься развода, но после него ты ведь сразу
собирался жениться на Кати.
Кати была очаровательной актрисой, на которую Барни положил глаз, как только
его семейная жизнь стала разваливаться.
- Итак, - продолжал я, - они берут женатых мужчин только до двадцати шести.
А тебе было двадцать шесть, когда ты сражался с Мак-Ларнином.
Барни мрачно разглядывал свое пиво.
- Я не собираюсь уклоняться от своих обязанностей, выискивая какие-нибудь
лазейки. Насколько мне известно, я больше не женат, поэтому намереваюсь
присоединиться к войскам.
- Пожалуйста, Барни. Ради Бога, ты - зависимый человек. У тебя есть семья.
- Как раз поэтому я это и делаю. У меня есть особая необходимость представлять
свою семью в армии.
- Почему?
Он передернул плечами.
- Потому что никто, кроме меня, не может пойти. Бен слишком стар. У Морри не
все в порядке с позвоночником. У Сэмми - эпилепсия, а у Джорджа - плоскостопие,
и призывная комиссия забраковала его.
- Бедный, несчастный негодяй Джордж. Представляю, каково ему теперь: идти по
жизненному пути с плоскостопием, когда ты давал ему такую прекрасную
возможность потерять, к чертовой матери, обе ноги!
- Нат, я отношусь к этому серьезно. Ты это знаешь. Подумай, что творится там, за
морем, подумай хоть однажды. Подумай об этом лидере Гитлере.
Барни редко употреблял такие грубые слова, но видно было, что он глубоко задет.
В последние годы он стал очень религиозным, и его религия как раз включала в себя
все то, о чем мы с ним говорили.
- Гитлер тебя не касается, - сказал я как-то неуверенно.
- Касается! И меня, и тебя!
Мы спорили об этом уже сотни раз последние три-четыре года. А может, и больше.
Услышав первые сообщения об уничтожении евреев в фашистской Германии, Барни,
против обыкновения, напомнил мне, что я тоже еврей.
Я этого не принимал. Мой отец был евреем-ренегатом, но что это значило для
меня? Я был евреем-отступником по рождению. Моя покойная мать была католичкой,
но я не ел рыбу по пятницам.
- Хорошо, хорошо, - сказал я. - Ты ненавидишь Гитлера, ты собираешься
врезать этим паршивым нацистам. К счастью для тебя, Армстронг не на их стороне. -
Армстронг был тем парнем, которому перешел спортивный титул Барни. Без всякой
надежды я добавил: - Но почему, дьявол тебя разбери, морская пехота? Это, черт
возьми, самый трудный путь!
- Правильно. - Он попивал свое очень холодное, крепкое пиво. - В бою - это
самые надежные ребята. Уж если я собираюсь это сделать, то сделаю именно так, как
надо. В точности как на ринге.
Я попробовал запрещенный удар:
- А как насчет твоей матери? По-моему, ей хватило, когда ты сражался на ринге,
а теперь собрался отправиться еще на одно сражение - военное! Как она это
переживет?
Барни сглотнул: не свое пиво, а просто судорожно сглотнул. Его щенячьи глаза на
бульдожьей морде были серьезными и немного грустными. В его волосах проступала
седина, и он на самом деле выглядел старше. Даже старше, чем я. Но я не принял во
внимание, сколько ударов его голова уже выдержала. Обдумав мои слова, он ответил:
- Я не собираюсь устраивать своей матери новую головную боль, Нат. Но войны
должны продолжаться независимо от того, что чувствуют наши матери.
Это было похоже на спор в призывном пункте.
- Кажется, на этот раз ты настроен серьезно, - сказал я. - Ты действительно
собираешься пройти через все это?
Он кивнул. Слегка улыбнулся. Застенчиво. Я одним глотком допил свое пиво и
махнул рукой, чтобы мне принесли еще кружку.
- Барни, оглянись вокруг. Твой бизнес процветает. Похоже, что с тех пор как ты
переменил занятие, твое состояние удвоилось.
- Бен приглядит за меня.
- Да, но ты сам - очень важная часть всего, что здесь есть: знаменитость
приветствует постоянных посетителей. Не хочу обидеть твоего брата, но он завалит
дело.
Барни снова пожал плечами.
- Может, и так. Но если Гитлер окажется на нашей Стейт-стрит, я уж точно
останусь не у дел.
Ну просто ребенок. Такая простая душа! Пусть Бог благословит его.
- Ну и как далеко ты уже с этим зашел?
- Ну, - сказал он, на этот раз смущенно, - сначала они меня отправили.
Сказали, что я уже вышел из призывного возраста и посоветовали вернуться в мое
заведение. В точности как ты. Но я продолжал настаивать. Тогда они послали письмо в
Вашингтон, чтобы мне прислали официальный отказ по причине моего возраста. На
это ушло целых шестьдесят дней. А сегодня я получил ответ. Все, что мне нужно, так
это расписаться в нужном месте и пройти медосмотр.
Я сидел, качая головой.
- Призывной пункт - на почте, - сказал мне Барни. Это совсем рядом. - В эти
дни они работают круглые сутки. Я пойду туда вечером. Почему бы тебе не составить
мне компанию?
- Что?! И присоединиться к тебе? Да ни в жизни!
- Нат, - сказал он, наклонившись, чтобы достать до моей руки. Я не помню,
чтобы он делал что-то подобное раньше. - Я не пытаюсь ввязывать тебя в это дело. У
тебя есть полное право остаться и продолжать заниматься своей работой. Ты уже
вышел из призывного возраста. Но я бы хотел, чтобы мы были вместе, в самом деле.
Барни не знал, что я уже поддался. Я просто сидел там, покачивая головой и
улыбаясь. Он отпустил мою руку. А потом внезапно мы пожали друг другу руки.
Вот тогда мы начали пить по-настоящему.
После этого в голове бывает полный туман. Я помню лишь свои противоречивые
чувства: с одной стороны, мне ужасно хотелось попасть туда, а с другой - я
испытывал облегчение оттого, что меня не вызывали на призывную комиссию. Эти
мои чувства всплыли на поверхность, а далее последовало мое признание Барни. А
потом я помню, как мы шли с ним на почту, распевая какие-то песни, чем вызывали
удивленные взгляды прохожих.
Я помню, что изучал плакат, который сулил великие возможности морским
пехотинцам. На плакате были изображены три морских пехотинца: один ехал на
рикше, другой протирал крылья самолета, а третий демонстрировал вооружение
линейного корабля. Довольно смутно я помню, как изучал этот плакат долгое время,
прикидывая, что все это может быть сродни обращению грешников.
Я был уверен, что все минует нас, нужно лишь время.
К сожалению, у меня не было времени отрезветь. Дальше в моей памяти был
провал, но я припоминаю сержанта, одетого в отглаженные голубые брюки, рубашку
цвета хаки, галстук и шляпу лесничего (потом я узнал, что это называлось походной
шляпой). Я помню, что смотрел вниз на его ботинки, и в них отражалось мое лицо.
Еще я помню, как сказал ему: "Какой блеск!" Или что-то в этом роде.
Беседу, которая последовала за этим, я не помню. Помню лишь, что меня спросили
о моем возрасте, и я сказал, что мне двадцать девять лет. Я запомнил это, потому что
все время пытался сконцентрировать внимание на том, что мне необходимо солгать.
Я также помню еще один вопрос ко мне:
- Шрамы, родинки или какие-то особые приметы есть?
Вспоминаю, как я переспросил:
- Зачем вы спрашиваете?
И помню безразличный ответ:
- Чтобы можно было опознать ваше тело, если вы потеряете свою солдатскую
бирку.
Кто-то, может, подумает, что это отрезвило меня, а возможно, офицер нарочно
задал мне этот вопрос, чтобы я пришел в себя и чтобы не получилось, что он
воспользовался моим состоянием, но он ошибся. Я понял, что произошло, лишь на
следующее утро.
Следующее утро. В этот день Барни Росс был зачислен в морские пехотинцы.
И я тоже.
Мы сели на поезд на Юнион-стейшн и оставили Чикаго позади. Впереди нас ждал
Сан-Диего. Учебный лагерь для новобранцев.
Это было трехдневное путешествие по стране. Мы с Барни не были
единственными старше тридцати; были и те, кому уже стукнуло двадцать, но, в
основном, это были дети. Проклятые Богом дети - лет по семнадцать-восемнадцать. С
грустью я осознал, что уже так стар; но еще хуже мне стало при мысли, что они так
молоды.
Но такова уж война, и, судя по приподнятому настроению пассажиров нашего
поезда, нас можно было принять за людей, которые направляются на курорт. Поэтому
наша поездка, особенно ее первый день, была полна ребячливого веселья: они
кричали, шалили, махали из окон коровам, машинам и, конечно же, девушкам.
Эти мальчишки никогда до этого не были на Западе. Мы с Барни были, но все
равно сидели, как зачарованные туристы, глазея в окна на расстилающиеся пейзажи.
Фермерские угодья постепенно сменялись неплодородными землями, и это казалось
нам вполне естественным. Мы оставляли Америку позади.
Мальчишки знали, кем был Барни, и некоторые поддразнивали его, но в основном
они хотели иметь его автографы и слушать его рассказы. Он смешил их, показывал им
удары - что ему приходилось делать и в повседневной жизни, - но в конце концов
он выдохся и постарался переключить их внимание на меня, пытаясь представить дело
так, как будто я тоже был неординарной личностью.
- Послушайте, поговорите с Натом, - сказал им Барни, - если вы хотите
услышать о какой-нибудь знаменитости. Он знает Капоне.
- Не врешь?
- Знает, точно. И Фрэнка Нитти тоже. Нат был у Биограф-театра в тот вечер,
когда там пристрелили Диллинджера.
- Это правда, Нат?
- Более или менее, ребята.
Таким образом, все узнали, что с ними едут известный боксер и частный сыщик, и
мы получили свою долю изумленных возгласов. Зато нас зауважали. Даже наши годы.
Мы были самыми старшими; никто, кроме офицеров на призывном пункте, не
поверил, что мне было двадцать девять лет. Включая меня самого.
У меня было достаточно времени в поезде, чтобы подумать о том, почему я всетаки
завербовался. Перед самым отъездом Барни сказал:
- Тебе бы следовало отказаться от этого, Нат.
- Я подписал бумаги.
- Ты был пьян, ты наврал насчет возраста. Мне нужно было получить
официальную бумагу, чтобы меня взяли, а ведь я моложе тебя. Может, тебе стоит...
- Я подумаю об этом.
Но, тем не менее, я находился в поезде, мчавшемся по пустыне, на пути в СанДиего,
чтобы в дальнейшем попасть в Бог-знает-какие места.
На второй день поездки, сидя в вагоне-ресторане за столиком для двоих, Барни
посмотрел на меня искоса и сказал:
- Почему ты не попытался, Нат?
- Попытался - что? - спросил я.
Передо мной на столе лежал гамбургер, деревенское жаркое, немного салата и
молоко, и я жадно ел все это, получая от еды большое удовольствие и догадываясь,
что, вероятно, это была одна из самых моих последних приличных трапез перед
неясным будущим.
- Отказаться от этого, - сказал Барни.
- От чего?
- Не валяй дурака, schmuck. От морской пехоты.
Я пожал плечами, не переставая жевать. Потом ответил:
- Я не знал, что это возможно.
- Ты не знал, что это невозможно.
- Я здесь. И давай оставим все как есть.
Барни улыбнулся и отстал от меня. Он больше не проронил об этом ни слова.
Даже не знаю, почему я не попытался что-то сделать. Я долго и тяжело работал
над тем, чтобы превратить свой театр одного актера в настоящее агентство. Меня там
будут ждать, когда все это кончится - я все оставил в умелых руках единственного
оставшегося сотрудника агентства - Лу Сапперстейна, пятидесятитрехлетнего
трезвенника, который едва ли отправится на призывной пункт, или напьется, или
завербуется. Но зачем я вообще поехал?
Я не знал. Раньше я был копом. И не жалею об этом. Это было мечтой моего
детства - стать полицейским, детективом. Но в Чикаго такая игра могла сыграть с
копом злую шутку. Играя в нее, ты заходил все дальше, а я не был бойскаутом,
поэтому заходить дальше не хотел. Итак, я начал собственное дело, и мне это
нравилось до определенного момента. Но с седьмого декабря что-то начало глодать
меня. Мой старик был типичным юнионистом, идеалистом, простофилей. Ему в жизни
не приходило в голову просто честно играть, не говоря уже о том, чтобы как-то
мухлевать в игре. Надеюсь, вы не думаете, что я унаследовал от него что-нибудь,
кроме забавной формы больших пальцев на ногах? Но кто, черт возьми, это может
знать? Только не я. Только не я. А может, я просто устал от слежки за неверными
мужьями и женами, после которой я возвращался домой и коротал время за чтением
газет, занятых сообщениями о Батане и Коррегидоре и судах, направлявшихся в
Атлантику. Или я создал себе такую серую жизнь, что мне, мать твою, хотелось чегото
большего, поэтому, ребята, я и сидел сейчас в вагоне-ресторане с этим героем
Дамона Раниона - так я называл своего лучшего друга, - направляясь на войну.
Я не был единственным. Из окна мы видели, что почти все железнодорожные
составы, встречавшиеся нам, были военными. По рельсам катились бесконечные
платформы, загруженные танками, полугусеничными машинами, пушками. Поезда с
войсками курсировали в обе стороны. В основном, это были солдаты. Но мы еще
недостаточно долго были морскими пехотинцами, чтобы ненавидеть солдат, поэтому
наши мальчишки радостно приветствовали их своими криками, провались они в
преисподнюю.
В Чикаго было позднее лето, и казалось, что вот-вот начнется зима. В то утро,
когда мы прибыли в Сан-Диего, там было лето, и казалось, что оно никогда не
кончится. На нас было надето тяжелое зимнее обмундирование - единственное,
которое нам выдали: мы волочили тяжелые рюкзаки и потели. Выстроившись в
шеренги вдоль поезда, мы увидели старшего сержанта, который легкой походкой
прошелся мимо нас. Он выглядел на удивление веселым, сообщая сержантам, которые
были среди нас, в какие из стоявших автобусов нам надо загрузиться.
Этот человек, конечно, казался нашим мальчишкам стариком, но я-то знал, что он
всего лишь на несколько лет старше меня; впрочем, достаточно, чтобы принять
участие в предыдущей войне. На его свежей зеленой форме были пришиты орденские
ленточки, а вокруг левой руки был обмотан плетеный шнурок.
- Ну, ребята, вас ждут тяжелые тренировки, - сказал он неофициальным тоном.
- Но вы их переживете, если сможете. Счастливо вам. А теперь отправляйтесь в ваши
автобусы.
В автобусе мальчишки шептались о том, что им понравился старший сержант. Он
был не таким, как они представляли. Им говорили, что в тренировочном лагере будет
совсем по-другому.
Да, но они еще не прибыли в учебный лагерь, и, будучи старше их, я не позволил
себе успокоиться и ощутить ложное чувство безопасности, полагаясь на отеческий тон
парня, который был ненамного старше меня. Мой нос копа унюхал грядущие
неприятности.
И мой нюх оказался на высоте.
Но вот наши автобусы завернули к учебному лагерю корпуса морской пехоты,
представлявшему из себя целый массив разбросанных тут и там светлых зданий с
темными крышами. Из окна я видел группы новичков, которые ходили строем под
командованием своих инструкторов. И надо сказать, у них это неплохо получалось.
Это произвело на меня впечатление, но я за много лет привык быть сам себе хозяином
и боссом, поэтому вся эта муштра показалась мне глупой и бессмысленной. Я
вынужден был сделать здесь остановку перед тем, как убить несколько нацистов для
дядюшки Сэма, не так ли? Мне уже приходилось стрелять из пистолета, я убивал: мне
это не нравилось, но я это делал и был готов сделать это вновь при необходимости.
Покажите мне Гитлера и дайте возможность выстрелить. Но, ради Бога, не считайте
меня солдафоном! Я не из этих гребаных ребятишек!
Офицер из нашего автобуса, человек как раз этого сорта, внезапно превратился
именно в такого нациста, которого мне хотелось встретить. Он встал напротив нашего
автобуса и принялся орать:
- А ну-ка, ребята, вылезайте из этого чертового автобуса!
Мальчишки ломанулись в дверь, и мы с Барни оказались среди них. Мы
выстроились в шеренгу вместе с мужиками из других автобусов и рассчитались в
группы по шестьдесят человек. Мимо нас прогромыхал грузовик, в кузове которого
была группа новобранцев, похоже, уже испытанных в бою. Они ржали над нами.
- Вы об этом пожалеете-е-е-е! - прокричал один из них, когда грузовик
промчался мимо, оставив нас в клубах пыли.
Капрал в полевой шляпе подошел к нам с натянутой, какой-то голодной, улыбкой.
Ему было около пятидесяти и весил он фунтов сто шестьдесят. Он был ниже меня на
пару дюймов и легче на двадцать пять фунтов. Но он был мускулистым, этот сукин
сын: с.с. - как мы говорили. У него были огромные руки, широкая грудь и плоский
живот. Его холодные зеленые глаза были прищурены, орлиный нос выделялся на лице,
и ясно было, что он нас ненавидит - так же, как и то, что ему это нравилось.
- Ну, засранцы, стройтесь в ряд, - заорал он, причем крик его шел из самого
нутра. Он стал расхаживать перед нами, как Наполеон на смотре своих войск, и
приговаривать:
- Ну-с, вы хотите стать морскими пехотинцами, так?
Он насмешливо ухмыльнулся, качая головой.
- Ах, какая грустная история, вы, мешки с дерьмом! Где, твою мать, они вас
откопали?
Мальчики были потрясены этим, я чуть улыбнулся. Мне это нравилось больше,
чем показной отеческий тон старшего сержанта на станции. Этот тип тоже был
порядочным дерьмом, но, по крайней мере, он был забавным.
Только капралу не было смешно. Он подошел и посмотрел мне прямо в глаза. Его
дыхание было смрадным и жарким, как солнце.
- А ты-то, мать твою, что здесь делаешь?
У меня хватило ума промолчать.
- Ты разве не знаешь, что в морские пехотинцы не принимают дедушек?
Тут он заметил Барни.
- Что они наделали, вытащили из дома стариков? Он покачал головой и прошелся
перед нами.
- И я должен сделать морских пехотинцев из этого дерьма.
Краем глаза я увидел, что Барни его, кажется, неправильно понял: доля секунды
отделяла нас от того момента, когда Барни врезал бы этому типу и начал бы свою
победоносную службу на благо родине на гауптвахте. Я пнул его ногой, и лицо Барни
приняло безразличное выражение.
Капрал взорвался, но, слава Богу, его ругань не была нацелена только на Барни.
Он орал на всех:
- Смир-на! Напра-во! Шагом марш! Раз-два!
Мы не знали, что это, черт возьми, значит, но мы все сделали. С, с, заставил нас
маршировать вверх-вниз по улице целую вечность, а потом еще немного, а потом мы
оказались перед деревянной хижиной, которая на время станет нашим домом. Мои
внутренности горели, я задыхался; бывший чемпион в полусреднем весе выглядел не
лучше меня. А капрал, который командовал нами, и не думал задыхаться, мать его!
- Смир-на! Напра-во!
Он упер руки в бедра и сухо улыбнулся, испытывая удовольствие.
- Вы, ребята, тупицы. Теперь мы знаем, кто вы. Я - капрал Мак-Рей. Я ваш
инструктор по строевой подготовке. Ваш отряд - семьсот четырнадцать. Если кто-то
из вас, идиотов, считает, что мои приказы выполнять необязательно, то я предлагаю
ему прямо сейчас выйти вперед и получить от меня по заднице. - Он начал ходить
взад-вперед перед нами. - Вы, ребята, засранцы. Вы - не морские пехотинцы. У вас
может не быть того, что необходимо, чтобы стать настоящими морскими пехотинцами.
Никто не шевельнулся; все тяжело дышали. Я не испытывал ненависти к этому
человеку. Я даже не возмущался им, потому что боялся этого старого пердуна.
Вскоре мы стояли в очереди за жратвой. Нам в руки швырнули подносы, а на них
со всех сторон полетела еда. Одно блюдо падало прямо на другое, и если вы не
подставляли поднос ловко под эти летящие продукты, то они улетали либо на пол,
либо на вас, либо вообще разлетались куда-то к чертовой матери. Вспотевший повар
на славу потрудился над едой, прежде чем она попала к нам.
- Вот дьявол, ну и подают, - вполголоса сказал мне Барни, чтобы слышал только
я. - Слава Богу, я не питаюсь кошерной пищей.
Мы не заметили его. Как Бог, капрал Мак-Рей был везде, и сейчас он стоял как раз
возле Барни.
- Да ты мудер, парень, правда? Думаешь, что ты в этом гребаном Вальдорфе?
Потом на лице капрала мелькнуло что-то, похожее на мысль.
- Послушай-ка, засранец, а я раньше тебя не видел? Как тебя зовут?
Барни самодовольно улыбнулся, от чего меня просто передернуло.
- Барни Росс, - ответил он.
Лицо капрала осветилось, как рождественская елка.
- Да что ты! - сказал он так громко, что все вокруг услышали его слова. -
Бабулька-то наша - знаменитость. - Потом его физиономия опять потемнела. - Ну
что ж, здесь ты не какой-нибудь гребаный чемпион, Росс. Ты просто обыкновенный
засранец. Здесь тебе не будет ни почестей, ни особенного обращения.
- Да я и не просил...
- Знаем мы вас, чертовых знаменитостей. Вы ждете, что перед вами выстелят, к
дьяволу, красный ковер. Но ты встанешь в общую шеренгу, малыш. Думаю, мы дадим
тебе несколько специальных заданий, чтобы ты не забывал, где находишься.
Он отвалил.
Барни стоял, держа поднос, полный еды, в руках. От них шел пар: от Барни и от
подноса. Паренек из Чикаго, который стоял рядом с нами, спросил:
- Почему ты не врезал этому бездельнику?
- Да, Барни, - добавил я. - Врежь ему. Может, это поможет всем нам.
Он искоса взглянул на меня, а потом мы отправились к столу. Там мы
присоединились к более опытным новобранцам в надежде услышать от них, что
первый день - самый трудный.
На второе нам подали бобы и копченые сосиски. Я хотел приправить сосиску
горчицей, но тут один из бывалых ребят, которому было лет двадцать, попросил меня:
- Когда ты наложишь себе этих детских какашек, передай их мне.
Я сглотнул и передал ему горчицу, не попробовав ее. Тогда я был совсем не таким,
как сейчас. С тех пор я сто раз сам просил кого-нибудь передать мне детского дерьма.
Потом, после ленча, нас побрили наголо, как тех ребят, которых ждет
электрический стул. Теперь я знал, что чувствовал Зангара. Тот самый, что застрелил
мэра Сермака.
Оказалось, что почти все в семьсот четырнадцатом были из Чикаго, хотя ни я, ни
Барни не встречали их раньше. Зато мы видали пару ребят с Юга. В ту первую ночь
капрал Мак-Рей собрал нас в наших бараках и сказал:
- А теперь, придурки, если у кого есть бритвы или лезвия, бросайте их на эту
койку. Я не хочу, чтобы вы, засранцы, перерезали друг друга. Здесь только я имею
право пускать кровь.
Паренек с Юга по имени д'Анджело - тот самый, который рассказал нам, что он
работал на Капоне, близкого друга Ники Дина в "Колони клаб" на Раш-стрит, -
бросил на койку бритву. За ней полетели два лезвия, а потом на тощий, набитый
конским волосом матрас упало несколько стреляных медных гильз.
- Ты никого не можешь ими порезать, идиот, - сказал капрал и бросил гильзы
назад.
Ребятки с Севера явно не видели до этого подобных чикагских украшений,
поэтому их глаза округлились, как крупные монеты.
Даже для нас, чикагцев, эта ночь в Сан-Диего была просто ужасной: до того было
холодно. Так было в Даго: вечерами наши задницы отмерзали, а к полудню мы
плавились от жары. Дни были долгими и тяжелыми, даже жестокими: гимнастика,
муштра, строевая подготовка, длинные пробежки по пересеченной местности,
обучение штыковому бою, дзюдо, изматывающие походы, обращение с противогазами,
специальные занятия для пехоты в условиях, приближенных к реальным боевым,
когда пули, жужжа, проносятся мимо. Мак-Рей отличался особым садизмом, который
выделял его среди других инструкторов: он заставлял нас в два раза больше бегать в
район пляжа на заливе Сан-Диего. Там, глядя на прекрасную, равнодушную воду, мы
бегали туда-сюда по раскаленному, мягкому песку. Мои ноги до того болели, что я
иногда плакал по ночам на своей койке.
У Мак-Рея не было определенных правил: мы никогда не знали, что и когда
взбредет ему в голову. То вдруг посередине занятий он прерывал нас, и мы делали
перерыв, чтобы проверить свои винтовки, знания команд, или получали приказ
пробежаться к заливу. Иногда он поднимал нас среди ночи. Это все было так
дерьмово.
Барни был удостоен особой чести: он должен был следить за мусором и выполнял
еще множество подобного рода поручений - все потому, что он был "знаменитость".
А поскольку мы были приятелями, то и мне приходилось выполнять ту же работу.
Моя главная стычка с Мак-Реем произошла на стрельбище, когда я по ошибке
назвал мой "М-1" ружьем. Вскоре после этого я бегал вдоль наших бараков, держа
свою винтовку в одной руке, а свой член - в другой, и кричал:
- Это моя винтовка, - поднимал я свой "М-1", - это мое ружье, - орал я, тряся
членом. - Это - для япошек - "М-1", - а это - для красоток.
Вот так-то.
Тридцать шесть лет. Бегаю, как придурок, держа в одной руке винтовку, а другой
сжимая свой член. Рассказать кому...
Очередь Барни пришла, когда Мак-Рей заметил, что тот перед отбоем читает, лежа
на койке. Барни всегда серьезно изучал религиозные и философские книги и везде
возил их с собой. И еще у него была с собой фотография матери, которую он
приклеивал так, чтобы можно было ее видеть.
- Да наша знаменитость религиозна, - сказал Мак-Рей.
Все подняли головы и навострили уши.
- Да, - ответил Барни, слегка рассвирепев. Религиозные и философские книги
не могли изменить его натуры.
- И ты много молишься, знаменитость?
- Да.
- Отлично. Тогда тебе лучше отдать свою душу Богу. Твое сердце может
принадлежать твоей матери, но твоя задница принадлежит морской пехоте
Соединенных Штатов.
Капрал отвалил, а в комнате все захохотали. Кроме Барни.
Через восемь недель мы были физически подготовлены - даже такие развалины,
как Барни и я - и стали готовиться морально к тому, что нас ждет. И хотели, чтобы
это будущее скорее наступило.
Нам выдали зеленую форму, винтовки и патронташи. Оснащенные таким образом,
мы отправились на вручение эмблем морской пехоты. Каждому выдали по три
эмблемы с земным шаром и якорем, которые мы положили в карманы и отправились
строем в зрительный зал к другим новобранцам.
Точнее, к морским пехотинцам. Мы тоже были морскими пехотинцами.
Коротенький дружелюбный майор со сцены сказал нам, чтобы мы прикололи эмблемы
к форме, что мы и сделали: две на оба лацкана нашей зеленой шерстяной формы, а
одну - на левую сторону наших кепи. Потом майор рассказал нам анекдот о дочке
фермера и о трех путешествующих морских пехотинцах. Мы все посмеялись, и он
сказал:
- Желаю вам удачи, мужики, - и это было в первый раз, когда нас здесь не
обругали.
Потом я проходил мимо Мак-Рея, и он мне кивнул. Я остановился и спросил:
- Можно задать вам вопрос? Он вновь кивнул.
- Зачем вы поднимали нас этими долбаными ночами и заставляли бегать по этому
гребаному песку?
Что-то вроде улыбки промелькнуло на его сжатых губах.
- Во время боевых действий вам не поспать, рядовой Геллер.
Я об этом думал.
Я думал об этом на корабле Хиггинса, который скользил к тропическому "раю"
под названием Гуадалканал.
Уже тогда я почувствовал, что Мак-Рей ошибался. На месте боевых действий спать
мы могли. Дело было в другом: мы могли не проснуться.
Это было мирное место до тех пор, пока оно не превратилось в плацдарм для
высадки первых морских пехотинцев. Многие из них высыпали на берег, чтобы
приветствовать нас. Они были похожи на пугал с ввалившимися глазами и покрытыми
грязью лицами. Казалось, они с тупым недоумением слушают наши выкрики: "Рота в
- стройсь!", "Рота А - стройсь!". Первый же солдат, которого я встретил -
мальчишка по сути, но в чем-то старше меня, - тут же попросил меня закурить,
несмотря на то, что в руках у меня был огромный рюкзак. Я ему ответил, что не курю.
Он как-то сухо усмехнулся и сказал мне: "Ты еще закуришь, парень, еще закуришь".
Пальмы, росшие на пляже, приветствовали нас, как бы склоняясь перед нами в
знак уважения, хотя на самом деле их клонили в сторону моря тропические ветры. Их
кора облупилась от обстрелов. Ровные ряды пальм, которые, как вы можете
предположить, были творением рук Господа Бога в один из его наиболее удачливых
дней, на самом деле были посажены братьями Левер, на чью землю мы спустились с
нашего судна. (Когда война прекратится, то земля вновь будет им принадлежать.) Это
был первый раз, когда мы оказались на поле Хендерсона, которое компания по
производству мыла содержала в чистоте, рассчитывая впоследствии использовать это
поле для выращивания урожая.
Покрытый размолотыми кораллами аэродром не оставляли без внимания: на нем
было два больших здания аэропорта, механические мастерские и электростанция. Эти
здания остались от япошек. Конечно, их было больше до того, как узкоглазые начали
бомбить. Ремонтные мастерские, ангары и поддерживающие стены были построены
руками американцев. И разрушены.
Нам сказали, что аэродром бомбят каждую ночь. Две посадочные полосы были в
невоображаемо ужасном состоянии, но их все время ремонтировали. Большая часть
кораллового покрытия была усыпана пылью и затоптана. В жаркие дни над взлетнопосадочными
полосами столбом стояла пыль, а в дождливые на них было по колено
жидкой грязи. Но в этот сырой и солнечный день этих проблем не было. На поле
жужжали боевые самолеты, такие, как "Ф-4 Уайлдкет", и еще не скоро японские
"Зеро", "Бетти" и "Зики" осмелились появиться здесь при дневном свете.
Ночью - другое дело. "Мейтаг Чарли", как прозвали одного японского гостя на
летающей стиральной машине, выбросил на остров двести пятьдесят фунтов дерьма,
силясь разбудить всех морских пехотинцев и дать им работенку на утро.
Некоторые из бывалых пугал Первой дивизии лежали в воронках, оставшихся от
ночного налета. А мы толкались на пляже около транспорта, груженого техникой,
оборудованием, продовольствием. Живые трупы нерешительно посмеивались над
нами.
- Пока мы в порядке, - проговорил один южанин, растягивающий слова,
опираясь на лопату. - А вот и "ревущие" морские пехотинцы. - Командиром нашей
дивизии был генерал Холланд Смит по кличке "ревущий псих".
- Гребаный А, - сказал малыш, едва волоча ноги. - Самое время для япошек.
- Я слыхал, они подают сегодня чай, - сказал кто-то.
Я взглянул на Барни: тот улыбнулся и пожал плечами. Но я уверен, что он был так
же расстроен, как и я. И вовсе не из-за этих неуклюжих насмешек, а из-за того, что
бросавшие их дурачки сами были в состоянии шока. Интересно, мы тоже станем
похожи на них через несколько месяцев на острове?
В столовой нам раздали таблетки атабрина, которые, как предполагалось,
предохраняют от малярии. Санитар сам засунул таблетки нам в рот и проследил за тем,
чтобы мы их проглотили. Позже мы узнали, что многие из ребят отказывались
принимать пилюли, считая, что им дают простую селитру. Чем бы они ни были, на
вкус таблетки были горькими, как, впрочем, и ленч, состоящий из миски захваченного
у япошек риса, который нам выдали в дополнение к нашему пайку. Несколько месяцев
на колбасном фарше и рисе - и мы, без сомнения, станем похожи на этих высохших,
серых морских пехотинцев Первой дивизии. Но, думаю, пустота в их глазах появилась
не от пищи, которую они ели.
Некоторые из пехотинцев Первой дивизии, которым мы прибывали на смену,
раскинули бивак рядом с Хендерсоном, натянув тенты между кокосовых пальм, и
устроились в растительности джунглей между плетущимися ветвями лиан, ползучими
растениями и небольшими деревцами, многие из которых, чуть выше сорняков, были
кривыми и тянулись к небу - явно не к добру. Они извивались, мешали остальным
растениям, которые, защищаясь, отпускали листья с краями, острыми как бритва. Коегде
перед тентами к бамбуковым палкам были привязаны сетки, чтобы в них или под
них можно было класть вещи, а сверху вешать каски. Это и было жилище Первой
дивизии, хотя я сомневался, что, уехав отсюда, они бы чувствовали тоску по дому.
- Вы когда-нибудь видели бой? - спросил один парень у Барни и меня. Он сидел
перед своим тентом на самодельном бамбуковом стуле. У него были светло-голубые
глаза, которые казались просто неуместными на его потемневшем от загара, покрытом
грязью лице. Глаза были живыми, хотя, возможно, причиной их блеска была
лихорадка. А вообще самое живое, что у него было, - это тлеющий огонек его
сигареты "Честерфильд".
Мы покачали головами на его вопрос об участии в боях. Барни добавил:
- Нат был копом.
Та же самая кривая, усталая усмешка, что и у всех Первых, мелькнула на его лице.
- Вам не придется выписывать обратных билетов, отцы.
Защищаясь, Барни указал на меня большим пальцем.
- Он был детективом. И много раз принимал участие в перестрелках.
Я, смущаясь, пихнул его.
- Пожалуйста...
Барни возмущенно посмотрел на меня.
- Но это же правда!
- Конечно, любой опыт - лучше, чем ничего, - успокоил нас пехотинец.
- Мы только что из Самоа - там нас тренировали в джунглях, - сказал Барни.
- Они рассказывали нам, что по ночам узкоглазые крадутся сквозь заросли, как
привидения, а затем внезапно бросаются на тебя и сворачивают тебе шею, или
перерезают горло, или отрезают твой... Это правда?
- Трепачи гребаные, - сказал парень. Он вновь усмехнулся, не выпуская
сигареты изо рта. - Хотите некоторые советы?
- Конечно, - ответили мы с Барни. Он махнул рукой на землю, а может, на
кусты и деревья.
- Не споткнитесь о проволоку. Эти маленькие сволочи намотали ее в джунглях
столько, что можно было бы связать половину взвода.
Мне это показалось безнадежным.
- Как же вы различаете проволоку среди всех этих растений?
- Или ты ее, или она тебя. И никогда не проходите мимо так называемых трупов,
не прошив очередью этих мелких тварей. Они любят прикидываться дохлыми, а когда
ты поравняешься с ними, набрасываются на тебя.
- Спасибо, - сказал я. - Что-нибудь еще?
- Теперь - самое главное. Если они поймают кого-нибудь из вас, распрощайтесь
с этим человеком. Они привяжут его к дереву и будут пытать. Они мастера в этом деле.
Вы услышите крики, а возможно, он будет умолять вас спасти его. Именно этого они и
добиваются. Им как раз нужно, чтобы все сбежались гуда, потому что они вас там
поджидают. И никто из вас не выживет. Ни один.
Он продолжал сидеть, покуривая свою сигарету.
- Мы ценим твои советы, - сказал Барни через некоторое время.
- Вы сегодня ели рис? - спросил нас солдат.
- Ну да, - ответили мы. Его передернуло.
- Я по горло полон этой гадостью. Знаете, что для меня значит эта долбаная
победа? Никогда в жизни больше не есть риса.
Потом он с тоской добавил:
- Но я бы с радостью пожрал японской приманки для селедки. Твердой и сладкой
- как та дамочка, что укокошила моего дядюшку Луи. - Приманка была
единственной радостью для пехотинцев. - Но вам, ребята, не стоит беспокоиться. Вы
уже доедаете рис.
- Как так? - спросили мы.
Он скорчил гримасу, посасывая сигарету.
- Первая была отрезана с тех пор, как мы оказались здесь. Эти чертовы военноморские
силы оставили нас. Кто нас снабжал - так это летчики и те ребята, что
сокрушили блокаду узкоглазых. И если бы не те продукты, что нам достались от
япошек, мы бы уже питались корой и корнями. Но вы не будете есть рыбьи головы и
рис, потому что продукты и люди теперь прибывают каждый день.
- Похоже, события принимают иной оборот, - сказал я.
- Возможно. Но вы все равно выполните свою работу здесь.
- Кажется, аэродром хорошо охраняется, - добавил я.
Барни оглянулся на взлетную полосу: самолеты взлетали, солдаты толкались,
продукты выгружали. Барни кивнул.
- Ребята, если вы, конечно, не возражаете, что я буду называть старших господ -
таких, как вы, - ребятами. Вот вам мой последний совет: настройтесь на самое
худшее.
Конечно, он был прав. Узкоглазые были везде - по всему периметру острова,
включая канал Силарк, или как его называли - Айронботтом Саунд. Это название он
получил потому, что на его дне покоилось шестьдесят пять или более военных судов.
Половина американских - половина японских. Ночной обстрел со стороны канала
означал, что поле Хендерсона было, по сути, окружено. Его безопасность была такой
же показной, как спокойствие прибрежных пальм.
Вскоре мы уже направлялись мимо Хендерсона к реке Матаникау в пяти милях от
нас. Западный берег реки удерживали япошки, поэтому мы не могли переправиться
через реку. Снаряды взрывались вокруг нас, сотрясая землю и тех существ, которые
ползли по ней, включая нас. Мы медленно продирались сквозь густые кусты, шипы и
кустики куманики, которые цепляли нас. Дым от снарядов поднимался вокруг как
темные, грязные облака.
Но мы не были единственными ползающими существами. Мы ползли по змеям, и
они ползли по нам. Нам попадались такие жуки, которые даже в страшном сне не
снились обитателям чикагских многоквартирных домов. Но подходит ли слово "жук" к
твари размером с кулак и длиной в три дюйма? Мелькали ящерицы, показывая свои
раздвоенные языки, пятились сухопутные крабы, похожие на расчлененные руки
скелетов. Но самое главное - это москиты. Москиты были везде. Не сказать, конечно,
что их был целый рой, но они были всегда, и мы доходили до истерики, не в силах
выдерживать их дольше.
Но вот мы добрались до окопов, в которых прятались Первые, ожидая, чтобы их
сменили. Мы подползли к окопам, а они отползли от них. В окопе было два-три
человека. Барни и я оказались с этим мальчиком из Чикаго по имени д'Анджело -
еще одним выходцем школы капрала Мак-Рея из Даго. Мы разделили наш окоп с
москитами. Перед нами лежал ряд мешков с песком, а за ним было двойное
проволочное заграждение. Мы не видели реки, но я ее слышал и чувствовал ее запах.
Этот запах, исходящий от реки, джунглей и ручьев, не был лучшим творением
природы: зловоние состояло из угнетающей влажности, запаха гниющего подлеска и
смердящих лилий.
Нам весь день пришлось провести в этой яме, слушая и наблюдая взрывы
артиллерийских снарядов. Мы перестреливались с невидимыми нам японцами,
находящимися на другой стороне реки. Конечно, кое-какой опыт мы получили: если
прямое попадание не Доставало нас, то докрасна раскаленная шрапнель
свистела над нашими головами; но если и не мы, то такие же несчастные дурачки,
как мы, становились ее добычей. Мы знали лишь, что можем быть следующими.
В перерывах между перестрелками мы разговаривали, д'Анджело курил. Это был
худой парень с темными волосами и чувственным ртом, который, несомненно,
нравился девчонкам Уинди-Сити. Но, несмотря на это, он был здесь. Мы трепались,
сравнивая свои укусы, и пришли к выводу, что Чикаго по сравнению с этим адом -
тихое, спокойное место.
Потом мы наблюдали закат, окрасивший небо в красно-оранжевый цвет. Это была
просто сказочная картина в духе импрессионистов. Похоже на Гогена. В этот момент
как раз наступило затишье, и этого было достаточно, чтобы забыть и укусы, и
влажность, и шрапнель, и то, что скоро совсем стемнеет.
Вообще говоря, я не боюсь темноты. Но я вынужден сказать вам, что в джунглях
темнота меня пугала. Шорох листьев, шум крыльев, задевающие вас сухопутные
крабы, едва заметные зловещие тени, которые двигаются вокруг... Нам приказали не
стрелять, пока не начнут япошки, чтобы не открывать своих позиций. Поэтому мы
скрючились в своих норах, держа винтовки наготове. Меня это сводило с ума. Но
Барни, казалось, ко всему готов.
Через минуту-другую он приподнялся и бросился вперед, перепрыгнув через
мешки с песком и проволоку: его обманул шорох листьев, а может, это какой зверь
продирался сквозь джунгли, и Барни принял этот шум за япошек, которых он хотел
избить, прирезать, уничтожить. Но вот шум переместился назад и Барни метнулся
туда, готовый к бою. Однако никто не мог знать, когда желтые сволочи нанесут свой
следующий удар.
Джунгли не молчали, и вскоре весь наш взвод уже сходил с ума, бросаясь из
окопов на несуществующих япошек. Я дотронулся до руки Барни и сказал:
- Не расстраивайся. Здесь так много незнакомых звуков. Если это будут япошки,
мы узнаем.
Едва я успел договорить, как невообразимый визг ворвался в ночь, и я оказался на
ногах, крича: "Банзай! Они идут!". Мой штык сверкнул в лунном свете.
Из соседнего окопа раздался голос, который мог принадлежать лишь одному из
ветеранов Первой дивизии (некоторые из них остались с нами), который шепотом
произнес:
- Это долбаная птица, приятель. Австралийский попугай. Посмотри-ка.
"Австралийский попугай"? О Господи! Австралийский попугай. Ну, ладно. Я был
слишком напуган и слишком устал, чтобы испытать чувство неловкости. Я снова сел в
своем окопе и сдвинул шлем назад, а москиты набросились на девственную
территорию.
Они пришли утром. По-настоящему. Они шли по траве кунаи, которая доставала
им до плеч, и края которой были острыми как бритва, но узкоглазых это не волновало.
Они кричали: "Банзай!" и уж точно не были австралийскими попугаями. Они были
маленькими дикарями в формах цвета оберточной бумаги. Многие из тех, что шли
впереди, были безоружны: они тащили в своих маленьких руках циновки, продираясь
сквозь траву и приминая ее. При этом они орали как сумасшедшие. Но кричали и те,
кто шли за ними, паля из ружей через головы своих братьев, тащивших циновки. У
некоторых из них были автоматы, которые стрекотали, как детские игрушки. Но не
было ничего забавного в пулях, которые пролетали вокруг нас и вспарывали наши
мешки с песком. Это был смертоносный огонь - и наш, и их: наши снаряды попадали
в них, разбрасывая япошек, как кегли. Куда попадали их снаряды, я сказать не могу.
Уж не рядом с нами, слава Богу.
Мы стояли с Барни рука об руку, паля из наших "М-1". Д'Анджело был рядом.
Мы косили япошек, как сорную траву, как будто они сами были травой кунаи, в
колючее и золотое море которой падали их тела, сраженные нашими пулями.
Был такой момент, когда д'Анджело стрелял, а мы с Арни остановились, чтобы
перезарядить наши винтовки, стволы которых раскалились докрасна.
- А что эти маленькие поганцы тащат? - спросил Барни.
- Циновки, - ответил я. - Наверное, они набрасывают их на колючую
проволоку, чтобы можно было по ним ползти в нашу сторону.
Потом мы опять стреляли, а они приближались к нам, крича: "Банзай!", визжа:
"Подыхайте, марисекие пехотиницы!". Они шли и шли, а мы стреляли и стреляли, и
они падали и исчезали в золотой траве. Потом была вторая волна наступления, за ней
- третья. Мы выстояли.
Парень по имени Смит - или Джонс? - в соседнем окопе получил пулю в
голову, в лоб. Она попала под каску. Это вам не укус москитов. Он упал мертвый. Я и
раньше видел, как гибнут люди, но они не были такими молодыми. Ему было лет
семнадцать. Барни это видел впервые: он отвернулся, и его вырвало.
Потом он обтер лицо и вновь начал стрелять.
Когда все закончилось, большая часть из них осталась в кунаи. Можно было
увидеть, что трава примята там, где они упали, но самих тел не было видно. В
основном, мы заметили лишь несколько трупов из тех, что подошли ближе к нам. Они
были из первой волны нападавших. Перед ними валялись их циновки - как дар их
императору, или их богам, или Бог знает чему. Они были похожими на маленьких
тряпичных кукол, которых невоспитанные дети бросили в сорняки.
Но день шел, и они становились больше, раздувались и распухали под палящим
тропическим солнцем. Зловоние поднялось вокруг. Но мы привыкли к этому. Ко
всему. К мертвой гниющей плоти, к мальчишкам, как Джонс или Смит, которых мы
едва успели запомнить, и вот они лежали рядом - мертвые с бессмысленным, как у
идиотов, взглядом. А может, взгляд этот был еще хуже.
Следующая атака началась ночью. Около трех часов небо над нами осветилось
бледным зеленым светом: это были ракетницы японцев. А с горы стали раздаваться
пулеметные очереди, выстрелы пушек и "Банзай!". Это было зловещее повторение
предыдущей атаки, но только при лунном свете, и мы косили их снопами.
Дни превращались в недели, мы ели наши пайки, курили (и я тоже), болтали о
хорошей еде и дурных женщинах, ходили ср... в лес, и пули свистели вокруг наших
задниц, когда мы делали свои дела. Мы превратились в жалких, полуживых существ,
которые изнемогали от влажности, жары и убийств. Даже дожди, которые собирались
из ничего, как япошки, не меняли дела: мы лишь мокли в наших окопах. Наши пайки
отсыревали. С консервированным колбасным фаршем ничего не делалось, а вот
жевательная резинка и печенье были уже не те.
Через две недели нас сменили.
...На поле Хендерсона армейские пехотинцы - часть Американской дивизии -
разглядывали нас. Представляю, на кого мы были похожи.
- Сколько времени вы, ребята, провели на острове? - спросил мальчик со
свежим лицом.
- Есть закурить? - сказал я в ответ.
На следующий день, когда мы оставили линию обороны, война перекинулась на
море и в небо. Выстроившись вдоль кокосовых пальм на Ред-Бич, мы наблюдали
действие, развернувшееся перед нами. Мы - это я, Барни, почти все с поля
Хендерсона, морские пехотинцы и солдаты. Мы видели крейсеры, эскадренные
миноносцы. И наши, и японские. Они палили друг в друга из своих больших пушек.
Даже на берегу эти звуки оглушали. Но все же это казалось совершенно нереальным:
как будто маленькие, игрушечные кораблики сражались на горизонте.
Воздушное шоу было более реальным и казалось более волнующим. Наши
"Грумманасы" вели жестокий бой с их "Зеро" и "Зиками". Десятки японских
самолетов падали, но ни один летчик не выплыл. У них в крови страсть к
самоубийству. Я понял это, увидев, как они атакуют.
Как только японский самолет спиралью падал в море, оставляя за собой шлейф
дыма, мальчишки улюлюкали и веселились, как толпа на боксерском матче Барни. Я
никогда этого не делал, я имею в виду, никогда не смеялся над битвой. Я заметил, что
Барни тоже так себя вел. Может, потому, что мы были старше остальных. Даже на
расстоянии это не казалось игрой или забавой.
Но вот бой на море завершился. Мы все молча наблюдали, как дымится
американский эскадренный миноносец, окрашивая небо над собой в багровый цвет.
Было похоже, что солнце решило сесть днем. Барни взглянул на меня своими
щенячьими глазами и сказал:
- Все смотрят, как будто это футбольный матч, или кино, или еще что-то. Они
что, не знают, что отличные ребята сейчас взорвутся там?
- Знают, - ответил я, заметив, что все на пляже затихли.
Через некоторое время к берегу принесло спасательные шлюпки с промокшими,
перепачканными нефтью матросами. Там были шлюпки и из Тихоокеанского флота.
На фанерных торпедных катерах были забавные знаки различия: карикатуры, на
которых в духе Уолта Диснея были нарисованы москиты, плывущие на торпеде. Я
понял эти голливудские штучки, когда узнал командира катера, который в этот момент
помогал вынести на берег матроса, бывшего в полусознательном состоянии. Его
команда помогала таким же обессиленным, промокшим, иногда раненым, ребятам.
Мы все вышли из-за деревьев, чтобы им помочь. Я отправился к человеку со
знакомым лицом.
- Лейтенант Монтгомери, - обратился я, салютуя ему.
Его красивое, мужественное лицо было перепачкано машинным маслом.
Монтгомери не ответил на мое приветствие: его руки были заняты. Похоже, лейтенант
не узнал меня.
Но он сказал:
- Вы можете помочь, рядовой?
Я помог. И мы стали выгружать с катера промокший живой груз, а остальные
морские пехотинцы помогали матросам добраться до поля Хендерсона. На секундочку
Монтгомери остановился, сурово посмотрел на меня и спросил:
- Я разве вас знаю?
Мне удалось улыбнуться.
- Я - Нат Геллер.
- А-а, детектив. Господи, что вы здесь делаете? Мне кажется, вам уже за тридцать
пять.
- Да и вам тоже. Я напился, а на следующее утро оказался морским пехотинцем.
А вы что скажете?
Он улыбнулся. Несмотря на войну и его испачканное лицо, улыбка Монтгомери
была изысканной и рассеянной. Это была та самая улыбка, за которую все в кино
считали его англичанином, хотя он был настоящим американцем.
Не ответив на мой вопрос, он задал мне еще один:
- А знаете, что бы мы сейчас делали, если бы не были такими благородными и не
завербовались бы в армию?
- Не знаю, сэр.
- Мы предстали бы перед Большим жюри или готовились к этому.
- Что вы имеете в виду?
- Дело Биофа и Нитти стало скандально известным. Возвращайтесь домой.
- Нет, серьезно? Я бы хотел, чтобы меня вызвали в суд свидетелем.
- Ну, едва ли вам так повезет, - улыбнулся он. Глядя за мою спину он спросил:
- Уж не Барни Росс ли это, боксер?
- Нет, - ответил я. - Это Барни Росс, морской пехотинец - ободранный зад.
- Я бы хотел встретиться с ним как-нибудь.
- Может, это и случится. Мир, знаете ли, тесен.
- Будь они прокляты, эти дни. Ну ладно, мне надо отчаливать.
Мы пожали руки, и он поднялся на борт своего катера. Я посмотрел на пляж и
увидел, как Барни помогает промокшему, едва державшемуся на ногах матросу дойти
до аэродрома.
- Уж не Роберт Монтгомери ли это был, тот, перед кем ты так подхалимничал?
Актер?
- Не-а, - ответил я. - Это был лейтенант Генри Монтгомери, командир катера
Тихоокеанской приписки.
- А я был уверен, что это Роберт Монтгомери, актер.
- Да это один и тот же человек, schmuck.
- А что такой парень, как он, делает на этой чертовой службе?
- Ты хочешь сказать, что он мог бы сейчас быть дома и посиживать в
ресторанчике?
Сражение продолжалось всю ночь. Вспышки и следы трассирующих пуль
освещали небо. Но и на следующий день бой не закончился. Солдаты, которые
приехали на Остров, чтобы участвовать в деле, командиры, которые должны были
отдать приказ о начале контрнаступления, - все они были еще необстрелянными
салагами. И сражение в воздухе и на море стало для них школой боя.
Общеизвестно, что морские пехотинцы не выносят, когда их путают со служащими
других родов войск. Сухопутные войска и военно-морской флот всегда шли впереди
нас, и они первыми получали продукты и оборудование, что, естественно, вызывало
наше негодование. Но с матросами, которые спасались с тонущего корабля, на
Острове обращались по-королевски. И я не знаю ни одного случая, когда бы солдаты
повздорили с морскими пехотинцами на Гуадалканале. Может, это джунгли забрали у
нас все плохое. А может. Остров просто поглотил нашу сущность, превратив нас всех
просто в солдат.
А может, спокойствие сохраняла сладкая приманка?
Ребята из сухопутных войск были богаты плитками шоколада "Херши". А у нас,
морских пехотинцев, было полно сувенирчиков. Обмен был интенсивным и
распространялся быстро, как огонь. Шоколадки, конфеты и карамельки хорошо шли за
мечи самураев, боевые флаги и шлемы узкоглазых. В сухопутных войсках было полно
сигар и сигарет, и я выменял боевое знамя с восходящим солнцем на пару блоков
"Честерфильда" и кварту виски.
- Ты можешь что-нибудь посоветовать тем, кто еще не был в бою? - спросил
меня один солдат, с которым мы только что произвели обмен.
- Ты когда-нибудь слышал выражение "следи за своей задницей"?
- Конечно.
- Так вот: в боевых условиях оно приобретает особое значение. Послушай,
япошки знают, что мы не гадим там, где едим. Мы не любим ср... и мочиться в своих
окопах или около них. Так вот, на рассвете, когда ты вылезешь из своей норы и
станешь подыскивать кустики, чтобы облегчиться, старайся пригибаться. Снайперы
так и ждут этого момента. Это самое опасное время.
- Спасибо.
- Не за что, сынок.
- Послушай, м-м-м, а ты себя хорошо чувствуешь?
- Как нельзя лучше. Я в прекрасном состоянии.
- Хорошо, - сказал он, нервно улыбаясь. И пошел своей дорогой.
Но я не был в прекрасном состоянии. Я весь пожелтел от таблеток атабрина,
несмотря на которые у меня началась лихорадка. Ясное дело, это была чертова
малярия.
- Сходи в медпункт, - предложил мне Барни.
- Да я уже сходил, - ответил я.
- И что?
- У меня только сто один градус. И я могу ходить.
- Так значит, ты пойдешь на линию обороны вместе с остальными?
- Наверное.
Я правильно предполагал. К вечеру мы уже шли мимо местной деревушки Кукум к
доку, который мы там выстроили. Недавно через реку Матаникау перебросили
понтонный мост. Несколько аборигенов рассматривали нас. Это были темнокожие
люди в набедренных повязках и отдельных частях нашей формы. Их лица были
татуированы, уши проколоты и разукрашены орнаментом, курчавые волосы, длиной
дюймов в восемь, стояли дыбом и были подкрашены в рыжеватый цвет, как мне
сказали, соком лимонов. В Руках они держали японское оружие: ножи, штыки, ружья.
Некоторые из них помахали мне - я ответил им на приветствие. Они были на пашей
стороне.
Рядом, на песчаном островке, как суровое напоминание о врагах, прятавшихся на
западном берегу реки, лежали обуглившиеся или затопленные обломки японских
танков. Они застыли в колее и были похожи на огромных вымерших животных.
Раздувшийся труп японского солдата плавал на поверхности воды, когда мы
проходили по понтонному мосту.
- Это один из племени Тохо, которому повезло, - прокомментировал командир,
кивнув на труп. Командиром был капитан О. К, ле Бланк. Мы его любили, но он был
упрямой сволочью.
Мы пробирались через влажные, поганые джунгли. Пройдя несколько сот ярдов,
мы окопались на ночь. Вот уж удовольствие было рыть окопы, продираясь сквозь
корни маленьких деревьев и глубоко вросших в землю сорняков и кустов! Я думал
лишь о том, как было бы чудесно вернуться домой, в Чикаго.
Барни жаловался на свое колено: у него еще раньше разыгрался артрит, а эта
промокшая, долбаная яма была плохим лекарством. Ему пришлось копать с
неперевязанной ногой, и от этого она заболела. Я сказал, чтобы он не беспокоился: в
случае чего я смогу понести его к тому месту, где еще надо будет рыть землю.
- Дьявол, - сказал он, - ты сам-то едва жив. У тебя, наверное, от лихорадки уже
подскочила температура до ста трех градусов.
- Да ты сам бредишь, - сказал я. - Смотри на вещи проще. Я сам все раскопаю.
На следующее утро, после того как мы позавтракали холодным пайком, командир
собрал весь взвод и спросил, есть ли добровольцы, чтобы идти в разведку. Задачей
дозора было обнаружить позиции япошек для полка сухопутных войск, которые
должны были вот-вот подойти и взять местность под свой контроль.
Надо сказать об одной вещи. Правилом номер один для всего корпуса морской
пехоты было: никогда не вызываться добровольцем.
Барни вызвался.
- Ты чертов козел, - прошептал я ему.
- Отлично, рядовой Геллер, - сказал командир. Я уже никогда не узнаю, то ли
он услышал мои слова, то ли неправильно меня понял.
Как бы то ни было, его "отлично" означало, что я тоже отправляюсь в этот
гребаный дозор.
В отряд также вошли д'Анджело, крупный докер из Фриско по прозвищу Толстый
Уоткинс, невысокий парнишка из Денвера по имени Фремонт и Уйти - мальчик из
Джерси. Оба они попали сюда из университетов. Был еще один большой индеец -
Монок. Я не знаю, откуда он и где жил до войны.
И вот мы семеро отправились в дневную тьму джунглей.
Мы не ползли, но шли пригнувшись. Пригнувшись так низко, что жуки и
скорпионы могли заползать в нашу одежду, а трава кунаи могла резать нас. Ветки лиан
с гадкими маленькими шипами, напоминавшими крючки для ловли рыбы, так и
тянулись, чтобы зацепить нас. Было просто невозможно продвигаться тихо сквозь всю
эту буйную растительность, а я к тому же постоянно думал о предупреждении ребят из
Первого о проволоке, зная, что каждый шаг может оказаться последним.
- Эй, Росс! - окликнул д'Анджело шепотом. - Эти поганцы в самом деле
рядом.
Мы все посмотрели на него: красивый итальянец с Юга нагнулся и поднял
какашку. Он держал ее в своей ладони так, как будто его рука была сдобной булочкой,
а на ней лежала сосиска.
- Она все еще теплая, - очень серьезно произнес он.
Мы с Барни обменялись взглядом, подумав о том, сколько времени этот парень
провел на Острове.
Потом, когда мы снова пошли вперед, д'Анджело сказал, ища себе поддержки:
- Это наверняка японская. Она пахнет японцем.
Теперь мы были уверены, что он - азиат.
И тут мы услышали пулеметную стрельбу. Это было совсем рядом, но они не
целились в нас.
Мы спрятались за большими деревьями и бревнами, в которые превратились
деревья, выкорчеванные из земли разрывами снарядов. Мы с Барни вдвоем спрятались
за одним толстым стволом.
В кого они, к дьяволу, стреляют? - прошептал я.
- Мы - единственные американцы, которые зашли так далеко от реки, -
прошептал мне Барни в ответ.
- Но не похоже, что они стреляют в нас. Звук пулеметной очереди становился
громче.
Я ухмыльнулся.
- Он стреляет наугад: просто водит пулемет веером в надежде попасть в когонибудь.
- Звук все громче.
- Знаю, - сказал я и вытащил гранату.
Когда звуки выстрелов стали уж совсем громкими, я вырвал чеку, размахнулся и
бросил гранату.
Раздался взрыв, потом мы услышали вопль, за которым наступила тишина.
Мы пошли дальше.
Через пару часов, когда мы продолжали наш путь по влажным джунглям, солнце
стало безжалостно палить, проникая сквозь ветви деревьев. Японцев мы больше не
видели.
Еще один парень из нашего взвода, Роббинс, отыскал нас около четырех часов.
- Походите еще полчаса, - сказал он, - а потом возвращайтесь с докладом к
нашему командиру.
И он отправился назад.
Мы уже собирались в обратный путь, когда Монок дотронулся до моей руки.
- Смотри, - сказал он.
Это было первое, что он мне сказал.
Но тут и говорить было нечего: он указывал на японский патруль, по крайней мере
вдвое превышавший наш по количеству. Япошки направлялись в нашу сторону.
- Отваливаем отсюда, - сказал я Барни. Он махнул Толстому, Фремонту и Уйти,
шедшим справа от нас, как раз параллельно японцам. Которые засекли их.
Мы открыли по ним пулеметный огонь. Пули плясали на груди Уйти, и он, как бы
в ответ, тоже приплясывал, а потом упал в кусты. Кровь ручьем полила из ран на его
груди. Пригнувшись, мы побежали к нему: япошки еще не заметили нас, а Уйти
пропал у них из вида.
Толстый, Монок и Фремонт были уже рядом с Уйти. Дьявол, я не знал, что с
д'Анджело.
- Вот черт, - выдохнул Уйти. - Я все еще жив.
- Ты получил ранение стоимостью в миллион долларов, приятель, - сказал я ему
уверенно. - Ты обязательно вернешься домой.
- Похоже... война закончилась для меня, - произнес он, улыбаясь, но глаза его
уже затуманились.
- Давайте сделаем ему носилки, - предложил Толстый. - Из наших
брезентовых курток.
- Да, - поддержал его Фремонт. - Мы должны попробовать отнести его назад.
Мы сделали какую-то подстилку, и Толстый, Монок и Фремонт, пригибаясь,
понесли Уйти, а мы с Барни взяли все ружья. Мы продвигались медленно, стараясь не
шуметь. Никакого намека на японский патруль. Может, они решили, что достали нас
своими выстрелами, а может, продолжали свой путь.
Мы прошли около пятидесяти ярдов, как вдруг - тра-та-та-та-та - сбоку от нас
застрекотала пулеметная очередь.
Толстый и Монок закричали. Это был крик боли, который ни с чем не
перепутаешь. Пулеметная очередь прошила их ноги. Носилки упали, и Уйти упал в
кусты. Фремонт хотел укрыться, но тут раздалась еще одна пулеметная очередь. Он
резко вскрикнул и замолчал.
Мы с Барни лежали на земле, а москиты счастливо жужжали вокруг наших лиц.
Пот заливал мне глаза и рот. Соленый пот. Во рту был привкус гнили - как вонь от
этих долбаных джунглей. Жизнь в тот момент была более чем отвратительной, но я не
разделял стремление тех людей укоротить мне ее.
Они не заметили нас, не думаю. Но они палили из пулеметов по кругу, и пули
яростно плясали вокруг.
Я видел Толстого и Монока. Как инвалиды, выпавшие из инвалидных колясок, они
на руках ползли по заросшей земле джунглей. Медленно, очень медленно они
находили дорогу, прячась за деревьями. Потом я увидел, что Толстый упал в воронку,
оставленную артиллерийским снарядом. Мы с Барни направились к нему и по пути
наткнулись на Фремонта.
Он был в ужасном состоянии: его внутренности вываливались. Фремонт стонал и
был едва жив. Из его живота выпадало черно-красное месиво, в которое он запустил
руку, пытаясь удержать этим ускальзывающую от него жизнь.
Над нами беспрестанно летали японские пули, образуя смертоносную арку.
Лежа на животах, мы с Барни подхватили его под руки и поволокли к ближайшему
окопу. Засунув его туда, мы обнаружили, что он был уже без сознания. Слишком
много народу для одной маленькой ямы! Я, как безумный, огляделся вокруг. Я весь
горел и видел окружающее сквозь кровавую пелену.
Тем не менее, я увидел его - другой окоп, побольше, в десяти ярдах от нас. А
перед окопом, между нами и тем местом, откуда в нас палили япошки, лежало
поваленное дерево, упавшее от разрыва бомбы. Как раз возле окопа, рядом с
поваленным деревом упал Монок. Пулеметная очередь прошила его ноги до самой
задницы.
Теперь стреляли уже не из одного пулемета, добавилась ружейная пальба. В нас
ли они стреляли?
Мы с Барни подползли к окопу. Я нырнул вниз, а он подтолкнул Монока, и мы все
вместе оказались в укрытии. Между нами и япошками было это огромное поваленное
дерево, но они продолжали палить, и пули свистели уже совсем близко от нашего
убежища, поэтому пора было переставать прятаться и отвечать на их обстрел.
Тут в окоп вполз д'Анджело и произнес, ухмыляясь:
- Я же говорил, что какашка была еще теплая.
- Заткнись и стреляй, - сказал я ему.
- Тебе придется поддержать меня, - ответил он. Он был ранен в ногу.
- Еще и тебя! - сказал я.
- Спасибо за добрые слова, папаша. Поддержи-ка меня!
Я помог ему сесть, и он начал отстреливаться из своего "М-1". Наши усилия
казались просто смешными по сравнению с тем шквалом огня, который они на нас
обрушили. Барни попытался перебросить в соседний окоп винтовку Фремонта и БАВ
- большую автоматическую винтовку - Толстого, но они закричали, что
испытывают страшную боль и слишком слабы, чтобы стрелять.
- Вы, ребята, сможете уделать их лучше, чем мы, - крикнул Толстый. -
Удержите их...
Его голос затих.
- Убит? - спросил я своего друга.
- Похоже, он просто отключился, - ответил Барни.
- У него есть компания, - сказал я, кивнув на едва живого Монока и упавшего
д'Анджело.
- Господи! Но ведь он не умер?
Я пощупал пульс д'Анджело у него на шее.
- Нет, он просто без сознания. Пули продолжали свистеть и жужжать у нас над
головами.
Я позвал Фремонта, но он не откликнулся.
- Кажется, нам крышка, приятель, - сказал я Барни. - Все остальные уснули.
Я вспомнил слова капрала Мак-Рея, которые он сказал мне еще там, в учебном
лагере, о том, что во время боя не поспишь. Он был не прав. Так не прав!
- Они не спят, - проговорил Барни, имея в виду этих сукиных сыновей, которые
поливали нас пулеметным огнем.
Не спал и Уйти. Я слышал, как он, еще не совсем мертвый, стонет рядом,
причитая:
- Мама, мамочка, папа, отец, пожалуйста, помогите мне.
И он снова закричал.
Я в жизни не слышал ничего более грустного, но не заплакал. Я был в этом
заброшенном мире, в этом нелепом, оставленном всеми месте, где люди под огнем
стараются не сойти с ума во время всеобщего безумия.
С безнадежным отчаянием я продолжал стрелять из моего "М-1" в беспрерывный
дождь японских пуль.
Я думал о том, когда придет моя очередь уснуть.
А если я усну, суждено ли мне проснуться?
Барни прислонился к стволу упавшего дерева, стреляя из БАВ. Большая
автоматическая винтовка делала его похожим на безумного седого карлика. У него
сейчас был такой взгляд, который, наверное, встречали его противники на ринге. Я
был знаком с ним давным-давно, но ни разу не видел у него таких глаз.
Ствол моего "М-1" раскалился: я расстреливал обойму за обоймой. Я тоже
облокотился о дерево и даже не мог видеть тех, в кого стрелял. Лишь изредка
мелькавшие в джунглях тени да пули, косившие растительность вокруг нас,
доказывали, что там был кто-то живой.
Позади себя я услышал страшный крик. Резко обернувшись, я, как штыком, уперся
дулом моего "М-1" в грудь Монока. Он пришел: этот большой индеец пришел сюда,
крича от боли. Монок перепугал меня до смерти, но бедняга был не виноват.
Монок пришел и тут же потерял сознание, а потом внезапно очнулся и начал
стонать, плакать и даже иногда кричать: он был похож на большое раненое животное.
Бедняга был слишком ослаблен и испытывал слишком сильную боль, чтобы помогать
стрелять или даже заряжать оружие. Его ноги были в ужасном состоянии. Мы ничего
не могли сделать для него, даже используя наши комплекты первой помощи.
- Песенка БАВ спета, - сказал Барни, опуская большую винтовку.
- У Уоткинса в поясе пятьдесят запасных патронов, - вспомнил я. - Хочешь, я
проползу туда и принесу их тебе?
Барни покачал головой.
- Я сам пойду. Ты ослаб от малярии, тебе не встать на ноги, если ты оставишь это
бревно.
Я не стал с ним спорить. Он был прав: на моем лбу можно было приготовить
яичницу.
Барни продолжал:
- Как бы то ни было, я хочу остаться в том окопе на некоторое время и пострелять
оттуда. Пусть эти сволочи думают, что имеют дело с целой толпой здоровых морских
пехотинцев.
- Почему бы и нет? Тогда уж возьми и запасной патронташ от винтовки
Фремонта. Я прикрою тебя.
Я стрелял из-за бревна попеременно то из винтовки, то из своего "М-1", чтобы
поддержать заградительный огонь, пока Барни на животе выполз из своего укрытия и
полз в соседний окоп.
Потом его БАВ открыл огонь, и, черт возьми, я поверил, что рядом со мной был
целый взвод здоровых морских пехотинцев, которые дадут япошкам жару.
Я продолжал заряжать ружья и винтовки с помощью д'Анджело, который едва
двигался, но был в сознании и мог помогать мне перезаряжать оружие. Паже меняя все
время шесть винтовок, я заметил, что они до того нагревались, что того и гляди
деформируются от перегрева. Ладонь моей левой руки была обожжена дочерна.
Вдруг, совершенно неожиданно, Бог знает, когда именно, два солдата - два
молодых, до смерти перепуганных солдатика - появились возле нас ниоткуда. Они
подползли к нашему окопу и упали вниз. Они оба были ранены в ноги, а один к тому
же в бок. Они всхлипывали от боли. У них не было их винтовок.
- Кто вы, к черту, такие? - спросил я приветливо, снова меняя винтовку.
- Мы... мы отстали от нашего пехотного полка, - сказал тот, который был легче
ранен. - Мы заблудились.
- Вступайте в наш клуб, - пригласил я. Выстрелив два раза, я обернулся.
Д'Анджело снова был без сознания. - Вы, ребятки, будете мне заряжать.
- Да, сэр.
Они задыхались, но больше не плакали. И стали заряжать мне винтовки.
- Не называйте меня "сэр". Меня зовут Геллер.
Они назвали себя, но я не запомнил их имена. Вскоре винтовка Барни замолчала.
Он приполз к нам, и его глаза округлились, когда он увидел двух новых обитателей
окопа.
- Сюда прибыли сухопутные войска, чтобы начать операцию но уничтожению
противника, о которой ты слышал, - сказал я. - А эти ребята явились чуть раньше.
Барни осмотрел раны мальчишек и перевязал рану одному из них.
- В чем дело? - спросил я, так как в эту минуту япошки перестали стрелять.
Барни оторвался от своих медицинских обязанностей и проговорил:
- Уоткинс сказал, чтобы мы с тобой уматывали к черту отсюда - пока мы еще на
ногах, сказал он. Он говорит, мы окружены, и нет никакой надежды остаться в живых,
но может, у нас получится.
- Что ты ответил на это?
- Я сказал ему, что он полон дерьма, как рождественская индейка. Мы не уйдем и
не оставим их. Помощь придет.
- Ты правда в это веришь?
- Конечно, Роббинс ушел всего на полчаса раньше нас. Командир уже знает, что
мы попали в беду. Они придут за нами.
- Ты, кажется, без боеприпасов для БАВ?
- Угу. Но у меня есть запасной комплект для винтовки. Это нам приходится.
- А гранаты?
- За ними надо вернуться. Я не могу унести все сразу.
- Боеприпасы у нас кончатся гораздо раньше, чем ты думаешь, Барни.
- А может, они ушли, эти вшивые японские сволочи? Огня нет уже несколько
минут.
Я закурил. Мой рот и горло пересохли, глаза горели от малярии, голова гудела.
Хуже, чем закурить, я ничего не мог сделать. Но я хоть что-то делал. И тут я вспомнил.
- А что у нас с водой?
Он как раз закончил бинтовать. Барни снова занял свою позицию рядом со мной у
упавшего дерева, грустно посмотрел на меня и сказал:
- Фигово. Нам не повезло: фляги Уоткинса и Фремонта были пробиты
пулеметным огнем.
- И у Монока тоже, - добавил я. - Я уже проверил.
Фляги были у наших двух гостей, у Барни, у меня, и у д'Анджело. Но раненым
вода понадобится раньше. Я испытывал страшную жажду, точнее, это моя малярия
испытывала жажду, но этим бедным раненым поганцам питье было нужнее.
Сумерки.
Выстрелов из пулемета и винтовок не было уже так долго, что джунгли вновь
ожили: заквохтали птицы, зашуршали сухопутные крабы. Возможно, япошки ушли. А
может, мы уложили их теми патронами, которые мы на них расстреляли.
Раненые спали, или находились в коме, кто знает. А я начал думать, что, может,
нам стоит остаться и спрятаться здесь, а американские войска - сухопутные силы,
морская пехота или, может, эта гребаная береговая охрана наткнутся на нас, когда
линия фронта продвинется вперед.
Пулеметная очередь ворвалась в ночь, обстругивая упавшее дерево, вырезая на нем
инициалы япошек. Несколько пуль, отскочив от бревна, рикошетом задели мою каску.
И каску Барни тоже, оставив вмятины на наших оловянных шляпах. Мы нырнули вниз.
- Этот ублюдок совсем рядом, - крикнул я. Пули летели над нами, подпрыгивая
и щелкая, трассирующие снаряды отлетали от бревна в наше укрытие, шипя, как капли
расплавленного металла, попавшие в воду. Этот шум привел в чувство Монока,
который закричал от боли, потом застонал.
- Черт, он слишком близко, чтобы не попасть в него, - сказал Барни,
перекрикивая шум стрельбы и стоны Монока. - Я уверен.
- Брось в этого ублюдка гранату.
- Я не могу встать, чтобы сделать это. Она разорвет меня на части.
Даже ради такого случая я не мог встать: лихорадка слишком ослабила меня.
Барни должен был сделать это. Я принялся "накачивать" его:
- Да ты же чемпион мира, ты, маленький schmuck. Просто брось их отсюда,
посильнее размахнись! Сделай это, мужик!
С бульдожьим выражением лица он выхватил сразу три гранаты из-за пояса,
вырвал зубами чеки и бросил их. Все три в разном направлении.
Он проделал это все так быстро, что, казалось, раздался только один взрыв.
И один вопль ужаса.
А потом Барни вскочил на ноги, пристроил винтовку на бревне и стал стрелять,
крича:
- Получили, вы, грязные гребаные сволочи!
Барни редко так ругался, но он был прав. Он достал эту грязную, гребаную
сволочь: теперь стреляли лишь один пулемет и одна винтовка. Они не были так близко
к нам, как тот парень, которого Барни только что прикончил, но они подходили ближе
и ближе.
Мы вновь начали стрелять, и через пятнадцать минут наши боеприпасы стали
подходить к концу. Скоро мы останемся лишь с нашими пистолетами, которые носили
на себе.
- Осталась одна обойма, - сказал я. - Восемь патронов.
- Прикрой меня, пока я схожу за остальными гранатами.
Я бережливо расходовал свои восемь патронов, но они кончились, прежде чем
Барни возвратился. Д'Анджело, едва двигающийся, но желающий помочь, внезапно
оказался рядом со мной и вручил мне пистолет.
- Он принадлежит Моноку, - сказал парнишка. - Он не будет возражать.
Монок опять был без сознания.
К тому времени, когда я расстрелял все патроны, вернулся Барни с полной
охапкой гранат.
- Я схожу еще раз, - сказал он, выбираясь наружу.
Только я успел вытащить свой пистолет из кобуры, как начался минометный
огонь. Я нырнул вниз в окоп. Снаряды падали совсем близко. Раскаленная добела
шрапнель летела мимо, не задевая нас.
Она задела Барни. Он возвращался назад с остальными гранатами, когда горящая
шрапнель вцепилась в его бок, в его руку и ногу.
- Ублюдки, ублюдки, ублюдки! - визжал он.
Барни возвратился к окопу, и я втащил его туда, наложил грубые бинты на его
раны. Продолжал ухать миномет. Как моя раскаленная голова. А все остальные, кроме
Барни, спали в этом проклятом Богом окопе. Такова война - ты кончаешь тем, что
начинаешь завидовать погибшим.
Потом обстрел кончился.
Мы ждали, когда временное затишье прекратится. Прошло полчаса, но затишье
продолжалось. Теперь нас прикроет темнота. Япошкам будет трудно найти нас ночью.
Но и никто другой не сможет разыскать нас.
- Как Фремонт с Уоткинсом? - спросил я у Барни.
- Уоткинс в сознании, по крайней мере, был в сознании. Фремонт засунул палец
себе в живот, пытаясь остановить кровотечение.
- О Господи!
- У бедняги нет шанса.
- Думаю, у нас у всех его нет.
- Я думал, что пехота или рота "Б" придут на помощь к этому времени.
- На это можно было надеяться, пока не стемнело. Понятно, что они, черт бы их
побрал, не воспользуются темнотой.
Он покачал головой.
- Бедняга Уйти все еще лежит там, где ребята уронили его. Он теперь мертв.
Бедный сукин сын!
- Единственная разница между ним и нами в том, что мы в окопе.
Москиты пировали, заползая в наши волосы. Барни жевал нюхательный табак,
чтобы заглушить жажду: он отдал свою воду раненым. Я закурил. Меня трясло, пот
катился по лбу, заливая мое лицо соленым водопадом. От лихорадки я не хотел есть.
Это было уже что-то. Но, Господи, как я хотел пить, как мне нужно было немного
воды! Господи!
Начался дождь.
- Спасибо за такую милость, - сказал я небу. Мы положили в две воронки от
снарядов защитные тенты, точнее, это сделал Барни: я был слишком слаб даже для
этого. Дождь привел раненых мужчин и мальчишек в чувство настолько, что они
смогли двигаться самостоятельно. Мы собрались все вместе. Как только набралось
достаточно воды, я высунул голову, приподнял край тента и стал пить. Барни сделал то
же самое, с жадностью набросившись на воду. Мы перелили воду во фляги и пустили
их по кругу - для раненых. Особенно в плохом состоянии был Монок. Он пришел в
сознание, но стонал, как умирающий.
Наш окоп все еще оставался сухим, и мы с Барни то и дело высовывались наружу,
чтобы освежить под ливнем наши разгоряченные головы. Так же поступал и
Д'Анджело, который, казалось, был в лучшем состоянии, чем остальные. Снова
почувствовав жажду, я стал пить прямо из лужиц около нашего окопа.
Дождь становился все сильнее и сильнее, превратившись из награды в настоящее
наказание. Наше укрытие начинало промокать, вода уже бежала вниз, а земляной пол
постепенно превращался в омерзительное месиво. Меня зазнобило, и, обхватив себя
руками, я задрожал.
Барни потирал колено.
- Отличная погодка для артрита, - сострил я.
- Да уж.
А потом, как и все тропические ливни, дождь так же внезапно прекратился, как и
начался. Прислонившись к земляной стене, мы были похожи на свиней в грязи. Мы
прислушивались, как крупные капли, проникая сквозь ветви, падали на наши тенты -
как птичий помет.
Раненые спали (или что они там делали) - все, кроме д'Анджело. Я курил.
Закурив еще одну сигарету, я передал ее д'Анджело. Он кивнул мне и тоже стал
курить. Озноб прекратился. Я почувствовал, что у меня снова начинается лихорадка,
но сейчас это было естественно. Я даже не мог вспомнить, каково это - не
чувствовать лихорадки.
- Я хотел бы знать, увижу ли Кати снова, - сказал Барни.
Упоминал ли я, что Барни женился на своей очаровательной блондинке перед тем,
как мы уехали из Сан-Диего? Так вот, он сделал это. Она не была еврейкой, поэтому
они устроили лишь гражданскую церемонию. Я так за него переживал! Он писал ей
письма до востребования в Голливуд почти каждый день. Но он ни разу не получил от
нее ни строчки.
- Слушай, - сказал он, - а вдруг она попала в аварию: кто-нибудь сбил ее или
что-то в этом роде?
- С ней все в порядке. Наша почта всегда кое-как работает, ты же знаешь.
Барни продолжал тереть колено. Небольшая кучка гранат лежала рядом с ним.
- Если каким-нибудь чудом я останусь жив и вернусь назад в Штаты, к Кати,
клянусь, что поцелую землю и никогда больше не уеду из наших старых добрых
Штатов.
США. Кажется, это так далеко.
Так и было.
- Мама и Ида, мои братья, мои товарищи по гетто, - бормотал он. - Я ведь
никогда не увижу их больше, правда? Рабби Штейн прочитает надо мной заупокойную
службу, но кто скажет "Каддиш"? У меня ведь нет сыновей.
Я хотел бы утешить его, сказать, чтобы он успокоился, но лихорадка не давала мне
этого сделать. К тому же мои собственные мысли не давали мне покоя.
- Интересные вещи происходят, - сказал Барни. - Я же собирался сражаться с
нацистами, а не с япошками... Я ведь еврей.
- Не болтай, - с трудом выговорил я.
- И ты тоже.
Я хотел как-нибудь сострить в ответ, но не мог вспомнить ни одной шутки; а
может, подходящей и не было. В любом случае я промолчал. Я видел своего отца. Он
сидел за кухонным столом и держал в руках мой пистолет. Отец приставил его к
голове, и я сказал: "Остановись".
Рука Барни была прижата к моему рту: он трясся, его глаза были бешеными. В
другой руке он держал свой пистолет. Мы все еще находились в укрытии. Д'Анджело
был в сознании. Он насторожился, вцепившись в свой автоматический пистолет. Двое
солдат тоже пришли в себя. Они были вооружены так же, как и д'Анджело. Монок
сидел, прислонившись к стене, и тяжело дышал. Барни прошептал мне прямо в ухо:
- Ты вырубился. Тихо. Япошки.
Мы слышали их шаги, слышали хруст веток, шелест кустов. Они были не больше
чем в тридцати ярдах от нас.
Барни убрал руку с моего рта, а я стал вытаскивать свой пистолет.
Тут Монок застонал от боли.
Барни зажал индейцу рот, но было слишком поздно.
Застрекотал пулемет.
Д'Анджело бросился к Моноку: было похоже, что он хочет его придушить. Но
Барни оттолкнул его.
Пулеметные очереди продолжались, но, кажется, они просто палили по кругу.
ТЕМ ВРЕМЕНЕМ В БОЛЬНИЦЕ СВЯТОЙ ЕЛИЗАВЕТЫ
Конгресс Хайтс, Мэриленд, 1 февраля 1943 года
- Натан Геллер, - сказал я.
Капитан улыбнулся. Он был представителем военно-морских сил: единственный
из четырех врачей, одетый в форму. Похоже, ему было сорок с небольшим. Доктора,
сидевшие по обе стороны от него, были старше, чем он. И он был единственный из
всех, кто не набрал лишнего веса. Одним из раздобревших гражданских врачей был
доктор Уилкокс, мой док. Он сидел на противоположном конце. Но капитан был
главным. Его обязанностью было выдавать бумаги об увольнении. Комиссован по
восьмой статье.
- Вы знаете ваше имя, - приветливо сказал капитан. - Это хорошее начало.
- Да, сэр.
- Доктор Уилкокс считает, что ваши дела идут неплохо. Редко случается, что
пациент оказывается на первом этаже так быстро.
- Сэр, могу я задать вам вопрос?
- Да, рядовой Геллер.
- Я считал, что программа реабилитации здесь рассчитана, как минимум, на три
месяца. А я здесь чуть больше двух. И теперь, поверьте, я не жалуюсь - я рад
услышать это решение, но...
Капитан кивнул и вновь улыбнулся.
- Ваше любопытство насчет раннего заседания нашего совета говорит о том, что
ваше состояние улучшилось. Вы ведь были детективом перед тем, как завербоваться в
морскую пехоту?
- Да, сэр. Я - президент небольшого агентства. Оно ожидает меня в Чикаго,
когда я покончу с морской пехотой.
Это означало, что они нас слышали, но не видели.
- Эти сволочи нас убьют, - тихо прошептал д'Анджело. Монок, придя в себя,
был, мягко говоря, смущен. Потом его глаза закрылись, и он снова отключился.
Заухал миномет, пули жужжали у нас над головами, пулемет поливал
пространство вокруг нас свинцовым огнем. Все вокруг было в дыму. Я находился в
полубредовом состоянии, и мое сознание выхватывало лишь отдельные картинки
происходящего. Вот один из солдат получает ранение в руку, но сдерживает крик боли
и не выдает нас. Вот пуля задевает лодыжку Барни. Пули везде. Монок вновь начинает
стонать, а потом затихает: пуля, предназначенная ему, нашла свою дорогу.
Более четко я помню, как Барни, лежа на животе, кидает гранаты.
Это было безопасно: они не могли вычислить, откуда летят гранаты, потому что
тьма поглотила все вокруг. Барни бросил, наверное, пару дюжин.
Вставало солнце. Я весь горел. Они придут в любую минуту, переберутся через
бревно, запрыгнут в окоп, "банзай!", сверкнут штыки... Барни снова и снова повторял
"Shema, Yisrael" , держа в руках последнюю гранату, чтобы взорвать нас вместе с
японцами, когда они придут сюда.
Миномет не останавливался, сотрясая под нами землю.
- Стреляют с нашей стороны! - заорал Барни. Выстрелы с нашей стороны...
выстрелы с нашей стороны! Еще один снаряд упал перед нами с грохотом, поднимая
огромное облако дыма. Крики "Ура!" с нашей стороны.
- Нат, я пошел за помощью: япошки не разглядят меня в этом дыму. Хорошо,
Нат?
Я кивнул. И отключился.
- Вы понимаете, рядовой, что о возвращении на фронт, о любой активной
деятельности и речи быть не может.
Это было окончательное решение. С ранением мне повезло. Джекпот в миллион
долларов: если ты был ранен в бою, тебе нет возврата в театр военных действий.
Геллер марширует домой.
- До меня дошли эти слухи, сэр.
- Когда вас выпишут из больницы, вы будете с почестями демобилизованы. Вы не
должны считать себя опозоренным, потому что ушли в отставку.
- Да, сэр.
- Вы честно служили своей стране. Насколько я понял, вас наградили
Серебряной Звездой.
- Да, сэр.
- Вы отлично справлялись со своими обязанностями, я не преувеличиваю.
Храброе поведение в бою - не такая уж малость. Но вы, кажется, все еще хотите
услышать мое объяснение по поводу нашего раннего заседания?
- Да, сэр.
Он указал рукой на стену за моей спиной, вдоль которой стоял ряд стульев.
- Подвиньте стул, - сказал он. - Сядьте.
Я так и сделал.
- Подобные прецеденты уже имеются. К примеру, во многих американских
больницах существует восьминедельная программа для реабилитации больных с
психическими заболеваниями. Но мы вас выписываем в связи с необычными
обстоятельствами. Поэтому, рядовой Геллер, вы не должны чувствовать себя
обманутым из-за того, что ваша выписка оказывается столь поспешной.
- О, я не чувствую себя обманутым, сэр...
Он остановил меня, подняв руку.
- Расслабьтесь. Давайте сделаем перекур.
Он вытащил из кармана сигареты "Честерфильд", и все остальные последовали его
примеру. Капитан предложил мне сигарету.
- Нет, спасибо, сэр. Я потерял всякий вкус к курению.
Держа сигарету в руке, капитан с подозрением посмотрел на меня.
- Это весьма необычно - в здешних условиях. В Сент-Езе больше нечего делать,
а только сидеть да покуривать.
- Мне велели отдраивать полы, сэр. Поэтому я был занят.
Доктора обменялись улыбками, но один из них, круглолицый человек в очках с
толстыми стеклами, спросил:
- Потому что курение ассоциируется у вас с войной? В отчете доктора Уилкокса
указано, что вы не курили до тех пор, пока не приехали на Гуадалканал.
Глядя на капитана, а не на доктора, который задал мне вопрос, я спросил:
- Могу я быть искренним, сэр? Он кивнул.
- Предположим, курение напоминает мне о войне, - сказал я. - Предположим,
я действительно мысленно переношусь на Остров.
Они смотрели на меня расширенными глазами.
- Тогда мне нужно быть идиотом, чтобы курить. И заставить себя вновь пройти
через это.
Лишь капитан улыбнулся, но он был военным человеком: он мог понять.
- Я больше не чувствую себя морским пехотинцем, - проговорил я. - Я также
еще не чувствую себя гражданским. Но я хочу научиться. Не вижу причины постоянно
вспоминать произошедшее.
Тут впервые заговорил третий доктор. У него были маленький рот - как у рыбы
- и очки в проволочной оправе. Он сказал:
- У вас была амнезия, рядовой Геллер. Это тоже - своеобразная попытка не
"вспоминать" то время, когда вы получили травму.
- Я не хочу забыть то, что произошло, точнее, я не хочу "подавлять", как
выражается доктор Уилкокс, это в себе. Но я определенно хочу вернуться к прежней
жизни.
Доктор Уилкокс пришел мне на выручку, сказав:
- Я, думаю, достаточно ясно описал в своем отчете, что рядовой Геллер быстро
выучился рассматривать произошедшее с ним как эпизод прошлого. Он знает, что все,
что случилось, никак не угрожает его безопасности. Я хотел бы добавить, что к таким
результатам мы пришли лишь благодаря гипнозу. Не понадобилось ни лекарств, ни
шоковой терапии.
Капитан махнул доктору Уилкоксу рукой, как бы показывая, что подобные
разговоры лучше не вести в присутствии пациентов.
Но врач с рыбьим ртом и проволочными очками явно был недоволен короткой
речью доктора Уилкокса. Его не волновало, здесь пациент или нет, и он обиженно
произнес:
- Хотелось бы верить, что вы не намеревались уменьшить достоинства
медикаментозной и шоковой терапий, применяемых остальными врачами больницы
святой Елизаветы.
- Ни в коей мере. Я лишь хочу сказать, что неврозы, полученные в результате
участия в военных действиях, отличаются от тех хронических заболеваний, которые
встречаются у гражданских лиц.
- Пожалуйста, господа, - вмешался капитан. Похоже, ему бы пригодился
молоточек, чтобы постучать им по столу. Вместо этого он посмотрел на меня и сказал:
- Мы хотим задать вам несколько вопросов, прежде чем принять решение.
- Я понимаю, сэр. Но перед тем как начать, вы можете ответить на мой вопрос?
- Слушаю вас.
- Вы сказали, что существуют какие-то важные обстоятельства, которые
заставляют вас раньше времени рассмотреть мое дело.
Капитан кивнул.
- Федеральный обвинитель из Чикаго хочет, чтобы вы выступили свидетелем
перед Большим жюри.
- О!
Я подумал, что знаю, о чем идет речь.
Но капитан этого не знал, поэтому он принялся просматривать бумаги в поисках
ответа на вопрос, которого я не задавал.
- Это касается рэкетиров и кинопроизводства. Кажется, так. Да, вот оно. Среди
подсудимых Фрэнк Нитти, Луис Кампанья и другие.
- Я понял.
- Вы кажетесь странно незаинтересованным, рядовой. Вы помните случай, о
котором идет речь?
Я не смог подавить улыбки и произнес:
- У меня больше нет амнезии, сэр. Но ее можно заработать, если все время
выступать против Фрэнка Нитти.
В первый раз капитан нахмурился: я перешел допустимые границы, а ведь я еще
не был комиссован. Я все еще был на службе.
- Означает ли это, что вы не заинтересованы в даче свидетельских показаний?
- Если я соглашусь быть свидетелем, это будет означать, что я здоров и вновь стал
штатским? А если я не согласен, значит, я все еще сумасшедший морской пехотинец?
Капитану это явно не понравилось, но он лишь спокойно сказал:
- Это никак не связано с нашей сегодняшней встречей. Нас лишь попросили
ускорить рассмотрение вашего дела на несколько недель, чтобы федеральный
обвинитель - в Чикаго - мог поговорить с вами. Никто не требует от вас большего.
- Да, сэр.
- Но я уверен, что правительство оценит ваше сотрудничество в этом деле.
- Да, сэр.
- В конечном счете, правительство одно. Оно обвиняет этих гангстеров, но
именно его вы вызвались защищать, завербовавшись в морскую пехоту - из
патриотических побуждений!
"Стоило это делать", - подумал я, но на этот раз у меня хватило ума
попридержать язык.
- Как бы то ни было, нас попросили рассмотреть ваше дело, и поэтому мы
должны задать вам несколько вопросов.
Опрос касался множества вещей - моей памяти и моих ощущений по поводу того,
что произошло на, Гуадалканале. Как и почему я солгал о своем возрасте, когда
пришел завербовываться? Они спрашивали меня о самоубийстве моего отца. Один из
них счел примечательным тот факт, что я носил с собой пистолет отца как свое
персональное оружие. Я объяснил им, что делал это для того, чтобы никогда не
принимать убийство слишком легко, никогда не считать его пустяком.
"Но ведь на войне вам приходилось убивать?" Да, сказал я, но я оставил свой
пистолет дома.
Их интересовало очень многое, включая даже то, почему моя малярия не
вспыхнула с новой силой до тех пор, пока я не оказался здесь. И я не потерял
терпения, не вышел из себя, и, похоже, капитан стал ко мне относиться лучше к
окончанию их опроса. Меня отпустили. В коридоре возле конференц-зала были
стулья. Я смог присесть там, ожидая приговора. Я сидел и рассматривал пестрый
мраморный пол. Часть меня хотела курить, но я не дал ей воли.
- Привет.
Я поднял голову. Это была та самая славная маленькая медсестра с четвертого
этажа. Я не видел ее несколько недель. Похоже, она была практиканткой. Ее звали
Сара, и мы завязали с ней дружеские отношения.
- Привет-привет, - ответил я.
- Вы не против, если я присяду?
Она села, расправив фартук на клетчатой юбке. На ней были голубая блузка и
белая шапочка. А ее глаза были бледно-голубыми; веснушки все еще виднелись на
маленьком курносом носике. А ее ножки! Как у Бетти Грабл.
- Я слышала, что вас сегодня вызвали на совет, - сказала она. - Мне захотелось
спуститься сюда и пожелать вам удачи.
- Слишком поздно. Я уже все им сказал.
- Я не стану беспокоиться. Вы достигли замечательных успехов. Я не знаю
никого, кто предстал бы перед советом всего через пару месяцев.
- Просто у дядюшки Сэма есть еще кое-что для меня, вот и все.
- Простите?
- Ничего. Дело в том, что федеральное Большое жюри хочет, чтобы я дал
свидетельские показания по одному нелепому делу о рэкете, которое произошло еще
до начала войны.
От мимолетной улыбки подбородок Сары дернулся.
- Все это кажется таким... неважным, не правда ли? Все, что случилось до войны.
- Да. Прошлое как-то потускнело.
- Но вы ведь вернетесь к нему.
Я покачал головой.
- Все переменилось. Вы разве не слышали, леди? Идет война.
- Нат, вы сейчас лучше спите?
Я улыбнулся ей.
- О да, конечно. Отлично. Нет проблем!
- У вас было несколько тяжелых ночей, там, на четвертом этаже.
- Но я спустился на нижние этажи, вы не забыли? Я вундеркинд, точнее, был бы
им, будь я помоложе.
- Вы вообще немного спали. А когда засыпали...
Когда я засыпал, я видел кошмарные сны о фронте и просыпался со стонами, как
Монок.
- Да, вы знаете, что доктор Уилкокс - волшебник? Он собрал мою голову в одно
целое - кусочек за кусочком. Я чувствую себя благодарным.
- У вас темные круги под глазами.
Я был рад, что она не участвовала в совете.
- Я отлично себя чувствую, честно. Если бы я не спал, как бы я мог быть таким
веселым и остроумным сегодня?
- Вы много отдыхали, сидя в комнате отдыха. Похоже, вы там дремали, не
замечая, что спите. Но вот ночью...
Ночью сон отказывался приходить ко мне. А когда я ужасно уставал и все-таки
засыпал, меня преследовали ночные кошмары, совсем как япошка с ножом в темноте.
- Больше этой проблемы не существует. Правда. Черт возьми, Сара, очень мило с
вашей стороны, что вы спустились сюда, чтобы пожелать мне удачи.
- Я знаю, что вы до сих пор не спите. Я знаю, что вас все еще преследуют
кошмары.
- Сара, пожалуйста...
- Я ничего не расскажу. Я знаю, что вы помалкиваете об этом, чтобы вас не
задержали здесь дольше. Вы ведь хотите поехать домой, правда?
- Да, - ответил я, и внезапно мои глаза увлажнились. Что за черт!
Она обняла меня рукой за плечи.
- Иди сюда, большой мальчик!
Я плакал в ее голубую блузку, а она гладила меня, как ребенка. Однажды другая
женщина делала это, качала меня, когда я плакал. Мне безумно хотелось, чтобы кто-то
приголубил меня, это не давало мне покоя, и Сара помогла мне.
- Ну-ну, - приговаривала она.
Я сел и огляделся, надеясь, что никто меня не видит. Ведь я не хотел выглядеть как
псих в палате для душевнобольных. Люди будут говорить.
- Извините, - сказал я.
- Все в порядке, - проговорила Сара. - Я не собираюсь рассказывать чтонибудь
докторам. Вам лучше уехать в Чикаго - в любом случае. Вы действительно
знаете тех людей, о которых рассказывали?
- Да. Но в чем дело, неужели вы никогда не встречали знаменитостей?
- Конечно, встречала. Наполеона, например, или того парня, который называет
себя Гитлером.
- А вы предполагали, что подлинные вещи должны быть только в определенном
месте?
Она широко улыбнулась, показав мне ряд хорошеньких детских зубов.
- Хорошая мысль. - Она встала. - Если вы еще будете в Вашингтоне,
попробуйте заглянуть ко мне.
- Вы намекаете, что захотите иметь дело с бывшим душевнобольным?
- Конечно, - ответила она. - У нас нехватка мужчин.
- Похоже на комплимент. Скажите, а как дела у Диксона?
Ее улыбка исчезла. Покачав головой, она снова присела рядом.
- Не очень хорошо. Он теперь на шестом этаже. Ему уж точно не попасть на
раннее заседание совета.
- Вот черт! А тот моряк, который все время молчал, м-м-м, как вы называли его
состояние?
- Кататония, - ответила она и засмеялась.
- Что здесь смешного?
- Мне не следует смеяться. Помните, какой шум он устроил, когда мы кормили
его из трубочки?
Я несколько раз помогал ей и санитарам кормить этого парня смесью из томатного
сока, молока, сырых яиц, мясного пюре и лекарств. Если больные отказывались есть,
им вливали всю эту стряпню прямо в горло через трубочку. А этот парень, который
отказывался говорить, но был обычно спокойным, просто приходил в ярость, когда в
его горло пытались вставить трубку.
- Он заговорил, - сказала Сара. - Ему провели несколько сеансов шоковой
терапии, и он заговорил. Он рассказал нам, почему так сопротивлялся, когда мы
кормили его через трубку.
- Так почему?
- Он думал, что это была клизма, но мы вставляем ее не в то место.
Мы смеялись и смеялись. Я хохотал до слез, но на этот раз по-другому: эти слезы
уже не были горькими.
Сара поднялась.
Я тоже встал.
- Удачи вам, - сказала она, дотронувшись до моего лица. - Попробуйте
поспать.
- Я постараюсь, - сказал я и сел.
Она повернулась: красивые ноги. Я целыми часами думал об этих ногах. В палате
сумасшедшего дома нечего больше делать.
Я вытер свои щеки, думая о том, какой сладкой и лукавой была эта маленькая
сучка. Она понимала, что я сдерживал себя, знала, что несмотря на гипноз, я не все
рассказывал доктору Уилкоксу.
Черт, были вещи, которые я не мог ему рассказать. Некоторые двери никогда не
откроются. Или вся эта мешанина событий, образы, преследовавшие меня в окопе,
были просто горячечным бредом, который охватил меня тогда?
Как, мать твою, точно умер Монок? Его застрелили. Кто застрелил его?
Конечно, япошки. Не будь идиотом.
Но почему тогда на его груди были черные обгоревшие пятна в том месте, где
прошла пуля? Почему, в конце концов, пулевое отверстие было таким большим, что
туда можно было кулак засунуть?
Это был выстрел с близкого расстояния. Кто-то застрелил его с близкого
расстояния.
Из пистолета, это очевидно. А они были у всех нас:
У Барни, д'Анджело, у двух солдат и у меня.
У меня.
Похоже, я держал свой пистолет в руках, когда заметил следы пороха на
брезентовой куртке Монока.
Я выпрямился, закрыв лицо руками. Нет, я не сказал Уилкоксу об этом. Я никогда
об этом не говорил. Я никому не сказал, что, кажется, видел, как это случилось. Как
убили Монока. Но я, черт возьми, "подавил" эти мысли, упрятал их глубоко в своей
долбаной голове. И я не мог, не должен был вспоминать этого.
Это я убил тебя, Монок? Потому что ты кричал и мог выдать всех нас, и поэтому я
убил тебя?
- Рядовой Геллер!
Это был капитан. Он стоял в дверях конференц-зала.
- Пожалуйста, заходите.
Я зашел.
- Мы обсудили ваш случай, - заговорил капитан, усаживаясь за стол. Я остался
стоять. - На нас произвело большое впечатление ваше быстрое выздоровление. Мы
пришли к выводу, что вы полностью готовы к возвращению в общество.
Перед ним на столе лежали какие-то бумаги с подписями; он вручил их мне.
Восьмая статья.
- А вот ваша с честью заработанная награда, - сказал он, передав мне
маленькую коробочку.
Я даже не стал ее открывать: я знал, что это. "Утка недобитая" - булавка на
лацкан, которую получали все ветераны, когда их комиссовали. А называли ее так,
потому что награда представляла из себя крохотную пуговку с изображением орла,
неуклюже распиравшего крылья.
- Обратитесь в приемный покой, и они помогут вам организовать вашу поездку.
Если хотите, вам могут забронировать место на сегодняшний поезд. Вы возвращаетесь
в Чикаго, мистер Геллер.
Я улыбнулся тому, что меня комиссовали. Потом я улыбнулся капитану.
- Спасибо вам, сэр.
Он тоже встал, протянул мне руку, и я пожал ее.
Я пожал руки всем. Около доктора Уилкокса я немного задержался. Мне хотелось
показать те теплые чувства, которые я к нему испытывал за то, что он помог мне все
вспомнить.
- Удачи вам, Нат, - сказал доктор.
- Спасибо, док.
Когда я уже выходил, он добавил:
- Если у вас будут проблемы со сном, обратитесь в местный военный госпиталь.
Они вам дадут какое-нибудь лекарство.
Я понял, что не так уж хорошо обманывал его, как предполагал.
- Спасибо, док, - еще раз промолвил я и отправился в свою палату, чтобы
собрать вещи в рюкзак.
Неважно, что случилось в том окопе. Это было в прошлом, это уже история. И дело
было даже не в том, что Монок умер, а в том, что кто-то из нас пережил это. Конечно,
не Фремонт и Уйти. Это могли быть Уоткинс, или д'Анджело, или двое солдат, или
Барни... Черт, Барни был героем. Говорили, что он убил двадцать два японца своими
гранатами. И еще я слыхал, что он все еще там, на Острове. Все еще участвует в боях.
Как он может до сих пор находиться там?
А я - здесь?
Я сел на край койки и подумал о том, до чего же это нелепо - возвращаться в
Чикаго и разговаривать с каким-то федеральным обвинителем о Фрэнке Нитти, Луисе
Кампанья по прозвищу Литл Нью-Йорк и о Компании, надувшей киношников. Зачем
им это все сегодня? Кому это нужно? Они не знают, что идет война? Похоже, все это
было в другом мире. Чикаго Фрэнка Нитти... Это было целую жизнь назад.
А ведь не прошло еще и трех коротких лет...
ГОРОД ФРАНКА НИТТИ
Чикаго. Иллинойс, 6 - 12 ноября 1939 года
Ресторанчик на углу теперь назывался "Дилл Пикль", а у бара за соседней дверью
был новый хозяин. Коктейль-бар Барни Росса переехал в другое, более просторное
помещение, напротив отеля "Моррисон". Барни содержал там шикарные апартаменты.
Я сам жил в этом отеле, в двухкомнатном номере, но, конечно, не таком дорогом.
Для меня это был шаг вперед, потому что еще не так давно я спал в своем офисе на
раскладушке и исполнял роль сторожа. Это было вместо платы за жилье моему
хозяину. А моим хозяином, владельцем здания тогда и теперь был один человек -
Барни Росс.
Мы шли этим ясным утром из отеля "Моррисон" в сторону его бывшего ресторана,
над которым находился - по крайней мере раньше - мой однокомнатный офис.
Барни не был единственным, кто расширял свое дело.
- Мне не терпится увидеть, что ты сделал со своей конторой, - громко сказал
Барни, чтобы перекричать шум железной дороги.
Я распахнул перед ним дверь.
- Никаких постоянных улучшений, - говорил я ему в спину, пока мы
поднимались. - Я бы не хотел, чтобы твой вклад поднимался в цене.
- С тех пор как ты начал платить ренту, - сказал он мне, усмехаясь, как бульдог,
который приметил связку сосисок, - ты не очень-то обаятелен.
На самом деле я чувствовал свое обаяние в это утро. Мне казалось, что я очень
даже обаятельный. Жизнь хороша. Жизнь приятна. Мой бизнес процветает. Да и книга
моя замечательна.
Вы видите: я не был крупным бизнесменом. Но не таким уж и маленьким, каким
был раньше. Я открывал для себя мир.
Однако это вовсе не здание, принадлежащее Барни, оказывало на меня такое
влияние. Этот дом на Фон-Бурен-стрит, нависающая железная дорога, отбрасывающая
тень на середину улицы, мешанина из баров, ломбардов, ночлежек... Да и наше здание
ничем не выделялось. У нас была парочка врачей, по дешевке оказывающих свои
услуги: один, кажется, делал аборты, а другой - лечил зубы. Во всяком случае, они
оба занимались разного рода удалением, в том числе денег из бумажников. И даже
такой старый и опытный специалист по карманникам, как я, не мог ничего поделать с
ними. У нас также обитали трое стряпчих, занимающихся сомнительными делами,
хиромант и многочисленные брачные конторы, которые то и дело открывались и
закрывались.
И одно детективное агентство, которое теперь гордо размещалось в двухкомнатном
помещении. В дальнем конце коридора на четвертом этаже находился мой старый
офис, теперь перегороженный: там работали два только что нанятых мною сыщика.
Окна конторы, расположенной за другой дверью, выходили на Плимут-корт и
Стандарт-клаб. Контора была моей и только моей.
Почти.
Я отворил дверь. На матовом стекле была свежая надпись:
ДЕТЕКТИВНОЕ АГЕНТСТВО "A-I", НАТАН ГЕЛЛЕР, ПРЕЗИДЕНТ.
Мы с Барни вошли в приемную комнату моего офиса. Моя приемная! Вот дьявол!
Мне лишь не хватало кучи прошлогодних журналов, и тогда во всем округе не
нашлось бы приемной, которая бы хоть чем-то отличалась от моей.
И у меня еще была Глэдис.
- Доброе утро, мистер Геллер, - сказала она, неискренне улыбаясь. - Звонков
не было.
Я взглянул на часы.
- Сейчас пять минут десятого, Глэдис.
Мы открывались в девять. Пинкертон никогда не спал, Геллер имел такую
привычку.
- Как давно вы здесь?
- Пять минут, мистер Геллер. За это время звонков не было.
- Называйте меня Нат.
- Это будет некорректно, мистер Геллер.
Она стояла за маленьким ободранным столиком темного цвета, который отдал мне
Барии, перевозя свой коктейль-бар.
- Если вы позволите, я продолжу работу по разборке картотеки.
Четыре деревянных ящика с картотекой, стоявшие в приемной, были теперь в
распоряжении Глэдис. Она приводила документы в порядок, так как это не делалось
уже года два. Кстати, Глэдис было двадцать четыре года. Ее темные волосы,
спадающие на плечи, завивались на концах; именно такие прически носили многие
девушки. Никто не мог быть более привлекательной, чем Глэдис, даже теперь, когда
она возилась с карточками в своей нарядной, но тем не менее подходящей для офиса
белой блузке и черной юбке, которая сверху обтягивала ее зад, а книзу расширялась.
Словом, Глэдис являла собой мечту клерка-развратника.
К сожалению, похоже, этой мечте не суждено было сбыться. Я нанял ее за ее
соблазнительную задницу и привлекательную мордашку; упоминал ли я темные карие
глаза, длинные ресницы, надутые губки? Кстати, эти надутые губки должны были
насторожить меня: ведь я же, черт возьми, был детективом. Да, ее тыльная сторона
сыграла решающую роль, хотя ее секретарское прошлое - письма от бывшего
работодателя, диплом из школы секретарей - были вполне подходящими.
Но она обошла меня. Она оказалась умной, квалифицированной секретаршей,
которая не испытывала ни малейшего интереса к своему шефу.
Барни пихнул меня.
- О, Глэдис. Это мой друг, мистер Росс. Он хозяин этого дома.
Она отвлеклась от каталога и улыбнулась Барни любезно, но незаинтересованно.
- Хорошо, - сказала она.
- Это Барни Росс, - добавил я. - Боксер.
Она снова занималась каталогом.
- Я знаю, - ответила Глэдис равнодушно. И добавила: - Я рада.
Она говорила бесстрастным вежливым тоном телефонного оператора.
Мы с Барни прошли мимо нее, мимо старомодного черно-белого дивана в стиле
"модерн" и стульев, которые я купил еще в тридцать четвертом на художественной
распродаже после Всемирной выставки. Я отворил дверь в середине стены - снизу
деревянной, а сверху - из матового стекла, - которая отделяла приемную от моего
офиса. Там стоял мой старый письменный стол - огромная, обшарпанная дубовая
громадина, к которой я привык. Я подскочил к новому удобному вращающемуся
стулу, на который можно было откинуться, не рискуя вывалиться в двойные окна у
меня за спиной. Барни достал его мне по оптовой цене. У правой стены стоял
коричневый кожаный диван с Максвел-стрит: он был не новый, но в отличном
состоянии. Над ним висело несколько фотографий, включая портреты Салли Рэнд и
еще одной актрисы. На обеих фотографиях было написано "с любовью". Таких вещей
не должно быть в конторе: они не имеют отношения к делу, но снимки двух
знаменитых актрис с дарственными подписями производили впечатление на
некоторых моих клиентов. К тому же мне было на что посмотреть, когда наступал
застой в делах. На другой стене, над несколькими стульями, висели фотографии Барни
на ринге, которые он мне подарил. Одна из них была подписана. Но там не было слов
"с любовью".
- А она ничего, - сказал Барни, помахав большим пальцем в сторону Глэдис, -
только не больно-то приветливая.
- Я знал это, когда нанимал ее, - ответил я бесцеремонно.
- Не заливай!
- Ее внешность, черт возьми, не была для меня главным. Меня интересовала ее
квалификация, и я понял, что для работы она - то, что нужно.
- Ну, допустим, тебя действительно интересовала ее квалификация. Но ручаюсь,
она была приветливее, когда пришла на собеседование.
- М-да, - признался я. - Именно поэтому я и принял ее на работу. Ну ладно. А
как твоя личная жизнь?
Барни расстался со своей женой Перл. Вкратце: он уехал на восток, чтобы
поработать у ее отца, чей бизнес был связан с одеждой. Но ничего не вышло - ни с
женитьбой, ни с бизнесом. Барни пришлось вернуться в свой ресторан.
- У меня есть девушка, - сказал он, как бы защищаясь. - А ты?
- Я отказался от этого.
- Я не шучу, Нат, ты же не молодеешь. Ты - серьезный бизнесмен. Почему бы
тебе не устроиться и не обзавестись семьей?
- У тебя же нет детей.
- Но не потому что я не делал попыток. А возможно, это даже и к лучшему, раз у
нас с Перл ничего не вышло. Вот с Кати - другое дело.
Кати его хористка.
- Из огня да в полымя, - сказал я. - Занимаясь своим делом, я мало стал
доверять семейным узам.
Он добродушно нахмурился.
- Тебе приходится сейчас часто следить за неверными супругами?
- Ну да. Разводы помогают таким агентствам, включая и наше, существовать. Но
теперь я стараюсь побольше этого лошадиного дерьма свалить на своих сыщиков. Уж
если ты - босс, то можешь сам выбирать себе случай для расследования.
- Если уж речь зашла о твоих операх: почему бы нам не пройти к ним и не
представить им меня? Я еще никого из них не встречал.
Мы прошли через приемную, кивнув и улыбнувшись Глэдис и получив в ответ
кивок женщины, которая так и не оторвалась от картотеки. Потом мы подошли к
другой двери, к моему бывшему офису. На дверном матовом стекле было написано
просто:
"A-I", ЧАСТНОЕ СЫСКНОЕ АГЕНТСТВО.
Я вошел без стука; Барни следовал за мной. Когда я там работал, комната казалась
мне огромной. А теперь, разделенная перегородкой на два закутка, в которых стояли
письменные столы и стулья для клиентов, она стала просто крохотной.
Оштукатуренные стены были покрашены бледно-зеленой краской. Только один стол,
тот, что стоял в левой каморке, был занят. За ним сидел человек - плешивый мужчина
с венчиком волос вокруг лопоухих ушей, в очках в тонкой оправе на вздернутом носу.
Ему был пятьдесят один год. Он снял пиджак и повесил его на вешалку. Но несмотря
на это, он выглядел очень внушительно в жилетке и аккуратном солидном голубом
галстуке.
- Барни, - сказал я. - Это Лу Сапперстейн.
Сапперстейн улыбнулся и протянул через стол руку, которую Барни, улыбаясь,
пожал.
- Благодаря вам я заработал немного денег в прошлом году, - сказал
Сапперстейн.
- Каким образом? - спросил Барни.
- Он поставил на Армстронга, - вмешался я. Барни усмехнулся.
- Ну что за парень! - воскликнул он, имея в виду меня.
- Я не это имел в виду, - произнес Лу, немного смутившись. - На самом деле,
после вашего поражения я поспорил с приятелем, что вы уйдете с ринга. Что вы,
конечно, и сделали.
- А откуда вы узнали, что я уйду и не вернусь? У меня было множество
предложений, знаете ли.
- Поэтому-то я и не мог получить выигранное в течение года со дня вашего
поражения. Это условие было частью нашего пари в пятьдесят долларов. Спасибо,
мистер Росс.
- Называйте меня, пожалуйста, Барни.
- Лу ушел в отставку после двадцати пяти лет службы в полиции, - сказал я. -
Мы вместе разрабатывали все детали, касающиеся карманников.
- Я был его боссом, - сказал Лу Барни. - Нанять меня - это воплощение идеи
Ната о мщении мне.
- Я тебя нанял, потому что я - хороший парень, - заявил я. - А вот уволить
тебя - это моя идея о мщении. Где Фортунато?
- Опаздывает. - Сапперстейн пожал плечами.
- В первый же день? - спросил я, слегка удивившись.
Сапперстейн снова пожал плечами.
- Я хотел, чтобы он начал работать с этими кредитными обязательствами, -
сказал я, указывая на бумаги, лежавшие на его столе, которые Лу не мог видеть со
своего места.
Тут дверь за нами открылась и вошел Фрэнки Фортунато. Он был маленький,
худой, как жердь, с темными жиденькими волосами и резкими чертами лица. Он бы
выглядел зловеще, если бы не его широкая, открытая, ясная улыбка. Его щегольский
костюм был коричневого цвета, а галстук - желто-красный.
- Привет, я опоздал! - крикнул он. - Не страшно для начала.
- Вы же должны быть здесь до девяти часов, - сказал я ему. - По-моему, это не
чрезмерное требование...
- Вы имеете в виду квалификацию или пунктуальность?
- Вообще-то, и то, и другое.
- Геллер, вы стареете. Вы не помните, каким вы были молодым? Этой ночью у
меня было жаркое свидание.
Он подскочил к своему столу и принялся крутить телефонный диск.
- Вам бы лучше заняться кредитными чеками, - недовольно заметил я ему.
- Сладкая моя, - заговорил он в трубку. - Это Фрэнки. - Прикрыв микрофон,
он замахал рукой, чтобы мы ушли. - Вы не против? У меня частный разговор.
Я подошел к нему и взял у него трубку.
- Привет, сладкая моя. Фрэнки просто позвонил сказать, что он остался без
работы. - Я отдал ему трубку.
- Поговорим позже, солнышко, - проворковал Фрэнки и повесил трубку. Он
ухмыльнулся. - Проверю, все ли в порядке. Вы не возражаете, если я займусь этими
кредитными обязательствами?
- Начинайте. Между прочим, это мой приятель Барни Росс.
- Послушайте, - обратился он к Барни вместо приветствия. - Есть смысл
вернуться. Это не должен обязательно быть Армстронг. Послушайте, Канцонери все
еще выходит на ринг. Третье сражение Росс - Канцонери может принести
кругленькую сумму. Нам надо поговорить. - Он посмотрел на меня и улыбнулся
краешком рта. - Конечно, после работы.
Я кивнул Фрэнки и Лу, и мы вышли из комнаты.
- Этот парень нахален, но я уверен, что у него блестящие способности, - заявил
Барни.
- Это точно. Я его исправлю. Насколько это возможно.
- Чем он занимался раньше?
- Он вылетел из полиции в первый же год службы за то, что не ужился с Туббо
Гилбертом.
Капитан Дэниел "Туббо"-толстый-Гилберт даже по чикагским меркам пользуется
дурной славой продажного копа. Но при этом весьма влиятельного.
- А-а-а, - протянул Барни. - Не удивительно, что тебе понравился парнишка.
Ты просто себя видишь в этом сукином сыне.
- Знаешь что, - ответил я, - я замечаю прекрасные черты во многих сукиных
сыновьях. Больше того, меня знают как приятеля одного бывшего спортсмена.
Выражение лица Барни внезапно стало задумчивым.
- Как бы этого парня не забрали в армию.
Я покачал головой.
- Этого никогда не будет.
Мы уже подошли к моему офису.
- А я думаю, что это должно случиться, Нат. Да ты знаешь, и мы могли бы
попасть туда.
- Я гарантирую тебе, что уж этого-то никогда не случится.
- Я пойду, попросят меня, или нет.
- Не будь дураком, - возразил я.
- Ты что, не знаешь, что идет война?
- В Европе. Они уже втягивали нас в свои сражения, но больше им этого не
удастся.
- Ты и правда в это веришь?
- Конечно.
- Но, Нат, ты же еврей.
Я не еврей. Это не означает, что я не сочувствую тому, что происходит с евреями в
Германии. Мне не нравится идея захвата собственности военными где бы то ни было.
Но я не считаю, что это имеет отношение ко мне.
- Ты еврей, Нат.
- Мой отец был евреем, мать ирландской католичкой, а я - я просто еще один
болван из Чикаго, Барни.
- Может и так. Но с точки зрения мистера Гитлера ты просто лишь еще один
еврей.
Конечно, он не сказал ничего сногсшибательного, но Барни сделал свое дело. Это
было не в первый раз и, конечно, не в последний.
Поэтому даже не попытавшись как-нибудь отшутиться, я отослал Барни, а сам
отправился работать. Я сделал несколько звонков по поводу страховки, прежде чем
заметил, что утро уже кончилось.
В это время Глэдис сунула свою хорошенькую безразличную мордашку в дверь и
сказала:
- Пришли ваши клиенты, которым вы назначили на одиннадцать.
Я совсем забыл.
Это, принимая во внимание значимость клиента - потенциального клиента, -
поскольку мы не говорили с ним, а лишь договорились о встрече по телефону, было
большой глупостью с моей стороны.
- Попросите мистера О'Хару войти, - сказал я, поправляя галстук и принимая
надлежащий вид.
Но первым вошел не мистер О'Хара. Это была потрясающая женщина. Довольно
высокая, смуглая, она вплыла в комнату, как будто была героиней арабских сказок
(или сицилийских кошмаров?). Она выглядела по-королевски в своем щегольском
пальто из верблюжьей шерсти с подплечниками. Под пальто виднелся костюм
мужского покроя в тонкую полоску. Но под костюмом, как мог углядеть любой
детектив, было отнюдь не мужское тело: лацканы моего костюма не приподнимались
так в одном месте. На голове у нее была надета маленькая серая шляпка поверх
блестящих черных волос, затянутых в узел. На плече на длинном шнурке висела
маленькая сумочка-кошелек: в такую не засунешь смену белья. Женщина взглянула на
фотографии актрис, и мне показалось, что она была довольно удивлена. Потом она
улыбнулась и кивнула мне. Мимолетная улыбка была не теплой, но чувственной. У
нее были широкий рот, губы, накрашенные темно-красной помадой, римский нос,
темные-темные глаза и насмешливо приподнятые брови.
О'Хара, ростом ниже ее, семенил сзади. Он помог ей снять пальто, а она держала
себя с таким видом, будто была королевой, а он - ее слугой.
Это было смешно, принимая во внимание, кем он был на самом деле, потому что
Эдвард Дж. О'Хара - маленький, но внушительный человек в аккуратном костюме в
тонкую полоску, с бриллиантовой булавкой, пристегнутой к красному галстуку в
черную крапинку, держащий черное пальто перекинутым через руку и черную шляпу
в другой руке, - был большим человеком в этом городе, миллионером со связями в
городских властях и преступном мире. Особенно в преступном мире. Его
несимметричное лицо было по-своему красивым. Его густые черные брови нависли
над проницательными голубыми глазами, нос был длинный и тонкий, а завершал
картину маленький подбородок с ямочкой.
Он повесил ее пальто, потом - свое, а потом улыбнулся мне дружеской улыбкой.
- Мистер Геллер, надеюсь, вы не будете против того, что я привел с собой
секретаршу, мисс Каваретту... она будет делать кое-какие записи. Я так всегда
поступаю, когда иду на деловые свидания.
Я указал им на стулья у левой стены.
- Безусловно, нет, - сказал я. - К тому же такая чудесная компания может
только радовать.
Мисс Каваретта скупо улыбнулась. По ее глазам было видно, что она знает что-то
такое, чего не знал я. Она села, скрестив стройные красивые ноги, и достала из
сумочки блокнот для стенограмм и ручку.
О'Хара стоял напротив меня. Он протянул мне руку, все еще улыбаясь, как
политик. Я пожал ему руку, тоже улыбнулся ему, недоумевая, почему он так
стремился мне понравиться. Он был важным человеком. Я был, по сути, никем. Он так
всегда себя вел?
- Для меня это большое удовольствие, мистер Геллер, - произнес он. - Я
слышал о вас много хорошего.
- От кого, мистер О'Хара? Может, от Фрэнка Нитти?
Его улыбка тут же исчезла. Мне не следовало этого говорить: это просто
вырвалось у меня.
Он сел.
- О моих связях с преступным миром преувеличивают, мистер Геллер. К тому же,
даже имея такие связи, можно делать деньги и не рисковать, если поставить все на
деловую основу и быть честным в своих поступках. Пусть все будет по-деловому, и
тогда нечего бояться.
Было похоже, что он пытается уговорить себя, а не меня.
Я сказал:
- Я не хотел сказать что-то грубое, мистер О'Хара.
- Зовите меня Эдди, - улыбнулся он, доставая серебряный портсигар. Он
предложил сигарету мисс Каваретте: она взяла. Он предложил сигарету мне - я
отказался, но пододвинул мисс Каваретте пепельницу. Наши глаза встретились. Она
улыбнулась мне глазами. У нее были длинные ноги. И они тоже мне улыбнулись.
- Мы только что завершили сезон в Спортивном парке, - заявил мистер О'Хара,
давая прикурить своей секретарше от серебряной зажигалки в форме лошадиной
головы. Он отложил сигареты и зажигалку, так и не закурив.
Я сказал:
- У вас был удачный год.
Спортивный парк, президентом которого был О'Хара, представлял из себя
сооружение на двенадцать тысяч мест, с дорожкой для бегов длиной в полмили.
Раньше это было заведение для собачьих бегов. Для лошадей его стали использовать в
тридцать восьмом году. Парк был расположен в Стикни возле Цицеро. Иными
словами, цветок в воровском притоне.
- Да. Но у нас возникли некоторые проблемы.
- Какого рода?
Мисс Каваретта выпрямилась, приготовясь записывать: она еще ничего не
написала, ни закорючки. Она не была похожа на стенографистку.
- Вы, наверное, догадываетесь, что в парке вроде нашего у многих клиентов
подмоченная репутация.
- Разумеется, - ответил я. - Бывшие заключенные воры, букмекеры, шлюхи...
извините меня за мой французский, мисс Каваретта.
Слабая улыбка.
- Особенно по выходным, - продолжал я, - когда они просто не могут пройти
мимо вашего парка.
- Точно, - сказал О'Хара, наклоняясь вперед и стараясь быть искренним. - Мы
пытались сделать все, чтобы держать подальше хулиганов, бездельников и смутьянов.
Но это все, что в наших силах. Поэтому мы решили обратиться к вам, мистер Геллер.
- Ко мне?
- У нас много неприятностей с карманниками. Настоящая эпидемия. Мы не
возражаем, чтобы у наших посетителей становились пустыми карманы, но мы
предпочитаем опустошать их сами.
- Естественно.
- Как я понял, у вас есть определенный опыт в этой сфере. Я имею в виду надзор
за карманниками.
- Этим я занимался в полиции, да, сэр. А с тех пор как открыл частное агентство,
я в основном занимаюсь обеспечением охраны как раз в этой области, это верно.
Он улыбнулся - покровительственно, как мне показалось.
- Насколько я знаю, вам поручали эту проблему даже на Всемирной выставке.
- На той, что проводилась в Чикаго в тридцать третьем году, - напомнил я. -
Но меня не пригласили в Нью-Йорк на следующую выставку.
- Они отложили ваше приглашение, - сказал кто-то.
К моему удивлению, это была мисс Каваретта. Она была в разгаре своей
деятельности, сделав несколько заметок в блокноте. У нее был красивый грудной
голос, который растекался в воздухе, как масло на разогретой булочке.
- Возможно, вас пригласят туда на следующий год, - добавила она.
О'Хара рассмеялся над этим - слишком громко, как мне показалось. Пытался ли
он стянуть с нее трусики? Может, об этом шла речь? И с каких это пор миллионеры
прилагают неслыханные усилия, чтобы залезть к своей секретарше под юбку? Но с
другой стороны, я вспомнил ситуацию с Глэдис. Конечно, я не был миллионером.
- Может, они и пригласят меня, - сказал я, чувствуя себя, как пожилая дама,
которая сопровождает девицу на свидание.
- Чего бы я хотел, - сказал О'Хара, - так это того, чтобы вы
проинструктировали моих помощников и научили их определять и ловить
карманников. Я бы хотел, чтобы вы сами провели в моем парке некоторое время.
Когда откроется следующий сезон. И понаблюдали. Точнее, вам надо заняться этим
как можно скорее, осмотреть все в парке, разумеется.
- Одну секундочку, - извинился я, сняв телефонную трубку и позвонив в
комнату за соседней дверью.
Через несколько мгновений в комнату вошел Лу Сапперстейн. Одетый в пиджак,
он выглядел замечательно, как стодолларовая бумажка. Войдя, он кивнул, улыбнулся;
его взгляд на секунду задержался на соблазнительной и загадочной мисс Каваретте. Я
представил их всех друг другу, а потом сказал про Лу:
- Он был моим шефом, когда мы работали с карманниками. А теперь он мой
главный сыщик. Я поручу ваше дело ему, мистер О'Хара.
О'Хара побледнел, что показалось мне довольно странным. С трагическим
выражением он сказал:
- Но так ничего не выйдет. Я хочу работать с вами, мистер Геллер. Мне нужен
главный.
Я засмеялся коротким, нервным смешком.
- Вы не понимаете, мистер О'Хара. Лу - мой главный сыщик. Он был моим
боссом. Это он научил меня всему, что я знаю о карманных ворах. Ваше дело в лучших
руках.
О'Хара встал.
- Возможно, если дело коснется надзора за моими людьми, он мне подойдет. Но
вынужден вам сказать, что я настаиваю, чтобы именно вы пришли в мой парк и сами
там все осмотрели. Я хочу иметь дело только с боссом, вы понимаете?
- Мистер О'Хара, со всем уважением к вам я должен сказать, что я - главный
человек в этом агентстве и именно я решаю, кому заняться той или иной работой...
О'Хара сунул руку во внутренний карман пиджака. Он вытащил чековую книжку.
Наклонился над столом и начал писать.
- Я оставляю вам чек на тысячу долларов, - заявил он. - С тем, чтобы завтра же
вы пришли в мой парк и лично все там осмотрели.
Он вырвал чек и положил его передо мной. Чернила на бумаге еще не высохли.
Я взял его, промокнул и положил на свой письменный стол.
- Вы хотите Ната Геллера, - сказал я, - вы получите Ната Геллера.
- Хорошо, - засиял О'Хара. Он обернулся и... почтительно поклонился своей
секретарше.
Она встала, расправила платье на продолговатых выпуклостях бедер. Почему
женщина в костюме мужского покроя выглядит так привлекательно? Может, Фрейд
знал это, а лично я абсолютно этого не понимаю. Я лишь знал, что с удовольствием
взглянул бы на кружевное белье мисс Каваретты, спрятанное под костюмом в тонкую
полоску.
Секретарша протянула руку с длинными, чистыми, отполированными ногтями. Я
взял ее. Ждала ли она, что я поцелую ей руку? Я этого не сделал.
Каваретта произнесла:
- Было очень интересно встретиться с вами, мистер Геллер.
- Мне тоже, мисс Каваретта.
О'Хара помог ей надеть пальто, затем надел свое, но свою шляпу он оставил на
вешалке. Лу хотел указать ему на это, но я приложил палец к губам и остановил его. Я
внимательно наблюдал за мистером О'Харой: он оставил шляпу специально.
Я стоял и ждал. О'Хара нырнул в дверь, крича на ходу мисс Каваретте:
- Забыл эту проклятую шляпу, дорогая.
Он подошел к шляпной вешалке, взял ее и сказал мне очень спокойным,
уверенным голосом, без намека на свою фальшивую улыбку:
- Приходите один.
Он закрыл дверь и ушел.
Мы с Лу, опешив, смотрели на дверь. Лу сел. Я тоже. Он сказал:
- Черт возьми, о чем здесь шла речь?
- Я понятия не имею.
- Этот парень как-то связан с мафией, ты знаешь?
- Я знаю.
- О'Хара был первым человеком Капоне после старого Хоторна. Он был у них на
первом месте многие годы.
- Знаю.
- Зачем он привел с собой секретаршу?
- Чтобы она могла делать заметки - так он сказал.
- Я ничего не пропустил? Все, что я слышал, заключается в том, что он нанял нас
- тебя, - чтобы ты организовал систему безопасности на его вшивом стадионе?
- Это так.
- Тогда какого черта он притащил с собой секретаршу, чтобы она делала заметки,
если это все, что ему было нужно? Черт, почему он просто не позвонил тебе по
телефону, если хотел нанять тебя для работы с карманниками?
- Я не знаю, Лу.
Я действительно не знал этого.
Я также не знал, почему он сказал мне свою прощальную фразу так, чтобы она не
достигла ушек его очаровательной секретарши.
Но на то я был детективом, чтобы захотеть это выяснить.
Э. Дж. О'Хара был адвокатом, но оставил практику с тех пор, как переехал из
Сент-Луиса в Чикаго в начале двадцатых годов. Он стал представителем Аль Капоне
во всех отраслях его бизнеса, особенно в собачьих и лошадиных бегах. И не только в
Иллинойсе: он представлял интересы Компании во Флориде, Теннесси и
Массачусетсе. Он был держателем акций всех этих парков и завоевал прочное
положение, приобретя патентное право на механического зайца, используемого в
собачьих бегах. Это дало ему возможность создать финансовую империю,
включающую в себя обширные участки земли, страховую компанию и два рекламных
агентства. По словам Барни, О'Хара был также одним из крупнейших инвесторов в
команду футбольных профессионалов "Чикаго кардиналз", хотя это было известно не
очень многим.
Он был непререкаемым авторитетом, финансовым волшебником, "мозговым
центром" всего преступного мира, как называли его газеты.
Но сегодня, когда я пришел в офис в Спортивном парке в Стикни, он выглядел
иначе. Это был просто нервный маленький человек в сером костюме и серо-голубом
галстуке в крапинку. Он сидел за большим столом красного дерева, стоящим на
восточном ковре ручной работы, чистил и смазывал автоматический пистолет.
Кажется, иностранного производства.
- Нат Геллер! - воскликнул он с широкой улыбкой, вставая из-за стола, чтобы
протянуть мне руку. Как будто я был его старым другом, нежданным, но желанным
гостем, который просто решил заскочить на минутку. Как будто мы не познакомились
с ним только вчера и он не заплатил мне за работу.
Я пожал ему руку; в другой он держал пистолет. Ладонь его руки, которую он
протянул мне для крепкого рукопожатия, была слегка испачкана смазочным маслом.
Когда я достал носовой платок, чтобы обтереть пальцы, которые он мне перепачкал,
О'Хара извинился за эту несвойственную ему неаккуратность.
- Извините, - сказал он. - Человек не может быть слишком осторожным. -
О'Хара имел в виду пистолет, который он аккуратно положил на стол.
- Я уже обошел ваши владения, мистер О'Хара, - заявил я, вешая свои пальто и
шляпу на вешалку, стоявшую в углу, рядом с его одеждой. - Надеюсь, вы не
возражаете против моего свободного передвижения.
- Конечно, нет. И я еще вчера попросил вас называть меня Эдди.
Отлично, Эдди. А меня называйте Нат, - хотя он уже и так называл меня по
имени.
- Подвиньте стул, - предложил он. Я подвинул и оглядел его кабинет, который,
как и О'Хара, был маленьким, но шикарным. Темные деревянные панели, слева на
стене - фотографии в рамках, справа - встроенный книжный шкаф. Фотографии на
стене - возле которой стояли стулья - запечатлели О'Хару в присутствии различных
гражданских лидеров и чикагских знаменитостей здесь, в Спортивном парке. Обилие
широких улыбок, дружеских объятий. Больше всего мне понравилась фотография, на
которой О'Хара был снят с мэром Сермаком в день открытия парка. Его честь и
О'Хара стояли по обе стороны выигравшей лошади с сидящим на ней жокеем, а на их
шеи была накинута огромная подкова, сделанная из цветов. Перед О'Харой на столе
стояла огромная фотография в пастельных тонах, снятая под таким углом, что были
видны и беговые дорожки, и зрительские трибуны. На другой стороне стола были
многочисленные фотографии его семьи. Книжный шкаф справа был завален книгами;
некоторые из них были в кожаных переплетах, украшенных хрустальной крошкой.
Перед книгами стояли разнообразные бюсты Наполеона разных размеров.
Он, должно быть, заметил, что я с любопытством разглядываю бюсты. О'Хара
улыбнулся довольно гордо и произнес:
- Я этим интересуюсь. Все эти книги - о Маленьком Генерале. Это я называю
самой большой коллекцией в Соединенных Штатах, посвященной Наполеону.
- Неужели?
У него было отсутствующее выражение, когда он смотрел на стену.
- Наполеон был маленьким человеком, - промолвил он.
- А? Да-да. Я это слышал.
- Но он был самым большим генералом, известным истории.
- С этим не поспоришь.
О'Хара вновь переключился на пистолет, который он чистил: в этот момент в
стволе пистолета был ершик для чистки трубок. О'Хара сказал:
- Он всегда принимал верные решения.
- Кто?
О'Хара ответил немного раздраженно:
- Наполеон.
А потом задумчиво добавил:
.- Однажды ему надо было решить, везти с собой полгоры тысячи пленников или
уничтожить их.
- Действительно?
Он потряс сжатым кулаком.
- Наполеон приказал всех расстрелять, приняв решение за пять минут.
Какое решение принимал недавно мистер О'Хара в своем офисе?
- Мистер О'Хара. Эдди. Я осмотрел ваше оборудование: никаких
сверхъестественных проблем, принимая во внимание, что у вас больше двадцати
сотрудников безопасности.
- Никаких проблем, касающихся чего?
- Вашей ситуации с карманными воришками. Трибуны для публики достаточно
велики для эффективного контроля, поэтому я сомневаюсь, что там карманники могут
нанести серьезный ущерб. Скорее, их следует опасаться у кассовых окошек или у
стоек тотализатора.
О'Хара кивнул - выражение его лица было напряженным, как будто он не мог
уловить смысл моих слов.
- Во всяком случае, - сказал я, - за несколько недель до начала нового сезона
мы можем дать вашим работникам некоторые указания. Не только охранникам, а всем
- швейцарам, концессионерам... У вас есть вопросы?
- Как вы приехали сюда?
- Что?
- Вы приехали на своей машине?
- Нет. По железной дороге до Ларами, а потом я взял такси. Одному из моих
сыщиков понадобилась моя машина. Но почему вы спрашиваете?
- Отлично, - улыбнулся он, правда, больше себе, чем мне. - Я отвезу вас в Луп.
- Это ни к чему. - Так же, как и моя поездка в Спортивный парк была
совершенно необязательна.
- Нет! Я настаиваю.
Кто-то постучал в дверь.
- Да? - спросил О'Хара.
Маленький, похожий на мальчика, аккуратно одетый седеющий человек,
улыбаясь, вошел в комнату.
- Извините меня, господа. У вас конфиденциальный разговор? - спросил он.
- Не совсем, Джонни, - сказал О'Хара, слегка поднимаясь. Одной рукой он
пригласил его войти, а другой продолжал чистить свой пистолет.
Я встал и пожал маленькому человеку руку.
- Это Нат Геллер, частный детектив, - представил меня О'Хара. - Нат, это...
- Я узнал его честь, - сказал я, стараясь не прищелкнуть языком.
Я сразу же узнал его, хотя никогда не встречал раньше. Это был Джонни Паттон,
мальчик-мэр Бернхема. "Мальчику" было за пятьдесят. По-моему, ему было лет
четырнадцать, когда он открыл свой салун, а когда ему еще не исполнилось двадцати,
его впервые избрали мэром Бернхема - еще одного пригорода, вроде Стикни и
Цицеро, где жили, в основном, всякие проходимцы. Одно время он служил на
побегушках у Джонни Торио; в последние годы он уютно пристроился в кармане
Фрэнка Нитти.
Он также был главным партнером О'Хары по Спортивному парку. Конечно, не
принимая во внимание тех, кто стоял в тени.
- Да-да, Нат Геллер, - сказал Паттон, кивая мне, чтобы я снова сел. Но сам он
остался стоять. - Вы собираетесь помочь нам решить проблему с карманными
воришками?
- Да, хочу попробовать.
- Я уверен, что вы сможете сделать это для нас. Я слышал о вас много хорошего.
"Опять Нитти?" - спрашивал я себя. На сей раз у меня хватило ума не сказать
этого вслух.
Он обратился к О'Харе:
- Ты бы мог зайти в мою контору, Эдди? Мы с Биллом подготовили последний
рекламный материал, и мне бы хотелось, чтобы ты на него взглянул.
- Ну конечно, - произнес О'Хара, поднимаясь. - Подождите немного, Нат. Я
отвезу вас в Луп.
- Отлично, - ответил я. Паттон спросил:
- Вы поедете назад с Эдди?
- Да, - ответил я.
- Ну ладно, - сказал он.
И обняв О'Хару за плечи, Паттон вместе с ним удалился.
Вскоре в комнату вошла мисс Каваретта. На ней был другой костюм, но тоже
мужского покроя: он еще больше подчеркивал ее отнюдь не мужские округлости.
Конечно, привлекательная женщина, хотя в ней была какая-то вест-сайдская
суровость, и ей явно было за тридцать пять. Она немного встревожилась, увидев меня,
или показалась встревоженной, потому что она вообще-то производила впечатление
хладнокровного человека.
- Ну что ж, привет, - промурлыкала она.
- Привет, - ответил я.
- Я не знала, что вы здесь.
- Кажется, все еще здесь. Странно, что я впервые вижу вас сегодня. Я ожидал, что
вы будете записывать наш с мистером О'Харой разговор.
- Да, м-м-м, Эд в последнее время просит меня следить за временем на его
деловых встречах. Но я только что вернулась с ленча.
В середине стены с фотографиями висели квадратные часы с римскими цифрами.
- Мистер О'Хара, наверное, отличный шеф, - сказал я, кивая на часы. - Сейчас
без четверти два, а вы только что пришли с ленча.
- Но я не могла уйти до часа, - сказала секретарша, нимало не смущаясь. Она
подошла к вешалке возле шкафа с книгами и торжественными бюстами Наполеона. На
вешалке висели пальто О'Хары и мое. Стоя ко мне спиной, она принялась рыться по
его карманам; швы на ее одежде были прямыми, несмотря на извилистую тропу, по
которой они проходили.
Потом Каваретта обернулась, пожала плечами и показала на открытые ладони.
- Я искала ключи, - сказала она. - Не могу найти кое-какие бумаги. Может,
они в машине.
Ей не следовало ничего мне объяснять. Интересно, почему она так взволнована?
- Скажите мистеру О'Харе, что я вернулась с ленча, хорошо? - попросила она и
вышла.
Все интереснее и интереснее.
Я встал и осмотрелся. На стене с фотографиями в рамочках, как раз под часами, в
рамке висело стихотворение, написанное буквами с завитушками:
Жизни часы заводят лишь раз, Но смертному знать не дано, когда остановятся
стрелки часов:
В ранний иль поздний час?
А пока не настал он - Время жить и любить, И работать, себя не щадя, Не надейся
на завтра - ведь завтра, увы, Жизни встанут часы, может быть.
Впитав в себя философский замысел стихотворения, я снова сел. Казалось, что
люди с фотографий, стоявших на столе О'Хары - мальчик и две девочки, которые,
судя по различным снимкам, превратились в красивого юношу и двух
привлекательных молодых женщин, - так же неловко здесь себя чувствуют, как и я.
Их невинные лица были совсем не к месту здесь, рядом с пистолетом, лежащим на
поверхности стола.
Улыбаясь, вошел О'Хара. Но это не была его фальшивая улыбка. Он сказал:
- Вижу, вы любуетесь моими детьми.
- Похоже, у вас замечательная семья.
- Я разошелся с женой. И собираюсь жениться снова, когда, когда... все
выяснится.
О'Хара опять подошел к столу и стал чистить пистолет.
- Думаю, мои дети поймут.
Он отложил пистолет и показал мне на одну из фотографий. На ней был
запечатлен мальчик в форме военно-морских сил.
- Он - лоцман, - заявил О'Хара, сияя. И добавил, бурча себе под нос: - Я все
сделаю для Батча. И для Патрисии Энн, и для Мерилин Джейн.
- Пока вас не было, заходила ваша секретарша. О'Хара зло посмотрел на меня,
поставив фотографию на место.
- Я не знал, что она вернулась с ленча.
- Вернулась и просила вам об этом сказать.
- Ладно. Что-нибудь еще?
Я указал на вешалку.
- Она искала ключи от вашей машины у вас в карманах.
Похоже, он испытал облегчение.
- Да-да. Некоторые ее бумаги лежали в машине. Но ключи были не в карманах
моего пальто.
- Я осмотрел все, что можно.
- Это может подождать.
О'Хара встал, сунул пистолет в карман пиджака и сказал:
- Позвольте мне отвезти вас назад в Луп.
- Мистер О'Хара...
- Эдди, - поправил он меня.
- Мистер О'Хара, так в чем же все-таки дело? Вы и пары слов не сказали мне о
вашей проблеме с карманниками, а теперь собираетесь быстренько отвезти меня в
Луп.
Он замахал руками, натянул пальто и взял шляпу.
- Мы поговорим в машине.
Я взял свое пальто, шляпу и перчатки и пошел вслед за ним. Мы отправились
прямо к зоне, где был тотализатор. Два ряда кассовых окошек разделяли огромное
пространство, укатанное серым цементом. Никаких тебе восточных ковров.
Завернув за угол, мы увидели Паттона, который разговаривал с одним маленьким
человечком в очках - бледным, худощавым, старомодно одетым. Они замолчали,
заметив нас, заулыбались и закивали нам.
- Я не вернусь до завтра, Джонни, - сказал О'Хара, когда мы подошли к ним. А
потом, обращаясь к другому человеку, добавил: - Увидимся позже, Лес.
Лес ответил:
- Увидимся позже, Эдди.
Мы вышли на Ларами-стрит. Был холодный ноябрьский полдень. Я спросил:
- Кто был этот маленький человек?
- Бухгалтер парка.
- Он кажется мне знакомым.
О'Хара ничего не ответил. Он молча направился к дорогому сверкающему
"форду" последней модели.
- Как его имя? - спросил я.
- Лес Шамвей.
- Шамвей. Что-то знакомое.
О'Хара изнутри открыл для меня дверцу машины, и я сел на сиденье.
- Шамвей, - повторил я.
Он завел машину и поехал по Ларами-стрит. Потом неуклюже вытащил свой
пистолет из пиджака и положил его на сиденье между нами.
- Погодите-ка, - сказал я. - Это не тот ли самый Шамвей, который давал
показания против Капоне?
О'Хара ничего не ответил. Он смотрел вперед на дорогу. Слева от нас тянулись
железнодорожные склады, справа - Спортивный парк.
- Так значит, вот он кто, - продолжал я. - Бухгалтер из Хоуторн-смоук-шопа,
который называл Капоне своим боссом? Без него федералы не смогли бы провести
свое дело о налогах.
- Да-да, - раздраженно сказал О'Хара.
- А что он делает у вас? Еще лучше спросить - почему он жив?
- Лес - хороший человек, - ответил О'Хара, как будто этим высказыванием он
все объяснил.
- Капоне выходит через несколько дней, - сказал я. - После семи лет и
нескольких месяцев. Ему есть о чем поговорить с Лесом. О добрых старых временах и
тому подобное.
- Капоне болен.
- Я слышал, - сказал я. - Сифилис. Я читал в газетах, ему привили малярию,
чтобы вызвать лихорадку. Это такое лечение.
Мы миновали Стикни, выступающая часть которого заходила в район Цицеро, и
оказались в самом Цицеро. Там жили, в основном, рабочие в деревянных каркасных
домах на одну-две семьи.
- Выбросьте это из головы, - сказал он, нервно оглядываясь вокруг. - У нас не
так уж много времени.
- На что?
- На то, чтобы рассказать вам, почему я вас нанял.
- О! Я так и думал, что дело вовсе не в карманниках. Но к чему было устраивать
это шоу перед секретаршей и всеми остальными?
В это время мы проезжали очаровательный маленький парк. О'Хара свернул на
улицу Огден, имевшую отличное покрытие, которая по диагонали пересекала три
главных магистрали и состояла из четырех рядов. Теперь склад железной дороги был
от нас слева, но некоторые складские помещения располагались и с правой стороны от
дороги. И множество баров. Таким был Цицеро.
- Я не знаю, кому могу доверять, - объяснил О'Хара. - Абсолютно все люди,
которых я знаю, за исключением детей, испорчены этими бандитами. Даже моя
невеста.
- А кто ваша невеста?
Помрачнев, он ответил:
- Сью Граната.
Я видел ее раньше: очаровательная молодая женщина с темно-пепельными
волосами. Ее брат был тесно связан с преступным миром.
Я спросил:
- Так вы считаете, что можете доверять мне?
- У вас хорошая репутация. К тому же у нас есть общий друг.
- Кроме Фрэнка Нитти?
- Кроме него.
- Так кто же?
Он покосился назад через плечо. Потом сказал равнодушно:
- Элиот Несс.
- Откуда вы знаете Элиота?
- Я был его тайным агентом в Компании.
У меня челюсть отпала от удивления.
- Что-о?
О'Хара едва заметно язвительно улыбнулся. Он вцепился в руль, как будто это
была чья-то шея.
- Я всегда ненавидел всю эту мразь, с которой вынужден был работать вместе. Их
кричащую одежду, неправильную речь, отвратительные манеры.
- Да уж, именно неправильная речь больше всего раздражала меня в них, -
добавил я.
- Это неудивительно, мистер Геллер.
- Почему не Нат?
- Хорошо, Нат, мне всего лишь нужно, чтобы вы съездили вместе со мной в город
и послушали, что я вам расскажу.
- Я, конечно, выслушаю, но мне не нравится, что вы так долго водили меня за
нос.
Он покачал головой: его маленькая нижняя челюсть резко контрастировала с
трясущимся двойным подбородком.
- Та работа по охране, которую я вам поручил, вполне законна. Но у меня есть
для вас еще одна работенка: это дело должно остаться между нами.
- Я вас слушаю.
- Несколько лет назад я был тайным осведомителем вашего друга мистера Несса,
как Фрэнк Уилсон и Элмер Ирей.
Господи! Это был список федеральных агентов, которые, как считалось, "взяли"
Капоне.
- Так вот почему Капоне попался, - сказал я. - Вы беспокоитесь, что вас
вычислят, потому что вы были информатором.
- Частично так. И мне было достаточно много известно, чтобы Капоне поднял по
моему поводу шум в Алькатрасе. Но меня ценят в Компании, и я по-своему тоже так
же силен, как и они. - Он вздохнул. - Это все так сложно. С освобождением Капоне
откроются многочисленные факты обмана Компании.
В это время мы подъезжали к высокому мосту, протянувшемуся над
железнодорожными складами. Переехав мост, мы оказались в рабочем районе в
Чикаго.
- Что вы хотите от меня? - спросил я.
- Я не был информатором, как вы считаете... все эти годы. И сейчас мои интересы
в отношении бегов вполне легальны. Но недавно федеральные агенты пытались войти
в контакт со мной: они оставили в моем офисе некоторые сообщения и запрашивали у
меня информацию об одном воре. Я его знал, когда находился еще в Сент-Луисе.
Совершенно ясно, кто-то им сказал, что я захочу говорить. Плохие времена настали!
Мы уже были в жилой зоне, проезжали бары, маленькие магазинчики.
- Теперь, когда возвращение Капоне неотвратимо приближается, - сказал я, -
вам очень опасно возобновлять свои связи с федеральными агентами. Ведь вы сейчас
можете столкнуться с теми же проблемами, какие возникли у Билли Скидмора и Мо
Анненберга.
Скидмор, спец по металлолому и одновременно судебный исполнитель, нарвался
на неприятности с ребятами из финансового управления, а национальная проводная
связь до Дирборна, владельцем которой был Мо Анненберг и чья контора
располагалась за углом от моего офиса, была просто так закрыта.
- Точно. И я не мог ничего для них сделать. Но я боюсь, некоторые могут
заподозрить, что это не так.
- То есть?
- Я боюсь за свою жизнь, Нат. За мной следят. За мной есть "хвост". Мне
приходится скрываться в небольшой тайной квартире в моем доме в Норт-Сайде.
Мы пересекли улицы Пуласки и Двадцать вторую - бывшую Сермак-роуд - и
оказались в коммерческом районе. Черный двухместный "форд", точно как у О'Хары,
свернул вслед за нами и сел нам на "хвост".
Я заявил:
- Если вы хотите, чтобы я вас оберегал вот от этих, то я в этом не заинтересован.
- Я не этого от вас хочу. Я хочу, чтобы вы узнали, как от этого избавиться. Я бы
хотел, чтобы вы пошли и поговорили с ними о тех самых федеральных агентах. Их
имена Уолтс и Беннет.
- Я их не знаю.
- Я тоже! Но вы - Друг Несса. Он замолвит за вас словечко.
- Он больше не федеральный служащий и несколько лет не был в Чикаго.
- Да знаю я! Он в Кливленде, но замолвит за вас словечко перед ними, правда
ведь? Существует такая вещь, как телефон.
- Ну, наверное...
- Скажите им, что я не заинтересован. Скажите им, чтобы они мне не звонили.
Скажите, чтобы они не оставляли мне никаких сообщений!
- Почему бы вам самому этого не сделать? - У меня нет прямой связи с ними, и
я не хочу, чтобы такая связь была.
Мы подъехали к тому району, где раньше были беговые дорожки,
принадлежавшие мэру Сермаку; некоторые надписи там были сделаны на чешском
языке.
Я вырос недалеко отсюда, на юге территории, принадлежащей Джейку Арвею. И
там чешский язык уже уступал место идишу.
- Ну хорошо, - сказал я. - Думаю, я смогу это сделать.
- Есть еще кое-что. Я хочу, чтобы вы пошли к Фрэнку Нитти и рассказали ему,
что вы сделали.
- Что?
Он улыбнулся, и я в жизни не видел более странной улыбки: верхняя губа
задралась и обнажила верхние зубы, отчего на его лице появилось выражение
самодовольства и отчаяния одновременно. И то, что он потом сказал, лишь
доказывало, что я правильно расценил его улыбку:
- Сделаем так, как будто я ничего не знаю и будто вы пришли к нему просто из
верности. Вы пойдете к Нитти и скажете, что кто-то пытается повернуть дело так,
будто О'Хара работает на федералов, но на самом деле О'Хара не информирует их. Вы
скажете, что О'Хара зашел так далеко, что попросил вас сказать федеральным агентам,
что он не собирается ничего для них делать.
Я ненавижу, когда люди говорят о себе в третьем лице.
- Почему бы вам самому не пойти к Нитти?
- Если я пойду сам, он сочтет, что я себя выгораживаю. Он может решить, что я
лгу. А если придете вы, а я об этом не буду знать, это докажет мою преданность ему.
Мы проехали под навесной железной дорогой.
- Вы это сделаете?
- Нет.
- Нет?
- Я не хочу связываться с Нитти.
- Вы нравитесь Нитти. Он вам верит. Он уважает вас.
- Не думаю, что это соответствует действительности. Я временами имел с ним
дело, и он довольно дружелюбно относился ко мне, но едва лишь намечались какие-то
кровавые разборки, я всегда тут же выходил из игры.
О'Хара снял ладонь с руля, потянулся и схватил меня за руку.
- Меня подставляют. Геллер. Только кто-то посторонний может спасти меня. Я
стряхнул его руку.
- Нет.
- Назовите вашу цену.
- Нет.
Мы переехали улицу Кедзи и въехали в Дуглас-Парк. В детстве я часто играл
здесь. Интересно, подумал я, замерзла ли лагуна. Наверное, нет.
- Пять тысяч. Пять, Геллер. Господи Иисусе! За пару плевых поручений. Мог ли я
сказать "нет"?
- Нет, - сказал я. - Никаких дел с Нитти. Пять тысяч - это пять тысяч, но они
не стоят того, чтобы быть убитым. Нет. Остановитесь и дайте мне выйти.
- Кто-то едет за мной.
- Знаю. Они едут за вами с Двадцать второй улицы.
В парке никого не было, листья пожелтели и облетели с деревьев, кружась в
воздухе. Тихая спокойная картина. О'Хара набирал скорость, и теперь она достигла
сорока миль. "Форд"-преследователь не отставал от нас.
- У вас есть пистолет? - пробормотал он.
- В моем столе, в офисе. Остановитесь.
- Тогда возьмите мой.
- Хорошо.
Я взял его пистолет и направил на О'Хару.
- Остановитесь и дайте мне выйти.
Его щеки побагровели.
- Я не остановлюсь.
Я приставил дуло к его лицу.
Он сглотнул.
- Я замедлю скорость, но не остановлюсь.
- Я успею.
- Хоть пистолет-то мне оставьте.
О'Хара замедлил скорость, я открыл дверцу, прыгнул на дорогу, бросил пистолет
на сиденье и нырнул в траву.
Другая черная машина с ревом догнала "форд" О'Хары. Некоторое время
автомобили мчались рядом по парку. Потом из машины-преследователя раздались
выстрелы, которые пробили ветровое стекло перед сиденьем водителя "форда"
О'Хары. Непонятно, что было громче: звук бьющегося стекла или шум выстрелов.
О'Хара увернулся от преследователей, а потом подтолкнул их автомобиль сбоку:
теперь они ехали параллельно по разделительной полосе четырехрядной улицы. Я
едва видел их: это были два неизвестных мне бандита в черных шляпах, черных
пальто, в черном автомобиле и с черным пистолетом, который проделал вторую дыру в
ветровом стекле "форда" О'Хары и в нем самом. Я ясно видел, что модная машина
потеряла управление, накренилась к обочине, толкнула фонарный столб, отчего
фонарь разлетелся вдребезги, а затем, как бешеная, отлетела в другую сторону по
дороге, врезалась в другой столб и остановилась.
Второй черный "форд" сбавил скорость и остановился на красный сигнал
светофора на Вестерн. Я не мог различить номера, но они были иллинойские.
Автомобиль спокойно уехал.
Я впервые приблизился к машине О'Хары. Окно "форда" с той стороны, где сидел
я, было похоже на паутину. Я открыл дверь и увидел его. Руль был погнут. Шляпа
слетела с О'Хары, он сполз с сиденья, его открытые глаза смотрели в одну точку, губы
были приоткрыты, как будто он хотел что-то сказать; кровь забрызгала салон машины.
Одну руку О'Хара сунул за полу пиджака, и в такой позе он напоминал Маленького
Генерала, который стал для него примером. Прямо перед ним в ветровом стекле были
две дыры размером с бейсбольный мяч - от близкого выстрела. Они были похожи на
два вытаращенных пустых глаза.
Пистолет тридцать второго калибра лежал на сиденье рядом с ним.
Мне нужно было найти телефон. Не для того чтобы вызвать копов: любой честный
гражданин не осудил бы меня за это.
Я хотел позвонить Глэдис и сказать ей, что если она еще не отнесла в банк чек
О'Хары, то ей немедленно надо все бросить и сделать это.
Двое сыщиков из детективного бюро знали, кем я был, и назвали мое имя капитану
Стенджу. Дело для меня кончилось тем, что, ожидая заключения Стенджа, я вынужден
был болтаться неподалеку вместе с остальными четырьмя офицерами в форме, двумя
сыщиками из детективного бюро, фотографом из полицейского управления и еще
тремя ребятами с полицейским фургоном, в котором О'Хару отвезут в ближайший
морг. Капитан захотел увидеть место преступления, в том числе и старину О'Хару.
Бедняга провел последние сорок пять минут этого холодного дня, служа бесплатным
аттракционом для толпы зевак, которые обступили его "форд", напоминающий теперь
смятый бумажный стаканчик. Огден - деловая улица. Несколько жилых районов
расположены рядом с ней, включая больницу под названием "Гора Синай". Поэтому
зевак собралось предостаточно.
Лейтенант Фелан - человек с серым лицом, которому было около сорока, задал
мне несколько вопросов и записал что-то, но все это было пустой формальностью: он
знал, что Стендж сам спросит меня обо всем, когда сочтет нужным. Мы отошли со
Стенджем в сторону.
Капитан был исключением из всех чикагских полицейских: он был честным
копом. Это он помог схватить Капоне. Одна его поездка в Хоуторн-смоук-шоп, где
однажды работал бухгалтер О'Хары - Лес Шамвей, - и в руках федеральных
властей оказались бухгалтерские книги, которые позволили начать дело, касающееся
налогообложения, против Большого Человека. Позднее Стендж (который, кстати, не
вышел ростом) был главой специального отряда по борьбе с наркотиками.
Одним из его проколов было участие в деле Джейка Лингла. Лингл, репортер из
"Трибьюн", был застрелен гангстерами в пешеходном переходе под Мичиган-авеню.
Он был близок с Аль Капоне и полицейским комиссаром. Именно этот тип назначил
его позднее шефом детективного бюро. Потом Стендж потерял работу. Впрочем, даже
непрямая связь с Капоне была горькой пилюлей для одного из лучших людей
чикагского полицейского управления.
Но это случилось почти десять лет назад. Теперь он был старым, уважаемым
работником полиции, любимцем чикагской прессы: репортеры всегда обращались к
нему, когда для заголовка требовалось квалифицированное высказывание по какомунибудь
преступлению.
Одно время Стендж презирал меня. Он считал меня продажным копом, что, в
общем-то, было отчасти правдой, но по чикагским меркам я был просто тихоней.
Всего-то я и сделал, что выступил с несколькими ложными свидетельствами в деле
Лингла, чтобы простак, которого избрали судебные власти и бандиты, был осужден и
чтобы можно было придумать сенсационную историю, которая попадет в газеты и не
сразу же забудется.
И еще один раз. Я выступил свидетелем, не ложным на этот раз, против Миллера и
Ланга, двух последних полицейских - телохранителей мэра Сермака, которые
пытались убить Фрэнка Нитти в угоду Его Чести, и у них ничего не вышло (зато
вышло у Нитти двумя месяцами позже, когда он направил свой удар против Сермака).
Свидетельство против этих грязных копов сделало отношение Стенджа ко мне еще
хуже: я публично выступил против полицейских и запятнал память мученика Сермака.
Стендж, как вы, наверное, уже угадали, был близким другом Сермака.
Но в последние годы Стендж, похоже, нехотя зауважал меня. Мы столкнулись с
ним в деле Диллинджера и потом еще несколько раз. И нам не раз приходилось
смотреть в глаза друг другу. Учитывая, насколько ниже меня он был, это можно
считать большим достижением. Но во всяком случае, он больше не презирал меня.
Или, точнее, я так думал, пока не увидел его лица, когда он вылезал из
полицейской машины черно-белого цвета, которая с сиреной приехала на место
происшествия, как будто в деле О'Хары еще надо было торопиться.
Стендж был коренастым седым человеком невысокого роста с мясистым лицом.
Он носил темные очки и был похож на беспомощную сову. Однако внешность часто
бывает обманчивой.
- Геллер, ты лжешь, чертов сукин сын, - сказал он, подкатываясь ко мне на
коротких ножках. Я стоял на траве, в стороне от зевак, разбитой машины и мертвого
Эдди О'Хары. На Стендже были пальто - серое, как ненастный полдень,
бесформенная шляпа; из уголка его крепко сжатого рта торчала недокуренная сигара.
Он ткнул мне в грудь толстым коротким пальцем - таким же, как его сигара. - Это
не твое дело. Ты сам себя превзошел на этот раз, ты, вертлявая сволочь. Ты попадешь в
тюрьму.
- Приятно сознавать, что у тебя все еще трезвая голова, - сказал я.
- Стоять! - приказал он мне, как собаке, указывая пальцем на землю.
Он отошел и бросил долгий взгляд на О'Хару. Потом он позволил ребятам из
полицейского фургона вытащить тело и уложить его на простыню. Лейтенант Фелан
нагнулся и обыскал труп, вытащив все из карманов. Со своего места я не мог
разглядеть содержимого. Зеваки вытаращили глаза, когда копы завернули тело в
простыню и засунули его в полицейский автомобиль. Общественная жизнь Эдварда
Дж. О'Хары закончилась.
"Форд" О'Хары уже обыскали. Я видел, как Фелан обнаружил блокнот для
стенограмм в отделении для перчаток. Может, это был блокнот секретарши мистера
О'Хары? Было ли это теми самыми "бумагами", которые она хотела найти? Во всяком
случае, Фелан показал блокнот Стенджу, который быстро пролистал его. Он
остановился на одной странице, а потом взглянул на меня.
Стендж подошел ко мне и сказал:
- Расскажи-ка мне все с самого начала.
- О'Хара попросил меня организовать систему безопасности в Спортивном парке,
- начал я. - У него была проблема с карманниками. Сегодня я приехал и осмотрел
все сооружение. Затем он предложил отвезти меня в Луп, и я согласился.
- Это все? Это и есть твой рассказ?
- Каждое слово - чистая правда, капитан.
- Есть свидетель. Один парень как раз красил окна, стоя на лестнице на Талманавеню.
Он все видел.
И он сказал, что ты выпрыгнул из машины за несколько секунд до того, как все
началось.
Я уже заметил, как Фелан допрашивал какого-то парня в рабочей одежде. Я также
видел, что они смотрели на меня, так что заявление Стенджа не застигло меня
врасплох.
- Да, я действительно выпрыгнул из "форда". Я заметил, что за нами следили.
Еще я заметил, что преследующая нас машина набирала скорость. Я попросил О'Хару
выпустить меня, он отказался, и мне пришлось выпрыгнуть.
Стендж скорчил гримасу, а потом с плохо скрываемым сарказмом стал задавать
мне формальные вопросы:
- А почему ты решил, что машина, преследовавшая вас, представляла собой
такую опасность, что ты, рискуя жизнью, не побоялся выскочить из "форда" на ходу?
Я кивнул на обломки автомобиля О'Хары.
- Я не знаю, капитан. Ей-богу.
Он вытащил изо рта сигару, которая ему так же досаждала, как и я, и направился в
сторону парка. Потом его короткий палец опять оказался нацеленным на меня.
- Ты выскочил из машины, потому что знал, что они застрелят О'Хару.
- Может, я и предполагал это.
- Всего лишь? Это было твое предположение?
- О'Хара дергался, нервничал. Он чистил свой пистолет, когда я пришел к нему в
контору. Этот пистолет лежал рядом с ним на сиденье, когда мы ехали в машине.
- А почему?
- Вы не слышали, капитан? Аль Капоне выходит из тюрьмы через несколько
дней. Не то чтобы он думал об убийстве уважаемого всеми общественного лидера
Эдди О'Хара...
Стендж задумался. Потом, обращаясь скорее к себе, чем ко мне, он проговорил,
посматривая на смятый автомобиль О'Хары:
- Нет на свете человека, которого Капоне отправил бы на тот свет, не подумав о
собственных интересах.
Я пожал плечами.
- До меня доходили слухи, что О'Хара был стукачом, и Капоне в один
прекрасный день узнал об этом.
Стендж не подтвердил моих слов, но и не отрицал их Он лишь тупо смотрел на
меня, и только его суровые глаза, видневшиеся за затемненными стеклами очков,
выдавали его неприязнь ко мне. Снова ткнув пальцем, впрочем, не так сильно, как
прежде, он спросил:
- Ты указал на него?
- Что?
- Ты указал на О'Хару. Ты подставил его. Я был прав насчет тебя: ты -
продажный коп.
- Я частный продажный коп, позволь тебе заметить.
- Известно, что ты встречался с самим Нитти. Неужели все эти годы ты все еще
продаешься? Ты и сейчас человек Нитти?
- Мне хотелось бы думать о себе как о человеке, принадлежащем самому себе,
капитан. Вы хотите обвинить меня в чем-то или, может, просто бросить меня в подвал
ближайшего полицейского участка и там пару часов поучить уму-разуму?
Его лицо побагровело.
- Да мне на тебя хорошей резиновой дубинки жалко.
- Можно еще использовать свинцовую трубку. Я могу идти?
Он поджег еще одну сигару; пламя наг спичке заплясало на ветру.
- Ты можешь идти, - равнодушно сказал он, покуривая.
Указав на меня сигарой, Стендж произнес:
- Но я лично проведу расследование этого убийства. И если ты был человеком
Нитти в этом неприятном эпизоде, ты проведешь Рождество в Брайдвелле и целую
вечность - в Джолиете. Обещаю.
- Отлично. Звучит угрожающе. Что вы прочитали в блокноте для стенограмм?
- Что?
- Блокнот для стенограмм. Это ведь блокнот секретарши О'Хара, не так ли? Ее
фамилия Каваретта. Имени не знаю.
Его голубые глаза сверкнули из-под совиных очков.
- Ее зовут Антуанетта. Тони.
- Ясно. Она записывала что-то, когда они с О'Харой приходили ко мне вчера.
Его губы были сжаты так сильно, что он с трудом смог разжать их, чтобы
произнести:
- Да.
- Доказывают ли эти записи, что О'Хара обращался ко мне с просьбой отловить
карманников в его парке?
- Да. Очень удобно для тебя.
Он был прав. Интересно, блокнот оставили в машине специально, чтобы объяснить
мое присутствие? Чтобы копы с легкостью смогли разгадать загадку по имени Геллер?
- Ты встречал эту женщину по имени Каваретта?
- Пару раз. Мельком.
- И какие впечатления?
Я пожал плечами.
- Красивая женщина. Хотя несколько сурова. Себе на уме.
- Почему ты так думаешь?
- Это просто мое впечатление. Ей уже лет тридцать пять, и она все еще не
замужем. Хотя выглядит неплохо. И фигура хорошая.
- И какое заключение ты сделал из этого? Я снова пожал плечами.
- Привлекательная итальянка, живущая в престижном районе, работает на такого
типа, как О'Хара, не замужем. Она, должно быть, чья-то сестра, или любовница, или
еще что-то в этом роде.
Стендж закивал.
- Я буду держать это в голове, когда мне придется допрашивать ее.
- Вы считаете, что это дело рук Капоне, капитан? Он снова посмотрел на
разбитый автомобиль.
- Тут скорее почерк Капоне, чем Нитти.
- Верно. Нитти не любит заголовков в газетах, сообщающих о кровавых драмах.
- Нитти бы все организовал по-другому, - согласился Стендж. - Он всегда
действует более тонко. Его ребята как-нибудь на досуге взяли бы мистера О'Хару и
спрятали его тело в такое место, где бы его обнаружили лишь тогда, когда архангел
Гавриил затрубит в свой рог.
Толпа редела. О'Хару увезли, и больше глазеть было не на что - разве только на
обломки "форда". Прибыли репортеры, но Фелан не подпускал их близко.
Я сказал:
- Это действительно странное место для такого преступления. Такая большая
улица, как Огден, рядом тюрьма Кук Каунти, спецприемник для содержания
задержанных малолеток. В этом районе всегда полно копов.
- Это не местные киллеры, - произнес Стендж, снова кивая.
Стендж был прав, хотя я не стал говорить ему, что это Нитти обычно использует
приезжих киллеров, когда у него не получается сделать дело руками продажных
полицейских. Это помогало ему не привлекать внимания к Компании. Ведь если кто
видел убийц и не признавал в них местных, то все дело можно было списать на
гангстеров с востока.
Вдруг Стендж заявил:
- Точно как в деле Мелоя.
- О Господи, ты прав, - ответил я. - Это не приходило мне в голову.
Томми Мелой, один из боссов профсоюза кинематографистов, одним февральским
днем тысяча девятьсот тридцать пятого года спешил на гонки "Лейкшор", которые
проводились как раз напротив покинутых павильонов Всемирной выставки. Вдруг к
его автомобилю подъехал другой с двумя пассажирами, которые одним выстрелом
разбили стекло водителя, а вторым проделали дырку в его голове.
- Тогда говорили, что это тоже дело рук приезжих, - вспомнил я.
Стендж внимательно смотрел на меня, потом внезапно вытащил что-то из кармана
и показал мне, сказав:
- Что ты скажешь об этом?
Это была записка. В ней было написано:
"Звонил мистер Уолте. Он хочет знать, известно ли вам что-нибудь о Клайде
Нимерике. Он сказа, что вы должны позвонить мистеру Беннету".
И подпись - "Тони". У секретарши был изящный женский почерк, но в нем
чувствовалась сила.
- Где вы нашли это? - спросил я.
- В кармане его пальто.
А он еще говорил об удобстве!
- Это вас касается.
- Да, - кивнул Стендж. - Уолте и Беннет - агенты ФБР. А Клайд Нимерик -
мелкая сошка. Он одно время был связан с О'Харой, когда тот занимался своими
темными делишками в Сент-Луисе. Грабитель банков.
- Так, значит, О'Хара опять начал постукивать, и Компания вывела его из игры.
- Или это сделали некие бандиты, связанные с Нимериком.
Это было слишком простым решением. Очень выгодное для ловкача Нитти.
О'Хара не занимался больше стукачеством, но Нитти по какой-то причине было
выгодно представить дело именно так. Ставлю пять против десяти, что Тони Каваретта
сунула эту записку в карман пальто О'Хары - прямо перед моим носом в тот момент,
когда притворялась, что ищет ключи. Чтобы раскрыть связь О'Хары с федеральными
службами.
Я ничего не сказал об этом Стенджу. Это просто было не моим делом. Точнее, это
не было таким делом, которым мне хотелось бы заниматься.
- А ты знаешь, что еще было у О'Хары? - невесело улыбаясь спросил Стендж.
- Распятие, религиозный медальон и розарий.
- Похоже, он держал свой дом в порядке.
Стендж покачал головой и стряхнул пепел с сигары на траву.
- У этого парня была яхта, вилла на берегу океана, ферма в четыреста акров, дом,
больше похожий на дворец, в Гленкое и еще один небольшой домик - на всякий
случай. Он проводил время в Иллинойском атлетическом клубе и развлекался в
компании спортсменов и денежных ребят. Он был накоротке с судьями,
губернаторами и другими уважаемыми людьми.
Он публично заявлял, что не имеет ничего общего бандитами, но он все время был
вместе с ними и кончил жизнь таким образом.
- Добро пожаловать в Чикаго, капитан.
Стендж слегка улыбнулся, но потом его улыбка угасла. Он прищурил глаза.
- Ты принимал в этом участие, Геллер?
- Нет.
- Хотелось бы тебе верить.
- Уж постарайся.
- Ты бы хотел вернуться в свой офис?
- Пожалуй.
Он махнул рукой через плечо.
- Ты можешь сесть на железную дорогу в Вестерне или на Восемнадцатой.
Так я и поступил.
Было около шести, когда я вернулся в свою контору. Все уже ушли. На моем столе
лежала кучка записок, оставленных мне Глэдис. Все они сообщали о звонках. Мне
звонили во второй половине дня, после убийства О'Хары. В основном, это были звонки
от репортеров, которые хотели, чтобы я сделал заявление. Я скомкал и выбросил их.
Потом я выудил из карманов ключи и отпер верхний левый ящик моего письменного
стола. Я достал оттуда автоматический браунинг девятого калибра. Он у меня
сохранился с тех пор, когда я работал в полиции. Я вытащил пистолет из кобуры и
положил на стол. Затем я снял пальто, пиджак, пристегнул кобуру, сел и стал чистить
пистолет точно так же, как это недавно делал О'Хара. Уверяю вас, до меня доходил
комизм этой ситуации. Я встал, надел пиджак, пальто и сунул пистолет не в кобуру, а в
глубокий правый карман моего пальто. Не выпуская рукоятки пистолета, я поднялся
со своего места, запер замок и вышел.
Было уже темно. С неба падал холодный, почти ледяной дождь. Я так и не
выпустил из руки пистолета. Я устал: вечер еще был молод, но мы с днем уже
постарели. Решив сократить себе путь, я подумал о том, что, возможно, стоит зайти в
"Биньон" - в мой любимый ресторанчик, который волею судьбы располагался за
углом от моей конторы. Я был голоден, несмотря на то, что мне пришлось пережить.
Близость смерти вовсе не обязательно снижает аппетит. Другое дело, она заставляет
вас больше ценить жизнь и даже такую простую вещь, как удовольствие от хорошей
еды.
Вместо этого я направился к отелю "Моррисон", зашел через главный вестибюль.
Ковры, высокие потолки, мраморная мозаика на полах, мебель темного дерева,
растения в горшках встречали меня в вестибюле. Слева были лифты, но я сперва
подошел к регистрационной стойке, оформленной мрамором и бронзой.
- Мне есть сообщения? - спросил я помощника хозяина, рябого молодого
человека по имени Уильямс. У него были аккуратно зализанные черные волосы и
маленькие усики, которые подчеркивали его бессмысленно высокомерный вид.
- Да сколько угодно, - сказал он с отвращением. Потом он повернулся к стене с
ящичками и вытащил пухлую стопку записок. Я взглянул на них - это все были
записки от репортеров. Один Дэвис из "Дейли ньюс" звонил шесть раз. Еще один
шутник-журналист, расстроенный тем, что не застал меня, подписался как Вестбрук
Пеглер. Очень забавно. Был такой журналист Пеглер - фельетонист, звезда местной
прессы, но он не работал в чикагских изданиях, любящих сенсации, уже много лет.
Я сдвинул все записки в сторону Уильямса.
- Брось-ка мне вон те! - сказал я. Его маленькие усики дернулись от
негодования, но он выполнил мою просьбу. - И записывай все звонки, - приказал я.
- До тех пор, пока не придет кто-нибудь из моих людей. Это будут или моя
секретарша, или мои сыщики.
Он записал их имена; по крайней мере, он был аккуратен. Потом Уильямс
ухмыльнулся, глядя на меня.
- Надеюсь, вы знаете, что вас ждет гость?
- Гость?
- Да, - ответил он, удивленный тем, что я был удивлен. - Привлекательная
женщина. Она сказала, что она ваша приятельница, и я дал ей ключ.
Я все еще держал правую руку в кармане, вцепившись в свой браунинг. Левой
рукой я нацелился на Уильямса, как пистолетом, почти дотронувшись до его носа. Он
на мгновенье скосил глаза, пытаясь посмотреть на мой палец.
- Никогда не делай этого, - сказал я. - Извините... Я принял такое решение... -
Никогда не пускай никого в мою комнату. Никогда не давай никому мои ключи.
- Она очень красивая женщина, мистер Геллер. Она сказала, что она - ваш друг,
очень близкий друг.
- Никогда не делай этого. Никогда не пускай никого в мою комнату! Никогда не
давай никому моего ключа!
Я все еще указывал на него пальцем. Он сглотнул: ясно, что в горле у него
пересохло.
- Уверяю вас, это больше не произойдет.
- Хорошо.
Я подошел к ближнему лифту. Я был не один. Кроме лифтера, одетого в красную
униформу, там был еще карлик с усами в безвкусном желтом костюме. Маленький
человечек курил большую сигару и читал "Вэрайети". Он вышел на четырнадцатом
этаже. Как только двери за ним закрылись, лифтер, малый из Швеции, произнес:
- Это карлик со Всемирной выставки.
Я переспросил:
- Что?
Лифтер добавил:
- Это карлик со Всемирной выставки. Их здесь Целая армия - сорок пять
человек. Они приехали с Всемирной нью-йоркской выставки. То и дело появляются в
городе.
Я сказал:
- О!
Он поднял меня в башню. Отель "Моррисон" был самым высоким в городе.
Основное здание состояло из двадцати одного этажа, а на нем стояла башня в
девятнадцать этажей. Мой номер (точнее моя квартира) был две тысячи триста
двадцать четыре. Лифтер высадил меня на двадцать третьем этаже, и я направился в
сторону комнаты, в которой меня наверняка ждал кто-то незваный.
Вполне возможно, это вовсе не привлекательная женщина. И вовсе не моя подруга,
потому что в последнее время я ни с кем не встречался. Скорее всего, это было
подстроено, чтобы выманить у портье мой ключ. А потом его наверняка передали
вооруженному мужчине или мужчинам. Вот кто, скорее всего, поджидает меня в моей
комнате.
Итак, с этого полудня Компания заинтересовалась мною. Но мне совсем не
хотелось быть пристреленным.
Я мог вызвать копов или сыщика, работающего в отеле, но черт с ними, я сам был
копом, я был сыщиком, и это была моя квартира. А эта чертова Компания, и этот
чертов Нитти, который, как считалось, испытывает уважение ко мне, чуть не убили
меня днем. Если бы я не выскочил из машины, я бы уже был мертв, как О'Хара.
Поэтому я вытащил свои ключи, свой пистолет, вставил ключ в замочную
скважину. Распахнув дверь, я низко пригнулся и стал еще ниже того карлика. Я
нацелился прямо в середину гостиной своей маленькой квартирки, в которой сидела
на диване Салли Рэнд и читала "Кольерз".
У Салли были самые большие голубые глаза, какие я когда-либо видел, но в этот
момент они стали, кажется, еще больше. Ее длинные белокурые волосы были затянуты
в тугой узел на затылке. На ней были надеты бледно-голубая блузка, синяя юбка,
шелковые чулки. Она сбросила свои туфли на каблуках и чувствовала себя как дома.
Салли не приходила ко мне лет пять.
- Ничего себе приветствие. Геллер, - сказала она. Я вздохнул с облегчением. Я
встал и закрыл за собой дверь, защелкнул щеколду и с легкостью отбросил свой
пистолет на пустой стул.
- У меня был непростой день, - сказал я, стаскивая пальто. Комната, в которой
мы находились, небольшая, но в дальнем ее конце была маленькая кухня, как раз возле
окна, выходящего на Норт-Кларк-стрит. На стены были наклеены обои в желтокоричневую
полоску - как у тигра. У меня были радиола, дверь с внутренним
ящиком, в который изнутри кладется а снаружи вынимается одежда для чистки, и
большой книжный шкаф.
И Салли.
Она не была высокой, а теперь, когда я стоял возле нее, она и вовсе казалась
ребенком, который хотел сделать что-то хорошее, а теперь боялся получить нагоняй за
свои шалости.
- Я не думала, что ты будешь против, - сказала она. - Я пококетничала с
портье, и он дал мне ключ.
- Это помогает мне решить одну загадку, над которой я долго бился, - заявил я.
- Какую?
- Интересуется этот парень девушками или нет. Салли улыбнулась своей
широкой, открытой улыбкой. Затем она встала, разгладив юбку и откинув плечи,
чтобы я мог убедиться, что тело ее все еще было прекрасным, если я еще в этом
сомневался.
- Почему ты не поцеловал меня? - спросила Салли.
И я обнял ее.
Она была такой чудесной в моих объятиях. Впрочем, думаю, Салли была чудесной
где угодно.
Это было так давно. И сейчас мимолетный поцелуй сначала напомнил нам, как
хорошо мы знали друг друга раньше. И прежде чем наше объятие прервалось, мы
вспомнили, как давно это было, какими мы были неловкими. Мы сидели друг против
друга тогда и не знали, что сказать.
Я заговорил первым.
- Что, черт возьми, ты здесь делаешь?
- Ты такой любезный собеседник. Геллер.
- Я известен как дамский угодник. Замечательно снова тебя видеть. Это
великолепно. Это ясно без слов.
- Нет, не ясно. Скажи еще раз.
- Замечательно снова тебя видеть. Великолепно.
- Вот так-то лучше, - она приподнялась и снова поцеловала меня - нежно, но
быстро. Но это было очень приятно.
- Прошло больше пяти лет, Элен. Ее улыбка вдруг стала грустной.
- Наверное, - сказала она. - Потому что это было еще тогда, когда все называли
меня Элен.
Ее настоящее имя было Элен Бек, когда я познакомился с ней в тридцать
четвертом. Она наняла меня, чтобы проверить своего поклонника. Я привык называть
ее настоящим именем, по крайней мере, иногда. Например, в постели.
Она засмеялась. Хотя в этом не было ничего смешного.
- Даже моя мать называет меня теперь Салли.
- Конечно, ты же известная девушка.
- Я уже больше не девушка.
- Хватит меня дурачить.
- Я женщина, которой за тридцать, Геллер. Только не спрашивай, сколько
именно за тридцать.
- Ну да, ты уже старая развалина.
Ее губы изогнулись в улыбке.
- Прекрати. Я... хорошо сохранилась, это моя работа. Но я чувствую себя
постаревшей.
- Думаю, не только ты.
Она не выглядела моложе, во всяком случае, вблизи. Я уверен, что
соответствующий грим и освещение делали свое дело: на сцене она все еще была
Салли Рэнд, которая стала звездой Всемирной чикагской выставки в тридцать третьем
(танец с веерами) и в тридцать четвертом (танец с шарами). Она все еще привлекала к
себе внимание, хотя некоторое время не выступала в Чикаго.
Так или иначе, Салли не выглядела моложе. Она была очаровательной женщиной,
скажем, тридцати пяти лет, которая и выглядит на тридцать пять. По сути дела, одна из
странностей, произошедших со мной, когда мне перевалило за тридцать, заключалась
в том, что женщины моего возраста казались мне куда более привлекательными, чем
молоденькие кокетки.
- Почему у тебя пистолет? - спросила она заинтересованно, кивнув на пистолет,
который полеживал на моем стуле.
- Это длинная история, - ответил я.
- Я люблю длинные истории.
Я рассказал ей об О'Харе. Не то, что Стенджу: ей я выложил все. Лето, которое мы
провели вместе, было нелегким: тогда я на свою беду по самую задницу впутался в
дело Диллинджера, и она видела все мои неприятности, во всяком случае, их
последствия, приняла все это к сведению. Салли была хорошей хозяйкой, прекрасно
готовила и имела отличную интуицию. Она смогла мне помочь вычислить некоторые
вещи. Но еще я выяснил, что она была более находчивой, чем я. Очевидно, до сих пор.
- Фрэнк Нитти, - проговорила она, покачав головой. - После стольких лет! Ты
говорил мне, что собираешься порвать с ним раз и навсегда.
Я пожал плечами.
- Это его город. Занимаясь своим делом, мне придется время от времени
вмешиваться в его дела.
- Но на этот раз он вмешался в твои.
- Ты мне будешь это говорить? Однажды он сказал мне, что он у меня в долгу.
Может, он забыл свой долг. А возможно, он подумал, что я прощаю ему его, не требуя
оплаты.
Ее огромные глаза сузились.
- Так ты подумал, что Нитти послал кого-то сюда, в отель, в твой номер, чтобы...
Я еще раз пожал плечами.
- Это вполне могло случиться.
- Но почему? - спросила она возмущенно. - Почему ты решил, что это
возможно?
- Я провел с О'Харой последние минуты его жизни. Они могут подумать, что он
рассказал мне что-нибудь опасное для них, что-нибудь, о чем я могу сообщить
полиции или в газеты.
- Но ты ведь уже говорил с капитаном Стенджем? И ничего не рассказал ему!
- Да. Туббо Гилберт увидит отчет Стенджа и сообщит Компании, что я либо
ничего не знаю, либо предпочитаю помалкивать. А из утренних газет они узнают, что я
не делал никаких заявлений в печати. Так что если мне удастся продержаться эту ночь,
со мной, возможно, все будет в порядке.
Салли взяла меня под руку и села очень близко ко мне.
- А мы просто останемся вдвоем в этой маленькой уютной квартирке - лишь ты
и я. Ты уже поужинал?
- Нет.
- Я уже проверила твой холодильник. У тебя
есть только яйца, пиво и полбуханки хлеба. Здесь есть какая-нибудь ночная лавка,
чтобы я могла незаметно выскользнуть и...
- Знаешь, Элен, чего бы я хотел? Помнишь, какие завтраки ты мне готовила?
Никто не умеет приготовить омлет вкуснее, чем Салли Рэнд.
- Ты прав. Конечно, это не совсем то, чем я знаменита, но ты прав.
Вскоре Салли подала на стол большую пышную яичницу: половину она положила
мне, половину - себе, причем моя половина оказалась большей. Она поджарила хлеб
и даже умудрилась выкопать откуда-то немного масла. Мы попивали пиво из стаканов.
Это было прекрасно.
Мы уже почти поели, когда я ее спросил:
- Элен, черт возьми, а что ты тут делаешь? Я видел твои сумки возле спальни,
когда вошел.
Салли продолжала есть. Помолчав, дожевывая кусок омлета, она произнесла:
- Я потерпела провал.
- Что?
- Полный крах. Скоро об этом сообщат газеты.
- Это нелепо. Ты же одна из лучших танцовщиц ночных клубов в стране. Она
кивнула.
- Следующая после Софи Такер и Гарри Ричмана. И я никогда не участвую в
водевилях и непристойных сценах.
- Так что же случилось?
Салли вздернула голову вызывающим движением, но выражение ее лица было
задумчивым, а глаза неспокойными.
- Наверное, я слишком задирала нос.
- Элен, в твоем бизнесе нельзя держать нос опущенным.
Она тоскливо улыбнулась.
- Тебе не стоит принимать моего предложения сразу же и соглашаться стать
моим деловым партнером. Ты еще более консервативен, чем я. Тебе следует
остановить меня.
- В каком деле?
- Останови меня, чтобы я не переборщила. Может, ты слышал, я подготовила
вещь под названием "Обнаженные на ранчо Салли Рэнд". Мы показывали ее на
выставках в Сан-Диего и Форт-Уэрте. И везде был потрясающий успех. А потом была
выставка Сан-Франциско - та самая, которая пыталась соперничать со Всемирной
нью-йоркской выставкой. И ты знаешь, я почувствовала себя опустошенной.
Первоклассные костюмы, освещение, сценарий, работа... За свои деньги я построила
павильон, чтобы показывать в нем мое шоу. Я наняла сорок девушек. Я
перенапряглась.
- Это с кем угодно может случиться.
Салли покачала головой.
- Я никогда не представляла, что это может произойти со мной. Ты же знаешь,
что у меня репутация расчетливой деловой женщины. Я со своим шоу заработала
больше трех миллионов баксов за последние шесть лет. Еще не так давно я
зарабатывала по сорок пять сотен в неделю.
Ее недельный заработок равнялся примерно годовому доходу большого числа
людей. И конечно, за такие деньги могли и убить. А теперь Салли сидела у меня
совершенно разбитая.
Мы уже поели, но оставались за столом. Огни города проникали в комнату сквозь
запыленное окно. Она отодвинула тарелки в сторону, наклонилась вперед и взяла мои
руки в свои.
- Мне пришлось отпустить девушек, - проговорила она, как бы извиняясь перед
ними в разговоре со мной. - Я должна начинать все с начала - одна. И для меня
самым подходящим местом является Чикаго. У меня есть нужные связи, и я думаю,
что без труда подыщу себе подходящий клуб. Но я даже не могу себе позволить снять
комнату, пока не разберусь со всеми делами.
- И ты подумала обо мне...
- Я подумала о тебе. В Париже я жила с одной из своих хористок вместе в
комнате, но уж так получилось, что теперь у нее завелся ухажер. Мне это все
напоминает лето: помнишь, тебе приходилось спать в своей конторе на раскладушке.
А иногда ты спал со мной - на моей шикарной круглой кровати в моей квартире в
Дрейке. Я подумала, может, ты захочешь отплатить мне за мою любезность.
Я кивнул на маленькую гостиную.
- Конечно, это не твои апартаменты в Дрейке.
- Нет, но это вполне подойдет, спасибо. Похоже твои дела идут неплохо, Нат?
Бизнес процветает?
- Все в порядке. Разумеется, я не получаю сорока пяти сотен в неделю за свои
танцы, но...
- Я сейчас вообще ничего не получаю. И, возможно, я и не смогу больше
зарабатывать. Я же не выступала в своем ревю.
- Ты хочешь сказать, что Салли Рэнд не принимала участия в "Обнаженных на
ранчо Салли Рэнд"?
- Нет. Я была постановщиком, режиссером и, разумеется, финансистом. Но я не
участвовала в ревю. Я старею.
- И теперь ты боишься, что не сможешь вернуться на сцену.
- Немного.
- Знаешь, о чем я думаю?
- О чем?
- Думаю, ты будешь разгуливать в чем мать родила, когда я уже буду старой
развалиной. Ты будешь прекрасно выглядеть и получать те же деньги.
- Ты замечательный. Ты никогда не был женат?
- Нет еще. У меня было лишь несколько довольно серьезных романов.
Ее улыбка опять стала грустной.
- Со мной, например?
- Например, с тобой. Ты ведь тоже не замужем, Салли?
- Я обручена со своей работой. И пожалуйста, продолжай называть меня Элен.
- Думаю, я могу позволить себе это. Тут кто-то постучал в дверь.
- Ложись на пол, - прошептал я ей.
- Не будь дураком!
- Делай, как я сказал! Спрячься под стол. Салли скривила гримасу, но
послушалась меня. Я поднялся, взял пистолет, отпер дверь и, вытянув вперед руку с
пистолетом, распахнул ее.
Я уперся дулом прямо в грудь невысокого, но массивного человека в коричневом
костюме и шляпе. Его лицо было одутловатым, глаза темными, холодными и ничего не
выражающими. В руке он держал конверт, и я уже было подумал, не разыгрывает ли
он из себя почтальона.
Я целился в грудь Луиса - по прозвищу Литл Нью-Йорк-Кампанья. Он был
правой рукой Фрэнка Нитти и был очень могущественным человеком в полном смысле
этого слова. Он был убийцей, который уложил не один десяток людей в борьбе за
сферу влияния в криминальном бизнесе.
Я отступил, но не опустил своего пистолета.
- Ты же не хочешь этого делать, - сказал он, осторожно указывая на меня
пальцем. Впрочем, его палец казался куда более страшным, чем мой пистолет.
Я опустил браунинг, но продолжал держать его в руке. Я не стал приглашать его
войти.
- Меня чуть не убили сегодня, - сообщил я ему.
- Знаю. Поэтому я и здесь.
Он вручил мне конверт.
Я взял конверт и выглянул в коридор, чтобы убедиться, что он пришел один.
Похоже, с ним никого не было.
- Убери пушку, - сказал он, - и посмотри в конверт.
Я слегка выдохнул, потом сунул пистолет за ремень брюк и приоткрыл конверт.
Десять пятидесятидолларовых купюр. Пятьсот долларов.
- Нитти считает, что моя жизнь стоит пятьсот долларов? - спросил я дрожащим
от злости голосом. И от страха.
- Нет, - ответил он. - Кто может назвать цену жизни?
- Некоторые люди делают это ежедневно. Луис приподнял плечи и тут же снова
опустил их.
- Некоторые люди называют цену смерти. Это разные вещи.
Ну вот. Я затеял спор по вопросам семантики с Литл Нью-Йорк-Кампанья.
Интересная штука - жизнь.
- Фрэнк хочет поблагодарить тебя за то, что ты показал столько здравого смысла,
- сказал он, - и не рассказал ничего лишнего копам. А если ты еще не разболтаешь
ничего лишнего газетчикам, Фрэнк будет тебе благодарен. Ты можешь это сделать?
Он приподнял шляпу, делая вид, что прощается со мной.
Я вышел вслед за ним в коридор.
- Вы не ждете моего ответа? - спросил я. Нелепый вопрос.
Кампанья оглянулся назад и улыбнулся мне. Его улыбка напоминала трещину в
каменной стене.
- Я получил твой ответ. И у меня есть твой номер телефона, Геллер.
Луис повернулся и пошел прочь. Потом он еще раз обернулся и неохотно выдавил
из себя:
- Ах да. Фрэнк просил сказать тебе, что он рад, что ты все еще с нами.
- Ну ладно. Поблагодари Фрэнка за это.
- Конечно. Все обиды забыты.
И он ушел.
Я захлопнул дверь, запер ее и положил пистолет на стул. Подходящее для него
местечко.
Салли выбралась из-под стола, расправляя одежду.
- Похоже, с тобой все в порядке, если ребята о тебе заботятся.
- Похоже на то, - кивнул я задумчиво. - Кампанья у них не мальчик на
побегушках. Послав его, Нитти хотел показать, как он серьезно к этому относится.
- Это хороший знак или плохой?
- Ты достала меня. Послушай, Салли, Элен. Конечно, оставайся. Я рад, что ты
останешься. Но я не требую с тебя плату. Нас ничего не связывает. У нас нет взаимных
обязательств. Этим я хочу сказать, что приглашаю тебя в свою постель, но сам буду
спать здесь, на диванчике.
- Заткнись, - ответила она и принялась расстегивать пуговицы на блузке.
На следующее утро я заявился в свой офис только к половине одиннадцатого. Мы
позавтракали - Салли и я, и не вижу в этом ничего предосудительного: просто на этот
раз завтраком угощал я - в кафе отеля "Моррисон". Мы пили апельсиновый сок,
поглощали блинчики, а затем за бесчисленным числом чашек кофе рассказывали друг
другу о своей жизни за последние пять лет. А потом мы посмотрели на часы и
вспомнили, что у нее в одиннадцать деловая встреча с менеджером Браун Дерби, и
Салли ушла. А я пошел в свою контору. Там меня приветствовала Глэдис, если только
это слово - "приветствовать" - можно употребить к скривленному от отвращения
лицу и протянутой ко мне руке с еще одной пачкой записок.
- Репортеры? - спросил я, хотя в этом приходилось не сомневаться.
- Репортеры, - подтвердила она.
На Глэдис были надеты бледно-голубая блузка и синяя шерстяная юбка с широким
кожаным лакированным ремнем. В ней было все, о чем только мог мечтать мужчина.
Кроме дружелюбия.
- Вы поняли, что вам пытался дозвониться Вестбрук Пеглер?
- Да, понял, - ответил я и прошел в свой офис. Сидя за столом, я рассматривал
документы, касающиеся сумм, выплаченных по страховкам, которые Глэдис
аккуратно напечатала. Подняв глаза, я увидел Глэдис: она стояла в дверях и говорила
мне:
- Он в самом деле вам звонил. Сегодня уже целых три раза.
- Кто?
- Вестбрук Пеглер! Фельетонист!
- Глэдис, дорогая, вы ошибаетесь - совершенно очевидно, что вы никогда не
читали его. Он не красный.
Она слегка покраснела.
- Я сказала "фельетонист", а не коммунист. Я продолжал говорить, пытаясь
разбудить ее чувство юмора:
- Дорогая... - сделал я еще один заход, на что она мне сухо заметила, что она
мне не "дорогая". И вообще она предпочитает, чтобы ее называли "мисс Эндрюз", на
что я заметил:
- Глэдис, это Хэл Дэвис из "Дейли ньюс" звонил, разыскивая меня.
- Вы уверены?
- С чего бы это Вестбруку Пеглеру быть в Чикаго? Но ради Бога, даже если он и
приехал, разве он стал бы мне дозваниваться по поводу того, что прихлопнули какогото
чикагского заправилу, занимающегося бегами?
- Прихлопнули?
Она еще недостаточно долго работала с детективами.
- Убили, - объяснил я. - Застрелили. Пришили. Убрали. Бандитский жаргон.
- Если вам так будет угодно, - сказала она равнодушно, растягивая слова.
- Ну... Идите.
- Да, мистер Геллер.
Господи, чего бы я только не дал, чтобы выудить хоть немного сарказма из этой
девицы. Она притягивала меня к себе, как кружевное белье, но вовсе не была такой же
забавной.
К одиннадцати, как было договорено, пришел клиент - менеджер офиса на
Свифт-Планте. Это был типичный клерк, но от него исходила вонь скотного двора. У
него была проблема с постоянными мелкими кражами - из столов, ящиков;
вскрывали кабинеты, пропадали какие-то мелочи. Я объяснил, что можно было бы
разложить ценные вещи на видные места, чтобы приманить вора. На эти вещи мы
нанесем специальный краситель, на котором вор оставит свои отпечатки. Я сказал, что
предпочитаю сухие краски, которые не пачкаются, но что если рука вора вспотеет, то
краску сразу же станет видно. В это время в комнату заглянула Глэдис и прервала нас:
- Он здесь.
Это было не в ее духе - вмешиваться в разговор.
- Кто? - спросил я.
- Мистер Пеглер.
Я покачал головой и улыбнулся: Глэдис еще не видела Дэвиса.
- Скажите ему, чтобы он убирался к черту.
- Не скажу.
- Тогда сообщите ему, что если он хочет услышать мое высказывание, то это
обойдется в Эс-Де. Тогда мы сразу от него избавимся.
Глэдис поджала губы, явно не собираясь посылать мне воздушный поцелуй.
- Что такое Эс-Де?
- Сто долларов. Идите.
Она ушла.
- Извините меня, - обратился я к своему клиенту. - Так о чем мы говорили?
- О сухих красителях, - сказал менеджер скотного двора, совершенно сбитый с
толку.
Дверь распахнулась, и я услышал, как Глэдис сказала:
- Пожалуйста.
В дверях возник крупный краснолицый человек. Я выхватил пистолет из кобуры,
пристегнутой у меня под мышкой, и заорал:
- Руки вверх!
Глэдис закричала, клиент рухнул на пол, а лицо великана побледнело. Он весь
съежился. Этот человек был очень хорошо одет: двубортный пиджак в тонкую полоску
с модными широкими лацканами; из нагрудного кармана выглядывал уголок
затейливо сложенного носового платка; широкий модный галстук темно-синего цвета
с абстрактным белым рисунком был завязан большим узлом. Он медленно поднял руки
вверх, прищурил глаза, которые прятались под косматыми, но ухоженными
сатанинскими бровями.
- Уберите эту забавную штучку, - сказал он. Говорил он уверенно, но его тенор
подрагивал. Голос не соответствовал размерам этого человека.
Я обошел вокруг стола, говоря:
- Не опускайте руки, - а затем обыскал его. Он стоял спокойно, но временами
бросал на меня сердитые взгляды. От него исходил сильный запах мужского хвойного
лосьона.
Он был чист. И в отношении оружия, и в отношении того, что у него была чистая
одежда и он был хорошо вымыт. У этого человека были деньги, и, думаю, не от
занятий рэкетом. Во всяком случае, это не был человек Нитти.
- Кто вы такой, черт возьми? - спросил я, опуская пистолет, но не убирая его.
- А вы за кого меня приняли, черт побери? Вестбрук Пеглер!
- О!
Теперь была моя очередь судорожно сглотнуть.
- Черт меня подери, если это не вы!
Я повернулся к менеджеру скотного двора, который все еще корчился на полу,
похожий на большого жука.
- Вроде бы с вами уже все обсудили, мистер Мертс?
Он встал, отряхивая свою одежду, и сказал:
- Да.
Я сказал ему, что моя секретарша позвонит ему, и он встретится с одним из моих
сыщиков. Засим деятель скотного двора удалился. Я закрыл дверь прямо перед
хорошеньким сердитым личиком Глэдис.
- Вы не сядете, мистер Пеглер?
- Я не уверен, что стою на ногах. Вообще-то, я не в восторге, когда на меня
целятся из пистолета.
- А кому это нравится? - сказал я в ответ. - Садитесь, пожалуйста, - нервно
произнес я, пододвигая к нему стул.
Пеглер прокашлялся и сел; я подошел к своему столу, убрал пистолет в кобуру,
чувствуя себя смущенным.
- Не возражаете, если я закурю? - спросил Пеглер.
- Нет, конечно.
Он вытащил золотой портсигар со своими инициалами из внутреннего кармана
пиджака, достал сигару, а я пододвинул к нему пепельницу со словами:
- Не ожидал, что эта история заинтересует такого человека, как вы.
- А что это за история?
- Убийство О'Хары.
- Ах эта. Да, я утром просмотрел заголовки: он, кажется, занимался бегами? А
что, вы имеете к этому какое-то отношение?
- Если я смогу объяснить, - ответил я. Коротко я описал ему всю ситуацию,
рассказал про вчерашний инцидент, моих страхах перед преступниками, и о том, как я
отказался разговаривать с прессой. - Я ни на секунду не поверил, что сам Вестбрук
Пеглер звонил мне.
- Вообще-то я не работаю в Чикаго, - сообщил он, - но в местных газетах с
радостью печатают мои фельетоны.
Что верно, то верно. Я часто читал статьи Пеглера. Он был одним из тех
журналистских псов, которые моментально хватают тему зубами и уже не отпускают
ее Он был одним из тех любителей "жареных" фактов, которые всегда готовы
поддержать любую точку зрения лишь бы заслужить или крики восторга, или вопли
негодования от своих читателей. Он не поддерживал ни правых, ни левых политиков;
он мог воспевать линчевателей за то, что они избавили мир от убийцы, а на другой
день журналист сокрушался по поводу нищеты в трущобах. В понедельник он
оплакивал судьбу нищих, а во вторник защищал богатых.
- Вы знаете человека по имени Вилли Биофф? - спросил он.
Вилли Биофф? Почему, к дьяволу, Вестбрук Пеглер интересуется этим маленьким
жирным существом?
- Ну, да, - ответил я.
- А что вы знаете о нем? Я пожал плечами.
- Вилли занимался сутенерством. Потом, кажется, выступал за профсоюзы, да он,
по-моему, и сейчас состоит в одной из профсоюзных организаций.
- Это неверно. Он, по-видимому, является охранником человека по имени
Джордж Браун. На самом деле... - тут Пеглер остановился, чтобы выплюнуть
следующие слова, как отраву, - состоит в ИАТСЕ - Международном союзе
театральных работников.
- Профсоюз работников сцены, - кивнул я. - Да, я знаю Брауна. Он пьяница и
хвастун. Но если его поддержать, он может произнести целую речь и вообще
разойтись. Какой только чепухи он не начинает нести в разных случаях!
- Но вы его видели в роли руководящего работника?
- Да, конечно, Биофф был мозгом Брауна долгие, Долгие годы. Поговаривали, что
Браун выпивает чуть не сотню бутылок пива в день. Поэтому ему, конечно, нужны
были чьи-то мозги.
Пеглер слегка улыбнулся, затянувшись сигарой. Из вежливости, подумал я. Он
произнес:
- Я встречал... точнее, столкнулся с Вилли Биоффом лишь однажды, много лет
назад. Кажется, в тысяча девятьсот тринадцатом. Тогда я постоянно работал в Чикаго.
Мой отец был гениальным обработчиком газетных статей в "Американ" в то время и
меня взяли на работу из уважения к нему.
- Но вы же еще тогда были ребенком...
- Мне было семнадцать, - ответил Пеглер. Он нарочито пожал плечами, не
скрывая своей гордости. - В то же время я работал для "Юнайтед пресс". Я могу
жить на востоке, мистер Геллер, но я принадлежу к чикагской школе журналистов. А
нью-йоркская школа занимается... - и дальше он вновь заговорил с отвращением, -
этикой и манерами. Репортеры из соперничающих изданий нередко вместе собирают
материалы и факты, работая над одним и тем же происшествием. - Мысль о таком
подходе к делу была невыносима для Пеглера. Поэтому он заулыбался, описывая
чикагскую школу журналистики. - Мы - другое дело. Мы радовались любому
происшествию, даже ночным кражам со взломом. В погоне за сенсацией мы были
готовы на все. Мы бы в жизни не помогли репортеру из соперничающего с нами
издания, даже если бы он лежал на дороге, истекая кровью. Ха! Мы боролись,
хитрили, и если уж быть до конца откровенным, ненавидели друг Друга.
Похоже, ностальгия поглотила его, он, кажется, забыл и про Вилли Биоффа, и про
Джорджа Брауна, и про Натана Геллера. Но я не забыл ничего этого.
Потом Пеглер ответил на вопрос, которого я так и не задал.
- Я видел Биоффа, когда он освещал жизнь полицейских участков и управлений.
Я практически бездельничал в то время: ездил иногда на пожары, фотографировал,
болтался в Сити-Холле по выходным; там, кстати, я проиграл в покер Бену Хетчу и
Джейку Линглу. Пожалуй, полицейский участок на Гаррисон-стрит помог мне лучше
всего набраться опыта.
Это понятно. Вест-Гаррисон-стрит дала название самому неблагополучному
району: здесь жили иммигранты, цветные, китайцы, которые приехали в эту страну в
поисках Американской мечты, а столкнулись здесь с невеселой реальностью. Был там
и непревзойденный квартал домов с красными фонарями, где трудились проститутки с
кожей всех возможных цветов и оттенков.
- Полицейский участок наслаждается диетой, состоящей из убийств, перестрелок
и ранений, - сказал Пеглер, притворяясь, что испытывает отвращение к тому, что
рассказывает. - Судья Хопкингс периодически впадает в ярость и орет: "Бейлиф, а
ну-ка приведи мне сюда парочку шлюх!" Судья обожал подшучивать над девицами;
ему нравилось, когда они говорили, что у них нет денег заплатить штраф в пять
долларов. "О, дорогая, думаю, ты сумеешь заплатить!" - говорил он и давал ей
возможность расплатиться. Но он не был плохим судьей - нет, скорее, обычным. Да,
нравы там были суровыми, их юмор напоминал юмор висельников, особенно шуточки
судьи. Алкаши, наркоманы и другие правонарушители проходили постоянным
парадом по этому участку. Ну и, конечно, местные леди тоже не обходили своим
вниманием это заведение.
- А там, где шлюхи, - сказал я, - там сводничество.
Он улыбнулся, не из вежливости на сей раз, показав ряд зубов.
- Вы предвосхищаете мои слова. Мне это нравится. Да, это было в одном
полицейском участке, кажется, на Гаррисон-стрит, хотя, возможно, память мне и
изменяет, где я впервые увидел Вилли Биоффа. Он произвел на меня впечатление: ведь
мне едва стукнуло восемнадцать, а этот сводник был на несколько лет меня моложе, на
несколько. Судья спросил, сколько ему лет, и он гордо ответил: "Тринадцать". Его
оштрафовали и отпустили. Но я его запомнил.
- Почему?
- Потому что он назвал свой возраст. Он был моложе меня по годам, но на
вечность старше по развитию. Улица сделала это с ним, как сказали бы либералы, и,
возможно, они были бы правы. Но даже в свои тринадцать Вилли понимал, кем он был
и чем занимался. И его холодные, поросячьи глазки не выносили лондонского
сострадания.
- У вас возникло это впечатление лишь за то короткое мгновение, когда вы
встретили его в полицейском участке?
Пеглер демонстративно пожал плечами, его брови приподнялись.
- Видите ли, я видел Биоффа еще раз, через несколько месяцев. Его имя
запомнилось мне: я сам начитанный человек, и имя этого человека напомнило мне
одного из героев Диккенса. Вы когда-нибудь слыхали о старом кафе "Арсония"?
- Кажется, я тогда еще не родился. Это не салун Майка Фритцеля?
Кивнув, Пеглер, довольный моей памятью, сказал:
- Да, это еще до начала мировой войны. Дикое местечко. Подружка Фритцеля
Гилда Грей позволяла поднимать себя на стойку бара, чтобы экспромтом сплясать там
свой знаменитый шимми.
Судя по блеску в его глазах, этот танец оставил неизгладимое впечатление в
памяти Пеглера.
- В любом случае, - продолжал он, потушив сигару и снова вынув свой золотой
портсигар, - мы, репортеры, время от времени собирались в "Арсонии", где
частенько можно было встретить проституток с их сутенерами и других ночных
пташек.
- Вот тогда вы и встретили Биоффа еще раз?
- Точно так. Как и всякий хороший репортер, я внимательно осматривал этих
существ. Для такого юнца, каким я был в то время, это была хорошая школа. Я
встретил Биоффа, малолетнего сводника, на нем была шелковая рубашка, и он
разговаривал с такими же, как он, типами. Он стоял, размахивая кружкой с пивом,
содержимое которой то и дело расплескивалось на пол, пока он говорил. - Эти
воспоминания, похоже, не были ему интересны, но помнил он все четко. - Я занял
местечко возле стойки недалеко от них и стал слушать. Биофф вещал своим
"коллегам" по сутенерству, как они заставляют девиц "ходить по струнке". У вас
крепкий желудок, мистер Геллер?
- Я всю жизнь живу в Чикаго, мистер Пеглер.
- Интересное заявление. Ну так вот, что я услыхал: "Если девицу пристукнуть
вполсилы, затем связать надлежащим образом, вы сможете набить ее... Пеглер замолк,
покачав головой, - ...ее влагалище растолченным льдом. Они говорили мне, что
внутри становится до того холодно, что создается ощущение, будто там огонь. Вы
затыкаете отверстие, и девица орет что есть мочи! Но вы с места не двигаетесь. Зато
после десяти минут такого "урока" они падают на колени, едва услышав от вас слово
"лед". Пеглер закурил новую сигару, его руки дрожали. Я не осуждал его. Это была
безобразная история.
- У вас такая память, какой позавидовал бы любой репортер, мистер Пеглер.
- Вы удивлены, что я это запомнил? - спросил он обиженно. - Я был
впечатлительным восемнадцатилетним пареньком и слушал подробное и ужасное
описание сексуального извращения от сопляка, который был на четыре или пять лет
моложе меня. Сопляк, на полированных ногтях которого поблескивал свет, отражая
его финансовое благополучие, в то время как я зарабатывал десять долларов в неделю.
Так неужели вас удивляет, что я воспринял это как оскорбление?
Я уж не стал уточнять, что Пеглер, по сути, подслушивал и что Биофф имел
единственной целью потрясти своих дружков-сутенеров. И я видел, что этот человек,
как сущий мальчишка, был в полной уверенности, что оскорбили его.
- Через несколько лет я опять встретил его, в другом баре, - продолжал Пеглер,
- в Норт-Сайде. Он мне показался знакомым, и я спросил пьяного приятеля, не знает
ли он этого жирного, хорошо одетого маленького человечка, и мой приятель сказал
мне: "Так это Вилли Биофф, сторонник профсоюза и сутенер".
- И, конечно, это имя тут же всплыло у вас в памяти. Когда это было?
- Кажется, в двадцать седьмом, - ответил Пеглер.
- Я не знал, что вы тогда были в Чикаго.
- Я не жил здесь. Я работал для "Трибьюн синдикат" и часто везде совался.
Охотился за спортивными сенсациями, путешествовал. В Чикаго приезжал не один
раз.
- Ясно.
- Но давайте вернемся к дню сегодняшнему, - сказал он, наклонившись вперед.
- Если вы действительно читали мои фельетоны, то знаете, что я объявил что-то вроде
войны против нечестных профсоюзов.
- Да-да.
Пеглер заводился, вытаращил глаза и уже не смотрел на меня.
- Гильдия газетчиков сделала все, чтобы я возненавидел юнионистов раз и
навсегда: юнионизм это рассадник красных идей, а что до Американской федерации
труда, огромной, надменной, коррумпированной, лицемерной, паразитической, то я...
- Я читал ваш фельетон, - перебил его я. Он начал меня раздражать. Мой отец
был старым юнионистом, он сердце и душу отдал движению юнионистов, и хотя
нападки Пеглера не были такими уж беспочвенными, они все же действовали на меня
иначе, чем он предполагал.
Пеглер почувствовал это.
- Я бы хотел подчеркнуть, что идея юнионизма мне нравится, но она так быстро
изменяется и превращается во что-то такое, что я просто ненавижу.
- Понятно.
- Во всяком случае, каждый год я устраиваю себе две-три развлекательные
поездки по стране, подыскивая материалы для фельетонов. Я считаю себя репортером,
и пока мне честно платят за то, чтобы я набирался впечатлений. Поэтому впечатления
эти я собираю не в пустом месте. Мне периодически надо работать газетчиком. На
прошлой неделе я был в Лос-Анджелесе, в этом современном Вавилоне, и там я набрел
на стоящую историю. - Он полез за сигарой, но на мгновение задумался. - Я был на
вечеринке, которую давал Джо Шенк, исполнительный продюсер киностудии "XX век
Фокс". В большой компании среди голливудских звезд, директоров, продюсеров,
шикарных украшений, коктейлей и икры я вдруг приметил знакомое лицо.
- Биофф?
Пеглер мрачно кивнул.
- Теперь это уже был не тот сопляк, по крайней мере, так казалось на расстоянии.
Но эта жирная, круглая, улыбающаяся физиономия была та же, и когда я подошел
ближе, то разглядел, что тяжелый взгляд его маленьких поросячьих глазок за стеклом
очков в тонкой металлической оправе был таким же холодным и бесчеловечным.
Конечно, он был хорошо одет, по голливудской моде: на нем был двубортный пиджак
в тонкую полоску и носовой платок с монограммой "ВБ".
Если бы не инициалы, это было бы в точности описание костюма самого Пеглера.
- Я спросил своего приятеля, не Биофф ли это был, - сказал Пеглер, - и тот
ответил: "Да, это он. Биофф - один из самых известных граждан. Вы бы хотели быть
ему представлены?". Я ответил, что не пожал бы ему руки, даже если бы был в
перчатках.
- Я и не знал, что Биофф был в Голливуде. Я даже не знал, кем он стал. Серьезно.
- Я пожал плечами. - Я предполагал, что он все еще был связан с Брауном и
профсоюзом работников сцены. Браун перевел свой офис на восточное побережье
много лет назад.
Невеселая улыбка скривила большое лицо Пеглера.
- Да, а теперь он в Голливуде и находится там с тридцать пятого года. Я кое-что
проверил. Поговорил с Артуром Унгером, издателем "Дейли вэрайети", и он сообщил
мне, что профсоюз работников сцены теперь контролирует двадцать семь других
профсоюзов. Браун, а на самом деле Биофф, контролирует не только работников
сцены и кино, но и швейцаров, кассиров, носильщиков и театральных концессионеров,
короче, всех, кто так или иначе связан с кинопроизводством. Сто семьдесят пять тысяч
людей, которые регулярно платят взносы!
- Достаточная сила для нашего толстого маленького экс-сутенера.
- Так и есть. - Он выпрямился в кресле и улыбнулся - сухо, но самодовольно.
- Мистер Геллер, я хочу привлечь Вилли Биоффа за сутенерство.
- Это просто. Его несколько раз арестовывали.
- Да, но был ли он осужден?
- По крайней мере, один раз, насколько мне известно.
- Вы уверены?
- Я его арестовывал, - заявил я.
Пеглер улыбнулся.
- Мы слышали что-то об этом, но не могли в это поверить.
Теперь понятно, как Пеглеру стало известно мое имя и почему он меня
разыскивал.
- Я не уверен, что хочу с этим иметь дело, - сказал я. - Насколько я знаю,
Браун связан с Ники Дином, а Дин - человек Компании. А если это операция,
проводимая Компанией, то мое здоровье не стоит моего вмешательства в эту игру.
- Вам не обязательно принимать решение сразу. Вы когда-нибудь бывали в
Калифорнии? Нет.
Он сунул руку во внутренний карман и вытащил конверт, а затем передал этот
конверт мне.
Я взял его.
- Загляните внутрь, - подсказал Пеглер. Я так и сделал. Две купюры по сто
долларов и билет на самолет.
- Ваш самолет вылетает в Голливуд сегодня вечером в шесть двадцать, - сказал
он.
Я привык путешествовать поездом; полет на самолете был для меня чем-то новым
и немного пугающим. Сказать по правде, я проспал почти все время. Двадцать пять
живых душ и я сидели в ДС-3 "Флагшип" - шумном, громыхающем снаряде, который
взбалтывал ночное небо, как большой кухонный миксер. Бизнесмен, рядом с которым
я сидел, читал журнал "Форчун", и подобное путешествие было для него делом
обыденным. Может быть. Мы сказали друг другу пару слов из вежливости, но из-за
шума пропеллеров толком ничего не было слышно. Я почувствовал облегчение, когда
эта штуковина приземлилась в Далласе примерно в час ночи, и удивился своему
желудку, который не отказался от пищи в кафетерии аэропорта. Там было совсем мало
народу, и все люди говорили с южным акцентом. Через час я вновь оказался в
самолете, где все спали. Два находящихся друг против друга сиденья, напоминающих
места в поезде, были превращены в койку красивой блондинкой, одетой во что-то
вроде военной формы. Она называлась стюардессой. Потом девушка задернула шторы,
я неловко разделся, положил одежду в специальную сетку и заснул под холодными
простынями. И черт меня возьми, но даже жужжание пропеллера и движение самолета
то вверх то вниз не помешали мне спать. Через несколько часов стюардесса разбудила
меня, чтобы сообщить, что наш лайнер приземляется в Тусоне, штат Аризона, в
котором, к моему стыду, я никогда не бывал. Я оделся и помог стюардессе превратить
койку обратно в сиденья. К одному из них я пристегнулся, когда мы садились. Другой
аэропорт, другой кафетерий. Вскоре я снова спал, в брюках, поверх одеяла на этот раз.
А потом мы оказались в восемь утра в Лос-Анджелесе.
Это не был реальный мир, это был Глендейл, где я поймал такси, чтобы проехать
шесть миль. Ведь все расходы за это путешествие мне оплатили. Расчет был таков: две
сотни баксов и никаких ограничений. Я мог насладиться путешествием в
Калифорнию, положить в карман денежки и вернуться в ветреный город, даже если я
откажусь от работы.
Конечно, я мог отказаться, но я не видел способа отвергнуть предложение
прогуляться на Запад. К тому же я ведь увижу живую кинозвезду, хотя мне не очень-то
нравилось противоречие, содержавшееся в этих словах.
- Куда ехать? - спросил таксист. Это был светловолосый красивый парень лет
двадцати. Он сидел на обочине дороги у колеса автомобиля, почитывая нечто под
названием "Голливуд репортер".
- Моновейл Драйв, сто сорок четыре, - произнес я.
- Это в Беверли-Хиллз, - заявил он равнодушно.
- Как скажете.
Я выбрался из своего дождевика, сложил его и засунул в свою сумку. Если бы я
подумал о том, что здесь будет такая теплая погода, я бы взял одежду полегче. Мне
уже было тепло. Солнце палило в голубом небе, плавило асфальт, прорываясь сквозь
пальмовые листья. Итак, это была Калифорния.
- Что это за улица? - спросил я через некоторое время. Кажется, это была
центральная деловая улица, на которой было где развлечься; там были магазины,
кинотеатры, здания офисов, которые потом стали называть небоскребами.
- Бульвар, - ответил он. Он не был приветлив; он не был неприветлив.
- Голливудский бульвар?
- Точно.
Я-то думал, что здесь люди спят до полудня, но я ошибался. По обеим сторонам
бульвара ходили люди, поглядывая на отражения других и самих себя в зеркальных
витринах. А за стеклами стояли манекены, демонстрирующие одежду свободного
стиля: рубашки "поло" и спортивные пиджаки для мужчин, спортивные блузы и
широкие брюки для женщин. Впрочем, подобная одежда уже была на публике,
разглядывающей витрины. В основном, вещи были белого цвета. Несколько лет назад
я был во Флориде: там было почти то же самое, и не только из-за обилия солнца и
одежды пастельных тонов. Дух был похожим: здесь также во всем было сочетание
изысканности и наивности, которые я приметил в Майами.
Не сказать бы, что это не произвело на меня впечатление.
- Это "Браун дерби"! - почти закричал я, указывая на восточную часть Вайнстрит.
Там стояло здание в форме огромной шляпы. В Чикаго "Браун дерби" -
варьете - было просто зданием.
- Ну конечно, - сказал таксист с отвращением. Вскоре он свернул на маленькую
улочку, и мы попали в район магазинов, таверн, маленьких отелей, площадок для
автомобилей, магазинчиков, куда можно было въезжать прямо на машине, жилых
домов... Мы проезжали по зеленым аллеям, мимо подстриженных деревьев, пальм.
Перед нами мелькала нежная радуга бунгало, выкрашенных в белый, розовый,
желтый, голубой цвета, покрытых черепичными крышами, часто красными.
Потом мы повернули на главную улицу.
- Что это за улица? - спросил я.
- Бульвар Заходящего солнца. Вскоре он снизошел до того, что сообщил мне, что
мы находимся на улице Стрип, где сверкали своими огнями кафе - "Трокадеро",
"Сирое", "Микамбо". Многие здания на этой улице были белыми с зелеными
ставнями. В них находились маленькие магазинчики, витрины которых красовались
образцами от кутюр, антиком и прочей дребеденью с французскими названиями.
Впрочем, даже само звучание всех этих иноземных слов говорило о том, что вся эта
чепуха дорого стоит. А окна ресторанчиков были загорожены ставнями,
защищающими посетителей от солнца и любопытных взглядов.
Голливуд оказался именно таким странным местом, как я и предполагал. Позднее,
в этот же день и уже в другом такси, я побывал на небольшой киностудии. Парни в
кожаных штанах и солнечных очках, девицы в брюках, солнечных очках и ярких
косынках, защищающих их прически, стояли там возле стойки, где продавали хот-доги
- бутерброды с горячими сосисками. Они флиртовали или болтали о магазинах, а
может, и то, и другое. И сама стойка, разумеется, была сделана в виде большого
бутерброда с сосиской. Гигантизм был везде: дома в форме рыбины, или щенка, или
мороженого в стаканчике перемешивались с огромными замками из папье-маше. Это
все напоминало мне Всемирную выставку тридцать третьего года, но было еще круче.
Люди ели прямо в машинах.
Но пока что я ехал по спирали, огибающей основание Беверли-Хиллз. За заборами,
на грязноватой зеленой траве стояли шикарные особняки - двух-, трехэтажные,
покрытые белой и желтой испанской штукатуркой или построенные из красного и
белого английского кирпича. В богатых северных пригородах Чикаго не было ничего
подобного.
- Это дом Роберта Монтгомери, - сказал таксист, затаив дыхание и притормозив,
прежде чем въехать на частную дорогу.
- И что? - спросил я незаинтересованно. В конце концов, что это значило для
меня? Лишь еще один двухэтажный "сельский домик" в колониальном стиле с белыми
рамами и из белого кирпича, окруженный садом. И дом, и сад примостились на склоне
горы. На их фоне виднелась еще одна гора. Черт, да таких домишек в Чикаго -
каждый третий.
Мы проехали по извивающейся дорожке вверх по наклонному газону. Множество
деревьев, но ни одной пальмы. Было ясно, что у этого Монтгомери водились деньжата
и он не боялся их тратить. Было ясно и то, что этот парень скорее предпочтет не жить в
Голливуде, чем превращать это место еще в один уголок Новой Англии.
Я вышел из такси и вручил водителю купюру в десять баксов.
- Храните ее.
- Спасибо, - ответил он. - Вы что, знаете Роберта Монтгомери?
- Нас с ним водой не разольешь.
- Я тоже актер, - серьезно произнес водитель.
- Как и все мы, - ответил я ему и, повернувшись, пошел по тропинке.
Я постучал в блестящую белую дверь. Вскоре она распахнулась, и передо мной
предстала маленькая, привлекательная женщина лет тридцати. У нее были светлокаштановые,
волосы и приятная улыбка. Говоря со мной, она расправила свое белоголубое
ситцевое платье.
- Вы, очевидно, мистер Геллер, - заявила она. Я держал свою шляпу в руках.
Единственное, о чем я мог думать, - так это о том, что я не почистил зубы после
чертового шестнадцатичасового перелета.
- Да, это я, - проговорил я, дивясь своей сообразительности.
- А я - миссис Монтгомери, - сообщила женщина.
Да я и не думал, что передо мной - служанка.
- Рад видеть вас, мэм, - вымолвил я. Она протянула мне руку, и я пожал ее. Ее
кожа была нежной и прохладной, и я скорее не пожал, а просто подержал ее руку.
- Проходите, пожалуйста, - пригласила она меня, взяв мою сумку. Хозяйка
грациозно отступила в сторону, и я прошел в дом.
Стены в холле были обшиты сосной и везде чувствовался запах хвои. Это
напоминало мне запах лосьона Пеглера, который мне нравился до того, как я встретил
Пеглера. Миссис Монтгомери остановилась перед изысканной картиной в раме,
которая была здесь совершенно не к месту. На картине была изображена группа
болванов явно королевского вида, сидевших в карете.
- Эта картина - специальный приз, - объяснила хозяйка. - Мы были в Англии
во время Серебряного юбилея и это копия юбилейного портрета с автографами.
Картина была написана Маннингсом.
- Маннингс. Ну да.
- Да. Это королева Мария и король Георг V по пути в Эскот. Еще в карете сидят
принц Уэльский и его брат, которые, разумеется, впоследствии стали королем
Эдуардом VII и королем Георгом VI.
- Да, конечно.
Лестница плавно поворачивала налево. С левой стороны была светлая столовая, в
которой стояла темная мебель из красного дерева американского производства. Стены
были оклеены обоями, на которых были изображены сцены Американской революции:
голубые жилеты весело сражаются с белыми жилетами. Мне кажется, я знаю, чьими
пращурами стали королева Мария и король Георг V. За окном, расположенным в
нише, рядом с прозрачными занавесками из желтой ткани, стоял маленький овальный
столик. А за маленьким овальным столиком сидел Роберт Монтгомери. Он читал
"Дейли вэрайети". Перед ним стояла чашка кофе.
- Мистер Геллер уже здесь, Боб, - сказала миссис Монтгомери. Монтгомери
поднялся и улыбнулся мне. Это была та самая изысканная улыбка, которую я видел во
множестве легких комедий. Но это была и изысканная улыбка убийцы из фильма
"Ночь Должна прийти".
Он был сложен примерно как я, около шести футов роста, весил около ста
семидесяти фунтов. На нем был наряд, состоявший из белой рубашки и просторных
коричневых брюк. Как и мне, ему было тридцать с небольшим. У него были голубые
глаза и каштановые волосы. Нельзя сказать, чтобы он был ошеломляюще красив,
точнее, у него было одно из тех лиц, которые кажутся одновременно и мягкими, и
сильными. Но вы сразу ощущали, что находитесь в обществе человека
необыкновенного.
Мы пожали друг другу руки. Его рукопожатие было сильным и уверенным.
Против ожидания, его ладони не были изнеженными, как у всех кинозвезд. Я понял,
что этот человек еще в недавнем прошлом занимался физическом трудом.
- Пожалуйста, присоединяйтесь ко мне, - пригласил он меня, указывая рукой на
стул, стоящий возле столика.
Он сел, и я сел.
- Мы ждали вас к завтраку. Французские тосты вас устроят? Апельсиновый сок и
кофе?
- Конечно. Очень любезно с вашей стороны. Боб сложил газету и положил ее
сбоку от себя. Теперь перед ним осталась лишь чашка кофе - он в самом деле не
завтракал, ожидал меня.
- Я знал, когда вы приедете, - сказал он, пожимая плечами и слегка улыбаясь.
- И я знаю, каково это - летать на самолете. Вы кое-как перекусили в кафетерии и
все. И вместо того чтобы поспать в дороге, вы страшно измучились, не так ли?
Так и было. Я этого даже не заметил, но я чертовски устал.
- Думаю, я и вправду устал, - проговорил я.
- Вы можете немного отдохнуть, пока вы здесь. Оставайтесь у нас хотя бы на
вечер. Я заказал вам номер в отеле "Рузвельт".
- Да, я так и понял. Спасибо.
- Спасибо вам за то, что вы приехали по такой просьбе.
Его жена принесла еду и поставила ее на стол. Никаких слуг; во всяком случае,
видно их не было.
- Выглядит аппетитно, - сказал я ей, и это было правдой.
- В нашем доме всегда завтракают в одиночестве, - сообщила мне она. -
Думаю, Боб будет рад вашей компании.
Они улыбнулись друг другу - довольно тепло, - перед тем как она ушла. Это
был цивилизованный дом - в этом сомневаться не приходилось. Конечно, имея такие
деньги, как у них, можно позволить себе быть цивилизованными.
На вкус завтрак был такой же замечательный, как и на вид. Сок с мякотью из
калифорнийских апельсинов был свежевыжатым. О деле мы не разговаривали, а лишь
обсуждали мой полет и обменивались ничего не значащими фразами. Лишь однажды
он спросил меня, что я думаю о переизбрании Франклина Рузвельта на третий срок. Я
сказал, что толком не знаю говорили ли об этом официально. Монтгомери ответил, что
не говорили, но что в ближайшее время такое заявление будет сделано. И я сказал, что,
вероятно опять буду за него голосовать.
- Я работал на него в тридцать третьем и тридцать седьмом, - промолвил Боб
задумчиво и серьезно, - но это противоречит моей натуре - голосовать за любого
президента в третий раз. Слава Богу, у нас не королевская власть.
Был здесь юбилейный портрет или не было?
- Вы понравились мне в том фильме, где вы играли убийцу, - сказал я.
Боб улыбнулся, но это была не улыбка киллера.
- Мне эта роль понравилась больше всего, - признался Роберт.
- Вам, кажется, вручили за ее исполнение награду Академии киноискусств?
- Да, - он засмеялся. - А вы знаете, что Академия киноискусств и наук
действительно существует?
- О, не совсем, не знаю.
- Это профсоюз компании. - Вот теперь он улыбнулся улыбкой киллера. -
Профсоюз провалившейся компании. Дело в том, что Лу Б. Майер хотел бороться с
любым узаконенным союзом актеров и директоров. Предполагалось, что Академия
станет арбитром в делах между студией и гильдиями. Вы можете себе представить,
насколько эта организация была беспристрастной. Ну так вот, мы положили этому
конец.
- Это здорово.
После завтрака Боб повел меня в соседний "кабинет", который был больше, чем
любой номер в отеле "Моррисон": камин, встроенные шкафы с книгами в кожаных
переплетах, фотографии со сценами охоты, развесистые рога на сосновых стенах,
обтянутая коричневой кожей мебель (без единого шва). Он уселся на одном конце
длинного дивана и разложил на маленьком круглом столе перед собой трубки и табак.
Роберт кивнул на стул с пухлым кожаным сиденьем, который стоял напротив него. Я
сел на стул и утонул в нем.
- Курите, если хотите, - сказал он, прикуривая трубку.
- Я не курю.
- А я-то думал, все частные детективы курят.
- Нет. И моя секретарша не моя любовница. Он был удивлен.
- Значит, голливудские понятия далеки от реальной жизни? Но кое в чем я,
наверное, прав.
- Как так?
- Давайте посмотрим: Джимми Каньи, Эдди Робинсон и Джон Рафт - эти
персонажи списаны с живых людей.
Ну хорошо, Рафт...
- То есть вы хотите сказать, - заговорил я, - что в этом старом, жестоком мире
живут одни гангстеры?
- Совершенно верно. И в этом старом, жестоком Голливуде тоже.
- Пеглер рассказал мне, что Вилли Биофф именно отсюда вторгся в профсоюзы.
И что именно об этом вы хотите со мной поговорить.
Боб кивнул и отложил трубку, не потушив ее.
- Я один из тех людей, которые помогли подняться ГКА.
- ГКА?
- Гильдия киноактеров. Мы не находимся под каблуком Биоффа - нет. Он делал
несколько движений в этом направлении. Да и сейчас: я говорю о Биоффе, но
фактически президентом ИАТСЕ - Международного союза - является Браун.
- Но Браун - личность номинальная.
- Правильно. Вы знаете человека по имени Цирцелла?
- А это не настоящая фамилия Ники Дина?
- Верно. Он, Биофф и Браун неразлучны здесь.
- Это плохо, мистер Монтгомери.
- Боб, - поправил он меня.
- Боб. И если бы вы стали называть меня Натом, это было бы замечательно, но я
не уверен, что возьмусь за это дело. Мне ненавистна мысль о том-что я взял ваши
деньги, летел за ваш счет на самолете, ел ваш завтрак и все такое только для того,
чтобы отказать вам, но...
- Но что, Нат?
- Ники Дин - человек Компании. - Вы хотите сказать, синдиката. Преступного
синдиката.
- Да. Он - один из людей Фрэнка Нитти. А я из Чикаго. Я живу в Чикаго. Я
работаю в Чикаго. И я не смогу делать ничего из этих вещей, особенно первую вещь,
если я как-то задену Фрэнка Нитти.
Это его город.
- Так все и будет, если ничего не предпринять. Я привстал.
- Для меня это была большая честь, и я надеюсь, вы сможете сделать что-то. Но я
не хочу принимать в этом участия.
Боб терпеливо предложил мне снова сесть.
- Выслушайте меня.
- Мистер Монтгомери...
- Боб. Выслушайте меня. Вы все-таки приехали издалека.
- Ну да. Я проехал некоторое расстояние. Хорошо. Я выслушаю вас. Но я боюсь,
что вы даром потратите время и деньги.
Он наклонился вперед и побарабанил пальцем по папке, лежащей на столике,
разделявшем нас.
- Биофф одной ногой стоит в могиле. Свидетельства, собранные сыщиком,
бывшим сотрудником ФБР, которого я нанял с согласия ГКА, уже направлены в
налоговое управление.
Боб подтолкнул мне папку.
- Вот копия для вас.
Я взял папку и заглянул внутрь. Копии писем Брауна и Биоффа, заявления от
недовольных членов профсоюза, и ничего больше. Кроме одной вещи: фотокопия
чека, выписанного на имя Биоффа. Чека на сто тысяч долларов и подписанного
Джоном Шенком.
- А Шенк?..
- Вице-президент студии "XX век Фоке", - произнес Монтгомери, опять
улыбаясь, как убийца.
- Как ваш сыщик добыл это? Он пожал плечами.
- Ходят слухи, что информация просачивается из официальных источников
ИАТСЕ.
- Но это же незаконно.
- Так же, как и вымогательство.
Я отбросил ему папку.
- Так вы думаете, Биофф этим занимается? Вымогательством денег у
кинодельцов? Продавая им страховки, предотвращающие забастовки?
Боб снова пожал плечами, попыхивая трубкой.
- Но для студий это дешевле.
- Ну, да, - ответил я, оглядываясь. - Это - денежная жизнь.
Он выпрямился, рассвирепев.
- Не судите Голливуд по этим меркам. Я очень и очень счастливый человек.
Рядовые члены профсоюзов в этом городе - от имени которых якобы Биофф и Браун
выступают - простые рабочие люди. Они заслуживают лучшей участи, чем быть
проданными.
- Но неужели этот маленький сводник настолько могуществен, чтобы
шантажировать такого человека, как Шенк?
Уверенно кивнув, Боб заявил:
- Или Тальберга, или Маейра, или Джека Уорнера... Кого угодно. Не забывайте,
что Биофф прибрал к рукам всех кинодеятелей. Он один может закрыть любой театр в
любом крупном городе страны. А несколько дней подобной деятельности могут
привести к такому взрыву, от которого студиям не оправиться.
- Но если у налогового управления есть доказательства, то они могут привлечь
Биоффа.
- Возможно. К примеру за неуплату налогов, но мне необходимо поставить
Биоффа на место. Его закадычный приятель Браун всегда очень убедительно говорит,
а условия для рабочих в профсоюзах такие унизительные, что Биофф или Браун могут
продать человека, а он даже не будет знать об этом.
- Так вам бы хотелось опорочить Биоффа, добиться, чтобы он и Браун не смогли
примкнуть со своим профсоюзом ни к какой другой партии. В особенности для того,
чтобы актеры больше не попадали в их грязные руки.
- Да. Но слово "опорочить" здесь не совсем подходит. - Он потряс трубкой. - Я
хочу его разоблачить.
- Понятно. Поэтому вы связались с Пеглером.
- Конечно. Он - желтый журналист. Любитель скандалов. Но в данной ситуации
мне именно этого и нужно.
- У вас есть Пеглер. Я вам не нужен.
- Мне нужен хороший человек в Чикаго. И Пеглеру.
- Но вы уже наняли частного детектива.
- Да, он - представитель местных властей. Нат, правление ГКА разрешило мне
потратить пять тысяч долларов, чтобы разоблачить Биоффа. Видите ли, я убедил их,
что если расследование не подтвердит моих предположений о том, что Биофф -
очень кислое яблоко, я лично возмещу эти пять тысяч.
- Пять кусков? И сколько из них вы уже потратили?
- Я просто вам скажу, что намеревался предложить вам чек на тысячу долларов к
тем двум сотням долларов, что вы уже получили, плюс расходы. А если ваша тысяча
иссякнет, я обещаю вам другую.
Во рту у меня пересохло.
- Это большие деньги.
На этой неделе мне предлагали еще более крупные суммы, но все дело было в том,
что, в отличие от Эдди О'Хары, Монтгомери был жив.
Монтгомери помахал своей трубкой и был удивительно убедительным: он бы смог
впарить кому-нибудь "форд" за "бьюик".
- Ваша задача - просто быть уличным щеголем и посещать те места, которые
интересуют Компанию Нитти. Ваше задание будет держаться в тайне. Просто
разговаривайте со знакомыми людьми, выясняйте то, что можете, и приготовьте для
меня секретное сообщение. Вам не надо будет приходить в суд. Ваше имя нигде не
будет упоминаться. Но информация будет передана федеральным агентам, правлению
ГКА и, возможно, просочится в газеты.
- И мое имя никак не будут связывать со всем этим?
- С одним лишь исключением. Мы понимаем, что вы однажды арестовывали
Вилли Биоффа.
- Но это всем известно.
- Неужели?
Конечно. Его обвиняли в сутенерстве. Я его арестовывал.
Монтгомери улыбнулся.
- Мы это слышали. Замечательно, что наша информация подтвердилась.
- А где вы собрали информацию обо мне? Как, черт возьми, вы с Пеглером
вышли на меня?
- Это так важно?
- Господи! Дьявол! Ну, конечно! Вы разговаривали с агентами налоговой
инспекции, ваш частный детектив - человек ФБР. Вы попросили их порекомендовать
вам надежного, знающего преступный мир чикагского частного детектива. Они
посоветовались с кем-то, кто может такого человека знать. Им оказался Элиот, а уж он
указал на меня. Мой старый приятель Элиот, конечно, вспомнил, как я
разглагольствовал о том, насколько я ненавижу эту маленькую свинью с толстым
членом, этого сводника Биоффа! Он вспомнил, как я рассказывал, что однажды уже
арестовывал его, а потом Элиот передал это все вам!
- Мистер Геллер! Вы настоящий детектив!
- Мистер Монтгомери. Черт возьми! Вы только что наняли меня!
Этим же вечером, чуть позже девяти часов, одетый во взятый напрокат смокинг,
который Монтгомери прислал мне, я вышел из "Рузвельт-отеля". Дул тихий ветерок,
пахнущий океаном. Я взял такси.
- Шестьдесят шесть, десять, бульвар Заходящего солнца, - сказал я шоферу, и
мы поехали по ночному городу, освещаемому неоновыми огнями, отчего было светло
как днем.
Монтгомери взял на себя расходы на этот вечер, который, при удачном стечении
обстоятельств, мог стать рабочим. Он хотел, чтобы я посетил "Трокадеро" - одно из
самых шикарных мест в Голливудде, потому что Биофф, Браун и Дин частенько
собирались там. "Трок" принадлежал, как это всем было известно, Уильяму - Билли
Уилкерсону. Это он превратил улицу Стрип в то, чем она сейчас была - кричащую,
дорогую ловушку для туристов и "звезд", и будущих "звезд", которые искали себе
рекламу, потому что "Трокадеро" и "Вандом" (сам Уилкерсон обычно завтракал в
"Троке") всегда были под прицелом охочих до жареных фактов репортеров. К тому же
Уилкерсон также был редактором и издателем "Дейли репортер". А так как он всегда
хотел оставаться в хороших отношениях с Биоффом и Брауном, то никакой негативной
информации, касающейся профсоюза работников сцены и нашей Несвятой Троицы,
которая прибрала к рукам этот профсоюз, в печать не просачивалось.
- Надо Бога благодарить за Артура Унгера, - сказал мне Монтгомери.
- Вы имеете в виду того парня, который привлек внимание Пеглера к проделкам
Биоффа? - спросил я, вспомнив, что фельетонист упоминал имя редактора
"Вэрайети". - Но почему такой крупный газетчик, как Уилкерсон, боится Биоффа и
его дружков?
- Потому что во власти Биоффа и Брауна вывести всех работников его кафе на
забастовку. Единственный раз Билли позволил себе слегка наехать на Биоффа; это
когда он назвал маленького сводника "Таким типом человека, которым ИАТСЕ не
может гордиться". - Монтгомери задумчиво помолчал. - Но ветер уже может дуть в
другую сторону, - продолжил он. - Как раз вчера в "Репортере" был напечатан
материал, критикующий, впрочем, довольно мягко, методы ИАТСЕ. Я удивлен, что это
напечатали.
Я противился даже мысли о том, что в Голливуде у меня будут какие-то контакты с
Биоффом, Брауном или Дином, но Монтгомери убедил меня, что это даже безопаснее
для меня.
- Не стоит скрывать того, что вы приехали в Калифорнию, и не надо бояться, что
кто-то начнет доискиваться до причины вашего приезда. Надо придумать историюприкрытие,
легенду о вашем здесь пребывании. Тогда вы сколько угодно сможете
встречаться с этими джентльменами из профсоюза работников сцены, а возможно, они
пригласят чикагского парня посидеть за их столом. И уж в этом случае разболтают
побольше, чем просто расскажут историю о том, как Браун пролил бутылку
импортного пива.
- Биофф знает, как я его ненавижу, - сказал я, покачав головой. - Брауна я едва
знаю. С Дином у меня были кое-какие контакты, и мы с ним чуть ли не приятели.
Черт, я встречался с его девушкой Эстелл до того, как она стала его девушкой, вот и
все. Надо признать, мне было бы неплохо улучшить отношения с Биоффом, если уж я
собираюсь вертеться вокруг них, но как бы вы все ни рассчитали, я не буду надеяться
на то, что они уступят нам дорогу.
- Посмотрим. Во всяком случае, вы получите возможность узнать, как
роскошествуют эти люди. Я упоминал двухпроцентный налог на доходы, которым они
обложили всех членов профсоюза?
- Нет...
- С тридцать шестого года у всех работников своего профсоюза они вычитают два
процента заработка. Только с этого они получают миллион долларов в год.
- Господи! Вот это масштабы!
- Да-а. А если они запустят свои руки в ГКА, то соберут еще более богатый
урожай. Проверьте "Трокадеро". Вы увидите, как профсоюзные лидеры
международной ассоциации растрачивают с трудом заработанные простыми
работниками деньги, ушедшие на уплату членских взносов.
"Трок" был длинным, несуразным зданием белого цвета в колониальном стиле с
красной черепичной крышей. Средняя часть дома была самой большой, по бокам
примостились одинаковые пристройки поменьше. Венчал все сооружение совершенно
неуместный флюгер. Перед домом был натянут полосатый навес, а прямо над ним
красовалась неоновая надпись "Кафе Трокадеро", причем казалось, что приделали ее
наспех. Пониже светилась еще одна вывеска - "Музыка Фила Омана", - но буквы
были уже поменьше. Перед зданием рядком стояли кадки с цветами - как шеренга
карликов на Всемирной выставке. Эта мешанина архитектурных стилей и нелепые
украшения, впрочем, не говорили ничего особенного о заведении. Вы могли миновать
этот дом, как большинство сооружений здесь, даже не обратив на него внимания.
Голливудская привычка хвастаться и выставлять все напоказ напоминала обычай
здешних жителей раскрашивать стены домов в разные цвета.
Цветной швейцар в белом форменном двубортном кителе из полотна, с золотыми
побрякушками на плечах, пропустил меня внутрь. В Чикаго я бы не обратил на такого
парня внимания, но я был в Голливуде, поэтому, не смущаясь, дал ему десятицентовую
монету на что он сквозь зубы проговорил мне: "Спасибо, сэр". Может, открывание
дверей стоило здесь дороже? В темном помещении в парижском стиле я улыбнулся
девушке из гардероба. Уж лучше бы ей дал десять центов. У нее были короткие
темные волосы и очаровательная улыбка. К сожалению, у меня не было шляпы, чтобы
сдать ее в гардероб, поэтому я остановился у бархатной веревки. Распорядитель
спросил, заказано ли у меня место, на что я ответил, что заказано, если только Роберт
Монтгомери, который пообещал мне все организовать, не забыл это сделать.
Конечно, это ни на кого не произвело впечатления, и на меня в том числе. Но
столик был заказан, хотя его надо было подождать минут пятнадцать, поэтому я
спустился вниз по лестнице, которая вела в бар. Был вечер четверга, но народу было
хоть отбавляй. Постоянные клиенты толпились у стойки бара. Поскольку я был один,
то я быстро нашел место, где можно было постоять и заказать стаканчик рома и
жареной кукурузы. Французское убранство здесь уступило место американскому
колониальному: кругом красно-черная шотландка, медная утварь. В Чикаго все было
по-другому. Здесь не видно было кинозвезд, лишь некто, кто мог быть Цезарем
Ромеро, попивал в углу коктейль с маленькой "звездочкой", вот и все.
Но вот меня пригласили наверх. Большинство из посетителей были в вечерних
туалетах. На мужчинах, в основном, были смокинги, иногда белые пиджаки, на
женщинах - изящные платья с черными блестками, платья из серебряной парчи,
бархата, с перьями, из шелка, украшенного мехом. Лишь в какой-нибудь колонии
нудистов вы могли увидеть больше обнаженного женского тела, чем здесь.
Жаловаться мне было не на что.
Последний раз я ел в десять часов. И уж поскольку платила за меня кинозвезда, то
я позволил себе заказать омара, который, впрочем, оказался не таким вкусным, какого
я едал в "Ирландии" Кларка и в "Онтарио". Я вытирал масло с подбородка, как вдруг
кто-то похлопал меня по плечу.
Подняв глаза, я увидел голубоглазую блондинку в черном платье, из выреза
которого вываливалась грудь. Не очень-то красиво, но первое, о чем я тогда подумал,
что, наверное, любой мужчина в такой ситуации был бы несколько ошарашен.
- Не хотите присоединиться к нам? - спросила она нежным невинным голоском.
Я повернулся на своем стуле и вдруг обнаружил, что Монтгомери заказал мне
столик в своеобразном месте: недалеко, в угловом кабинете, сидели Ники Дин,
Джордж Браун и еще одна девица с вызывающими рыжими волосами, в белом платье
и с... догадайтесь сами, с чем.
Дин слегка улыбнулся - совсем чуть-чуть - и помахал мне. Это был
круглолицый мужчина в шикарном белом вечернем пиджаке, с зачесанными назад
черными волосами, - ну прямо Эдвард Дж. Робинсон. Даже когда он сидел, было
видно нелепое сочетание высокого стройного тела и толстой круглой физиономии.
Перед ним стоял бокал со спиртным, в руке он вальяжно держал сигарету. Рядом с ним
сидела рыжеволосая, а рядом с ней восседал Джордж Браун. Он был в смокинге, очках
в тонкой оправе; у него было три подбородка. Браун был толстым и казался мягким
человеком. В глаза сразу бросалась батарея пивных бутылок, стоящих перед ним; у
полдюжины были различные иностранные наклейки. Он как раз наливал пиво в
стакан.
- Нат Геллер, - сказал Ники Дин, оценивающе рассматривая меня своими
темными, красивыми глазами, которые были самыми привлекательными в его лице.
Блондинка уселась рядом с ним. Я стоял, держа в руках бокал с ромовым коктейлем.
- Ники Дин, - протянул я. - Кто же следит за твоим хозяйством?
Под хозяйством Дина я подразумевал "Колони клаб", его заведение на Раш-стрит,
в котором внизу находились ресторан и бар, а наверху - казино, его чудесный
изысканный дом.
- Моя девушка Эстелл, - вдруг сказал он, как будто не слышал моих слов;
грудастая маленькая блондинка с любовью улыбнулась ему, перебирая пальцами его
прилизанные черные волосы. - Ты помнишь Эстелл?
Значит, Эстелл говорила ему обо мне. - Я водил с ней знакомство в те дни, когда
занимался ворами-карманниками, - ответил я, нервно улыбаясь и пожимая плечами.
- Занятная девочка. Умна, как черт.
- Занятная. Умная. Конечно, она такая. Мне ее не хватает. Садись, Геллер.
Подсаживайся к Дикси. Я так и сделал.
- Привет, Дикси, - сказал я.
- Здорово, - ответила Дикси, мельком взглянув на меня. Но она была из тех
девушек, мимолетный взгляд которых сулил часы удовольствия.
Браун допивал пиво. Официантка в черно-белой униформе, открывающей ноги,
подошла к столику. Она принесла Брауну еще три бутылки пива с новыми
наклейками, а пустые поставила на поднос. Толстяк вручил ей стодолларовую купюру
и произнес:
- Скажешь, когда деньги кончатся. Последнюю пятерку оставь себе, крошка.
Она поблагодарила его и ушла, а Браун посмотрел на меня.
- Я тебя знаю, - заявил Браун, прищуривая свои покрасневшие глазки. Впрочем,
нос его тоже был красного цвета. - Ты - сыщик.
Девицы посмотрели на меня.
Дин выпустил колечко дыма и промолвил:
- Как ты оказался в Тинселтауне?
- Бизнес. А вы, ребята, что здесь делаете? Дин улыбнулся Брауну, но тот не
смотрел в его сторону: он наливал себе пиво. Дин ответил:
- Мы здесь работаем. В профсоюзе работников сцены.
- Серьезно? Тут можно мошенничать? Браун рыгнул, прикрывая рот рукой.
- Это не мошенничество, - заявил он с негодованием. - Мы служим рабочим
людям. Без нас они были бы под угрозой. Работодателю можно доверять только тогда,
когда вы пожимаете друг другу руки. Но когда он отпускает вашу руку, вы для него
больше не существуете. Вот тут-то и появляемся мы. Извини.
Браун не зря сидел сбоку: он встал и вышел.
- Пошел в комнату для мальчиков, - объяснила мне рыжая. - Он это
проделывает каждые полчаса.
- Вы можете по нему часы проверять, - промолвила блондинка.
- Девочки! - прикрикнул Дин, и это означало, что им следует помалкивать. - А
что за бизнес у тебя здесь. Геллер?
- Брожу тут в поисках дочери, не своей, конечно. Один толстосум из Голд-Кост
нанял меня, чтобы я разыскал его малышку. Она где-то здесь, хочет попасть в кино.
- А я - актриса, - вдруг заявила блондинка. Рыжая предпочла не говорить о
своем занятии.
- Да здесь полно актрис, сам увидишь, - сказал Дин. - Что-нибудь удалось
узнать?
- Да. У отца был ее старый адрес, который он проверил. Выяснилось, что она гдето
подрабатывала статисткой. Я проследил за ней с помощью ГКА.
У Дина даже мускул на лице не дрогнул при упоминании Гильдии киноактеров.
Просто он спросил:
- Так она вернется домой?
Я отрицательно покачал головой.
- Не думаю. Мне дали для нее денег, и, думаю, ей их хватит еще месяцев на
шесть.
Кстати, эта история была отчасти правдивой: если вдруг Дину придет на ум
проверить мои слова. Разница была лишь в том, что эту работу мне поручили пару
месяцев назад, по телефону, в Чикаго. Этим утром я позвонил папаше - денежному
мешку и спросил его, не хочет ли он, чтобы я поискал его дочку, пока я здесь. Он
согласился и попросил выдать ей чек на пять сотен, если она нуждается в деньгах,
пообещав вернуть мне эту сумму, когда я вернусь, и заплатить еще. Разговор о поисках
девушки через ГКА был пустым трепом, хотя она оставила свой новый адрес у своей
старой хозяйки. Монтгомери все это проверил, и она дала ему этот адрес. Легенда
была подходящей.
- Если она хорошенькая, - сообщил Дин, - ей не понадобятся их деньги.
Блондинка медленно попивала из своего стакана, рыжая опустила глаза. Мне
показалось, что в них увидел презрение. То ли к Дину, то ли к самой себе, а, может, ко
всему миру - не знаю.
- Может, ты и прав, - сказал я. - Но она взяла деньги.
Дин пожал плечами. В другом конце зала заиграл оркестр. Они играли "Я буду
искать тебя".
Вернулся Браун и втиснул свою огромную задницу на скамью.
- Где официантка? Мне нужно еще пива. Никто не ответил ему.
- Хочешь потанцевать, Дикси? - спросил Дин.
- Конечно, Ники.
Он покосился в мою сторону своими темными глазами.
- Потанцуй с ней. Геллер. Это звучало как приказ.
- С удовольствием.
Я провел Дикси мимо столиков к танцевальной площадке и прижал к себе. От нее
хорошо пахло, как от свежего сена. Мне было противно думать о том, как Дин
обнимает ее.
Дикси заговорила первая:
- Правда, Ники замечательный?
- Он просто душка.
- Конечно. О, посмотрите. Это Сидни Скользкий.
- Кто?
- Сидни Скользкий, фельетонист! Вот бы вы были кем-то. Мое имя попало бы в
газеты!
- Когда я смотрел на себя в последний раз, я был кем-то.
Она посмотрела на меня, слегка смущаясь.
- Извините. Я не подумала, что это прозвучит грубо.
- Все в порядке, Дикси. Мне можно называть вас Дикси?
- Конечно. А как мне обращаться к вам?
- В любое время, когда захотите.
Она хихикнула, прижимаясь ко мне. Мы двигались по Аленькому пятачку среди
танцующих; протанцевали три или четыре номера. Выяснилось, что Дикси -
сценическое имя девушки, вторая половина которого, ее фамилия, была Флайер. Она
так и не призналась, какое было ее настоящее имя.
- Ой, посмотрите! Это Барбара Стенвик и Роберт Тейлор.
Я посмотрел и увидел их. Они сидели вместе за маленьким столиком и не казались
необыкновенными.
- Разве это не замечательно, - сказала она, - что здесь к ним никто не
пристает? Надеюсь, что когда я стану знаменитостью, мне все время не будут
досаждать поклонники с просьбой дать автограф?
- В мире есть проблемы похуже, - пробормотал я, заметив, что Дин наблюдает
за нами. Брауну до нас не было дела: он пил очередную порцию пива.
- Конечно, есть. Послушайте, а вы мне нравитесь. Скажите еще раз, как вас
зовут?
Я сказал ей. Тут оркестр замолк, и мы вернулись к столику. Я подождал Дикси и
помог ей сесть рядом с Дином, а потом присел рядом с ней.
- А вы хорошая пара, - заметил Дин.
- Спасибо, - ответила Дикси. Я ничего не сказал.
- Похоже, у нас одинаковый вкус на женщин, - произнес Дин с мимолетной
холодной усмешкой. - Где ты остановился?
- Не понял?
- Пока ты здесь, в городе. В каком отеле ты остановился?
- "Рузвельт", - ответил я.
На сей раз улыбка Дина была удивленной.
- Ха! Да это же заведение Джо Шенка.
- Что ты имеешь в виду?
- Один парень, наш знакомый, - сказал Дин, посматривая на Брауна, но тот не
смотрел в его сторону. - Ему принадлежит этот отель, ему и еще нескольким ребятам.
Надо сказать, у Монтгомери было своеобразное чувство юмора.
- Мистер Дин! - вдруг его окликнул кто-то. Я обернулся и увидел щегольски
одетого, невысокого человека с усами, в вечернем костюме. Почти кланяясь, он стоял
перед нашим кабинетом. Казалось, что он нервничает, что он испуган.
- Привет, Билли, - сказал Дин таким тоном, будто пара кубиков льда упала в
пустой стакан.
- Чувствую облегчение, увидев вас здесь на вашем старом месте, - сказал
человек. - Я боялся, что не встречу вас здесь некоторое время.
- Да, мы - веселые люди, - ответил Дин. - В этот день, в нашем-то возрасте.
Хотелось бы остаться в добрых отношениях с нашими друзьями.
Человек подошел ближе.
- Позвольте мне объяснить.
Дин ничего не ответил.
- Какую бы ошибку я ни совершил, я готов сделать все, что вы прикажете, чтобы
исправить ее, - едва слышно проговорил человек, стараясь, как мне казалось, чтобы
никто не заметил его унижения. - Просто было одно неудачное обстоятельство:
новости профсоюза освещал новый человек.
- А кто босс, интересно? - проговорил Дин.
- Я знаю, что должен взять на себя ответственность за это. Из-за этой истории
получается, что я нарушил свое слово. Но, пожалуйста, поверьте мне, я не имел
намерения не заботиться о ваших интересах, как вы заботитесь о моих.
Дин молчал.
- Это была ужасная ошибка, - продолжал человек в тишине, - и я хочу
исправить ее. Пожалуйста. Приказывайте мне.
- Забудь об этом. Все забыто. Маленький человек улыбнулся, ежась от своего
унижения. Он попрощался и быстро ушел.
- Кто это был? - спросил я.
- Билли Уилкерсон, - ответил Дин. - Ему принадлежит этот ресторан.
И "Голливуд репортер". А речь шла о той негативной заметке об ИАТСЕ, которая
проскочила вчера в "Репортере". Ребята попали в цель.
Через мгновенье Браун принялся выбираться из-за своего столика, сказав:
- Извините.
- В любом случае. Геллер, - заговорил Дин, - у вас здесь наверняка нет
машины. Может, нам подвезти вас в отель?
Не думаю, что за этим что-нибудь крылось. А если что и было, я придумаю выход,
поэтому я ответил:
- Было бы отлично.
- Может, ты захочешь показать Дикси свои картины?
Поигрывая волосами Дина, Дикси робко мне улыбнулась. Может, у нее и было
будущее как у актрисы. Не знаю, даже если я и приму игру Дикси и Дина. В любом
случае, дорогая, вы разочаруетесь во мне.
Браун вернулся и пристроил свой жирный зад на сиденье. Потом сказал:
- Тебя хочет видеть Вилли - пока ты здесь. Сначала я даже не понял, что он
обращается ко мне. Потом Браун повторил, сказал, что он позвонил Вилли домой,
чтобы сообщить, что Уилкерсон покорился. Я спросил:
- Так и Биофф тоже здесь?
- Конечно, - ответил он. - Правда, неофициально, но здесь.
- У нас с Вилли в прошлом было дело.
- Да уж, - проговорил Дин. - Вы ненавидите друг друга.
- Нет людей, которых бы я ненавидел, - сказал я, попивая ром. - Я не видел
Вилли много лет. Если у него все хорошо, я желаю ему добра.
- У него все в порядке, - заметил Дин.
- В любом случае, - сказал Браун, вытирая с лица пену, - он хочет тебя видеть.
- С чего он вдруг захотел со мной встретиться?
- Не знаю. Позвонив ему, я заметил, что мы встретили тебя. Он хочет, чтобы ты
приехал к нему.
- Я завтра днем уезжаю.
- Съездишь к нему в Бель Эйр утром. Черт, да я сам тебя туда свожу. Он говорит,
что ты на этом заработаешь как минимум стольник.
Одна мысль о том, что Джордж Браун поведет машину, приводила в ужас.
Но я сказал:
- Позвони ему еще раз и скажи, что, конечно, приеду.
- Позвоню - через полчасика, - ответил Браун и взял новую бутылку.
Как оказалось, проблем с Брауном, ведущим автомобиль, не существует: у него
был личный шофер и большой сверкающий "кэдди" - "кадиллак". Я старался никак
не связывать этот факт с тем, что последний черный автомобиль, в котором я ехал,
принадлежал О'Харе. К тому же тогда дело происходило в сером, холодном Чикаго, а
сейчас я был в теплом, Солнечном Голливуде.
В "кадиллаке" можно было спокойно вытянуть ноги, правда, мешал еще один
пассажир, который примостился между нами на полу: ящик со льдом и пивом. Было
уже десять часов утра, и Браун занимался своим обычным делом. Возможно, басня о
том, что он за один день выпивает сто бутылок пива, вовсе и не была преувеличением:
похоже, это было даже преуменьшением.
Наверное, причина крылась в его постоянном пьянстве, но по нему нельзя было
сказать, что накануне он пил. На нем был надет мешковатый коричневый костюм, его
щеки были красными, не говоря уже о его носе. Мы направлялись в Вествуд, который
находился на другой стороне Беверли-Хиллз, и у нас было достаточно времени
поговорить.
- Так у тебя есть какие-то соображения, почему Вилли хочет меня видеть?
- Не представляю, - весело ответил он, держа в руках бутылку. - Но у Вилли
всегда бывает веская причина.
- Вы долгое время были партнерами. Потягивая пиво, он кивнул.
- Долгое время.
- Даже раньше вашей бесплатной столовой? В тридцать втором профсоюз
работников сцены, а точнее, профсоюз Брауна и Биоффа, открыл в Лупе, на
пересечении улиц Рэндольф и Франклин, в двух кварталах к западу от Сити-Холла,
бесплатную столовую. Сто пятьдесят рабочих, членов профсоюза, платили за обед по
тридцать пять центов. К этим деньгам добавлялись пожертвования от других
владельцев организации и продукты от местных торговцев. Благодаря этому двести
пятьдесят безработных могли получать бесплатные обеды.
- Да, конечно, - ответил Браун. - Еще раньше Вилли занимался профсоюзом
мясников - изготовителей кошера, а я - торговцами птицей.
- Но ты в то время уже был главой профсоюза работников сцены?
- Конечно. Моя "торговля птицей" была лишь побочной деятельностью. Нет,
бесплатная столовая научила меня слушаться Вилли. Я понял, что у Вилли есть голова
на плечах. Это была чудесная идея - организовать бесплатную столовую.
- У тебя появилось множество друзей, - согласился я. - Отличная реклама.
На обвисшей физиономии Брауна появилась гордая улыбка.
- И даже близость к Сити-Холлу не мешала нам. Вилли любит говорить:
"Никогда не видел проститутки, которая была бы сытой, и никогда не видел политика,
который не был бы проституткой. Так пусть политики сожрут друг друга. И
репортеры".
Это кафе принесло много пользы нашим героям, особенно если принять во
внимание, что повара под командованием Биоффа и Брауна готовили изысканные
блюда для знаменитостей, политиков и журналистов. Их угощали, например, жареной
уткой в апельсиновой глазури, отличной грудинкой и бифштексами. Но вот ведь черт:
даже такой циничный тип, как я, отдавал им должное: ведь безработные получали у
них еду, в то время как остальные обездоленные ели Бог знает где, если вообще ели.
Хотя я всегда подозревал, что Биофф и Браун получали куда больше выгоды от всех
этих дел, чем просто дружелюбное отношение к ним политиков и прессы.
Тремя бутылками пива позже мы въехали в Вествуд, который был почти таким же,
как Беверли-Хиллз, с той лишь разницей, что там было больше транспорта. Поместье
Биоффа, к которому мы свернули с подъездной аллеи, было огромным двухэтажным
зданием из камня и дерева в стиле ранчо, которому (как сообщил мне Браун) Биофф
даровал титул "Ранчо Лори" - в честь его жены. Мне не сразу пришло в голову
сравнить его с особняком Монтгомери, но по сравнению с моей комнатенкой в отеле
"Моррисон" это был настоящий рай. Маленький сводник с Саут-Холстед-стрит попал
в Голливуд.
Я направился вслед за Брауном, и мы обогнули возделанные, слегка влажные
земли. Одинокое дерево отбрасывало тень. А за ним, откинувшись на шезлонге, возле
бассейна в форме фасолины и размером чуть меньше озера Мичиган, возлежал Вилли
Биофф. Я всегда думал, что он был толстяком, догадывался, что он был жирным, но
предполагал, что он не был таким отвратительным, как Джордж Браун. Его
бочкообразная грудная клетка была покрыта жесткими верными кудряшками, как и
его мускулистые руки и ноги; у него не было шеи, он был коренастым, крепким, как
борец: не зря же, в конце концов, он боролся за профсоюз. Я помню, что раньше его
тело под черными волосами напоминало иллинойское тесто, но сейчас оно было
покрыто темным калифорнийским загаром. На нем были плавки цвета долларов,
кроваво-красные домашние тапочки (на его теле не было ни капли воды: подозреваю,
что он не очень-то много плавал) и солнечные очки. В одной руке он держал сигарету,
а в другой - бокал воды со льдом.
Когда мы подошли к нему, он быстро поднялся, широко улыбнулся и протянул мне
руку.
- Спасибо за то, что ты сюда приехал. Геллер. Мы пожали друг другу руки. Его
рукопожатие было сильным, сильнее моего.
- Я удивился, когда ты меня пригласил, Вилли. Мы с тобой не самые близкие
приятели.
Он замахал руками, взял с соседнего шезлонга бледно-желтый смятый бархатный
халат и накинул его на себя. Биофф снял солнечные очки и надел обычные, в оправе
восьмиугольной формы, которые он вытащил из кармана халата.
- Я однажды предложил тебе оставить прошлое позади. Я говорил это тогда и
повторяю теперь.
- О'кей!
Вилли поднял тяжелый нехороший взгляд на Брауна и сказал:
- Я хочу поговорить с Геллером наедине.
- Конечно, Вилли. Я посижу у бассейна.
- Почему бы тебе не пойти в контору?
- Пятница - неподходящий день. Ты же знаешь.
- Ты должен быть там.
- Послушай, Вилли, я просто посижу у бассейна. Ты можешь послать боя за
пивом?
- Почему бы тебе не посидеть в твоей машине и не попить своего собственного
пива?
Похоже, Браун был больше огорчен, чем смущен этой перебранкой. Он ушел, не
говоря больше ни слова. Вилли пригласил меня в дом. Мы прошли через стеклянные
двери в большую белую современную кухню.
- Ты должен меня простить за этот разговор с моим партнером, - промолвил
Биофф. - Он иногда бывает дурак-дураком. Хочешь чего-нибудь выпить?
- Нет, спасибо.
- Я дал служанке выходной, - заявил Биофф, как будто была необходимость
объяснять мне, почему на кухне и в доме никого не было. - Моя жена с детьми
уехала в наш дом в Канога-Парк. Я присоединюсь к ним сегодня позже, на весь уикэнд.
Но сначала я хотел встретиться с тобой.
- Почему, Вилли?
- Дойдем и до этого. Пошли со мной. Для места, называемого "Ранчо Лори", где
все было напоказ, здесь было по-настоящему красиво. Мы прошли по роскошному
ковру в официальную гостиную: антикварная мебель, никакого тебе раннего
американского стиля, картины в духе старинных мастеров, китайские вазы. Кстати,
казалось, что они установлены на что-то неподвижное.
В жизни не предполагал, что я когда-нибудь окажусь в спальне Биоффа, но что бы
я там себе ни думал, спальня была выполнена в стиле Людовика XV. Он провел меня в
небольшую комнатку, где хранилась его одежда. Там висели десятки, дюжины сшитых
портными костюмов, на обратной стороне двери висели галстуки, которые, кажется,
перевешивали дверь. Галстуков были сотни - разных цветов, разных форм, моделей.
За всем этим наблюдали модные шляпы, уложенные на длинной полке вдоль стены.
Ботинки, сверкающие, как черные зеркала, закрывали почти весь пол. Я было подумал,
что Биофф хочет переодеться, но это было не совсем так.
- Что ты думаешь о моих галстуках? - спросил он, поводя рукой вдоль рядов
одежды.
- Они отличные, Вилли.
Биофф посасывал сигарету, улыбаясь, с чувством огромного удовлетворения.
Потом он проговорил:
- А как тебе нравятся мои костюмы? - Отличные. И шляпы тоже. Как и твои
ботинки. Он взглянул на меня и улыбнулся - слегка. - Я не просто показываю все
это. Я хотел поделиться всем этим с тобой. Ты ведь сам был бедным чикагским
пареньком. Ты можешь оценить, какой сладкой стала моя жизнь по сравнению с тем,
каким дерьмом она была раньше.
- Конечно.
Мы вышли из гардероба, и я присел, пока он в ванной надевал брюки и белую
рубашку с короткими рукавами. Я, задумавшись, курил. Потом мы спустились вниз и
вскоре оказались в обшитой сосной библиотеке, которая неприятно напоминала
кабинет Монтгомери. Единственной разницей было то, что у Биоффа не висели
фотографии со сценами охоты. Вместо этого Вилли украсил стены снимками с
пейзажами ("Это я снимал", - гордо сказал он мне). Кожаная мебель была
нормальных размеров и черного, а не коричневого цвета. На диване корешком вверх,
как бы занимая место для кого-то, лежала книга:
"Капитал" Маркса. Не думаю, что такую книгу можно было бы увидеть у
Монтгомери. Впрочем, я и здесь не ожидал ее увидеть.
Я сел рядом с книгой.
- Ты это читаешь, Вилли?
- Великий человек написал эту книгу, - сказал он, смутившись. - Мы
обязательно будем жить так, как писал он.
И тогда у нас у всех будут огромные шкафы, набитые костюмами, галстуками,
шляпами и ботинками.
- Так почему я здесь, Вилли? Кроме того, чтобы посмотреть твои костюмы,
галстуки, шляпы и ботинки.
Он уселся рядом со мной.
- Ты ведь все еще думаешь, что я низкий, грубый мужик, правда?
- Вопрос не в том, как ты приобрел китайские вазы, Вилли. Вопрос в том, чем ты
за них заплатил.
Биофф насмешливо улыбнулся: таким я его помнил.
- Ты уверен, что ты из Чикаго? Господи, Геллер ты же знаешь, что я прошел
трудный путь. Я спал в каком-то закутке за дверью, и мой пустой живот ворчал, как
бродячая собака. Кто-то хорошо сказал: хлеб дорог, когда у тебя пустые карманы. Я
учился зарабатывать деньги любыми способами. Но теперь я живу по закону. Я много
делаю для здешних профсоюзов, забочусь о членах этих организаций.
- Почему ты считаешь нужным оправдываться передо мной? Я просто бывший
коп, который однажды взял тебя.
- Именно поэтому. Я хочу, чтобы ты понял, что я не держу против тебя зла. Ты
выполнял свою работу. Я выполнял свою. Черт, это была, по сути, одна и та же работа.
- Почему ты так считаешь?
Он пожал плечами.
- Мы оба поддерживали закон и порядок. Просто я делал это в публичном доме.
- Избивая женщин.
- Я в жизни не избивал женщин. Я всегда уважал женщин. Я временами
подторговывал проститутками. Разного пола. Как говорится, почти все бизнесмены -
это дешевые проститутки в чистых рубашках и сверкающих ботинках. - Его круглая
рожа засияла. - Только теперь я знаю более утонченные способы, чем просто битье.
- Наверное, жадные люди просто направили тебя по ложному пути.
- Иронизируй, сколько влезет, я - человек профсоюза. Я ищу для себя человека!
Осознанно или нет, но говоря это, он указывал большим пальцем на свою
бочкообразную грудную клетку.
- Почему я здесь, Вилли?
- Возможно, чтобы выполнить для меня одну работу.
- А что, в Калифорнии нет других детективов?
- Есть, конечно. Но они не из Чикаго. Когда Джордж позвонил мне прошлым
вечером из "Трока", я подумал: "Вот оно!" Это мой шанс.
- Что?
- Ты здесь. Ты знаешь, в чем заключается ирония?
- Мы встретились.
- Тогда ты сможешь оценить это. Ты знаешь, кто такой Вестбрук Пеглер? Во рту
у меня пересохло.
- Родственник иронии? - спросил я.
- Ты знаешь, кто он. Он сейчас в Чикаго. Он ищет возможность очернить меня.
Написать обо мне фельетон.
- Знаю, - признался я.
Только так я мог играть в эту игру.
Его поросячьи глазки за стеклами очков прищурились.
- Ты знаешь?
Я пожал плечами.
- Да. Пеглер заходил в мою контору. Он интересовался, действительно ли я
арестовывал тебя по делу о сводничестве несколько лет назад.
Биофф слегка побледнел и выпрямился.
- Что ты ему ответил?
Я снова пожал плечами.
- Я сказал "да".
- Вот черт! Ты описывал ему что-нибудь подробно?
- Нет. Это было так давно, Вилли. Он просто спросил, верна ли сплетня о том, что
тебя арестовывали за сводничество, и я сказал, что так оно и было. Вестбрук спросил,
был ли ты осужден, и я сказал, что был.
Вилли это не понравилось. Он встал и прошелся по комнате, подошел к
письменному столу, на котором стояли фотографии его детей в рамках, зажег сигарету
и нервно закурил. Но вот Вилли сказал:
- Я и не ждал, что ты скажешь мне что-нибудь другое. Спасибо за то, что
рассказал все, как было.
- Не за что.
Он уселся рядом со мной, держа в руке сигарету. Выражение его лица было до
боли искренним.
- Ты должен понять. Геллер. Федералы месяцами дышали мне в затылок. Я
должен был выступить как представитель ИАТСЕ - недавно, до того они донимали
меня своим жарким дыханием. О, я все еще занимаюсь делами. Но как бы со стороны:
я даже не могу заходить в свой чертов офис, можешь себе представить?
Так вот почему он ругал Брауна за то, что тот не идет в контору: он просто
завидовал, потому что не может пойти туда сам.
- Да, так вот об этом дерьме - о Пеглере. Стервятник. Я знаю, кто навел его.
- Кто?
- Эта сволочь Монтгомери. Этот сладкозадый актеришка.
Этот тип, полный иронии, выкручивался.
- Ты хочешь сказать, Роберт Монтгомери?
- Да, он. Этот сладкозадый, бездарный козел... после всего, что я для него сделал.
Новая новость!
- Но что? - переспросил я. - Что ты сделал для Монтгомери?
Он нахмурился, не глядя на меня, но мысль о Монтгомери, как мне казалось,
засела в его голове. Биофф произнес:
- Пару лет назад ГКА - Гильдия киноактеров - разослала по студиям послание
о том, что они теперь - законный трудовой профсоюз и хотят, чтобы о них знали.
Представляешь, они захотели войти в большую организацию - как взрослые дети. Так
мы, ИАТСЕ, я! - мы ходили биться за них.
- Вот это да!
- Да-а. Я тогда сказал этому ублюдку Майеру, что если он не признает ГКА, то
ИАТСЕ устроит в их защиту забастовку. Мои ребята-киномеханики могут вообще за
вечер уничтожить все кинопроизводство, знаешь ли.
- Я это слышал.
Его круглая физиономия стала краснеть.
- Благодаря мне, Майер признал эту паршивую маленькую гильдию, и
Монтгомери публично нас поблагодарил, а теперь, твою мать! Мы уже не так хорошо
к нему относимся и ко всем этим гомикам, лесбиянкам и красным в их клубе.
Это все Карл Маркс, или, точнее, его идеи о профсоюзах.
- Я тебе скажу, чья это на самом деле вина. Это Фрэнк. Фрэнк становится
слишком жадным.
Он упомянул Нитти. Биофф впервые признался, что он работал на Компанию. Он
случайно сболтнул это а я сделал вид, что не обратил на его слова особого внимания. Я
лишь спросил:
- Как так, Вилли?
- Он хочет расшириться, а сейчас неподходящее для этого время. Есть
соперничающая с нами группа под названием "Объединение технического персонала
студий", и они распространяют крамольные идеи среди рабочих ИАТСЕ. Но мы
связаны с ними, у нас очень много дел, и нам вовсе не до того, чтобы пытаться
похерить профсоюз, который не хочет быть связанным с нами.
- Но почему такой шум вокруг шоу-бизнеса? Что, нет рыбки покрупнее, более
подходящих профсоюзов?
И, как бы разговаривая с ребенком-копушей, он сказал мне:
- Геллер, что бы тебе ни говорили, людям не надо есть. Как говорится, людям
нужны только две вещи:
койки и зрелища, если, конечно, они могут при этом нарыть денег.
Философия сводника затмила могущественного голливудского агента.
- Послушай, - сказал он мне, - у тебя репутация меткого стрелка. Фрэнк
высоко тебя оценивает. Опять Нитти.
- Приятно это слышать, - заметил я.
- Тебя знают как парня, который умеет держать язык за зубами.
Вообще-то, они знали обо мне, по крайней мере по тому делу, когда я заливался на
свидетельских показаниях против двух продажных копов - телохранителей мэра
Сермака - Ланга и Миллера. Но на самом деле я и вправду сохранил несколько
секретов Для Фрэнка Нитти. Это было куда важнее, когда такие типы, как Биофф,
интересовались мною.
- Я ценю молчание, - заявил я.
- Как насчет того, чтобы заработать пару тысяч? Деньги так и летели ко мне на
этой неделе. Но мне хотелось знать, будет ли у меня время, чтобы их потратить.
- С удовольствием, - ответил я. - Каков ваш яд?
- Пеглер, - ответил он. Я этого ждал.
- Когда ты возвращаешься назад? - поинтересовался Вилли.
- Сегодня днем, - сказал я. - Я буду в Чикаго завтра утром.
- Отлично. Я хочу, чтобы ты кое с кем встретился.
- По какому поводу?
- По моему. Я хочу, чтобы ты выяснил, пытался ли Пеглер встретиться с ними, а
если он с ними уже встречался, попытайся выбить из них, что они ему разболтали.
О Господи!
- А если он у них еще не появлялся, - продолжал Биофф, - предупреди, что
может появиться или он сам, или его подставное лицо. И скажи им, что если они ему
что-то скажут, то могут лечь спать и никогда не проснуться.
Я отрицательно покачал головой.
- Вилли, я выясню кое-что для тебя. С радостью. Но я никому не стану угрожать
по твоей просьбе. И я не хочу ничего знать об окончании этой истории, понятно?
Он улыбнулся - дружелюбно, как Санта-Клаус.
- Конечно, Геллер, конечно. Они сами должны обо всем догадаться. Как
говорится, когда ты ешь чеснок, он сам о себе заявляет. Тебя устроит получить штуку
сейчас и штуку после твоего отчета мне? Меня устроит отчет по телефону.
- О'кей!
- Перевести деньги на твой счет, или ты предпочитаешь наличными?
- Давай наличными.
- Посиди, а я принесу деньги. Да, кстати, Геллер. Никому ни слова об этом. Ни
Нитти, ни кому-нибудь еще. А если Ник Дин спросит о чем-то, скажи, что я хотел
узнать подробности убийства О'Хары. Я был знаком с Эдди и, конечно, мог захотеть
узнать от тебя, что там на самом деле произошло.
- Хорошо.
- Во всяком случае, я не хочу, чтобы Нитти знал, что я нервничаю из-за этого
Пеглера. Это будет нехорошо. Я и так на виду из-за этих федеральных налогов. Ты
будь осторожен. Как говорится, не оказывайся меж двух огней - погибнешь.
Ты будешь мне это говорить.
Он вышел и вскоре вернулся с тысячей долларов в сотенных купюрах, лежавших в
фирменном конверте ИАТСЕ. Я положил деньги в карман, ответил на его вопросы об
убийстве О'Хары - примерно так же, как капитану Стенджу, и вскоре он уже
провожал меня, обняв за плечи - ну прямо два приятеля из Чикаго!
- Хочешь, расскажу тебе, как ко мне приезжал Литл Нью-Йорк?
Луис Кампанья, прямо друг дома!
- У меня тут работает дождевальная установка. - сказал Биофф, показывая
рукой на свой дорогой зеленый газон, - а Кампанья, знаешь, он так любит природу...
- Я этого не знал.
- Да, у него ферма в Висконсине, он все время проводит на рыбалке, любит
гулять. Короче, он увидел мои дождевальные установки - они крутятся все время.
Кампанья спросил меня, что это, черт возьми, такое, я ему рассказал, и он решил, что
это отличные устройства. И попросил меня достать ему шесть сотен установок!
Я засмеялся.
- Я сказал ему, что шестьсот дождевальных установок могут залить водой все
городские парки Чикаго. А в холодную погоду они замерзнут. Но он настаивал, сказав,
что я могу списать затраты на профсоюз. Я позвал Официанта и попросил его
объяснить все Луису.
Официантом был Поль Рикка, про которого говорили, что он - второе лицо в
Компании после Нитти.
- И что? - спросил я.
- Рикка захотел триста установок, - сказал он и подвел меня к лимузину, в
котором его партнер пил пиво.
По пути он сказал мне, с кем надо встретиться в Чикаго.
Красавица в юбке с кринолином, покручивая солнечным зонтиком, - видение в
бело-розовых кружевах - робко просеменила к сиденью и с ленивой грацией сняла
свои красные туфли. Затем она отстегнула с волос шляпку. Тихие звуки "Лебединой
реки", наполнявшие воздух, стали усиливаться, темп возрастал. Красавица, чьи
белокурые волосы ниспадали на ее плечи в кружевах, стала спускать вниз чулок,
доходивший ей до колена. Для этого ей пришлось задрать юбку и согнуть ногу. Вот
упал второй чулок, а затем она женственным движением переступила свою упавшую
вниз юбку с кринолином. Она уже было собралась тем же движением избавиться и от
своих кружевных панталон, как вдруг кто-то похлопал меня по плечу.
- Ты платишь, чтобы войти, или что? - спросил Джек Баргер. Лысеющий
маленький еврей с потухшей сигарой в углу рта и дорогом, но жеваном костюме, был
хозяином театра, поэтому он имел право задать этот вопрос.
- Нет, - ответил я.
Я стоял позади надоевшего мне швейцара в форме, который рассматривал что-то,
вытащенное у себя из носа.
- Я сказал девушке в кассе, что мне надо повидать тебя, - добавил я.
Баргер с отвращением посмотрел на девицу, которая была теперь мрачнее тучи.
- Меня повидать?
Но, посмотрев на темный театр и море мужских голов, я сразу смог сказать, что
стриптизерша, которая теперь вышагивала по сцене в кружевных панталонах и
голубом лифе на фоне бледно-желтых декораций, изображавших плантацию, не была
Джеком Бартером.
- Я бы не сказал, - ответил я.
- Ты не валяешь дурака, сказав, что ты - детектив? - спросил он. Баргер был
одним из тех ребят, которые, дурачась, всегда имеют совершенно серьезный вид. Я мог
знать его годами, но так и не понять, когда он говорит серьезно, а когда - нет. Это
невозможно было определить.
Он поманил меня пальцем. Хоть он и был всего лет на десять меня старше, Баргер
обращался со мной, как с младенцем. Но я знал, что он со всеми так обращается.
Мы прошли с ним по маленькому пустоватому вестибюлю, где стояли занудные
швейцары в униформе и смущавшаяся девушка в форме перед кассой. Нас
преследовал вездесущий запах жареной кукурузы. Мы подошли к маленькой лестнице.
"Риалто", который находился на Стейт-стрит вверх на один квартал за углом от моего
офиса на улице Фон Бурен, был единственным театром водевиля в Лупе. Фасад здания
был вполне ярок: мигали лампочки и сверкали обычные для подобных заведений
посулы:
ШАРМЕН И ЕЕ БРОД ВЕНСКОЕ ШОУ НА ДОРОГЕ, 25 центов, ДЕВОЧКИ,
ДЕВОЧКИ, ДЕВОЧКИ!
А в окне стояло фото красавицы в полный рост, демонстрирующей свои прелести
- в доказательство зазывающей рекламы. Ну и, конечно, в кинозале "Риалто" вы
могли увидеть шедевр киноискусства под названием "Грешные души" - только для
взрослых. И, надо сказать, обещания по большей части выполнялись. Интерьер театра,
как многих подобных заведений, не напоминал собою стадион: помещение было
небольшим и по-домашнему уютным. Клиенты не возражали: как и прихожане
спартанских протестантских Церквей, они не жаловались на нехватку мест: ведь они
могли попасть в рай.
Судя по тому, как быстро и громко оркестр в оркестровой яме играл "Лебединую
реку", рай должен был вот-вот показаться.
Но меня там не было. Я шел вслед за Баргером вверх по ступенькам в чистилище,
окружавшее его контору, в уютное местечко с будкой киномеханика.
Офис, как и весь театр, не был загроможден. В комнате стояли стол из темного
дерева, несколько металлических картотечных шкафов, на бледно-желтых
шероховатых стенах, покрытых штукатуркой, висели фотографии в рамках,
запечатлевшие стриптизерш и комиков в мешковатых штанах. Все снимки были
мятыми.
- Ты выглядишь, как нашкодивший кот, - сказал Баргер, усаживаясь на
заваленный книгами стол и зажигая себе еще одну сигару. Запахло так, как будто он
пытался поджечь сырые листья.
Я сел напротив него, положив пальто на колени. Я все еще был одет в свой
дорожный костюм, и у меня под глазами были не то что мешки, а просто огромные
тюфяки. Я толком не поспал в самолете: полет был довольно неспокойным, как и мои
мысли о моих конфликтующих клиентах - Монтгомери из ГКА и Биофф из ИАТСЕ.
- Меня не было в городе, - заявил я.
- Я об этом догадался из того, что ты сообщил мне по телефону, - сказал он,
стряхнув попавший на язык табак. - Я разочарован в тебе, Геллер. Наняться к этой
сволочи, к этой крысе Биоффу! Только не стоит на меня ссылаться.
- Не беспокойся. Я у Биоффа на денежном содержании, а вовсе не президент
клуба его почитателей. Баргер покачал головой.
- Кто мог подумать, что Нат Геллер станет еще одной проституткой Вилли
Биоффа!
- Кто мог подумать, что Джек Баргер станет ею же?
Он невесело засмеялся.
- Достаточно справедливо.
- Кстати, о Пеглере, - проговорил я. - "Достаточно справедливо" - так
называется его фельетон, поэтому я здесь.
Баргер покосился на меня.
- Вестбрук Пеглер? Известный фельетонист? Почему его интересуют такие
мелкие рыбешки, как я?
Баргер напрасно уничижал себя. Он не был мелкой рыбешкой: он был царской
особой среди местных рыб. А в таком городе, как Чикаго, это означало деньги.
- Он хочет разоблачить Биоффа, - сказал я.
- Я знаю, чего он хочет, - кивнул Баргер, на которого мои слова не произвели
никакого впечатления. - Он черпает силы из ненависти к профсоюзам, поэтому
Биофф подходит ему как представитель юнионистов, как объект для травли.
Джек выразил свое равнодушие, махнув рукой, в которой все еще тлела сигара.
- Только не надо давать мне уроков жизнеописания Вилли Биоффа и Джорджа
Брауна. Я столько паз сталкивался с этой парочкой, что у тебя голова пойдет кругом.
Нет, насколько я знаю, Вестбрук Пеглер не был в моем заведении. И не появится здесь,
пока в нем не пробудится интерес к молодым сиськам и старым шуткам.
- Он, кажется, не из таких, - признался я. - Но он мог подослать кого-нибудь,
чтобы выспросить у тебя кое-что.
- Никто ничего не выспрашивал у Джека Баргера.
- Это могли делать не прямо: кто-то мог подойти к тебе с ложными претензиями
и...
- Ты считаешь меня идиотом, Геллер? Ты считаешь, я буду болтать языком о том,
что эти сволочи со мной сделали? Тогда бы я выглядел как schmuck; а если Фрэнк
Нитти обнаружит, что я подал голос, я окажусь в какой-нибудь чертовой канаве с
дыркой в голове!
Джек говорил со мной так, будто я был посторонним. Если я правильно возьмусь
за дело, я открою его, как устрицу.
- Я не работаю на Нитти, - сказал я. - Я работаю на Биоффа. И делаю это
только за деньги. Он ткнул в мою сторону сигарой.
- Бойся того, для кого ты вышел на панель. Эти сукины дети - воры и убийцы.
Не забывай.
Я познакомился с Бартером за случайной выпивкой, когда он еще находился под
моей конторой, за углом от "Риалто". Он и Барни были приятелями, между ними даже
было сходство, но Барни - больше еврей, чем я. Я всегда себя чувствую ирландцем с
такими ребятами, как Баргер.
Поэтому я решил зацепить его:
- Ты говоришь, что удивился, увидев меня, Джек. Черт, это я был удивлен,
услышав твое имя от Биоффа, я не знал, что они запустили в тебя свои когти.
Джек заерзал на своем стуле.
- Ты что думаешь, у меня нет рабочих сцены? Не то чтобы я мало платил этим
ленивым негодяям за то немногое, что они делают: двигают декорации, носят реквизит
туда-сюда. Это они должны мне платить за честь работать здесь, эти жирные задницы.
Только так к сожалению, не выходит. И, мать твою, ко мне заявились ребята из
ИАТСЕ, потому что у меня есть кинотеатр и мне приходится работать с
киномеханиками. Дьявол, я должен был терпеть эту пивную бочку Брауна дольше, чем
сам Биофф!
Самым лучшим способом разговорить Бартера было прикинуться, что я знаю
больше, чем на самом деле. Правда, принимая во внимание шестнадцатичасовой
перелет, это было для меня нелегким делом.
Но я нажал верную кнопку.
- Ведь ты не встречался с Брауном: он лишь платил тебе деньги со времен "Стар
и Гартер". Джек не раздумывая подтвердил это:
- Эта пьяная сволочь платила мне сто пятьдесят зеленых в неделю!
"Стар и Гартер" - театр водевиля на Мэдисон и Холстед - был главной опорой
Баргера перед тем, как успех пришел к "Риалто". Театр "Риалто" был открыт во время
Международной выставки в тридцать третьем году, причем посетители "Риалто" могли
чувствовать себя в относительной безопасности: "Риалто" был расположен ближе к
выставке, в то время как "Стар и Гартер" находился в районе притонов.
- Конечно, полторы сотни - это мелочь, - сказал я, - по сравнению с тем, что
Биофф дает тебе сейчас. Кстати, он просил передать: "Лучшие пожелания моему
партнеру Джеку".
Биофф на самом деле это сказал, и эти его слова лишь были подтверждены тем
потоком ругани, который Бартер обрушил на его голову:
- Этот высокомерный маленький сводник! Партнер! В первый раз, когда я
разговаривал с ним, а было это лет пять назад, он заявился сюда с Брауном и сказал:
"Малыш!" Он назвал меня "малышом", он, надменная маленькая сволочь! Так вот, эта
сволочь сказала: "Малыш, все платят - чтобы профсоюзы были счастливы. И тебе
надо платить". Черт, я же знал, что нахожусь в Чикаго, я ждал этого, поэтому спросил:
"Сколько?" А Биофф и говорит: "Давай для начала двадцать пять тысяч". Дьявол, я
чуть со стула не свалился! Я послал его, сказал, чтобы он проваливал ко всем чертям
собачьим, что у меня нет двадцати пяти штук. Биофф отвечает: "Если ты хочешь
остаться в деле, надо найти". Я сказал им, чтобы они проваливали к дьяволу, и они
ушли.
Джек улыбнулся, вспомнив эту сцену с Брауном Биоффом, а потом, заметив, что
его сигара погасла, прикурил снова. Тогда я сказал:
- И тем не менее я здесь и передаю тебе привет от твоего партнера Вилли, Джек.
Его лицо стало таким же неприятным, как сигарный дым. Баргер промолвил:
- Этот жирный маленький сутенер на следующий раз заявился в одиночестве.
Брауна не было, лишь мы вдвоем в моей конторе. Биофф спросил: "Как делишки,
партнер?". Я ответил: "Я не твой чертов партнер и предлагаю тебе убраться отсюда". А
он мне говорит:
"Я уже говорил с Компанией о нашем партнерстве". Тогда я ему отвечаю, что
скорее закрою свое шоу, чем окажусь в одной постели с преступником.
Баргера трясло: то ли от страха, то ли от злости, то ли от силы воспоминаний - не
знаю. Но он продолжал говорить, и казалось, что он это делает для себя, а не для меня.
- А эта сволочь Биофф говорит: "Ты уже в деле. Выйти из него нельзя. Мы с
тобой партнеры, а я - партнер с Компанией". Он сказал, что я сделаю большую
глупость, если закрою шоу, потому что "человеку надо работать, человеку надо есть".
А потом он издевательски добавил: "Не выбрасывай одеяло, если тебя мучают блохи".
Баргер сидел и курил, и его глаза горели так же, как кончик его сигары.
- Да, это в духе Вилли Биоффа, - заметил я. - У него есть поговорка на каждый
случай.
А потом тихо, я бы сказал, с ненавистью к самому себе, Баргер произнес:
- Потом он сказал: "И вообще, подумай. Если ты закроешь свое заведение, коекому
в Компании это может не понравиться. Они все - чувствительные люди".
- И тебе пришлось смириться, - сказал я, едва пожав плечами. - Что же еще ты
мог сделать?
Баргер ударил кулаком по столу, и все барахло на его поверхности подпрыгнуло.
- Я не смирился с этим. Во всяком случае до... черт!
Мои опыт помог мне догадаться и продолжить за него:
- До тех пор, пока Литл Нью-Йорк-Кампанья не пригласил тебя в один известный
номер отеля "Бисмарк", где ждал сам Фрэнк Нитти.
Баргер кивнул.
Потом он выпрямился и взмахнул сигарой.
- Послушай дружеского совета, малыш. Если ты можешь отвязаться от Биоффа,
делай это, не раздумывая. Ты в плохой компании. Ты мне нравишься. Геллер. Друг
Барни - мой друг. Это не принесет тебе пользы.
У меня был еще один козырь. Пару раз в коктейль-баре Барни я видел, как к
Баргеру подходил Фрэнки Мариот, также известный как Фрэнки Даймонд, названый
брат Аль Капоне. Это была огромная обезьяна с широкой тупой рожей. Его косматые
брови низко нависли над маленькими глазками. Я запомнил, что они разговаривали,
поэтому когда Биофф упомянул имя Баргера как одного из тех, кого надо
предупредить насчет Пеглера, я понял, что означала встреча Баргера и Даймонда.
Я решил разыграть свою карту.
- Было ли это задолго до того, как к тебе приходил Фрэнки Даймонд?
Баргер пожал плечами. Похоже, он защищался.
- Незадолго. Они решили, что я мухлюю с документами, потому что я сказал им,
что мое дело провалилось. Они слышали, что мы продаем билеты лишь на стоячие
места, и это было правдой: ведь в городе была выставка. С тех пор по договору мне
остались лишь выходные. Всю неделю мы просто умираем от безделья.
- Поэтому они прислали своего бухгалтера.
- Да. Типа по имени Цевин. Он - бухгалтер профсоюза работников сцены, во
всяком случае, здесь. Он обнаружил, что я платил себе жалованье в две сотни в
неделю. Они решили доконать меня и назначили Даймонда менеджером, который
появлялся здесь лишь когда надо было взять у меня деньги, а ведь, по сути, настоящим
менеджером был я. Потом, в один из счастливейших дней в моей жизни, Даймонд
уехал из города по каким-то делам, и я уже было подумал, что избавился от них. Но
тогда этот парень - Ники Дин ты его знаешь?
Я кивнул.
- Он - холодный человек.
Баргера передернуло.
- Ледяной. Он прислал сюда Фила д'Андреа. Фила д'Андреа!
Д'Андреа был телохранителем Капоне и прославился тем, что заявился на
судебное заседание над Большим Человеком с револьвером. И его застукали.
Неуважение к суду, и шесть месяцев тюрьмы.
Баргер говорил, качая головой:
- Теперь д'Андреа здесь менеджер. Девица в кассе - его чертова сестра.
Молчание и сигарный дым повисли в воздухе.
- Я ценю твое предупреждение, - сказал я, поднимаясь. - Я сделаю эту работу
для Биоффа и больше не буду иметь с ним дела.
- Сделай так. Эти сволочи опустошили меня. Мне пришлось продать "Стар и
Гартер" за какие-то вшивые семь штук, чтобы просто заплатить эти паскудные налоги.
А когда они узнали об этом, то забрали у меня половину суммы! Пусть они катятся ко
всем чертям, Геллер.
- Я сделаю, как говорю. А ты берегись Пеглера, или кого-нибудь, кого он может
послать сюда вынюхивать что-то.
- Да-да. Они и слова не вытянут из Джека Баргера.
Клоуны в мешковатых штанах и парочка девиц показывали номер "Психушка",
когда я спустился вниз, оставив Баргера одного. Я понаблюдал за актерами издалека.
Посмотрел на очередной номер стриптиза. Мне понравилась девушка с черными
волосами. Вдруг кто-то похлопал меня по плечу.
Снова Баргер.
- Ты уже заплатил? - спросил он.
- Нет.
- Ты все еще должен считать себя копом. Для тебя везде бесплатный проезд. Это
правда, что Салли Рэнд в городе?
- Да.
- Думаешь, ты увидишь ее? Барни говорит, вы когда-то были вместе.
- Я мог бы увидеть ее.
- Слышал, она потерпела крах.
- На некоторое время.
- Если ее устроит штука баксов в неделю, я изменю программу и включу ее
номер.
- Я ей скажу, если встречусь с ней. Но, кажется, она не выступает с номерами
стриптиза.
- Ей пригодится. Она ведь не молодеет. Потом он исчез. Я - тоже, свернув за
угол к моей конторе.
Двое других из списка Биоффа - это Барни Балабан из группы Балабана и Каца и
Джеймс Костон - владелец чикагского отделения "Уорнер бразерз" - не захотели со
мной встречаться. Когда я позвонил им из своей конторы, чтобы договориться о
встрече, они оба настояли на том, чтобы решить все наши дела по телефону.
- Вилли Биофф предупреждает, чтобы вы держались подальше от Вестбрука
Пеглера, который сейчас находится в городе, - сказал я Балабану. - Он может задать
вам некоторые каверзные вопросы.
После долгой паузы баритон на том конце провода доверительно сообщил:
- Передайте мистеру Биоффу, что никто не искал со мной встреч, а если такая
встреча и произойдет, никаких компрометирующих ответов не будет. Всего доброго,
мистер Геллер.
Костон тоже был краток:
- Скажите мистеру Вилли, чтобы он не беспокоился. Я ничего не скажу.
Эти двое людей были известными представителями чикагской общественности,
имевшей отношение к киноделу. По их коротким фразам я понял, что они так же
завязли, как и Бартер.
Они оба знали Вилли Биоффа, у них были с ним общие секреты, которые они не
намеревались выдавать ни прессе, ни кому бы то ни было.
Костон напомнил мне один из афоризмов Вилли. Когда я сказал ему: "Вилли
просил передать, что если кто чем заинтересуется, вам необходимо лгать и еще раз
лгать", он ответил:
- Передайте Вилли, что это похоже на ситуацию, когда он угрожал мне
забастовкой киномехаников. Он сказал мне тогда: "Если работа может быть
выполнена только при условии смерти бабушки, то старушка должна умереть".
Теперь в списке Вилли осталось только одно имя: моя бывшая пассия Эстелл
Карей.
Девушка Ники Дина.
На ней было надето платье телесного цвета с блестками на подоле. Платье было
такой длины, что оно подстегивало интерес. Ее кудрявые волосы, подстриженные под
"пажа", доставали до бархатистых плеч. Высокая, стройная, грациозная, красивая, как
картинка... На вид ей можно было дать лет двадцать, хотя на самом деле ей было
тридцать. По крайней мере, она казалась такой юной в мягком, приглушенном
освещении "Колони клаба", щеголеватого кабаре Ники Дина на Раш-стрит. Эстелл
Карей наблюдала за двадцатью шестью столами - пронумерованными досками
площадью примерно в три квадратных фута, за которыми сидели посетители, в
основном, мужчины. Они трясли игральные кости в специальных кожаных мешочках,
чтобы бросить их "на выпивку". А за каждым столом, в свою очередь, следила еще
одна девушка, точнее "двадцать шесть девушек". Эти девушки были такой же
неотъемлемой приметой Чикаго, как дождь, как взятки. Хорошенькие птички
восседали на высоких табуретках, как соблазнительные домашние голуби. Наверху в
"Колони клаб" было казино, и девушки наблюдали за неспокойными посетителями,
готовыми подняться наверх и перейти к "настоящему делу" - такому, как рулетка,
кости, блэк-джек.
Эстелл была признанной королевой двадцати шеста девушек. Иногда ее имя
попадало даже на страницы газет со светскими новостями, где часто пересказывалась
история о том, как она получила за два часа десять штук от одного игрока, делавшего
высокие ставки во время игры.
В этот вечер она не играла. Вообще в последнее время она делала это в
исключительных случаях. Она ходила от стола к столу, болтала, пожимала руки.
Эстелл сама была чикагской знаменитостью в некотором роде: она состояла в
юношеской бейсбольной лиге "Тексас Гуинан". И она многого добилась с тех пор, как
была официанткой в "Рикетт".
Не то, чтобы "Рикетт" был неподходящим местом для девушки, которой едва
исполнилось двадцать. Это было чикагское "Линди" с типичными комнатами для
ленча, стены которых были выложены белой плиткой, но открытое двадцать четыре
часа. Этот "Тауэр таун" был известен, главным образом, тем, что там можно было
встретить представителей богемы, шоу-бизнеса и даже гангстеров из Норт-Сайда.
"Рикетт" также славился своими вкусными, умеренно дорогими бифштексами.
Именно из-за них я частенько заходил туда в те дни, когда еще не носил формы.
Однако возвращался я в это заведение уже по другой причине - меня привлекала
хорошенькая белокурая официантка.
Ники Дин тоже встретил ее в "Рикетте", но это было уже в ту пору, когда мы
перестали с ней встречаться. Мы, Эстелл и я, провели вместе всего пару месяцев. Но
что это были за месяцы!
С тех пор я время от времени встречал ее, но мы лишь пили вместе кофе, не
больше. И так в течение пяти или шести лет. Был субботний вечер. Я протискивался
через переполненный "Колони клаб". Помещение было искусно украшено: все было
хромированным, стеклянным, блестящим черным или белым. В зале толпились
завсегдатаи и люди с высокими доходами, которые в более приятную погоду
занимались продажей яликов и более крупных судов на озере Мичиган.
Приглушенные звуки оркестра, подражающего Бенни Гудману, раздавались из зала,
где ели и танцевали, и смешивались с шумом, издаваемым людьми, которые выпивали
и играли. Интересно, узнала ли она меня?
И вот я оказался перед ней.
Она улыбнулась мне стандартной, очаровательной улыбкой, а потом эта улыбка
превратилась в другую, которая осветила ямочки на ее щеках.
- Нат, - сказала она. - Нат Геллер.
- Я совершенно забыл, какие у тебя чертовски зеленые глаза.
- Помнишь, как ты всегда говорил: "Ее глаза пытаются мерцать, но вместо этого в
них появляется выражение меланхолии".
- Да. В них не видно лишь долларовых купюр.
- А может, ты просто не присматривался.
- Ты хочешь сказать, что если бы я присмотрелся, то я бы их увидел?
Она тряхнула своими светлыми кудрями.
- Или - нет.
Кто-то толкнул меня: мы задерживали движение. Тогда Эстелл взяла меня за руку,
и провела через прокуренный, шумный бар на открытое пространство широкой
лестницы - как раз подходящей для такого большого помещения. Лестница отделяла
бар от ресторана и плавно поднималась наверх - к двум эбонитовым дверям, которые
охранял вышибала в белом пиджаке, черных штанах и сверкающих ботинках, в
которые он мог смотреться, чтобы удостовериться, до чего же внушительно выглядит.
Эстелл кивнула вышибале, он открыл дверь для нас, и я последовал за ней.
Мы прокладывали себе дорогу через переполненное казино - большой зал с
задрапированными стенами и интимным освещением. Играли за каждым столом. Было
шумно, накурено: все жаждали легких денег и доступных женщин. Некоторые
мужчины были с любовницами, а некоторые, может, и с женами, но многие Девушки в
облегающих платьях телесного цвета были из тех двадцати шести, что работали внизу.
Пройдя через бар, Эстелл подошла к мужчине с полным лицом в очках с тонкой
оправой. Он стоял возле бара, но не слишком близко к нему. На нем были белый
пиджак, парадные брюки, и он, скрестив руки, приглядывал за казино. Посетители
останавливались поболтать с ним, и он кивал и улыбался им, раздавая указания другим
служащим, одетым в менее белоснежные пиджаки, чем у него.
Мы подождали, пока он даст очередное распоряжение, а потом Эстелл
представила меня:
- Сонни, это Нат Геллер.
Он автоматически улыбнулся - это была профессионально неискренняя улыбка:
лишь его губы слегка раздвинулись. Но его глаза за стеклом очков пытались
вычислить, кто я такой, а когда мы пожимали друг другу руки (причем его рука была
влажной и это было неприятно), его глаза уже все решили.
- Детектив, - сказал он.
- Правильно. А ты - Сонни Голдстоун. Я помню тебя еще по клубу "Сто один".
Этот клуб находился на Раш-стрит. Там еще недавно незаконно торговали
спиртными напитками, и там, так же как и здесь, он был менеджером. Теперь, как и
тогда Голдстоун был одним из партнеров Ники Дина, его приближенным, подставным
владельцем "Колони клаб".
- Насколько я знаю, вы время от времени делаете добрые дела для некоторых
ребят, - сказал он хриплым, бесцветным голосом.
- Так и есть. - Это не было абсолютной правдой, но не было и такой вещью,
которую станешь сразу же отрицать.
- Сожалею по поводу Эдди О'Хары, - произнес он равнодушно.
- Я тоже, - промолвил я, не в состоянии понять его выражения. Эстелл сказала:
- Сонни, Нат - мой старый друг. Я не видела его много лет, даже не упомнить,
сколько. Я хочу подняться с ним наверх на некоторое время.
- Два ближних номера заняты.
- Хорошо.
- Вы надолго, Эстелл? Сегодня же субботний вечер, не забудь.
- Мы просто поболтаем полчасика.
- Некоторые приходят сюда, чтобы увидеть тебя, ты же знаешь.
Эстелл погладила его по щеке, как будто он был ребенком, который обиделся на
невнимание к нему.
- Люди приходят сюда, чтобы выбрасывать деньги и забыть о своих заботах. А я
- лишь украшение витрины. Я уверена, что ты сможешь последить за кассиром
некоторое время.
- Желаю приятно провести время, - произнес он равнодушно с таким
выражением, что его слова можно было истолковать, как "пока", или "отвяжись".
Мы снова прошли через казино к выходу. Там мы завернули за угол и увидели
дверь с табличкой: "Не входить", что означало, что дверь заперта. Эстелл отперла ее, и
мы оказались в небольшом коридорчике, в котором было несколько дверей и лифт без
лифтера.
Мы поехали в лифте.
На третьем этаже, похоже, были служебные помещения, конференц-залы и, как и
было обещано, номера.
Наш номер был не очень богатым: он напоминал комнату в типичном отеле в
Лупе, может, чуточку больше, с голубыми занавесками, маленьким баром, кроватью и
ванной. Кровать - вот на что она уселась, сбросив туфли и вытянув свои ножки на
миллион долларов, чтобы они отдохнули и чтобы я полюбовался ими.
- Хочешь выпить, Нат?
- Когда мы встречались, ты не пила.
- Я и сейчас не пью, - заявила она, снова тряхнув кудрями. - И еще я не курю.
Но когда мы встречались, ты точно это делал. Пил, я имею в виду. Ром, насколько я
помню. Что-нибудь изменилось?
- Нет, я все еще не курю.
- Ты говоришь, как типичный американец.
- А ты - как типичная американка. Горацио Алгер в юбке.
Она нахмурилась - слегка.
- Почему ты рассердился?
- Я?
Эстелл похлопала по кровати рукой.
- Садись.
Я вздохнул и сел.
- Ты сердишься, потому что я такая везучая.
- Нет. Думаю, это замечательно, что ты достигла успеха. Ведь ты этого хотела.
- Именно этого. А ты получил то, чего добивался все эти годы. Свое дело. Свое
детективное агентство.
Я пожал плечами.
- Мы растем, - сказал я, чувствуя, что не в силах не похвастаться слегка. Я
рассказал ей, как нанял двух сыщиков и увеличил вдвое помещение своего офиса, что
у меня есть своя секретарша, и поэтому больше не надо искать машинистку и тратить
на нее деньги.
Эстелл улыбнулась, отчего на ее щеках появились ямочки.
- Бьюсь об заклад, что она чертовски привлекательна, и ее босс сильно увлечен
ею. Тебе уже удалось заарканить ее, Нат?
- На этот раз твоя взбучка не удалась, Эстелл. Мне очень жаль, что прежде я
часто был брюзгливым.
Она дотронулась до моего плеча.
- Я понимаю. Все тот же старый аргумент, не так ли?
- Кажется, так.
- Нам не стоит больше так разговаривать.
- Не стоит.
- Мы не можем больше быть парой, поэтому мы должны отстать друг от друга,
хорошо? У нас нет причин не быть в приятельских отношениях.
- Ни одной.
А потом я поцеловал ее, и ее язык оказался у меня во рту, ее платье с блестками
развязалось, и мои губы стали ласкать ее груди; я пытался схватить то одну, то другую,
но не мог поймать ни одной. Ее соски стали упругими, сладкими и твердыми, а руками
я прижимал к себе ее мягкие, большие ягодицы, и мои брюки упали на пол с тихим
шелестом. А потом я вошел в нее, ненавидя себя, ненавидя ее, любя ее...
Старый аргумент - спор. Он погубил нас в те дни, разумеется, когда она еще
работала официанткой. Мы тогда быстро полюбили друг друга, во всяком случае, я ее
полюбил, и когда я не был на работе, мы почти все время проводили в постели. Эстелл
была моей третьей женщиной и первой, с которой меня связывали какие-то
отношения. И я любил ее до умопомрачения.
Она всегда просила у меня деньги. Но не как проститутка. Не сразу после того как
мы занимались любовью. Но перед тем как я уходил от нее, она всегда говорила, что
ей не хватает нескольких долларов. Ей нужно было платить ренту. Ее мать была
больна. Ее отчим который был машинистом, остался без работы. Если бы только я мог
ей помочь...
И я помогал.
Но я был не один у нее. Однажды у нас на работе изменилось расписание, и у меня
неожиданно оказался свободный вечер. Я хотел сделать ей сюрприз и поехал в ее
маленькую квартирку в Норт-Сайде. Я постучал, она подошла к двери и отворила ее.
Эстелл смотрела меня своими зелеными глазами, улыбаясь широкой улыбкой, и
сказала:
- Нат, боюсь, у меня тут уже есть компания.
Я как дурак, простоял под этим чертовым дождем полночи, прежде чем уйти. Кем
бы он ни был, он остался у нее до утра, черт его дери!
На следующий день между нами произошла сцена в "Рикетте". Она стояла за
сверкающим белым прилавком и чуть не потеряла из-за меня работу.
- Как его зовут? Эстелл тихо сказала:
- Я встречаюсь с другими людьми, Нат. Я тебе никогда не говорила, что я это
делаю. У меня есть другая жизнь, в которой нет тебя.
- Ты хочешь сказать, что встречаешься с другими мужчинами?
- Да, с другими мужчинами. А может, и с женщинами. И как тебе нравится, что
они стали причиной нашего раздора?
Я схватил ее за руку.
- И они все дают тебе деньги?
Она улыбнулась мне ненавистной, самодовольной улыбкой, показав крупные зубы.
- Только когда я прошу их об этом.
Теперь, десятью годами позже, я вновь был с ней в постели, точнее, на
застеленной кровати. Это было неистовое сумасшедшее соитие. Я был без брюк, но в
ботинках, рубашке и галстуке. Ее платье скрутилось и вертелось у нее на талии, а ее
трусики болтались у нее на ноге. Я себе представляю, на кого мы были похожи.
Я отодвинулся в сторону, испытывая смущение и чувство стыда. Я не мог смотреть
на нее. Я не мог смотреть на себя.
- Извини, - сказал я. - Извини.
Эстелл трогала мое плечо. Я хотел стряхнуть ее руку, но не смог. Я хотел
попросить, чтобы она вообще не трогала меня, но не смог.
- Все в порядке, Нат. Я этого хотела.
- Но ты же девушка Ники Дина.
- Я - своя собственная девушка, дорогой. О Ники не стоит даже и говорить. Он в
Голливуде и обманывает нас обоих.
Я посмотрел на нее.
- Что ты имеешь в виду, говоря "нас обоих"? Она пожала плечами, мимолетно
улыбнувшись мне.
- Меня и свою жену.
- Я и не знал, что он женат.
- Он и сам про это забывает время от времени. Она - маленькая, хорошенькая
танцовщица из кордебалета; он женился на ней в начале двадцатых. Она все еще очень
мила, хотя, конечно, постарела. И немного болезненна.
В ее голосе не было ревности.
- Ты не возражаешь, если мы оденемся? - спросил я.
- Возражаю, - ответила она, стягивая с себя чулки. Красавица-блондинка была
просто пустым местом по сравнению с ней. - Я хочу, чтобы ты разделся, и я сделаю
то же самое, а потом мы залезем под эти прохладные простыни, выключим свет,
обнимемся, поболтаем и посмотрим, что из этого получится.
Я посмотрел на ее хорошенькое озорное лицо, пытаясь понять, как за этой
миловидной внешностью может крыться холодное, циничное сердце, но я не смог
разглядеть этого сердца.
Я лишь смог улыбнуться ей в ответ и сидеть, пока она сняла с меня галстук,
рубашку, и вскоре наши два холодных тела оказались между холодных простыней в
темной незнакомой комнате.
Я подумал о Салли: не очень ли подло я поступаю по отношению к ней. Конечно,
возможно, я и был сволочью, допускаю, что так оно и было, но Салли уехала из города
этим утром, еще до моего приезда. Она в эту минуту летела ночным самолетом в
Калифорнию, паря в том самом небе, с которого я спустился совсем недавно. В
кровати она оставила записку с благодарностью, сказав, что вернется в Чикаго через
месяц и постарается тогда со мной встретиться. Это "постарается" озадачило меня. Но
вот ведь черт - Салли была лишь сладким воспоминанием: у нас не было будущего.
Точно так же у меня не было будущего с тем воспоминанием, которое я сейчас
держал в своих объятиях. Как и Салли, Эстелл была в моем прошлом. Но поскольку в
моей нынешней жизни никого не было, прошлое все же было лучше, чем ничего.
Пусть будущее само о себе позаботится.
- Тебе даже не интересно, почему я пришел? - спросил я Эстелл.
- Конечно, для того, чтобы увидеть меня.
- Это правда. Но я пришел к тебе по одному делу. Я работаю.
Она отстранилась от меня.
- Ты хочешь сказать, тебе за это заплатили? Ах, Нат Геллер, ты - маленькая
проститутка.
- Ты точно попала в цель, даже точнее, чем ты думаешь, - сказал я ей. - Я
здесь с поручением. Меня послал Вилли Биофф.
Эстелл приподнялась, чтобы посмотреть на меня, улыбаясь во весь рот, и ее
зеленые глаза широко открылись от удивления. Она явно была потрясена.
- Но ты же ненавидишь этого маленького сводника! Я же помню, что ты
арестовывал его...
- Ты помнишь это?
- Конечно! Ты произносил целые речи о том, как он издевался над женщинами.
Ты был просто рыцарем в сверкающих доспехах в то время.
- Едва ли. Я был довольно тусклым, даже тогда. Ты же помнишь, как я поменял
форму на штатское. Она замахала руками, самодовольно улыбаясь.
- Так значит, ты лгал, давая свидетельские показания. Ты знал кого-нибудь, кто
поступал иначе?
Она достала меня.
Эстелл отодвинулась от меня - слегка, чтобы облокотиться на подушку и
полулежа смотреть на меня.
Так значит, Вилли Биофф? Гм. Если он в городе, то почему не приехал сам со
мной поговорить?
- Он не в Чикаго. Я только что прилетел, пробыв пару дней в Калифорнии.
Эстелл залилась смехом, похожим на свиное хрюканье.
- Он сушит сено, пока там светит солнце, это очевидно. Но как вы оказались в
одной постели? Извини меня за выражение.
Коротко я рассказал ей о расследовании Пеглера о том, что тот интересуется
прошлым и настоящим Биоффа. Я сказал ей, чтобы она остерегалась Пеглера или того,
кого он мог подослать к ней.
- Никто еще не приходил, - промолвила Эстелл. - И не думаю, что кто-то
выжмет из меня хоть слово. Но я ценю предупреждение. Вилли должен опасаться, что
его телефоны прослушиваются.
- Или твой телефон.
- Возможно, - сказала она, кивнув. - Ребят из ФБР и налогового управления не
подкупить. Похоже, они намереваются выполнить свою чертову работу.
- Ты ведь никогда не встречалась с Элиотом Нессом?
- Кажется, встречалась. Пару раз. Он заходил в "Сто один" не один раз. Он был
умен. Вы, вроде, были с ним неразлучны.
Увядший рыцарь и бойскаут. Хороша парочка!
- Давай считать, что он выполнял свою чертову работу. Я могу его за это уважать,
а ты?
- Почему бы и нет? Что с ним сталось?
- Он - директор службы госбезопасности в Кливленде.
Эстелл нарочито зевнула.
- Это совсем не так скучно, - сказал я. - Несс внес свою лепту в борьбу с
бандитами в этих местах. Он тот самый человек, который увел преступную
группировку "Мэйфилд Роуд" из Кливленда.
- Мне нравятся приметы прогресса. - Она покачала головой и криво
улыбнулась. - Ты и Биофф - дьявольская парочка.
- Он не такой уж плохой парень; - Я лгал.
И снова, как будто это была моя догадка, я произнес:
- А что если Биофф шантажирует китов кинобизнеса, грозя им забастовками? Он
сделал достаточно для простых рабочих... дошел даже до того, что они с Брауном
открыли бесплатную столовую.
Эстелл рассмеялась, и мне показалось, что она никогда не остановится.
- Эстелл, прекрати, ты надорвешься от смеха...
- Бесплатную столовую! - Из ее глаз катились слезы. - Да, да, бесплатную
столовую... два филантропа - Биофф и Браун! - Она давилась от смеха. - Хорошо,
хорошо, я наивный тип. Но помоги мне понять твою шутку, что тут смешного?
Она оперлась на локоть, качая головой и улыбаясь до ушей.
- Эта бесплатная столовая - величайший обман Вилли Биоффа в этом городе. С
этого они с Брауном начали.
- Что ты хочешь этим сказать?
- Они забирали все деньги, которые должны были отмывать, ты, любопытный,
впечатлительный маленький провинциал! Они шли к Барни Балабану...
- Я разговаривал с ним сегодня, по просьбе Биоффа. Я предупредил его насчет
Пеглера - как и тебя.
- Ну и как он в постели?
- Он очень мил, Эстелл, очень-очень мил.
Она фыркнула.
- Для него это не первый раз, когда он попал в нелегкое положение. Послушайка.
После провала профсоюз работников сцены позволил Балабану уйти без обычной в
таких случаях оплаты двадцати пяти процентов. Знаешь, тяжелые времена, дефляция и
все такое... А потом вдруг внезапно началась Всемирная выставка, и каждому шоу
понадобились рабочие руки, и в шоубизнесе начался настоящий бум. Вот это мне
нравилось. Балабан в это время лежит в больнице с язвой, и Вилли с Джорджем
навещают его. Они приносят ему цветы, улыбаются, спрашивают о его самочувствии,
и он отвечает, что ему уже лучше, и улыбается им в ответ, а тут они ему говорят, что
если он не заплатит немедленно двадцати пяти процентов, то они устроят забастовку
его работников. Закроются все его четыреста кинотеатров. Нормальное лечение язвы?
Во всяком случае, Балабан говорит им в ответ, что его компания не может позволить
таких выплат, а Вилли напоминает ему о бесплатной столовой. О том, что нашлись
добрые самаритяне, которые оплатили ее существование. И тогда Балабан предложил
им полторы сотни в неделю за бесплатную столовую в обмен на то, что они забудут о
забастовках.
- И Вилли с Джорджем попались на этот крючок?
Она помахала указательным пальцем.
- Нет. Они попросили пятьдесят тысяч за столовую в год.
- О Господи! И они получили эти деньги?
Довольный смех.
- Они сошлись на двадцати штуках. Конечно, Браун действительно истратил
некоторую сумму из этих денег для снабжения столовой. Он купил четыре ящика
супов в банках, по два доллара пятнадцать центов каждая банка.
- Мне всегда казалось, что бесплатная столовая - это некоторого рода
мошенничество.
- Конечно! А что же еще? Так же они продавали голоса избирателей политикам:
ведь все работники театров, кино голосуют сами, голосуют их семьи. И голосовали
они так, как им велел Вилли. И это добавило еще кругленькую сумму к
пожертвованиям на бесплатную столовую.
Это произвело на меня впечатление.
- Эстелл, а ты очень знающая девушка. Дин должен тебе доверять, если он
позволяет тебе управлять здешними работниками.
- Ха! А ты знаешь, какой паучок завлек Биоффа и Брауна в паутину Ники в
самом начале?
- Ты?
Еще одна самодовольная улыбка.
- Если ты не знаешь, чем надо пользоваться, детектив Геллер, то запомни: Браун
пьет.
- Да что ты! Да уж, ты действительно наблюдательна.
- Заткнись, Нат. Но Биофф не пьет, во всяком случае, не пьет так много.
- Итак?
- Итак, в тот вечер, когда они раскрутили Балабана на двадцать штук, они уехали
из города. В тот день они купили себе по иностранной модной спортивной машине и
шикарные новые вещи. Биоффу нравится хорошо одеваться, по мере своих
возможностей. Эта жирная маленькая свинья! Но догадайся, куда они отправились
отмечать событие? В клуб "Сто один". В клуб Ники. А как, ты думаешь, они решили
проматывать деньги? С помощью такой маленькой игры в двадцать шесть. И
догадайся, кто оказался двадцать шестой девушкой? Твоя покорная слуга.
Я тихо рассмеялся.
- А догадайся, кто начал хвастаться деньгами? - Совершенно верно, - сказала
она, улыбаясь зелеными глазами. - Я позвала Ники, и он приехал и присоединился к
нам. Вечер еще не закончился, а мы уже знали всю историю.
- Я, кажется, могу догадаться об остальном. Ники рассказал все Нитти...
- Вообще-то не ему, а Полю Рикка. Литл Нью-Йорк и Фрэнки Рио на следующий
день взяли Вилли и Джорджа и отвезли их в "Бисмарк". К тому времени Нитти уже
был там, я уверена. Уж не знаю, о чем они там говорили, но результатом всего стало,
что половина денежек уплыла Компании.
- И как Вилли с Джорджем отнеслись к этому?
- Точно так же, как и к тому, что через несколько лет Нитти потребовал
увеличить долю Компании до двух третей. Все прошло без шума, как иначе? Но
аукнулось все это им надолго.
- Так и должно быть, - произнес я. - Нитти - гениальный финансист и такой
же проницательный провидец, как и самый умелый шахматист, какого ты только
можешь встретить в правлениях наших самых крупных корпораций.
- Нат, он же входит в правление самой большой корпорации города.
- Значит, это моя ошибка.
Эстелл продолжала свои рассуждения:
- Первое, что они сделали для профсоюзов "Ка-Дженьяммер кидз", было то, что
Брауна избрали национальным президентом ИАТСЕ. Однажды он уже пытался
попасть на этот пост, но у него ничего не вышло. Но прежде у него не было поддержки
Компании. На этот раз, когда проводились выборы, в зале было больше бандитов, чем
избирателей. Лепке, бухгалтер, отвечал за все.
- Они могли оказать на него влияние.
- Как говорит Капоне, при помощи доброго слова и пистолета можно добиться
большего, чем просто при помощи доброго слова. Во всяком случае, эти две жирные
задницы с тех пор в деле. Они некоторое время провели в Нью-Йорке, где у студий
находятся органы управления, а потом они решили перевести свой офис в Вашингтон,
по просьбе президента, но Нитти запретил это.
- Что за просьба президента?
- Ну как же... Президента. Того самого парня в очках с забавным мундштуком и
коротенькой женой. Он хотел, чтобы Джордж и некоторые другие руководители
профсоюзов были у него под рукой, чтобы они были советниками по внутренним
делам.
Может, Монтгомери был прав, говоря о третьем условии.
Похоже, она уже закруглялась.
- Три года назад они перевезли контору в Голливуд, и Ники поехал с ними, чтобы
за ними присматривать. Правда, он часто приезжает сюда. Этот клуб - его главная
привязанность.
- У меня такое чувство, что Нитти не доверяет Вилли и Джорджу Брауну.
- Не Джорджу. Джордж - просто толстый бочонок, который глушит пиво целый
день. Вилли может выкинуть что-нибудь в любой момент.
- Знаешь, когда Вилли попросил меня прийти сюда и предупредить тебя, он
надеялся, что до Нитти ничего не дойдет. Короче, я буду тебе благодарен, если ты
ничего не скажешь Нитти.
- Конечно, дорогой, ты можешь на меня положиться.
- Кажется, Вилли считает, что он уже и так "засветился" с укрыванием доходов.
У нее было задумчивое, но деловое выражение лица.
- Вилли Биоффа могут и поймать. Слишком много денег уплывает через его
жирные пальцы. Они получали бумажные коричневые пакеты с деньгами от всех
крупных студий, какие ты только знаешь: от МГМ. "XX век Фоке", "Парамаунт",
"Уорнер бразерз", словом, от всех. По словам Ники, последний обман Вилли в том, что
он хотел, чтобы студии сделали его своим "агентом" по покупке немонтированных
фильмов. А он получает семь процентов от денег, которые студии заплатят за эти
фильмы.
- То есть речь опять пойдет об отмывании денег?
- Да, но эта идея пока нова, и у него есть много способов для отмывания. Только
не надо мне лапшу на уши вешать по поводу того, что Вилли Биофф заботится о
работниках. Он продает членов своего профсоюза, соглашается на снижение для них
зарплаты и увеличение рабочего дня - и все это в качестве профсоюзного босса.
- И как ты относишься ко всему этому, Эстелл? Ты же всегда работала.
Она пожала плечами.
- Я до сих пор работаю. Вилли просто делает то, что нам всем надо делать, Нат.
Он заботится о себе. Тебе надо тоже о себе думать: никто не сделает это за тебя.
- Мой старик отдал лучшие годы жизни, работая на профсоюзы.
- Ну и что ему это дало?
- Ничего. Разрыв сердца.
- Вот видишь? Этого достаточно. Так что давай-ка забудем о Биоффе, пока мы в
постели, и подумаем о нас с тобой.
Одна моя половина хотела бы быть в тысяче миль отсюда, от этой сладкой,
обольстительной женщины, а другая - совсем не та часть, о которой вы подумали -
ни за что не хотела уходить.
- Тебе разве не надо спускаться вниз? - спросил я, отчасти надеясь, что, может,
нам придется уйти отсюда. - У тебя не будет неприятностей с Сонни?
Короткий смешок.
- Не будь глупцом, Нат. Сонни работает на меня. Мне принадлежит треть этого
заведения, а он тут зарабатывает эти дерьмовые деньги. Я могу остаться и валять
дурака здесь всю ночь. Если мне это нравится, кто посмеет остановить меня?
- Неужели ты такая романтическая, Эстелл?
- Будь спокоен. Я - шлюха, Нат. Не помню, чтобы я когда-нибудь вот так прямо
говорила об этом, но ведь это же правда! Я - маленькая шлюшка, принадлежащая
Ники Дину. А ты - шлюха, принадлежащая Вилли Биоффу. Да ну их обоих к черту!
Займемся собой.
И мы это делали. Много раз.
В воскресенье я спал до полудня. Я был в своей постели, в своей комнате, в моем
отеле. Я ушел из "Колони клаба" часа в четыре утра. Я заметил, как на меня покосился
Сонни Голдстоун, но не придал этому никакого значения. Я знал, что невозможно
встретиться с Эстелл без того, чтобы об этом не узнала Компания. Но Эстелл была
моей давней страстью, к тому же любой мужчина, увидев ее, не стал бы спрашивать о
том, что мы с ней делали вдвоем в течение шести часов.
Я попросил портье записывать все звонки. Когда я шел на ленч, я забрал записки и
выяснил, что Пеглер все утро пытался мне дозвониться. Почему же он не был в церкви,
молясь за падение профсоюзов? Так или иначе, но я позвонил ему из автомата: он
остановился в "Дрейке".
- Мне надо немедленно вас увидеть, - сказал Пеглер.
- Мне надо купить чего-нибудь поесть, и у меня еще есть кое-какие дела.
Встретимся у меня в офисе около четырех.
- Геллер, мне надо успеть на поезд.
- Когда?
- В восемь вечера.
- Встретимся в моем офисе в четыре, - повторил я и повесил трубку.
Я бы мог вообще с ним не встречаться, но не знал, как избежать этой встречи:
Монтгомери был моим клиентом, и он предполагал, что мы будем сотрудничать с
Пеглером, во всяком случае, до некоторой степени. Но встречаться с ним - значило
поставить себя в затруднительное положение, и эта встреча могла принести мне много
неприятностей, поэтому я был рад, что он придет не в рабочий день, а в воскресенье.
Конечно, если его увидят входящим в мой офис в выходной день, это могут принять за
секретную встречу и...
Что за черт! Я почему-то чувствовал себя в безопасности, и не только из-за
пистолета под мышкой. Я выиграл: сделал работу для Монтгомери, выполняя задание
Биоффа. У них, конечно, слегка разные интересы, но кто узнает об этом. И сейчас,
когда я шел по Лупу в этот тихий воскресный зимний полдень, подняв воротник и
засунув руки в перчатках поглубже в карманы, мое настроение было приподнятым. Я
оглядывался по сторонам, проверяя, нет ли за мной "хвоста".
Кажется, за мной не следили, и я в одиночестве позавтракал в ресторане отеля
"Бревурт". Мне подали грудку куропатки, кукурузные хлопья, свежие грибы. Две
чашки крепкого кофе несколько остудили мой пыл. Впечатления от поездки в
Калифорнию постепенно гасли: воспоминания от сексуальных развлечений последней
ночи согревали меня, и я уже привык к мысли, что вскоре у себя в офисе я буду
печатать конфиденциальное письмо для Роберта Монтгомери, после чего смогу
позвонить Вилли Биоффу и закончить день встречей с Вестбруком Пеглером. Встреча
эта будет рискованной, но выгодной для меня.
Был час с чем-то, когда я поднялся на четвертый этаж здания, принадлежащего
Барни. Мои шаги гулко отдавались в по-воскресному пустом помещении. Я уже
приготовил ключи, вытащив их из кармана еще на лестнице, поэтому я приближался к
своей двери совершенно бесшумно.
Но что-то происходило внутри моего офиса.
Слева, сквозь матовое стекло, рядом с дверью я смог различить чей-то силуэт. Он
двигался. Потом я услышал какое-то ворчание.
Спокойно, спокойно. Я вытащил из кобуры пистолет.
Пеглер? Нет, не мог же он прийти на два с половиной часа раньше. А, может,
телефон Пеглера в гостинице прослушивался? Что если кто-то узнал о нашей
четырехчасовой встрече и поджидал тут, чтобы покончить с нами одним разом в этот
воскресный вечер? Судя по звукам, некто делал там какую-то нелегкую работу -
наверное, обыскивал мой офис, не предполагая, что я приду так рано, а может, искал
место, куда припрятать два тела.
Не снимая перчаток, я крепко сжал пистолет в руке и изо всех сил дал по стеклу.
Осколки и обломки стекла разлетелись в разные стороны. Сунув руку с пистолетом в
отверстие с торчащими обломками стекла, я направил пистолет в сторону теней.
Раздался женский визг, а мужской голос произнес:
- Вот черт!
В моем офисе, на моем черно-белом диване в стиле "модерн" со Всемирной
выставки вверх своей голой волосатой задницей лежал Фрэнки Фортунато. Он весь
был голый и волосатый. Фрэнки смотрел на меня: его глаза умудрились быть и
распахнутыми и сощуренными одновременно. Под его тощим телом лежала красивая
обнаженная девушка.
Ба, да это же Глэдис!
- Вот это да! - воскликнул я, опуская пистолет.
- Мистер Геллер, - сказал Фрэнки, впервые называя меня "мистером", - я могу
все объяснить.
Он слез с Глэдис, которая теперь являла собой что-то вроде картины
"Сентябрьское утро" и была чертовски соблазнительной. Она больше не кричала, но ее
немое унижение было так велико, что и в голову не приходило над ней смеяться.
Я отпер дверь и вошел в комнату. Фрэнки уже почти успел натянуть штаны, а
Глэдис потянулась за платьем и села, прикрываясь им. Она явно была испугана и
чувствовала себя неловко.
- Нам больше некуда было пойти, - запинаясь произнес Фортунато. Он уже
застегивал на "молнию" свои брюки. - Глэдис живет со своей матерью, а я - с тетей
и дядей.
- Не надо, - остановил его я. Я сам был смущен. И опустил пистолет. - Это
необязательно.
- Мы уволены, мистер Геллер? - с трудом выговорила Глэдис. Ее большие карие
глаза побелели от страха.
Я подошел к ней и сел на край ее стола: опасность миновала. Осколки стекла
валялись на полу, как огромные хлопья снега. Дыра в стекле открывала вид на
подпольный абортарий, который находился на другой стороне коридора.
- Никто не уволен, - заявил я. - Одевайтесь, Глэдис. Быстро собирайтесь. Я
даже не буду смотреть в вашу сторону, зайдите в мою комнату и оденьтесь. Кш-ш!
Она исчезла. Но я подглядывал уголком глаза.
Только лишь ночь, проведенная в объятиях Эстелл, помогла мне пережить мысль о
том, что сегодня я попросил Глэдис надеть одежду на ее прекрасное розовое тело.
- Господи, мне очень жаль. Геллер, - проговорил Фрэнки. Он уже полностью
оделся и сейчас повязывал себе галстук.
Он уже забыл про "мистера".
- Все в порядке, - сказал я. - Я знаю, каково это. Надо всегда пользоваться
моментом.
- Вы не сошли с ума? - спросил он, приглаживая свои жидкие волосы.
- Я просто ревную.
Вошла Глэдис, одетая в бело-голубое воскресное платье со скромным бантом на
шее, и сказала:
- Я заплачу за окно.
Я взглянул на Фрэнки. Он пожал плечами.
- Мы поженимся.
- Фрэнки, - промолвил я. - Кажется, благородство еще живо. О нем забывают
иногда, но оно еще живо. Я заплачу за окно. Это моя вина.
- Как это может быть твоей виной? - осведомился Фрэнки.
- Со мной что-то происходит сегодня. К тому же меня подстерегает опасность,
иначе я бы не ворвался сюда. Это моя ошибка, произошедшая оттого, что я так долго
работаю один.
Фрэнки заботливо поддерживал Глэдис.
- А сейчас мы пойдем, - сказал он. - Если все в порядке.
- Будьте уверены, что если бы не моя работа, я бы предоставил вам этот диван.
Фортунато ухмыльнулся, а Глэдис, все еще смущенная, отвернулась. Но она
позволяла ему держать себя под руку.
- Да, кстати, - произнес я. - Кто-то из вас мог бы достать из шкафа швабру и
подмести осколки. Но будьте осторожны. Конечно, судя по этому, вы, похоже, уже...
соберите их тоже, пожалуйста. - Я имел в виду пакетик из-под презервативов,
валяющийся возле дивана.
Глэдис плакала или притворялась, что плачет. Я взял ее за подбородок, приподнял
лицо и посмотрел в ее большие карие глаза:
- Я не хотел, чтобы вы себя плохо чувствовали. Просто я ревную, понятно?
И тут она сделала нечто, что помогло мне забыть о нашей недавней стычке: она
мне улыбнулась.
Я зашел в свою комнату, поставил на стол пишущую машинку и принялся печатать
отчет для Монтгомери. Через некоторое время я услыхал, как в ведро ссыпаются
осколки стекла. К моему удивлению, в дверь заглянула Глэдис, а не Фортунато.
- Извините меня, мистер Геллер.
- Вам не за что извиняться. Я могу задать вам вопрос?
- Конечно.
- Почему именно с ним?
Глэдис пожала плечами.
- Он довольно мил.
И она ушла, а я принялся за свой отчет. Я записал все: все сплетни, все анекдоты,
каждую оговорку, которую сделали Браун, Дин, Биофф, Баргер, Костон и Эстелл. Но я
указал, что все, что они сказали, - лишь слухи, поэтому такую информацию можно
использовать лишь как основу для чего-то более реального или как отправную точку
для настоящего расследования. Никто из этих людей никогда не скажет всего, что
знает. Все заняло у меня около двух часов. Затем я сделал несколько исправлений
ручкой, свернул шесть листов, исписанных с одной стороны, и положил их в конверт,
на котором был напечатан домашний адрес Монтгомери. Я не подписался и не
написал обратного адреса. В конце концов, он обещал мне не упоминать моего имени,
так почему бы не напомнить ему об этом?
Положив ноги на стол, я позвонил Вилли Биоффу по тому номеру, который он мне
дал. Это был телефон его ранчо. К телефону подошла горничная, и потребовалось
несколько минут, прежде чем я услышал его голос. Звонить на такое расстояние и
слушать в трубке тишину довольно долгое время - это все равно, что бросать деньги
на ветер. Но учитывая, что вскоре я получу вторую из обещанных Вилли тысяч я мог
себе позволить понаблюдать, как часть этих денег улетает впустую.
- Геллер? - раздался голос.
- Я говорил с вашими друзьями.
- Хорошо. Есть какие-нибудь проблемы?
- Нет.
- Кто-нибудь приходил к кому-нибудь с расспросами?
- Нет.
- Они будут молчать, как вы думаете?
- Не могу этого знать.
- Хороший ответ. Я пошлю тебе чек на вторую тысячу. Мы не можем доверять
почте такую сумму наличных денег. Эти ребята пока не состоят в профсоюзе. Пока.
Биофф повесил трубку, и я сделал то же самое.
Без десяти четыре я услышал, что кто-то вошел в дверь приемной. Я вытащил
пистолет из кобуры, откинулся в кресле и стал ждать.
Вошел Пеглер.
- Вы пришли рано, - заявил я, держа пистолет в руке.
Он нахмурился и ткнул в мою сторону пальцем.
- А я думал, что пистолет - это уже прошедший этап.
Затем он показал на разбитое стекло.
- А что произошло в вашей приемной? Там чертовски грязно!
Я сунул пистолет назад в кобуру.
- Я подумал, что кто-то поджидает меня в моем кабинете, поэтому разбил стекло,
а оказалось, что это мой сыщик развлекается с секретаршей.
Пеглер, скривясь от отвращения, пододвинул себе стул и уселся.
- Очень интересно, смею вас уверить. Так что вы мне скажете?
Пеглер был одет в другой отлично сшитый костюм. Лацканы на пиджаке были
такими огромными, что напоминали крылья. Костюм был светло-коричневым, из
нагрудного кармана выглядывал уголок платка с монограммой, а на шее был повязан
темно-коричневый галстук в белый горошек.
- Ничего особенного, - промолвил я. - Я составляю секретный отчет Роберту
Монтгомери. Если он захочет что-то рассказать вам - это его дело. Но ничего из того,
что я обнаружил, нельзя будет доказать. Никто из тех, с кем я разговаривал, не станет
говорить с вами, или еще с кем-то, и рассказывать что-либо.
- Можно было бы сослаться на вас, - сказал он с кривой, дьявольской
усмешкой. - Мои материалы - это не показания в суде. Я принимаю и сплетни,
причем с радостью.
- Нет, я этого делать не буду.
- Понятно. Не знал, что вы такой трус, Геллер.
- А я не считал вас ослом. Я рисковал жизнью, ввязавшись в это дело. Вы
вмешались в бизнес Фрэнка Нитти, и если бы вы на самом деле играли в карты с
Джейком Линглом, вы бы знали, что ребята Капоне в действительности убивают
репортеров. И у вас тоже нет иммунитета на убийство.
Вестбрук вытащил портсигар, выбрал сигарету и прикурил.
- Вопрос в деньгах?
- Нет. Вопрос - в жизни и смерти. Я не хочу, чтобы вы были моим клиентом,
мистер Пеглер. У меня достаточно клиентов.
Он нарочито пожал плечами и выпустил изо рта кольцо дыма.
- Делайте, что хотите. Мне не нужна ваша ничтожная болтовня. Вы уже помогли
мне, Геллер, знаете вы это или нет?
- В самом деле?
Его улыбка, наклон головы стали какими-то застенчивыми.
- Я провел несколько последних дней, изучая старые полицейские отчеты. С
помощью местного офицера, лейтенанта Билла Друри, и некоторых полицейских я
сделал интересные открытия.
Мы с Биллом Друри вместе начинали, занимаясь карманниками. Это был честный
честолюбивый коп, который почти фанатично ненавидел Компанию. Он поднимал с
постели почти всех крупных лидеров преступных группировок города - просто для
развлечения: Нитти, Рикка, всех до одного. Почему он был до сих пор жив - вот
загадка, которую, возможно, разрешит лучший детектив, чем ваш покорный слуга.
Поэтому я сказал:
- Билл хороший коп и умеет с ними бороться.
- Он высоко отозвался о вас, - заявил Пеглер. - Думаю, если бы я не упомянул
вашего имени, он не стал бы посвящать рассказу о вас так много времени. Он помог
мне определить номер, под которым Биофф отбывал короткое наказание в начале
двадцать второго года. Но самое главное в том, что нам удалось разыскать отчет о том,
как вы его арестовали. Этот отчет был там - пожелтевший от времени листок. Там
стояли две подписи - ваша и Шумейкера.
"Старый Шум" - еще один честный коп, легендарный полицейский детектив. Он
умер.
И что? - спросил я. - Я уже говорил вам, что Биофф был осужден по этому делу.
Выражение самодовольства расплылось на его лице.
- Нам нужно было подтверждение. Но мы нашли нечто большее: мы выиграли
джекпот. Дело в том, что Вилли Биофф так и не отбыл своего шестимесячного
наказания за сводничество.
Я пожал плечами.
- Я бы мог вам это рассказать. Он сумел отвертеться от этого.
- Возможно. Но, кажется, вы не понимаете. Срок исполнения приговора был
отодвинут, поэтому Биофф все еще должен штату Иллинойс шесть месяцев тюрьмы.
Я наклонился вперед.
- Похоже, вы действительно что-то раскопали. Вы уверены в этом? Я считал, что
он подавал на апелляцию и получил помилование.
- Деньги, конечно, сыграли здесь свою роль, - сказал Пеглер, выпуская клубы
дыма. - Вилли Биофф действительно подавал на апелляцию и был отпущен в
ожидании решения Верховного суда. Но когда я просто позвонил по телефону в
Верховный суд в Спрингфилде в штате Иллинойс, то выяснил, что его апелляция туда
просто не приходила. Дело было нарочно переслано в Кук-Каунти и вполне
благополучно забыто.
Господи! В тридцатом году я принимал участие в облаве. Мы отправились в
бордель на Саут-Холстед-стрит и застали там этого маленького сводника, который
пытался убежать. У него в руках был учетный листок этого публичного дома. Позже
он избил одну шлюху, которая донесла на него, и я поклялся тогда, что эта сволочь
попадет за это в тюрьму - неважно, в Чикаго или где-то еще. Теперь, спустя десять
лет, у меня появилась надежда, что моя клятва сбудется.
- Я представил эту информацию прокурору штата Томасу Е. Коротни, - с
воодушевлением проговорил Пеглер, - который сообщил нам, что он потребует,
чтобы Биоффа доставили в Иллинойс.
- О Господи, кажется эта маленькая сволочь у вас в руках.
- Да, я поймал этого жиденка.
Молчание.
- Следите за своей речью, мистер Пеглер.
Удивленная мимолетная улыбка.
- Вы обиделись.
- Меня ничто не может обидеть. Но иногда я просто в ярость впадаю. Вы помните
меня - как я тогда стоял перед вами с пистолетом?
Пеглер самодовольно улыбнулся и произнес:
- Во всяком случае, у вашего приятеля лейтенанта Друри есть кое-что против
Джорджа Брауна. В тысяча девятьсот двадцать пятом году Браун ввязался в
перестрелку в ресторане: он получил пулю в мягкое место, а его спутник был убит.
Известно, что Браун по этому поводу сказал в полиции следующее: "Я позабочусь об
этом, ребята". Через четыре недели его выписали из больницы, и человек, который
стрелял во время перестрелки в Брауна, сам был убит. Убийцу не нашли.
- Это не такая шикарная зацепка, как неотбытое наказание, - заметил я, - но
для вашего фельетона это вполне подойдет. Всем станет ясно, что Браун -
профсоюзный деятель, имеющий криминальное прошлое.
- С ним, можно считать, все кончено, - весело проговорил он. - Как и с
профсоюзом работников сцены.
- Я не буду даже рассчитывать на это. Может, пни смогут выкрутиться. А
возможно, что без Брауна, Биоффа и Компании этот профсоюз станет нормальной
организацией.
Он посмотрел на меня с таким выражением, будто почувствовал горечь во рту.
- Нормальная организация, нормальный профсоюз - что это? Равнодушные
трудяги, которые таскаются на митинги только тогда, когда рассчитывают получить
что-то от этого. И профсоюзный босс, который то переигрывает, то занимается
подкупами и, как правило, знает достаточно много, чтобы не показывать ни к чему
уважения.
- Я не собираюсь обсуждать профсоюзы с вами, Пеглер. Я за то, чтобы взяли
Биоффа, Брауна, Дина и всех остальных, потому что они извратили само понятие
профсоюза. Но ваши антипрофсоюзные настроения оскорбляют меня. Все, что вы
говорите - ложь. Мой отец...
- Ваш отец! Так он принадлежал именно к этому племени? Я правильно понял?
- Что?
Пеглер поднялся. Он затушил свою сигарету о стеклянный поднос, стоявший на
столе.
- Ничего. Жаль, что вы не хотите рассказать мне о том, в чем вы их подозреваете,
и о том, что вам удалось выведать, пока вы проводили ваше собственное
расследование. Тем не менее, вы будете в моем фельетоне героем, вы будете описаны
как человек, который арестовал Биоффа и выжил, чей тяжелый труд десять лет назад
не пропал даром и благодаря которому Вилли Биофф сегодня предстанет перед
правосудием.
- Не забудьте правильно написать мое имя и упомянуть мое агентство. Тогда я не
буду преследовать вас.
- Как благородно. Вы уверены, что вам не придется в будущем передавать мне
информацию, которую раздобудете? Это денежное дельце. Человек вашего
вероисповедания должен понять это, я уверен.
- Моего вероисповедания?
Его губы издевательски скривились:
- Ведь вы еврей, не так ли? Мистер Геллер? Вы не похожи на еврея, но вы -
еврей.
- Так, что же, черт вас побери?
Ему не нравилось, когда его ругали: его лицо побагровело, а сатанинские брови
приподнялись, когда он отчеканил:
- Послушай-ка, грязная жидовская морда, если бы я не был заинтересован в том,
чтобы ты помог мне в этой истории, уж я бы постарался описать тебя как мерзкого
труса.
Я выскочил из-за стола прежде, чем он успел договорить. Я схватил его за лацканы
пиджака, выволок из своей комнаты, из приемной и вытолкал в коридор. Там он
налетел на перегородку нелегального абортария, чуть не разбив стекло.
- Я бы мог поколотить тебя, - заявил Пеглер, сидя на корточках, выдувая с
шумом воздух и как бык раздувая ноздри.
- Я бы мог убить тебя, - ответил ему я.
Он решил, что этого довольно. В конце концов, я был тем самым парнем, который
не один раз направлял на него свой пистолет. Я тоже тяжело дышал, и было похоже,
что я вновь это сделаю. Я так и поступил.
Пеглер поднялся, выпрямился и, не говоря ни слова, ушел.
Тем же вечером в коктейль-баре Барни мы с моим приятелем экс-боксером сидели
в кабинете. Я сказал:
- Я никогда не чувствовал себя евреем. Никогда с тех пор, как я был ребенком.
Похоже, Барни ничуть не удивился моему рассказу о Пеглере.
- Вокруг много всего подобного, - промолвил он, пожав плечами.
Я понял, что он имеет в виду.
- Только не заводись, Барни. Не заводись. Он не завелся. Но, кажется, впервые я
понял его и его рассуждения. Я понял, что с нашим миром происходит что-то очень
плохое. Он становится даже хуже, чем чикагская мафия.
Однако именно в этот момент мафия была не лучше всего мира.
Потому что внезапно перед нашим кабинетом возник Литл Нью-Йорк-Кампанья.
Его маленькие холодные глаза на безмятежном лице смотрели прямо на меня.
И не произнеся ни слова, одним взглядом он передал мне, что некто в номере отеля
"Бисмарк" хочет меня видеть.
У Нитти не было офиса в Лупе. Он занимался бизнесом в ресторанах и отелях,
чаще всего в "Бисмарке", расположенном на углу улиц Ла Селль и Рандольф, как раз
напротив Сити-Холла. Я уже встречался с Нитти раньше - в этом самом номере,
который назывался президентским, как гласила золотая табличка на двери. Номер был
расположен в конце коридора на седьмом этаже, слева от лифта. В вестибюле этого
отеля я и стоял лицом к лицу с Луисом Кампанья.
Мы пришли сюда пешком от коктейль-бара. Падал тихий снег. Воскресная ночь в
Лупе, в этом самом месте, была на удивление спокойной. Здесь было тихо, как в
церкви. Мое сердце бешено колотилось.
И сердце не успокаивалось, хотя я обычно ценил в нем то, что оно было очень
спокойным. Кампанья и двух слов не проронил за весь путь; даже ни одного слова не
произнес. Но он глаз с меня не спускал, лишь изредка мигая. Он смотрел на меня
своими темными холодными глазами, а я размышлял, насколько опасным было мое
положение.
Если опасность была велика, то не убьют ли меня прямо здесь, на пустынной
улочке? А может, Нитти просто хотел сначала потолковать со мной? Он послал
Кампанья за мной - точно так же, как прежде посылал его ко мне с сообщением, хотя
он обычно занимался другими делами и не был ни телохранителем, ни исполнителем.
И все же Фрэнк послал его, а не какого-нибудь лакея. Что это означало?
Дверь отворилась, и Джонни Паттон, одетый в серое модное пальто с темным
меховым воротником, вышел, улыбаясь и говоря:
- Как всегда, все прекрасно. Фрэнк.
В руке, затянутой в перчатку, он держал черную фетровую шляпу.
Что Паттон - мальчик-мэр Бернхема, деловой партнер Эдди О'Хары по
Спортивному клубу - здесь делал? И почему Нитти допустил, чтобы я его видел?
Паттон надел шляпу и молча ушел, не узнавая меня, или притворяясь, что не
узнает.
Кампанья указал пальцем на дверь, которую Паттон оставил открытой.
Это означало, что я должен войти.
В номере не было телохранителей, во всяком случае, в гостиной, куда я вошел. Это
была все та же белая комната, отделанная позолотой, какой я ее помнил. В спальне,
которая находилась справа от меня, была приоткрыта дверь. Там горел свет, и кто-то в
ней был. Может, телохранитель, или женщина, или кто-то еще - не знаю. И я, черт
возьми, не спросил.
Сам Нитти сидел на белом диване перед стеклянным кофейным столиком, на
котором лежали несколько стопок бухгалтерских книг. Он пролистал одну из них и
стал читать эту огромную книгу, будто это был последний модный роман. На нем были
коричневый шелковый халат, черные брюки и коричневые тапочки. На одежде не
было монограмм. Рядом с книгами стоял на треть отпитый стакан с молоком, который
позвякивал, когда стол покачивался.
С тех пор как я его видел в последний раз, он пожелтел и постарел, но выглядел
хорошо. Усов, которые он носил прежде, уже давно не было. Он был чисто выбрит, но
его волевое, почти красивое лицо с довольно грубыми чертами было во многих местах
порезано бритвой, особенно на подбородке. Его волосы стали длиннее. Он зачесывал
их назад, и они не были так прилизаны, как раньше. Часть волос была зачесана с
одного бока на другой. Может, он сам стриг себе волосы: я слышал, другие
парикмахеры его не устраивали. "Другие" - потому что он сам начинал
парикмахером (он нашел свою самую первую работу в Чикаго в той самой
парикмахерской, где он повстречался с Джейком-парикмахером". Именно Джейк
помог Фрэнку состряпать ложное обвинение против Роджера Тауи, но это уже другая
история). И еще перед тем как
самому обрести облик бизнесмена, он любил быть безукоризненно причесанным.
- Прости, что я не встаю, - сказал он.
В его словах не было ни тени сарказма, как я ни старался его распознать. А может,
я плохо слушал. - Все в порядке. Фрэнк. - Можно ли его было так называть? - Не
возражаешь, если я сяду?
Все еще не отрываясь от книги, даже толком не взглянув на меня, он нетерпеливо
замахал рукой, говоря:
- Садись, садись.
Я сел на стул с высокой спинкой, покрытой позолотой, рядом с Нитти. На этом
стуле, похожем на трон, я оказался гораздо выше, чем он, а он и так был невысоким
человеком - дюйма на четыре ниже меня. Но несмотря на это, я чувствовал себя
испуганным и маленьким.
Через минуту, которая показалась мне вечностью, Нитти положил бухгалтерскую
книгу в общую стопку и указал на свой стакан с молоком.
- Хочешь чего-нибудь? Даже если мне и приходится пить это чертово зелье, это
не значит, что ты должен отказывать себе в удовольствии.
- Нет, спасибо, Фрэнк.
- Ты не пьешь?
- Иногда. Но не на работе. Я догадываюсь, что это не просто визит вежливости?
Он пожал плечами, не обращая внимания на мой вопрос.
- Я сам не пью, - заговорил он. - Иногда выпиваю вина. Извини, что я
побеспокоил тебя в воскресенье, даже в воскресный вечер.
- Да нет, это не страшно, - ответил я. - Я рад тебя видеть. - Я изо всех сил
старался, чтобы мои слова не звучали фальшиво.
Нитти стал жестикулировать обеими руками. Очень по-итальянски, точнее, в его
случае, по-сицилийски.
- Обычно я не работаю по воскресеньям, - заявил он. - Мне нравится
проводить выходные с семьей. Ходить к мессе. Играть с моим мальчиком. Кстати,
хочешь кое-что посмотреть?
Я сглотнул.
- Конечно, Фрэнк.
Он сунул руку в карман. Я вспомнил историю о том, как однажды вечером Капоне
устроил банкет в честь Скализе и Анселми. Он пил за их здоровье а потом достал
бейсбольную биту и проломил им головы.
Но Нитти всего лишь доставал свой бумажник. Он открыл его и протянул мне.
На фотографии, засунутой под пластиковую пластинку бумажника, был
запечатлен сам Нитти, улыбающийся и обнимающий маленького мальчика. Он
прижимал к себе ребенка, который тоже улыбался. Было видно, что мальчик любит
отца. И еще сразу было понятно, что это моментальная фотография отца и сына.
- Он большой для своих шести лет, - сияя сказал Нитти.
Он сам посмотрел на снимок.
- Ты знаешь, я же невысокий парень. Верно.
- Мой сын должен быть выше меня. Мужчины в семье его матери все высокие -
около шести футов. Он должен быть выше, чем его старик.
Похоже, в его словах не было иронии.
- Красивый мальчуган, - сказал я. Нитти согласно кивнул, улыбнулся, глядя на
фотографию, и положил бумажник обратно в карман.
- Ну ладно, - произнес он. - Так что это за шум вокруг того, что ты
вмешиваешься в дела Компании?
Заходя, я не заметил ни одной бейсбольной биты; может, она лежала за его
диваном?
- Что ты имеешь в виду, Фрэнк?
- Не валяй дурака, мальчик.
Я уже не был мальчиком, но не стал говорить ему об этом. Я был достаточно молод
для него, чтобы он называл меня так же, как при нашей первой встрече. К тому же
было понятно, что я буду для него "мальчиком" до смерти. Может, он говорил это
просто так, а может, именно это обращение помогло мне до сих пор остаться в живых.
- Я выполнял работу для Вилли Биоффа, - сказал я. В надежде, что именно это
Нитти хотел от меня услышать. Надеясь, во имя Бога, что он не узнал о Монтгомери. А
то он устроит в мою честь званый обед.
- Я знаю, - сказал Нитти. Он взял стакан и стал попивать молоко маленькими
глотками; затем он вытер молочные усы рукой и ткнул в мою сторону пальцем.
- Ты не должен пытаться что-то скрыть от меня.
Я замахал обеими руками.
- Биофф и не просил меня скрывать что-то от тебя. Он просто не хотел, чтобы об
этом говорили. Он кажется, считает, что уже достаточно имел дела с твоими ребятами:
с этими неприятностями, касающимися налогов.
Нитти не просто сощурил глаза: казалось, они стали узкими, как бритвы. Но я знал,
что он изучает меня, наблюдает за каждым моим движением. Он ждет, что я сам себя
выдам.
- Иногда мне кажется, что это была ошибка, - сказал Нитти, внезапно
дернувшись, - позволить этому своднику быть нашим представителем. Но он был
лишь на нижней ступени ИАТСЕ, поэтому нам это казалось вполне подходящим.
- Похоже, он хорошо поработал на тебя.
- Он разбогател, и я не завидую ему. Это нужно абсолютно всем - финансовое
благополучие. А как бы иначе паршивые эмигранты вроде нас могли пробиться в этом
мире, если мы сами о себе не позаботимся?
- Верно, - сказал я. Похоже, он имел в виду и меня, и я не стал напоминать ему,
что родился здесь.
- Так расскажи-ка мне точно, что ты сделал для Биоффа?
Я рассказал. От Баргера я перешел к своим телефонным звонкам, и наконец дошел
до Эстелл. Конечно, я не стал в подробностях описывать, каким образом я передал ей
сообщение Биоффа, но Нитти все равно улыбнулся при упоминании ее имени.
- Хорошо, когда ты можешь выполнить работу, - сказал он.
- Это ведь она тебе все рассказала? Точнее, Сонни Голдстоун, конечно, донес
тебе, что я побывал в "Колони клаб", а уж затем ты поговорил с Эстелл, и она все
выложила тебе обо мне и Биоффе. Правильно?
- Никогда не доверяй шлюхе, мой мальчик. Ты этого не знаешь?
- Кажется, нет. Но я испытываю искушение сказать тебе то же самое о сводниках.
- Дельное замечание, - кивнул он.
- Я... м-м-м... не чувствовал, что делаю что-то у тебя за спиной, Фрэнк. В конце
концов, Биофф- твой человек.
В первый раз за этот вечер выражение его лица стало задумчивым.
- Я кое-что разузнал. Я слышал, ты ненавидишь Биоффа? Так с чего бы это тебе
надрываться, выполняя работу для типа, которого ты не выносишь?
Я пожал плечами.
- Деньги есть деньги. К тому же я не испытываю ненависти к Вилли. Я вообще ни
к кому не испытываю ненависти.
- Мне сказали, ты однажды арестовывал его? Я снова пожал плечами.
- Фрэнк, это было так давно. Я же не работаю в полиции с тридцать второго года,
ты не забыл?
Он щелкнул костяшками пальцев: этот звук напоминал тот, который раздается,
когда взводят курок.
- А этот малый, Пеглер, - произнес он, возвращаясь к своему обманчиво
равнодушному тону, - тот самый фельетонист, насчет которого ты должен был
предупредить всех по просьбе Биоффа. Ты встречался с ним?
Единственным выходом было говорить обо всем прямо, почти ничего не изменяя.
- Дважды, - ответил я. - В начале этой недели он приходил ко мне узнать,
верно ли то, что я в свое время арестовывал Биоффа. Я подтвердил это, но не сообщал
ему никаких подробностей. Сегодня днем он явился в мой офис во второй раз: ему
нужна была информация, но я ничего ему не сказал. По правде, я выкинул его из
моего офиса. В буквальном смысле слова.
Нитти медленно отпил глоток молока.
- Почему?
- Он назвал меня жидовской мордой.
- А ты что - еврей?
- Мой отец был евреем. Разве фамилия Геллер похожа на ирландскую?
Ему понравилось некоторое нахальство с моей стороны.
- Если он называет меня лжецом, мне надо с ним поговорить, - сказал Нитти.
- Бьюсь об заклад...
- Я не буду убивать его. Я бы хотел, чтобы Пеглер получил по заслугам, прямо
сейчас, за все неприятности, которые он для меня готовит. Но его не достать.
- Но избить такого известного журналиста - значит, поднять большой шум.
- Как любил говорить Эл, - добавил он с мимолетной улыбкой. Он имел в виду
Капоне. - Я слыхал, этот Пеглер раскопал, что Биофф должен отсидеть шесть
месяцев.
Было неудивительно, что Нитти знал об этом: ничто, происходящее в полиции, не
ускользало от Компании.
- Он рассказывал мне об этом сегодня, - подтвердил я.
- Из тебя сделают героя, - сказал он, все еще улыбаясь.
- Я застряну у Пеглера в глотке, - проговорил я. - Жидовская морда - вот я
кто.
Нитти рассмеялся.
- Замечательно! Ему необходимо возвысить тебя, чтобы низвергнуть Вилли.
- Меня это не устраивает, Фрэнк. Он махнул рукой.
- Не беспокойся об этом. Это не твоя вина, что ты поймал маленького сводника
много лет назад. И не твоя вина в том, что этот старый приговор о шестимесячном
заключении наконец-то догнал его. Он должен отсидеть, или купить помилование, или
еще что-нибудь - он лишь не может это просто так оставить.
- Если бы мне пришлось делать это еще раз, я снова арестовал бы негодяя. Биофф
был подлым сводником: избивал своих девиц.
- Мне иногда кажется, что в душе ты все еще коп, Геллер.
- Мне тоже иногда так кажется.
- Тогда почему я тебе доверяю?
- Потому что я боюсь тебя. Фрэнк.
Нитти рассмеялся: это был настоящий хохот. Я ни разу не слышал, чтобы он так
хохотал прежде, и никогда больше этого не услышал.
Он сказал:
- Ты мне нравишься, мой мальчик. В тебе есть и самодовольство, и простота, и
ум. Почему бы тебе не закрыть свою маленькую контору и не начать работать на меня?
- Я в самом деле чувствую себя копом, Фрэнк. Я уважаю тебя. Ты - самый
лучший человек в твоем мире. Но Компания делала много таких вещей, от которых я
испытываю... неудобство.
- Вполне справедливо, - промолвил он, и я снова не мог не вспомнить, что так
назывался один из фельетонов Пеглера, - но я хочу попросить тебя об одолжении.
- Конечно.
Веселое, приветливое выражение его лица исчезло. Как будто погода внезапно
поменялась. Нитти обрушился на меня:
- Держись подальше от дел Компании. Ты два раза за неделю вмешался в мой
бизнес. Тебя однажды чуть не убили за это. Мне было бы очень жаль. Я бы послал
цветы. Но смерть есть смерть, мой друг, и она к тебе придет очень скоро, если ты
будешь продолжать совать свой нос в мои дела. Ясно?
- Ясно, - с трудом выговорил я.
Он откинулся назад, его лицо и голос стали мягче:
- Тебя нельзя обвинить в том, что ты не отказал клиенту, который предлагает
много денег. Я понимаю это. Я понимаю тот соблазн, который ты испытывал, когда
О'Хара и Биофф приходили к тебе и говорили: "Я заплачу тебе". Но в следующий раз,
когда подобный тип заявится к тебе, подумай. Фрэнк Нитти предлагал тебе работу. Я
предлагал тебе работу много лет назад - это было в больнице, где я лежал после того,
как ты спас меня от горилл мэра Сермака. Я не забыл об этом, ни на секунду не
пожалел о своем предложении, но, по правде, ты отклонил мое предложение. И ты
сейчас вновь сделал то же самое. Из этого я делаю вывод, что тебя не интересует мой
бизнес. Так не лезь в это дело. Я говорю это тебе по-дружески. Но это - последнее
предупреждение.
Я судорожно сглотнул.
- Я ценю твою искренность. Фрэнк. Я ценю твое предупреждение.
- Хорошо. Некоторые люди встречают рассвет мертвыми на улице. Они не
послушали предупреждения. Мне кажется, ты будешь умнее.
- Я рад, что ты так это понимаешь. Фрэнк.
Извини за...
Он снова махнул рукой.
- Не надо извиняться. Клиенты наняли тебя: для этого ты занялся бизнесом. Но
это было до нашего разговора. В будущем держись от моего бизнеса подальше.
Мне ничего лучшего не пришло в голову, чем сказать:
- Да, Фрэнк.
- А теперь скажи, ты ведь видел кое-что у О'Хары? О чем он говорил?
- Фрэнк, я не знаю...
- Я хочу, чтобы ты об этом забыл. Обо всем. Все, о чем О'Хара поведал тебе
перед смертью, ты должен забыть. И все, что ты видел в его офисе. Ты должен
вычеркнуть это у себя из памяти.
Как только он сказал это, я сопоставил факты: именно то, чего он просил не
делать. Так как он сидел здесь, просматривая бухгалтерские книги - сразу после
встречи с партнером О'Хары - Джонни Паттоном, - я вспомнил, кто был
бухгалтером в Спортивном парке. Лес Шамвей - свидетель, который помог убрать
Капоне. Да, О'Хара процветал, когда Капоне потерпел неудачу, и даже Шамвей смог
найти Убежище прямо под носом Фрэнка Нитти. Но почему Шамвей не умер?
Впрочем, сейчас он, возможно, уже и был убит - как и его босс О'Хара. Или его
не было в городе, или нем хорошо позаботились.
А все потому, что человек, сидящий напротив меня, был именно тем человеком,
который убрал Капоне с дороги. Это сделал не Стендж, не Несс или Айрей, не Фрэнк
Дж. Уилсон, и не дядюшка Сэм.
Это сделал Фрэнк Нитти.
От этой уверенности по спине у меня пополз холодок. Об этом не догадались те,
кто изучал документы, это не поняли федералы, проводящие расследований: об этом
знали лишь немногие из тех, кто был живым: они пытались скрывать это. Одним из
таких людей был Эдвард Дж. О'Хара - недавно убитый.
Это Фрэнк Нитти, используя О'Хару и Шамвея выдал Капоне федеральным
властям.
Чтобы освободить для себя трон.
- Ну что ж, - заговорил он, - не буду больше отнимать у тебя время. Это была
деловая неделя во всех отношениях.
- Я просто не представляю себе, - сказал я,- что будет, когда через несколько
дней вернется большой босс?
Нитти снова засмеялся. Он не хохотал, как тогда, но смеялся довольно громко.
- Эл никогда не вернется в бизнес, мой мальчик.
- Могу ли я спросить, почему? Он безразлично пожал плечами.
- До нас доходили сплетни, но пока его личному врачу не позволили осмотреть
его, мы не могли быть уверенными.
- Уверенными в чем?
Улыбка мгновенно исчезла с его лица.
- Мой мальчик, Эл окончательно свихнулся. Сифилис съел половину его мозга.
Он просто ничего не соображает.
И он допил свое молоко.
Я поднялся. Колени у меня подгибались, но я держался прямо. Я даже мог идти.
Кампанья, поджидавший меня, сказал:
- Тебя подвезти до дома? Идет снег. У меня есть машина.
Я слышал приглушенный разговор Нитти с женщиной за входной дверью, которая
только что закрылась за мной.
- Нет, спасибо, - ответил я.
В конце концов, день может закончится раньше, если Луис Кампанья или кто-то
вроде него повезет меня домой по приказанию Нитти.
Двадцать второго ноября первые фельетоны Пеглера, разоблачающие Биоффа и
Брауна, появились в сотнях национальных газет. Впервые Пеглер изменил своему
игривому, довольно развязному, напыщенному стилю в пользу ровного, спокойного,
прямого, журналистского изложения событий. Этим он давал понять, что относится к
серии статей, касающихся профсоюзов, очень серьезно.
В первом фельетоне он сообщал, что Биофф не отбыл своего наказания за
сутенерство; затем он раскрывал бандитское прошлое Брауна.
В феврале сорокового года под давлением общественного мнения, созданного
фельетонами Пеглера, Биоффа привезли в Чикаго, и восьмого апреля того же года
грохот двери, захлопнувшей его камеру в Исправительном доме, положил начало
отбытию давно забытого шестимесячного заключения. Поговаривают, что у него был
личный охранник, а в камеру каждый день доставляли по ящику свежего холодного
пива. Конечно, эта роскошь больше была нужна Брауну, а не Биоффу. Время от
времени за хорошее поведение его отпускали из тюрьмы. В эти дни его можно было
встретить в разных местах Чикаго. Вот ведь черт: я был рад, что арест этого негодяя
наконец-то, через много лет, завершился тюремным заключением для него, несмотря
на холодное пиво, личного охранника и периодические отпуска.
Четвертого мая сорок первого года Пеглер получил Пулицеровскую премию за
работу в области журналистики, за свои "статьи, посвященные скандалам в
профессиональных союзах".
Двадцатью днями позже Биофф и его соотечественник Браун были обвинены во
взяточничестве в области кинобизнеса федеральным судом по законодательству,
дающемуся вымогательства. Чуть позже был обвинен и Ники (Дин) Цирцелла. Дин и
Браун получили по восемь лет, Биофф - десять. Все трое отправились в тюрьму, не
проронив ни слова о Нитти и о Компании.
Дин в течение нескольких месяцев скрывался от суда, пока агенты ФБР не
арестовали его в закусочной, известной под названием "Шортиз плейс", в Цицеро Он
был с Эстелл Карей, которая выкрасила свои волосы в черный цвет и выступала с
Дином (который прикидывался рабочим) в качестве его маленькой жены-домоседки.
Уверен, что этот маскарад не доставлял Эстелл ни малейшего удовольствия.
Убийство Э. Дж. О'Хары оставалось (и до сих пор остается) нераскрытым.
Я? Я занимался своим бизнесом, наблюдая за происходящим со стороны. Я никому
ни словом не обмолвился, что знаю о том, что О'Хару прикончили по указанию Нитти.
Эта неделя никогда не сотрется в моей памяти, тем более, что я никогда - ни в то
время, ни многими годами позже, - не зарабатывал столько денег. О'Харе, Нитти,
Монтгомери и Биоффу я обошелся в кругленькую сумму, достаточную для того, чтобы
год платить жалованье моей секретарше; некоторые деньги даже остались на моих
сыщиков. В то же время я знал, что тот риск, которому я подвергался, зарабатывая
деньги подобным образом, никогда не будет компенсирован. Меня все еще могли
убить за то, что я сделал, и за то, что я знал.
И все же я думал, что вся эта чепуха, касающаяся кинопрофсоюзов, ушла из моей
жизни. Меня не вызывали свидетелем по делу Биоффа - Брауна и Дина, а Пеглер в
своих фельетонах как мог принижал мою роль. Он, очевидно, думал, что меня это
обидит, но я считал это большой любезностью. Я внял совету Нитти и больше не
вмешивался в дела Компании, по крайней мере, насколько это было возможно в
городе, который ему принадлежал.
Когда в феврале сорок третьего года я вернулся в Чикаго с Гуадалканала, военные
впечатления значили для меня гораздо больше, чем Биофф и его компания, и у меня не
было намерения вновь вмешиваться в это грязное дело. Все еще действовало
"последнее предупреждение" Нитти о том, чтобы я держался подальше от его дел.
Поэтому, несмотря на усталость от войны и на амнезию, я четко помнил, что
Фрэнка Нитти надо воспринимать всерьез.
А потом в мою жизнь вернулась Эстелл Карей, и все прочее вылетело у меня из
головы.
НЕДОБИТАЯ УТКА
Чикаго, Иллинойс, 2 февраля - 20 марта 1943 года
Незадолго до полудня я взял такси на Юнион-стейшн. Со мной сели еще два
матроса. Я устроился на заднем сиденье, держась за ручку и поглядывая на
заснеженные, грязные улицы. Ну хорошо, я вернулся в Чикаго. Прошло меньше года,
но мир переменился. Почти во всех окнах висели флаги вооруженных сил - на
каждый за одного сына на воинской службе вешали по звезде; почти на всех флагах
было по две звезды. Фургоны, запряженные лошадьми, путались между автомобилями,
а таксисты, которые из-за них не могли проехать по дорогам, краснели, синели и
бледнели от раздражения. На автомобилях, подобно продовольственным, были
приклеены карточки потребления горючего. В основном, это были карточки "Б", или
как на моем такси - "С". Мне казалось, на улицах полно привлекательных молодых
женщин, и знаменитый чикагский ветер треплет подолы их юбок, выглядывающих изпод
зимних пальто, открывая взорам хорошенькие ножки. Были и мужчины. Но если за
каждого мужчину моложе сорока давать по монетке, то у вас бы не набралось денег
даже на поездку в автобусе. Конечно, если не считать ребят в военной форме.
Что касается меня, то я был не в форме, не то что молодые ребята, с которыми мы
вместе ехали в такси. К тому же я уже не был молод. Я был седым постаревшим
человеком, в сером шерстяном пальто, которое я раздобыл вчера. Под пальто на мне
был надет костюм, который я в прошлом году носил в Сан-Диего. Он стал мне немного
велик, как будто принадлежал кому-то еще. Может, тому, кем я был раньше. Мне
ужасно хотелось выкурить сигарету, но по какой-то причине я этого не делал.
Таксист подвез меня к "Дилл Пикль", где меня приветствовал грохот железной
дороги. Я отчасти почувствовал себя дома. В окне детективного агентства "А-1"
виднелся флаг с одной звездой. Интересно, это для меня или для Фрэнки Фортунато,
который все еще был в армии? Наверное, для Фрэнки.
За спиной у меня висел рюкзак. Я обошел какого-то алкаша и стал подниматься по
знакомой узенькой лестнице. Я миновал несколько людей, пожилых мужчин, молодых
женщин, которые пришли на ленч. Я никого не узнал. Поднявшись на четвертый этаж,
я чувствовал себя своим собственным привидением. Пройдя по знакомому коридору с
деревом и матовым стеклом я остановился возле двери, на которой все еще виднелась
надпись:
НАТАН ГЕЛЛЕР, ПРЕЗИДЕНТ.
Я потрогал буквы: они не пачкались.
Я повернул ручку.
Глэдис сидела за столом, на котором в изящной вазе стояла роза. Она замечательно
выглядела. Ее каштановые волосы стали чуть длиннее. На ней была белая блузка -
более женственная и будоражащая воображение, чем прежде. Глэдис слегка
поправилась, но это шло ей - и она казалась доступнее. Глэдис широко улыбнулась
мне.
- Здравствуйте, мистер Геллер! - произнесла она.
Она подошла ко мне и обняла меня. Я тоже обнял ее. Было приятно, но я
почувствовал смущение.
На стене, над диваном со Всемирной выставки, было прикреплено знамя,
сделанное из простыни, на котором грубыми и неуклюжими буквами было написано:
"Добро пожаловать домой, босс!" Именно на этом диване Фрэнки несколько лет назад
развлекался с Глэдис, когда я застал их.
- Не стоило устраивать шума, - сказал я.
- А никакого особенного шума и нет, - ответила Глэдис, пожимая плечами.
- Что, даже не будет торжественной встречи? Глэдис прищурила глаза: она не
поняла. У нее явно не появилось чувство юмора.
- Только это, - сказала она, указывая на знамя, которое судя по всему,
смастерила своими руками. - Да еще мы заморозили шампанское. - Так это и есть
шум, - заявил я. - Ведите меня к шампанскому. - А оно уже здесь, - произнес ктото.
Я обернулся и увидел Сапперстейна. Он выглядел изможденным. На рукаве его
коричневого костюма была пришита черная ленточка. Лу стоял в дверях моего
кабинета и наливал мне в огромную чашку шампанского из большой бутылки.
Я подошел, взял шампанское левой рукой, а правой пожал руку Лу. Потом я выпил
шампанского и спросил:
- Как идут дела?
Он похудел, на его лице появилось больше морщин. Лу перешел с тонкой
проволочной оправы на черепаховую; теперь он носил очки с бифокальными
стеклами. Около ушей его волосы были тронуты сединой. Но его череп не потерял
своего блеска.
- Дела идут неплохо, - произнес он. - Давайте позавтракаем в "Биньоне", и я
вам все расскажу.
- Отлично. А... это?
Он осторожно поднял руку, на которой был прикреплен знак траура.
- Мой младший брат, - объяснил он. - Военный летчик. Ужасно все. Он погиб
в Штатах во время учений.
- Мне очень жаль, Лу.
- Мне тоже. Черт возьми. - Он взглянул на Глэдис. - Может, присоединитесь к
нам? Устроим празднование.
Глэдис уже стояла за своим столом.
- Нет. Кто-то должен стоять на страже нашей крепости.
Глэдис явно слегка распустилась за годы службы, но все равно бизнес для нее
всегда был на первом месте.
- Где мне положить это? - спросил я, указывая на свой рюкзак, который лежал
на диване.
- Почему бы не забросить его в соседнюю комнату? - промолвил Лу.
- На какое-то время можно, - заговорил я. - Но мне нужно найти место, где бы
я мог остановиться.
Я, конечно, должен был все организовать, еще находясь в Сент-Езе, но мне было
трудновато предусмотреть все.
Глэдис произнесла:
- Они звонили нам, мистер Геллер.
- Ради Бога, называйте меня Натом.
- Нат, - сказала она с усилием. - Один из ваших врачей звонил сюда несколько
недель назад, и с тех пор мы подыскивали вам комнату. Но, боюсь, с отелем
"Моррисон" ничего не выйдет.
- Не хватает жилья, - добавил Лу, обреченно пожимая плечами.
- Поэтому мы взяли на себя смелость переделать офис в соседней комнате, -
объяснила Глэдис.
- Не было ни вас, ни Фрэнки, - произнес Лу, - и без вас мы и не пользовались
этим помещением. А я работал в вашем кабинете... - он кивнул в сторону моего
личного кабинета. По его лицу было видно, что он чувствовал себя неловко.
- Так и должно было быть, - успокоил я его.
- В соседней комнате мы убрали перегородки. - продолжал Лу, - и поставили
туда ваш стол и некоторые личные вещи, которые вы хранили в своем кабинете. Мы
даже привезли кое-какую мебель из вашей комнаты в "Моррисоне". А еще, помните, у
вас была раскладушка, которую вы много лет хранили в подвале?
Я уселся на диван, положив руку на свой рюкзак.
- Не говорите мне этого.
- Мы подняли ее наверх. Она там. Вы можете занять всю комнату и жить в ней,
временно, конечно, пока не найдете жилья.
- Полный круг, - произнес я.
- Что? - переспросила Глэдис.
- Ничего, - ответил я. Лу объяснил ей:
- Он жил в своем офисе, перед тем как обустроить эту контору.
- А-а, - протянула Глэдис, явно не понимая, о чем речь. Ирония была ей не по
силам. Я встал.
- Спасибо вам за беспокойство.
- Если хотите, - говорил Лу, разводя руками, - я могу работать в этой комнате,
и вы тоже, а спать будете в том помещении. Думаю, клиенты, которые пользуются
моими услугами, не будут в обиде на эти временные перемещения...
- Не говорите больше ничего. Пусть все останется, как есть. Мне все равно
потребуется некоторое время чтобы вновь войти в колею. Так что еще в течение
нескольких недель считайте боссом себя.
- Так я был не прав, предположив, что вы вернетесь к работе?
- Да нет. Вы были правы, скорее всего. - Мистер Геллер, - заговорила Глэдис,
нахмурив брови. Я не стал поправлять ее: "Нат" явно не входил в ее словарь. - Не
обижайтесь, но вы выглядите слегка изможденным.
- Глэдис, - с упреком сказал Лу.
- Все в порядке, Лу, - вмешался я. - Она права. Я похож на черта. Но я провел
около шестнадцати часов, сидя в поезде. Спать было негде, и... - вагон был грязный и
переполненный; я был счастлив, что смог найти местечко, чтобы пристроить свой
рюкзак и втиснуть задницу. Самое ужасное, что в вагоне, казалось, была толпа
беременных женщин и молодых матерей с маленькими детьми. Женщины пытались
кормить и переодевать младенцев в этих отвратительных условиях. Все эти женщины
направлялись на встречу со своими мужьями, которые служили за океаном, или
возвращались с таких встреч.
Лу и Глэдис смотрели на меня с жалостью, когда я замолк на полуслове,
погрузившись в воспоминания о поездке по железной дороге. Это должно было
случиться: я мог подобным образом терять мысль и возвращаться к ней.
- Вы можете не беспокоиться, - сказал я. - Я некоторое время буду не в себе.
Не так давно я был на одном тропическом острове и меня там ранили. Мне
понадобится время, чтобы привыкнуть к относительному миру и спокойствию Чикаго.
Лу вошел в мой, или пока еще его, офис и надел пальто.
- "Биньон" подойдет? - спросил он.
- Да, конечно.
Когда мы уходили, Глэдис крикнула мне:
- Если вам будут звонить, мне говорить, что вы приехали?
Я остановился у открытой двери; Лу уже вышел в коридор. Кабинет подпольного
гинеколога все еще работал.
- Как они могут знать, что я вернулся? - спросил я.
- Ваш приятель Хэл Дэвис из "Ньюс" написал о вас. Точнее, он написал о вашем
друге Россе, упомянув и вас. О том, как вы, два героя, возвращаетесь в Чикаго.
- Вот лидер!
- Мистер Геллер!
- Извините, Глэдис. Забудьте об этом. На службе у меня появилась дурная
привычка ругаться, и я постараюсь побыстрее от нее избавиться.
- Хорошо, мистер Геллер.
- Ты хорошая девочка.
- Мистер Геллер, вы... м-м-м, вы не встречали там Фрэнки?
- Нет, Глэдис. Это большая война. Он что, на Тихом океане?
- Он тоже на Гуадалканале, вы разве не знали?
- Извините, я не знал. Он, должно быть, находился среди тех военных, которые
приехали сменить нас. Он в Американской дивизии?
- Да, конечно, - ответила она. Я заметил, что лицо ее было озабоченным. Ясно,
она смотрела на меня - поседевшего, высохшего, с запавшими глазами - и думала о
том, как там ее муж. Дело в том, что она теперь была миссис Фортунато: они
поженились как раз перед тем, как он ушел на войну. - С ним все будет в порядке,
мистер Геллер?
У меня хватило ума не разубеждать ее в этом, я смог сказать:
- Солнышко мое, остров уже захвачен. С ним все должно быть в порядке. Мы с
Барни сделали всю тяжелую работу: все, что ему осталось, - это навести после нас
порядок.
Ей было приятно это слышать: она даже улыбнулась. Для девушки, лишенной
чувства юмора, у нее была потрясающая улыбка. И отличные сиськи. Мне стало
хорошо от одной мысли о том, что я все еще ценю приятные вещи.
И "Биньон" в их числе. В Сент-Езе у меня был плохой аппетит, но кусок солонины
на тарелке (хоть порция и стала меньше) в знакомом ресторане с деревянными
скамейками и скромными украшениями напомнил мне об удовольствии, доставляемом
хорошей едой. На самом деле, я налетел на мясо так же, как на япошку, у которого
отнял пулемет и им же пристрелил его. Мне кажется, Лу был несколько смущен. Он не
сказал ни слова, пока мы ели.
Я вытер лицо полотняной салфеткой. Салфетка - это уже признак цивилизации. Я
сказал:
- Я не ел в поезде. Там не было вагона-ресторана. А если бы я вышел на
остановке, мог потерять свое место.
- Тебе не нужно ничего объяснять, Нат. Меня зовут Лу, ты помнишь? Мы в
Чикаго.
Кто-то засмеялся, очевидно, я.
- Наверное, если парни так часто выпивали вместе, как мы с тобой в былые дни,
они могут не чувствовать неловкости.
- Да, я так и считаю.
- Мне ужасно жаль твоего брата, - я никак не мог оторвать взора от черной
ленточки на его рукаве.
- Все нормально, - произнес он.
- Нет, все это ненормально, - заявил я.
- Нет, конечно, но мне не хочется об этом говорить. Слава Богу, ты вернулся
назад. Я так боялся, что не увижу тебя больше, ты, чертов сукин сын! Тебе было
слишком много лет для службы в армии, так о чем ты думал?
- Не спрашивай меня об этом, - сказал я. - Я не хочу об этом говорить.
Официант принес нам по второй порции пива. Лу улыбнулся, пожав плечами.
- Я, кажется, понимаю. Ведь я старше тебя, но и сам подумывал об этом.
- Когда твоего брата мобилизовали, ты на следующий день отправился на
медосмотр. Если бы ты не провалился, то сейчас был бы в армии.
Широко раскрыв глаза от удивления, он улыбнулся:
- Как ты об этом узнал?
- Я сыщик, - заявил я, отпив глоток пива. - Во всяком случае, был им. Так что
же Дэвис написал обо мне в "Ньюс"?
- "Частный детектив - приятель Барни Росса". Довольно затасканно. Он
упомянул и Сермака, и Диллинджера, и Нитти. И даже Пеглера. Но обо всех - в
одной статье. Вчера.
- Дьявол. Я правильно понял Глэдис: она сказала, что Барни возвращается в
город?
- Кажется, да. Его малярия усилилась, и перед Новым годом он уехал с
Гуадалканала. Он был в Штатах...
- Я знаю, - сказал я. - Нам давали читать газеты в сумасшедшем доме. У нас
отбирали только острые предметы.
- Я не хотел тебя обидеть, Нат...
- Да ничего... Просто я знаю о Барни. Я даже один раз говорил с ним по
телефону. Ты знал, что Рузвельт лично наградил его медалью?
- У нас здесь тоже есть газеты, - сказал Лу, слабо улыбнувшись.
- Но он ни слова не сказал о возвращении в Чикаго - во время своего отпуска,
который ему пообещали. Он сообщил мне, что собирается поехать в Голливуд к своей
девушке. То есть к жене.
- Значит, - произнес Лу, - он переменил свое решение. Мне кажется, у него
было какое-то дело в его коктейль-баре. Его брат Бен куда хуже управляется с делами,
чем Барни.
- Вот черт! Барни был ужасным менеджером, Лу. Но он был неплохой
приманкой. Ведь он - знаменитость.
Лу демонстративно пожал плечами.
- Ну, а уж теперь, когда он стал героем войны, народ валом повалит, чтобы его
увидеть.
Мне это не понравилось. Не знаю толком, почему, но я почувствовал, что злюсь.
Лу спросил:
- Так ты хочешь узнать про наши дела или нет?
- Конечно, хочу. Так как идут мои дела?
- Ты не богатеешь, но и не обнищал. Дел меньше - разводиться стали реже, но
для сыщиков все еще находится работа. Если бы Фрэнки был сейчас здесь, одному из
нас пришлось бы бездельничать, а так - для нас двоих работы хватит.
Почему меня это не интересовало? Я попытался показать заинтересованность и
спросил:
- Какой, например?
- Полдюжины пригородных банков обратились нам, чтобы мы проверили тех, кто
обращается за ссудами и кредитами. Мы проводим несколько личных расследований,
инспектируем кое-какую собственность и некоторые виды бизнеса. У нас полно
сомнительных чеков, а четыре юриста ждут, когда мы рассмотрим их документы...
Как я ни старался слушать, я не мог. Клянусь, я старался. Но через некоторое
время стал просто смотреть на него: видел его лицо, видел, как двигается его рот, но
не мог заставить себя слушать.
"Это твоя работа, - говорил мой внутренний голос, - ты так много трудился,
чтобы достичь чего-то, но это было раньше, поэтому слушай, запоминай", но я, черт
возьми, не мог.
- Нат? - спросил он. Его тон изменился, поэтому я услышал, что он обращается
ко мне. - Ты в порядке? Мне вдруг показалось, что ты где-то далеко...
- Знаю. Извини меня, - я вздохнул. Глотнул пива. - Просто положи мне на стол
список дел, и я его прочту. Обещаю тебе.
- Ты - босс, - сказал он.
- Я только так называюсь. Тебе придется вести дела, пока я приду в себя. У меня
была амнезия, ты это знаешь?
- Нет, - ответил он, стараясь не показать своего Удивления, - нам сказали, что
это просто... усталость от войны.
- У меня все вылетело из головы, - выговорил я. - Забыл все, что мог. Мое имя.
Кем я был. Не уверен, что смогу вспомнить, как это - быть детективом. Если говорить
честно.
Лу слегка улыбнулся, покачав стакан с пивом. - Нат Геллер, у которого была
амнезия, - в большей степени детектив, чем любой, кого я могу себе представить.
- Это, конечно, пустые слова, Лу, но я ценю их.
Он смотрел на свое пиво, а не на меня, говоря:
- Я взял на себя смелость назначить сегодня одну встречу.
- Серьезно? Я не уверен, что в состоянии встречаться с клиентами, Лу...
- Это не клиент. Это люди, с которыми ты раньше имел дело. Они не отстанут,
пока ты с ними не переговоришь. Они неделями трезвонили, пытаясь что-то выяснить.
- Ах! Это генеральный обвинитель. Большое жюри.
- Да. Следователи из департамента юстиции и казначейства уже несколько
недель рыскают по городу. Они в самом деле пытаются разобраться с Компанией. С
них станется. Кстати, имя обвинителя - Корреа.
- Я его не знаю.
- Он из Нью-Йорка. Именно там соберется Большое жюри. Но большая часть
расследований ведется здесь. Основная часть свидетелей, все те, на кого они укажут,
- отсюда, поэтому Корреа устроил здесь небольшой офис. И в Иллинойсе тоже есть
отделение Большого жюри. Тема та же - проникновение синдиката в профсоюзы.
- Дерьмо!
- Они страшно хотят поговорить с тобой.
- Это не может подождать?
- Кое-кто придет поговорить с тобой в контору к двум часам. Если не хочешь с
ними встречаться, спрячься. Мне кажется, тебе надо некоторое время воздержаться от
встреч с ними. Иначе ты не сможешь отдохнуть.
- Дерьмо!
- Корреа не придет: он сейчас в Нью-Йорке. Но явится парочка твоих старых
друзей.
- Каких?
- Ну, например, твой любимый коп.
- Стендж?
- Стендж? - ухмыляясь, переспросил Лу. - Ты отстал от времени, Нат. Стендж
ушел в отставку несколько месяцев назад, пока ты был на войне.
Я испытал странное чувство - чувство потери. Забавно.
- Я говорю о нашем приятеле, с которым мы вместе занимались карманниками,
- произнес Лу. - Это Билл Друри.
Билл Друри. Эта задница.
- Я должен был догадаться, - сказал я. - Он всегда точил зуб против Компании.
Он должен был заняться чем-то в этом духе. Но ты говорил о двух старых приятелях.
- Что?
- Ты сказал, что два моих старых приятеля хотят поговорить со мной по этому
делу. Один - Друри, а кто второй?
Он улыбнулся краешком рта.
- Если бы ты был дядюшкой Сэмом и хотел бы убедить Натана Геллера дать
свидетельские показания, кого бы ты послал?
- Только не его, - вымолвил я. Лу подлил мне пива.
- Верно, - сказал он, отпив пива. - Сам мистер Неприкасаемый. Элиот Несс.
Элиот пришел раньше на пятнадцать минут. Он вошел в большую комнату, в ту
самую, где часто бывал раньше. Увидев у стены разложенную раскладушку и меня,
сидевшего у видавшего виды дубового стола в моей обычной позе, Элиот улыбнулся.
- Та самая раскладушка? - спросил он.
- Да, - сказал я. - Трудности с жильем. Об этом писали во всех газетах.
Я встал из-за стола, и мне кажется, я заметил недоуменное выражение его глаз,
когда он мельком оглядел меня - похудевшего, седого, с запавшими глазами. Мне
стало больно, когда я увидел жалость в его глазах.
Он сам почти не изменился; лишь на висках волосы слегка поседели. Все
остальное было знакомым: на довольно высокий лоб падала прядь темных волос,
яркий румянец заливал его щеки. Элиот был красив шести футов росту. Ему было под
сорок, но веснушки на носу делали его похожим на мальчишку.
Мы пожали друг другу руки, улыбнулись. Он перебросил свое пальто через руку, а
в руке держал шляпу Его серый костюм с жилеткой и темным галстуком был отлично
сшит и придавал ему внушительный вид. Я взял пальто и повесил его на вешалку
около двери.
- Ты хорошо выглядишь, Нат.
- Да ты лжец, Элиот.
- Ты хорошо выглядишь, с моей точки зрения. Ты - сумасшедший сукин сын!
Что мог делать взрослый человек на войне среди юнцов?
"Сукин сын" - это как раз в духе Элиота.
- Я больше не на войне, - сказал я, усаживаясь за свой стол и указывая ему на
пару стульев, которые поставил напротив стола. - Что ты делаешь в Чикаго? Кто
следит за твоим хозяйством?
- Если ты говоришь о Кливленде, - сказал он, положив ногу на ногу, - то я
ушел в отставку.
Меня это шокировало. Должность директора службы общественной безопасности
- которая включала в себя и полицию, и пожарное дело - замечательно подходила
Элиоту. У него была слава, хорошее жалованье и вообще полный достаток. Я был
уверен, что он, этот старый бородатый трудяга, умрет на этой работе.
- Впервые об этом слышу, - сказал я.
- Это случилось, когда тебя не было.
- Я знаю, что у тебя была эта неприятность... В марте сорок второго года Элиот
попал в автокатастрофу. И его моментально и несправедливо обвинили в том, что он
удрал с места аварии. А ведь он был известен как блюститель порядка, который
жестко обращается с нарушителями правил дорожного движения. Элиоту тогда
досталось от общественности.
- После этого случая пресса не оставляла меня в покое, - сказал он
безразличным тоном. Но по выражению его лица было видно, что былая обида еще не
прошла.
- Черт с ними! Ты был пай-мальчиком годы! Ты же не был виноват, правда?
Чертовы газеты! Почему эти сволочи не могли просто устроить тебе встряску?
Элиот пожал плечами.
- Наверное, потому что мы с Эви пили. Мы были пьяными, Нат, клянусь, но мы
выпили. А ты знаешь, у меня репутация сторонника запрещения спиртных напитков.
Поэтому получилось, что я просто лицемер.
- А как вы с Эви поживаете?
Эви была его второй женой.
- Не очень-то хорошо, - признался Элиот. - Ссоримся временами. Я много
путешествую.
Мне было жаль, и я сказал ему об этом. Он вновь пожал плечами.
Потом я поинтересовался:
- А что ты делаешь сейчас? Уж раз ты собираешься задавать мне вопросы по
поручению Большого жюри, ты, надо думать, вернулся в лоно блюстителей порядка.
Так что же это? Финансы, юстиция, или что?
- Ничего особенного, - ответил он с досадной усмешкой.
- Продолжай. Выкладывай.
- Вообще-то, - сказал Элиот, выпрямившись и стараясь выглядеть внушительно,
- это хорошая и очень важная работа. Я работаю в Агентстве Федеральной
безопасности. А точнее, в отделении охраны здоровья и благосостояния.
- Что это означит?
- Это значит, - сказал он, пожимая плечами, - что я - главный администратор
социальной защиты.
- А это что такое?
- Мы занимаемся разрешением социальных проблем, которые неминуемо
возникают, когда в обществе появляется избыток рабочей силы или когда в одном
месте концентрируется большое количество военных.
- Не пойму, о чем ты говоришь.
Он сжал губы, раздражаясь, а может, смущаясь.
- Я говорю об охране здоровья и морали военных и рабочих оборонной отрасли.
О чем ты еще думаешь?
- Мне кажется, ты говоришь о венерических болезнях.
Вздохнув, он рассмеялся.
- Да, именно о венерических болезнях я и говорю.
- Мне кажется, я видел некоторые твои фильмы когда был на службе.
Теперь уже он явно смутился и замахал руками.
- Это лишь небольшая часть всего, Нат. Я осуществляю надзор за деятельностью
местных отделений. Мы в первую очередь стараемся помочь местным властям
бороться с проституцией, особенно в районах которые находятся неподалеку от
военных и морских баз или индустриальных районов. И в городах, где военные и
моряки проводят свои отпуска. Вот поэтому они попросили такого старого
полицейского, как я, занять руководящее место.
- Понятно.
- Ты можешь сидеть тут и ухмыляться, сколько влезет. Но венерические болезни
- это большая проблема: в первой мировой воине солдаты страдали главным образом
не от ранений, а от венерических болезней.
- Думаю, ты прав. Если что нужно в этом мире, так это больше убивать и меньше
заниматься любовью.
Элиот слабо улыбнулся.
- Только ты можешь к этому так относиться, Нат. Я считаю, что это - важная
работа.
- Не надо меня обманывать, Элиот. Я знаю, что, когда идет дождь, надо надевать
галоши.
- А ты не сильно изменился.
- Ты тоже. Ты все еще с этими чертовыми неприкасаемыми.
Элиот рассмеялся, я тоже. Это было замечательное мгновение. Но когда оно
пролетело, в комнате наступила тишина, довольно неприятная. За окном прогремел
поезд, и напряжение спало.
- Ты знаешь, почему я здесь, - вдруг сказал он.
- Да. Я лишь не знаю, почему главного специалиста по венерическим болезням из
ФБР попросили выполнить работу для обвинителя Большого жюри.
- Я все еще агент ФБР, поэтому я в городе. Вместе с ФБР мы устраиваем
совместный семинар в одном из банковских зданий. Мы созвали конов из всего города
и из пригородов.
Держу пари, я знаю, в каком конференц-зале они собирались, - недалеко от штабквартиры
ФБР. Окна большой комнаты выходили на Рукери. Из этих окон такие
агенты, как Пурвис и Сэм Паули, вывешивали подозреваемых за ноги, пока те не
начинали говорить. По крайней мере, один подозреваемый упал вниз. Газеты подняли
шум. Шумно было и на асфальте, когда он грохнулся
А теперь Элиота использовали для того, чтобы он обучал копов бороться с
проститутками. Ну не чудная ли вещь - наши законники?
- Дай-ка подумать, - промолвил я. - Район сталелитейных заводов на востоке
должен быть раем для проституток.
Он кивнул:
- А другая ключевая зона - пульмановский завод, к западу от того места.
А еще была пульмановская авиационная промышленность, которая существовала
чуть ли не вечность. А рядом был локомотивный завод. Еще перед тем как я стал
служить, ходили слухи, что там изготавливают танки.
Элиот встал и налил себе большую чашку холодной воды из крана в ванной.
- Копы в этих промышленных районах никогда не сталкивались с таким
размахом проституции, как сейчас: это просто эпидемия. Мы помогаем им.
- Ты и ФБР.
- Да.
Снова усевшись, он попивал воду.
- Так значит, они попросили тебя помочь им и для этого поговорить с
несговорчивым парнем по фамилии Геллер, и ты согласился - "пожалуйста",
"конечно", сказал ты.
- Ты обиделся, Нат?
Я покачал головой.
- Я бы никогда не смог обидеться на тебя, Элиот. Во всяком случае, сильно. Но
вот уже десять лет ты пытаешься сделать из меня примерного гражданина. Ты не
хочешь бросить это занятие?
- О чем ты говоришь? Я слышал, как ты говорил правду, давал свидетельские
показания. Слышал своими ушами. Видел своими глазами.
- Кого еще ты собираешься использовать?
- Но ведь ты тоже это делал! Ты сказал правду.
- Однажды. От этого я не стал святым.
- Нат, ты не на стороне Нитти. И никогда не был.
- Так и есть. Я на своей собственной стороне.
- На той, которая наиболее безопасна для тебя ты хочешь сказать.
- Или наиболее выгодна. Элиот поставил чашку на стол.
- Компания подмяла под себя все профсоюзы в этом городе. Ты можешь
спокойно думать о твоем отце, о том, что он сделал для профсоюзов, и бесстрастно
наблюдать за происходящим?
Я мягко указал ему:
- Элиот, ты - мой друг, но, приплетая сюда моего старика, перегибаешь палку.
А если ты считаешь, что я один могу уничтожить коррупцию в профсоюзах, которая
существует годы, десятилетия, то ты еще хуже этих ребят в сумасшедшем доме, с
которыми я имел дело.
- Ты же знаешь, что расследование касается ИАТСЕ и взяточничества в
кинобизнесе.
- И что из этого?
- Это значит, что ты помогал Пеглеру в его собственном расследовании.
- Между прочим, ты втянул меня в историю, сообщив мое имя ребятам из ФБР. Я
не хотел благодарить тебя за это.
- Кажется, нет.
- Именно поэтому мне временами хочется тебе ребра пересчитать.
Элиот не обратил внимания на мои слова и продолжал гнуть свою линию:
- Ты ведь много знаешь об этом, Нат. Ты встречался со многими руководителями
мафии.
- Во-первых, я ничего не знаю. Я всего лишь разговаривал с некоторыми людьми.
- Одним из которых был Фрэнк Нитти.
Черт!
Я сказал:
- Никто не сможет быть абсолютно уверен в этом.
- У федеральных агентов есть информация о том, что ты встречался с ним
несколько раз в течение семи лет, включая ноябрь тридцать девятого года. В отеле
"Бисмарк", кажется?
- Господи!
- Большое жюри хочет знать, о чем вы говорили во время этих встреч.
Вспоминай, Нат. Вспоминай Сермака.
Я выпрямился и улыбнулся своему приятелю такой мрачной улыбкой, какой
никогда не улыбался.
- А как насчет того, чтобы вспомнить Диллинджера? Как ФБР понравится, если я
расскажу всем об убийстве Диллинджера? О том, как федералы помогали и
подстрекали несчастных копов из Индианы арестовать, а затем, что хуже всего,
застрелить не того человека? Если я расскажу все, что знаю, Гувер обгадит свои
долбаные штаны!
Он деланно пожал плечами.
- Меня это не интересует. Гувера всегда переоценивают. А все, что меня
интересует, - это правда.
- Элиот, пожалуйста. Ты же не наивный человек. И не притворяйся таким.
- Твои показания могут быть очень ценными. Ты - единственный человек,
который не состоял в бандитской группе, часто лично встречался с Нитти. Твои
показания будут правдивыми, не такими, что дали Биофф, Браун и Дин.
- Так эти три подсадные утки заговорили?
Он кивнул.
- Они молчали во время первого процесса, но когда стали известны довольно
суровые приговоры и они поняли, насколько тюремная жизнь отличается от жизни в
"Эль Мокамбо", их языки стали развязываться.
- В Голливуде они болтались в "Трокадеро", Элиот, но это неважно. Я не хочу
вступать в игру.
Кто-то постучал в дверь, и я сказал:
- Открыто.
В комнату вошел Билл Друри.
Он не был крупным мужчиной, наверное, пяти футов девяти дюймов росту и весом
около ста шестидесяти фунтов, но у него были широкие плечи, и он был очень
энергичным: его физическая мощь подавляла. Друри повесил свое верблюжье пальто
рядом с пальто Элиота и свой котелок тоже. На нем были надеты типичный модный
костюм с черным жилетом в серую полоску, яркий красно-синий галстук и
сверкающие начищенные ботинки. Билл был одет лучше всех честных полицейских,
каких я когда-либо встречал.
И был одним из самых дружелюбных, если только вы не оказывались членом
Компании. Он подошел к нам с широкой улыбкой, пожав руку сперва мне а затем
Элиоту. Его темные волосы были зачесаны на лысеющей голове таким образом, чтобы
казалось, что их больше, но на самом деле эффект был минимальным. Темные живые
глаза были близко посажены по бокам выдающегося носа, под которым упрямая
нижняя челюсть не могла скрыть намечающегося второго подбородка.
- Геллер, - весело сказало он, садясь рядом с Элиотом, - ты и вправду
выглядишь как оживший мертвец.
- Ты, по крайней мере, честный человек, - проговорил я. - Но толстый и
нарядный.
- Когда твоя жена работает, - сказал Билл, взмахнув рукой, - то почему бы и
нет?
У меня не было против этого никаких доводов.
- Предполагаю, Элиот уже накачал тебя? - спросил он.
- Да, в некотором роде.
- Поскольку мы твои старые приятели, то нас попросили подготовить почву для
федерального обвинителя. Они хотят, чтобы ты выступил свидетелем.
- Тогда, надо думать, они вызовут меня в суд.
- Они хотят, чтобы ты пришел по доброй воле.
- Ты не знаешь меня, лейтенант. Добровольно - это пока длится день.
- А дни все короче. Знаю, знаю. И я уже капитан.
- Серьезно? И как изменился мир с тех пор, как ты стал качаться на волнах
удовольствия? Элиот повернулся к Биллу и сказал:
- У меня такое чувство, что мы навязываем Нату свою дружбу.
- Если это так, - сказал Билл мне искренне, - то я извиняюсь. Я думаю, ты
знаешь, как Компания прижала все профсоюзы, а сейчас у нас наконец-то появилась
возможность разделаться с мафией. Твои знания могут сыграть большую роль.
- Что-то я сомневаюсь, - проговорил я. - Мошенничество в ИАТСЕ должно
быть наконец раскрыто. Мы говорим сейчас не только о мафиозном контроле над
ИАТСЕ, но и над советами рабочих, в которые входит двадцать пять местных
профсоюзов, двести тысяч членов - дворников, проходчиков, мойщиков машин. А
кроме советов рабочих, существует еще профсоюз сантехников, служащих отелей,
буфетчиков, водителей грузовиков, работников прачечных, торговцев...
- Я понял, Билл.
- Тогда помоги Большому жюри.
- Можно мне спросить кое-что? У вас обоих. Вы все время говорите о
взяточничестве и мошенничестве в ИАТСЕ. Что это за взятки? Насколько я помню,
существовал договор между руководителями кинобизнеса и преступным миром. С
каких это пор страхование на случай забастовок называется взяточничеством?
Друри в конце концов разозлился.
- Не знаю, как это еще можно назвать. Я положил ноги на стол и откинулся на
своем вертящемся кресле.
- Вот что я тебе скажу. Я буду свидетелем. Я буду надрываться, выкладывая все
секреты о Нитти, которые мне известны. Я расскажу тебе и Большому жюри такие
вещи, от которых волосы на твоей голове станут курчавее, чем в одном месте. Я
расскажу Богу и людям все, что знаю, и получу, таким образом, гарантию на то, что я
кончу на улице с пулей в голове.
Но начала разуверь меня в одном. Я хочу быть уверенным, что эти руководители
кинобизнеса тоже получат обвинение - как Нитти и Компания.
Элиот замолчал, глядя в окно. Друри выпрямился на своем стуле, уверенный в
своих принципах. - Я ничего об этом не знаю, - произнес он, - знаю лишь одно:
это наш шанс покончить и с Нитти, и с Кампанья, и с Рикка, и со всей их братией. -
На смену им в этом случае придет другая братия, и будут ли они лучше? О ком мы
говорим: об Аккардо? Гианчана? Вот будет замечательно! Нитти, по крайней мере,
свел кровопролитие к минимуму.
Друри покачал головой.
- Как ты можешь говорить что-то хорошее об этом чертовом сукином сыне?
- Нитти ничуть не хуже, чем все остальные ребята в его Компании, а может, черт
возьми, и немного лучше. Я ведь помню Капоне, да и ты тоже, Билл.
- Нат, я в тебе разочаровываюсь.
- Я тебе уже сказал, что выступлю свидетелем. Я буду заливаться, как Нельсон
Эдди, сидящий на раскаленных углях. Но я хочу на суде увидеть и Луи Б. Майера, и
Джека Уорнера, и Джо Шенка, сидящих за решеткой по соседству с Нитти, Кампанья
и Рикка.
- Шенк отбывал тюремное заключение.
- За неуплату налогов, и недолго.
Элиот мрачно взглянул на меня.
- Они ведь все равно могут прислать тебе повестку в суд, Нат. Ты же знаешь.
- Ты не слышал? Я устал от войны, у меня был шок, была амнезия, ты забыл?
Спроси у медиков.
Элиот, глядя вниз, покачал головой. Билл был ошарашен.
- Билл, эти голливудские мерзавцы - Биофф, Браун и Дин - хотели выйти
сухими из воды. А рабочие знали, что в их профсоюзе орудуют гангстеры, но считали,
что те платят им какие-то дополнительные деньги, и поэтому смотрели на бандитов
сквозь пальцы. Поэтому говорю вам: посадите их. Посадите всех.
Друри хотел что-то сказать, но тут зазвонил телефон. Глэдис сказала, что
спрашивают Друри.
- Я оставил твой номер, - сказал он, беря трубку. - Надеюсь, ты не возражаешь.
Я отмахнулся от него.
Друри почти все время слушал, поэтому я тихо спросил Элиота:
- Нормально себя чувствуешь? Он вновь слегка улыбнулся.
- Все в порядке. Просто я рад, что ты вернулся из этого ада. Почему бы мне не
угостить тебя обедом сегодня вечером?
- Действительно, почему бы не сделать этого?
Друри закашлялся.
- Иисусе Христе, - проговорил он в трубку, и мы посмотрели на него.
Потом он произнес:
- Прямо сейчас, - дал мне трубку и встал. - Почему бы тебе не пойти со мной.
Геллер? - спросил
- Лицо его посерело. - Тебя может кое-что заинтересовать.
- Что?
- Увидишь подтверждение своей теории о том, как Нитти и его компания
стараются избегать кровопролитий.
- О чем это ты говоришь?
- Бери пальто и пошли на Аддисон-стрит, в "Лейквью". Тебе, наверное, будет
интересно увидеть, что стало с Эстелл Карей.
Под красным шелковым халатом виднелось ее обнаженное тело, но смотреть было
уже не на что. Не осталось ничего от того, какой она была раньше.
Она лежала на плюшевом ковре под перевернутым стулом в столовой своей пятикомнатной
квартиры на третьем этаже дома номер пятьсот двенадцать на ВестАддисон.
Многоквартирный дом для зажиточных людей находился около озера в
Норт-Сайде. Она жила неплохо. Смерть все разрушила.
Ее волосы - в последний раз, когда я ее видел, она выкрасила их в рыжий цвет -
были в ужасном состоянии. Их клоками отрывали, или отрезали, и эти клоки волос
валялись повсюду на полу, как в парикмахерской. Лицо было узнаваемо, несмотря на
порезы, шрамы и синяки, оставившие фиолетовые, черные и красные пятна на ее
белой коже, несмотря на рваную рану, вторая пересекала ее левый глаз, и колотые
раны на щеках, и окровавленный сломанный нос, и разбитые полные губы. Ее горло
было перерезано от уха до уха - не для того, чтобы убить: ее пытали. И она пережила
все это.
Нижняя часть красного шелкового халата была сожжена, как и сама Эстелл: ее
ноги обуглились. Как и рука. Кто-то поджег халат - плеснул на него виски и бросил
сверху горящую спичку. Наверное, это было именно так. А она потушила огонь
руками, или пыталась это сделать. Ей в некотором роде повезло только нижняя часть
ее тела обгорела, и даже можно было понять, что ее халат прежде был красным и
шелковым. Но огонь распространился по ковру и там встретил пролитую бутылку
виски, а уж затем он разбушевался. Две ближние стены от пола до потолка почернели
и намокли от воды, которую на них вылили пожарные. В комнате стоял резкий запах
дыма, который, впрочем, не заглушал запаха смерти, запаха паленой человеческой
плоти. Не заглушал он и воспоминаний об отвратительном ветре, несшем с собой вонь
гниющих трупов япошек, которые раздувались в траве кунаи, об обуглившемся
развороченном танке у Матаникау... А потом я оказался в коридоре. Я стоял,
прислонившись к стене. Я согнулся и старался не сблевать и не дать куску солонины
из "Биньона" выскочить из моего живота.
Друри оказался рядом со мной; он положил руку мне на плечо, и ему стало стыдно
за самого себя. Я стоял там и смотрел на Эстелл Карей. Я окостенел и не знаю,
сколько простоял так, глядя на нее. А комната постепенно наполнялась полицейскими.
Друри был смущен:
- Черт возьми. Геллер. Я не думал... Извини...
Я задыхался и не мог говорить.
- Я хотел добиться своего. А потом подвернулся этот случай, и я решил, что это
подходящий повод.
- Не говори всего этого парню, который изо всех сил старается, чтобы его не
вывернуло, хорошо, Билл?
- Нат. Извини. Черт! Я чувствую себя идиотом.
Я отошел от стены; кажется, я мог стоять без посторонней поддержки.
- А знаешь, Билл, ты и есть идиот. Но... кто не бывает время от времени идиотом?
- Почему бы тебе не уйти, Нат? Иди домой. Если тебя интересует, как
продвигается это грустное дело, я сообщу тебе.
Я сглотнул. Отрицательно покачал головой.
- Я останусь.
- Я был такой сволочью, используя эту мертвую девушку. Но, думаю, моего
извинения довольно. После того, что ты пережил на войне, у меня должно было
хватить ума, чтобы...
- Да заткнись ты к дьяволу! Давай войдем внутрь.
Еще когда мы с Друри занимались карманниками, он хорошо знал, что нас с
Эстелл связывают особые отношения. Поэтому с его стороны было жестоко приводить
меня сюда. С другой стороны, принимая решение взять меня с собой, он не видел
трупа, не знал, в каком он состоянии. Я сомневаюсь, что Друри позвал бы меня, знай
он все подробности.
К тому же ему можно было найти оправдание: я был единственным человеком,
который официально мог опознать тело.
Ленч остался у меня внутри, но меня трясло. Мы прошли через вестибюль в
гостиную и затем вновь вошли в столовую. Было холодно: окна открыли, чтобы
выветрить запах дыма, и холодный зимний воздух врывался в комнату. Элиот не пошел
с нами: у него были дела в банковском здании. Друри привез меня сюда в машине без
карточек потребления горючего. Пожарные, которые первыми оказались на месте
происшествия, и сосед Эстелл, увидевший, как дым ползет по коридору из квартиры, и
вызвавший пожарных, побывали здесь и ушли.
Пожар охватил лишь одну комнату, в которой обгорели только две стены. В
квартире остались два патрульных офицера, Друри и два детектива. Друри работал в
этом округе, и ему часто приходилось по работе бывать в Таун-Холл-стейшн -
расположенной неподалеку городской тюрьме. Скоро сюда заявятся еще полицейские
и другие специалисты - фотографы, медицинский эксперт, сыщики из города. А до
тех пор у меня была неплохая возможность осмотреться, пока эти специалисты не
испортят всей картины преступления.
Сквозь арочный проем без дверей я прошел в соседнюю комнату. Под ногами
хрустели осколки стакана, который явно разбили, бросив о стену небольшой белой
современной кухни. Слева стояли маленький кленовый столик и два кленовых стула,
один из которых был отодвинут от стола и застрял в неестественном положении.
Около стены стояли шкафы, раковина, еще шкафы. Шкафы в дальнем углу были
залиты кровью Кровь была и в раковине.
- А вот последнее, что здесь сделали, - сказал я, - было убийством Эстелл.
Посмотри-ка сюда.
Я указал на пол: там лежали хлебный нож с засохшей на нем кровью,
окровавленная скалка, нож для колки льда с окровавленным острием, а среди всего
этого валялась дубинка длиной десять дюймов - как будто ее обронили, когда дело
было сделано. На стуле, который был отодвинут от кухонного стола, стоял утюг - им
ее били, как мне показалось. Рядом с утюгом была пепельница, полная окурков. Пятна
крови были на столе, стуле и снизу на полу.
- Здесь все и началось, - сказал Друри, уперев руки в бедра. Он разглядывал то,
что стояло на стуле. На нем все еще было его верблюжье пальто. Он действительно
был одет слишком хорошо для полицейского. Для честного полицейского.
- Не совсем так, - произнес я. - Взгляни.
Я указал на две чашки, стоящие на тумбочке. В одной из них было какао. На дне
другой чашки был насыпан порошок какао: оставалось только долить в чашку
горячего молока. Молоко все еще томилось на плите, стоявшей напротив.
- Все началось здесь, - объявил я.
- Почему ты решил?
- Она готовила чашку какао для одного из гостей, повернувшись лицом к
тумбочке. И она уже пила какао сама. Они схватили ее, бросили на стул и стали
избивать.
Друри сдвинул шляпу на затылок. Он сощурил свои темные глаза, расположенные
по бокам неправдоподобного носа.
- Думаю, это не лишено смысла. Но почему ты считаешь, что гостей было двое?
- Два человека. Очевидно, это были мужчина и женщина.
- А как ты узнал это?
- Разбитая бутылка виски находится в другой комнате, а стакан виски был налит
здесь и затем разбит о стену. Обрати внимание, она вытерла пятно на стене.
- Ну и?..
- Эстелл не пила. Я также думаю, что она не держала в доме спиртного для
гостей, хотя могу ошибаться.
- Ты не ошибаешься, - заверил меня Друри. Его сыщики уже определили это.
- Я считаю, - продолжал я, - что бутылку виски сюда принес один из убийц вот
в этом бумажном пакете.
Смятый бумажный пакет валялся в углу.
Друри взял его, расправил и заглянул в пакет.
- Здесь есть ценники. Это из соседнего винного магазина.
- На языке детективов это называется ключом к разгадке, капитан.
Он лишь улыбнулся мне, ведь мы были друзьями долгое время.
- Я склонен согласиться с тобой, что виски, скорее всего, принес мужчина. Но то,
что Эстелл готовила вторую чашку какао, еще не означает, что вторым человеком была
женщина. Мужчины тоже иногда пьют молоко.
- Это мужчина и женщина. Мужчина использовал тяжелое оружие - дубинку, а
женщина пользовалась женскими орудиями: утюгом, кухонными принадлежностями
- скалкой, ножом для колки льда, хлебным ножом.
Друри подумал, потом кивнул.
- Дальше, - продолжал я. - Эстелл не курила. А на некоторых окурках -
которые есть и в столовой - остались следы губной помады. На некоторых следов
нет. Это были женщина и мужчина.
Друри улыбнулся и пожал плечами.
- Мужчина и женщина, - сказал он.
Я подошел к пепельнице и встал на колени.
- Через некоторое время они проволокли ее в столовую - за волосы, скорее
всего. Везде валяются клочья волос. Рыжих. Ее волос.
Он встал на колени рядом со мной.
- А ты не забыл, как работают детективы.
Я уж не стал говорить ему, что это было единственной возможностью для меня
оставаться в этом склепе. Я делал над собой усилие - точно так же, как если бы
пытался засунуть пасту обратно в тюбик.
Я мог смотреть на все это лишь как профессионал Я старался не думать об
обгоревшем трупе, но запах гари проникал мне в нос. Я старался не вспоминать
нежного розового тела девушки, которую прежде любил.
- Это были ее друзья, - сказал я, поднимаясь с колен.
Друри тоже встал.
- Друзья? Едва ли!
- Может, не очень давние. Но ведь пожарнику пришлось постучать в дверь,
правда? Она была заперта на ночь, верно?
- Да, - сказал он. - Из этого мы можем сделать вывод, что она заперла ее на
ночь и открыла своим знакомым.
- И чувствовала себя в безопасности, впустив эту милую парочку и заперев дверь
снова, когда они вошли.
- Итак, она знала их. Согласен. Но это вовсе не значит, что они были ее друзьями.
- Нет, друзьями. Они отлично знали, что у нее в доме не водится спиртного, и
принесли бутылку с собой. Эстелл пригласила их в кухню. Одному из них она стала
готовить какао. Это были ее друзья.
Друри слегка улыбнулся и пожал плечами.
- Друзья, - согласился он.
- Задняя дверь тоже заперта, - заметил я.
- Да. Здесь мы встречаемся с обычной тайной запертой двери.
- Нет никакой тайны, - сказал я, отперев дверь и выглянув наружу. - Это
защелкивающийся замок. Убийцы вышли через эту дверь и захлопнули ее за собой.
Друри криво улыбнулся.
- Здесь нет ничего такого, о чем бы я не мог догадаться.
- Конечно, - произнес я, умудрившись улыбнуться ему в ответ. - Но я не
против того, чтобы за пару минут определить кое-что и спасти тебя от
двухтрехчасовых размышлений.
- Тебе бы по радио вещать. Кантор мог бы воспользоваться помощью. Хочешь
взглянуть на спальню? Может, ты избавишь меня от раздумий и о том, что мы там
увидим?
Как и во всей квартире, в спальне был беспорядок: розовая поверхность матраса
исколота ножом, белая французская деревенская мебель перевернута, кое-что
сломано.
- Что они искали? - спросил я. - Они явно пытали ее, стараясь заставить
говорить. Что она скрывала? Что она знала?
Друри пожал плечами.
- Я вовсе не уверен, что они старались заставить ее говорить. Я считаю, что они
это делали для устрашения.
- Объясни мне, что ты хочешь сказать.
- Разве это не очевидно? Все дело в Большом жюри, Нат. Ники Дин раскололся
последним. Сначала Биофф, затем Браун. А последним - Дин. Он начал сотрудничать
с дядюшкой Сэмом совсем недавно - когда ему посулили сократить заключение.
- И ты считаешь, что убийство его девушки стало напоминанием Компании Дину,
чтобы заставить его молчать?
- Да. Конечно.
- Тогда почему ее просто не убили? Почему ее пытали?
- Для пущего устрашения. Чтобы попасть Ники меж его густых бровей.
- Да, конечно, но только это не почерк Нитти.
- Про прежнего Нитти это можно было сказать. Но сейчас он находится под
давлением.
- С каких пор?
- Как поется в песне - с тех пор, как ты ушел. Тут был большой скандал вокруг
того, что Нитти приторговывает наркотиками в частных школах. Когда пресса
раскопала это, он растерял все свои контракты, которые приносили ему немалую
прибыль. А затем мэр Келли, желая сохранить лицо, позволил нам разгромить
букмекерские притоны и ночные клубы, принадлежащие Нитти. Закрылся даже
"Колони клаб".
- Где Эстелл работала тогда?
Друри указал на изодранную кровать.
Она, скорее всего, работала здесь. - Почему ты так решил?
- Сержант Донахью бегло осмотрел эту комнату, и у него сложилось
впечатление, что все это имеет отношение к девушкам по вызову.
Он подвел меня к шкафу; один из ящиков был вынут, а его содержимое
разбросано. В основном это были связки писем. Интересно, кто разбросал письма
убийцы или полиция? Друри огляделся и нашел маленькую черную записную книжку,
которую вытащил из-под разбросанных вещей. Он стал листать ее. Читая, он улыбался.
- Ну-ну, - сказал Друри, проводя пальцем по странице. Потом, перелистнув
другую страницу, он стал водить пальцем по ней. - Очень знакомые имена.
Некоторых весьма преуспевающих людей - врачей, юристов. А вот Вайман -
бизнесмен в области изготовления металлоконструкций. Не так давно он был
участником шумного бракоразводного процесса...
- Так она, значит, была девушкой по вызову...
- Посмотри-ка, - он продолжал перелистывать страницы. - Видишь - здесь
другие имена... ее дружков - с тех пор как она стала одной из двадцати шести
девушек. Все они были проститутками высокого класса.
- Так ты хочешь сказать, что она была их "мадам"?
Друри пожал плечами.
- Что-то в этом роде. Можешь думать, что она была чем-то вроде сводни. Но с
какой стороны ни посмотри, она сама этим зарабатывала себе на жизнь.
Я не мог с ним спорить.
- Ну хорошо, - произнес я, - у тебя еще будет веселое времечко, когда ты
будешь доказывать причастность к этому Компании.
Его лицо потемнело.
- Это почему?
- Если ее пытали не для того, чтобы она заговорила, то что это означает? Это
сделали для назидания, как ты и сказал. Есть еще один вариант - ее пытали для того,
чтобы увидеть ее страдания и получить от них удовольствие. Из мести.
- Да. И что?
- А то, что эта девушка по вызову умерла от пыток. Она встречалась слишком со
многими важными персонами, а одним из ее мучителей, из ее убийц была женщина.
Ну а теперь что скажешь с высоты своего положения?
Друри проворчал:
- Ревнивая жена.
- Ты понял. Смотри, как бы газеты не вцепились в эту версию.
- Может быть, - сказал он, бросив на меня один из своих самых эффектных
официальных взглядов. - Мы последуем этим путем. Я не имею ничего против. Ты
слышал, когда мы вошли, соседка снизу говорила, что она видела, как какой-то парень
побежал по улице. Она сказала, что это было около половины третьего и у него в руках
были меховые шубы. А в "Лейквью" за последние три месяца произошла целая серия
ограблений квартир. Но мне кажется, что в этом случае убийцы взяли шубы лишь для
отвода глаз, чтобы это было похоже на ограбление, а не на убийство. Как бы то ни
было, я нутром чую, что здесь замешана Компания.
А я мог чуять только запах паленой плоти. Мой ленч опять взбунтовался у меня
внутри. "Будь копом", - говорил мне внутренний голос.
- Кто-то что-то искал, - произнес я, стараясь смотреть на вещи глазами
профессионала. - Но что именно?
Пожатие плечами.
- Может, бриллианты. Известно, что они у нее были. Это, конечно, не объясняет
ее убийство: почему бы убийце, кстати, не прихватить несколько вещиц? И в то же
время запутать следы для полиции.
В этом был определенный смысл. Но тут вдруг в комнату вошел сержант Донахью.
Этот детектив был крупным человеком средних лет с лицом, как у бассета. В руках он
держал дорогие ювелирные украшения, в том числе бриллиантовое кольцо и
сверкающий бриллиантовый браслет.
- Мы нашли это в тайнике у плинтуса, - сказал Донахью, - в гостиной.
Из-за его лица, похожего на морду собаки, этой печальной на вид породы, новость
прозвучала особенно невесело.
- Бриллиантам повезло, - произнес я.
- Это просто означает, что убийцы не нашли этих чертовых вещиц, - сказал
Друри, пожимая плечами.
- А также, - вновь заговорил Донахью, держа драгоценности в одной руке и
сунув другую в карман, - мы нашли вот это. - Он показал маленький серебряный
револьвер с перламутровой рукояткой.
Друри взял пистолет.
- Не слишком-то он ей помог - спрятанный, - правда?
С этими словами Друри положил револьвер в карман.
- А в шкафу висит еще соболья шуба, - тоскливо проговорил Донахью и вышел.
- Едва ли кража мехов была мотивом для преступления - сказал я. - А если они
искали не меха и не драгоценности, то что?
- Деньги, - ответил Друри.
- Это возможно, - признался я. - Но известно, что Эстелл всегда держала
деньги не дома, а в банках в депозитных ящиках. Она любила жить за чужой счет и у
нее редко бывали свои деньги, да еще дома.
- Говорили, - осторожно проговорил Друри, и у меня появилось такое чувство,
что он ждал, пока мы останемся вдвоем, чтобы сказать мне это, - что фонд,
возглавляемый Ники Дином, - что-то вроде организации по сбору налогов с членов
профсоюза работников сцены, - был опустошен еще до того, как его посадили. Дин
отказывался говорить об этом, но эту сумму оценивает примерно в миллион долларов.
Тот самый позорный двухпроцентный налог, о котором говорил мне Монтгомери.
- Господи, - продолжил я сценарий, - надо думать, сплетничают и о том, что
эти деньги были доверены Эстелл - самим Ники и для него же - до тех пор, пока он
не выйдет из тюрьмы.
Друри кивнул.
- Тогда это мог быть кто угодно, Билл. Любой, кто знал Эстелл и знал об этом
миллионе. Ее пытали, а она молчала. Она держалась за эти деньги до последнего. Это
похоже на нее, на эту маленькую жадную сучку. Черт бы ее побрал.
- Нат, извини меня, что я втянул тебя в это...
- Заткнись. Перестань говорить об этом.
- Можно тебя спросить кое о чем?
- Спрашивай.
- Предположим, я докажу, что Нитти имел к этому отношение. Не обязательно в
суде, потому что лишь Бог знает, возможно ли это. Ты знаешь о документе который
касается раскрытия убийств. Предположим, для того чтобы ты был удовлетворен, я
докажу, что это сделал Нитти. Ты расскажешь то, что знаешь, в качестве свидетеля,
если тебя вызовет Большое жюри?
Я все еще чувствовал запах паленого тела. Поэтому я сказал:
- Да.
Друри улыбнулся и пожал мне руку. У меня не было ни тени его энтузиазма. Я
чувствовал слабость. "Будь копом", - опять сказал мне внутренний голос.
- А что в этих письмах? - услышал я собственный голос. Теперь я говорил уже
автоматически.
Он подошел к шкафу и наклонился к связанным письмам. Один из свертков был
развязан: Друри уже прочитал одно письмо. Потом он вытащил другое и бегло прочел
его.
- Это от военнослужащего. Любовные письма. Это ответ на ее письмо, значит,
они переписывались. Тут пылкие объяснения. "Если бы я только мог тебя увидеть и
держать в своих объятиях". Ха! А вот в этом он писал: "Будь проклято твое жестокое
сердце". Ты же не думаешь, что она встречалась с другими в это время. Бог все
простит. Ни на одном из писем нет подписи - лишь инициалы - А. Д. С Рождества
Христова? Ха! Во всяком случае, тут есть адрес в Сан-Диего, откуда письма
пересылают за океан. Что ж, скоро мы его вычислим. Ха, здесь есть и фотография!
Друри протянул ее мне - снимок молодого морского пехотинца в голубой форме.
- Нат, в чем дело? Ты бледен, как привидение.
- Ни в чем. Кажется, мне пора уйти отсюда, вот и все.
Я не стал говорить ему, что лицо на фотографии было мне знакомо. В последний
раз я его видел в окопе на Гуадалканале.
Это был д'Анджело.
Грациозная, как балерина, она плыла по полу танцевальной площадки, которая
была ее сценой и принадлежала только ей. В каждой руке она держала по огромному
вееру из страусиных перьев; она прикрывалась то одним, то другим, на мгновение
показывая свое тело, а перья колыхались, шевелились и опускались вниз до носков ее
бальных туфелек на высоких каблуках. Светлые кудри обрамляли ее ангельское лицо.
В ее улыбке не было ничего дьявольского, но вид ее обнаженного тела приковывал
взгляды мужчин, а женщин превращал в ревнивых бабенок.
Музыка, как обычно, была классической - "Лунная соната". Это была ее тема,
исполняемая большим оркестром Пичела и Бланка. Мужчины из оркестра в белых
пиджаках сидели за ней на ступеньках, наслаждаясь недоступным для остальных
взоров зрелищем. Свет был голубоватым и приглушенным. С того места, где мы
сидели с Элиотом, - на первых рядах в заведении Ринеллы, на Монро и Вабаш, в
"самом сердце" Лупа, - она не казалась ни днем старше, чем когда я увидел ее на
Всемирной выставке десять лет назад. Тогда она прыгала с "пузырем" - большим
шаром, который она теперь сменила на страусиные перья. Шел уже второй год
выставки, и требовалось новое приспособление. Даже прекрасной обнаженной
женщине приходилось мириться с тем, что времена меняются. Не меняется лишь
Салли. Она была вечно прекрасной. Судьба была добра к ней - не то что к Эстелл
Карей. Судьба и приглушенное освещение.
А сейчас ее представление подходило к высшей точке. Этого момента ждали все.
Без стыда Салли подняла веера из страусиных перьев вверх, и они колыхались над
ней, а она стояла, как статуя крылатой победы - гордая, улыбающаяся. Она
приподняла одну ногу, слегка согнув колено, скрывая один уголок. Это потайное
местечко она показывала мне раньше. Но это было очень давно. У нее была царская
улыбка: она откинула голову, гордая своей красотой, своим телом, своим талантом.
Зал взорвался аплодисментами.
Свет погас, но аплодисменты не утихали, и когда свет зажегся вновь, Салли уже не
было, и никакие бурные овации не могли заставить ее вернуться. Уж если она подняла
веера вверх и показала все, что можно, то продолжения никогда не бывало. А если кто
жаждал еще раз увидеть ее прекрасное тело, то мог пойти этим вечером еще на два
представления. А это было финальное шоу, и когда оркестр заиграл танцевальную
музыку - "Грустную серенаду", - мы с Элиотом принялись за третью порцию
выпивки после обеда. Мы пили пиво. Поскольку в прошлом Элиот боролся за
запрещение продажи спиртных напитков, он вполне мог бы отказаться от пива. Но он
бы предпочел виски, а я - ром. Шла война.
- А она в самом деле сводит всех с ума, - сказал Элиот, держа в руках кружку с
пивом.
- Как обычно, - ответил я.
- С какого времени она выступает в Чикаго?
- В последний раз, насколько мне известно, году в сорок первом. Хотя она могла
выступать здесь, пока меня не было.
- Скорее всего, она не выступала, - произнес он, прихлебнув пива. - В афише
было написано "Триумфальное возвращение", значит, прошло какое-то время. Как
будто она может выступать в Чикаго, когда захочет.
- Салли могла бы, если бы захотела выступать в кабаре. Но она выступает лишь в
ночных клубах и других... какое слово она обычно использует?.. тусовках.
- Ха! Послушай, а насколько хорошо ты ее знаешь?
- Не очень-то хорошо. Я несколько лет не разговаривал с ней.
- Но раньше ты хорошо ее знал?
- Раньше я хорошо знал многих женщин. А некоторых и по нескольку раз.
Элиот улыбнулся.
- Ты всегда себя жалеешь, когда выпьешь.
Улыбнулся и я.
- Отвяжись.
Молодая женщина за соседним столиком пролила вино; ее пожилой кавалер
уставился на меня. Они оба были в вечерней одежде. Оба должны были бы меньше
удивиться, увидев, что мы подкупили распорядителя, чтобы он усадил нас в первый
ряд на стриптиз-шоу. Элиот сказал:
- Тебе так и придется смотреть на этот рот.
- И что, думаешь, ничего не выйдет? - Я отпил пива. - Да, я знаю. Я еще не
готов к жизни в реальном мире. Ты бы мог сделать мне любезность?
- Попытаюсь.
- Я бы хотел узнать об одном моем приятеле по военной службе.
Он пожал плечами.
- Не должно возникнуть проблем. Думаю, это в моей компетенции: ведь каждый
день приходится работать с военными.
- Ты хочешь сказать, что связан с ними, поскольку занимаешься здоровьем и
моральным обликом наших вооруженных сил?
- Моральным состоянием. Да, у меня хорошие связи.
- Тебе надо было показать несколько твоих фильмов Капоне.
Элиот ухмыльнулся.
- И Эл, и я боремся с сифилисом - каждый по-своему.
Молодая женщина вновь пролила свое вино. Я помахал рукой и улыбнулся, а ее
кавалер посмотрел на меня.
- Конечно, - сказал Элиот, - если твой приятель все еще служит за океаном,
будет трудновато найти его.
- Он уже должен быть в США. Он был очень тяжело ранен. Это один из ребят,
которые были со мной и Барни в воронке от снаряда.
Он сощурил глаза.
- Ах, так ты хочешь сказать, что он попал в госпиталь в Штатах?
- Да. Его уже могли выписать. Это с такими ранениями, как у меня, держат долго
в больнице.
- Как его зовут?
- Д'Анджело. Он из компании "Б", Второго батальона. Восьмого полка, Второй
морской пехотной дивизии.
- Минутку-минутку, - он полез во внутренний карман, вытащил оттуда
маленькую записную книжку и ручку и попросил меня повторить информацию о моем
приятеле.
- Его имя?
- Кажется, Антоний.
- Кажется или точно?
- Мы не часто называли друг друга первыми именами.
Он отложил книжку и ручку и сухо улыбнулся.
- Сегодня же утром займусь этим в первую очередь.
- Спасибо. Я буду в своей конторе.
- Похоже, ты торопишься.
- Так и есть. Его буду разыскивать не только я, поэтому я хочу быть первым.
Элиот на минуту задумался, а затем вновь улыбнулся и произнес:
- Это твое дело. Ты попросил оказать тебе любезность, и я это делаю и не задаю
вопросов. Я не жду объяснений.
- Знаю. Но я могу дать тебе одно.
Элиот засмеялся и допил свое пиво. Затем он помахал официантке - сладкой, как
леденец, в своей обтягивающей черно-белой кружевной одежде. Она подошла и
принесла новую бутылку: фабричная марка "Манхэттен" - производство,
подчиненное Капоне. Я все еще допивал предыдущую бутылку нектара Нитти.
- Судя по всему, что я слышал этим утром, все было сделано с большой
жестокостью, - сказал он, переливая содержимое бутылки себе в стакан. Он имел в
виду Эстелл.
- Достаточно жестоко. Есть еще одна вещь, о которой я хочу тебя попросить.
- Какая?
- Держи меня в курсе всех событий, Элиот. Теперь, когда Эстелл мертва, эти
сволочи попробуют убрать с дороги еще кого-нибудь.
Молодая женщина встала и уронила свою салфетку, а ее кавалер бросился за ней.
- Ты хочешь сказать, - переспросил Элиот, - что тебя интересует, как на это
прореагирует Ники Дин и не скажется ли это на его желании давать свидетельски
показания.
- Именно так, дорогой Ватсон. И я предчувствую что он и рта не раскроет.
- Так ты согласен с Друри, что убийство - дело рук мафии, или нет?
- Значит, Друри сообщил тебе свою точку зрения?
Элиот кивнул. Я сказал:
- Может быть, и так. Но это совершенно определенно не в стиле Нитти.
Он вновь кивнул.
- Я склонен с тобой согласиться. С другой стороны, миллион долларов -
большая сумма.
- Значит, ты знаешь об этом? О налоговом фонде профсоюза.
- Да. Но это по старой прикидке. Я слышал о двух миллионах, но чаще говорят о
пяти.
- А ты как думаешь?
Он приподнял и опустил брови.
- Убийство и пытки - это не в стиле Нитти. Эстелл Карей была достаточно
известной персоной в этом городе, чтобы об ее убийстве затрубили все газеты. Зная
это, Нитти скорее устроил бы ей аварию или уничтожил бы ее где-нибудь за городом.
Эстелл встречалась с Эдди Мак-Графом, к слову сказать.
- Я не знал этого. А кто, черт побери, такой Эдди Мак-Граф?
- Малый из Нью-Йорка. Вращался в высших кругах - на уровне Джо Адониса и
Фрэнка Кастелло. Она подцепила его в Майами-Бич.
- Иными словами, если бы Нитти захотел прикончить ее, он мог бы пригласить
какой-нибудь иногородний талант и обвинить в убийстве человека из Нью-Йорка.
- Правильно. Он так уже поступал.
- О'Хара, - сказал я. - Томми Мэлой.
- Конечно. И другие. Итак, я согласен, что дело сделано руками местного
специалиста по пыткам, и это непохоже на Нитти. Но ходят слухи, Нат, что Нитти все
хуже.
- Хуже? В каком смысле? Он пожал плечами.
- Он деградирует морально. Физически. Поговаривают, что сейчас Рикка стал
уже сильнее Нитти. Или скоро станет. Ты сам упомянул Аккардо и Гианчана, значит,
ты это замечал еще до своего отъезда из города в прошлом году.
Я отрицательно покачал головой. - Я не верю этому. Нитти хуже? Нет. Никогда.
- Он не божество, Нат. И не Сатана. Это хитрое, умное, аморальное человеческое
существо. Но он - человек. Его жена Анна умерла полтора года назад.
- Я читал об этом в газетах...
Элиот развел руками.
- Нитти был предан ей. Говорят, семья для него - это все.
Я вспомнил, как он показывал мне фотографию маленького мальчика.
- У него были финансовые затруднения, - продолжал Элиот. - Он чувствует,
что Большое жюри наступает ему на пятки, и что за ним вновь следят сборщики
налогов. Он лежал в больнице по поводу язвы и болей в спине. Для него все кончается.
- И ты считаешь, что поэтому он не забыл об Эстелл Карей?
- Возможно. Эти деньги, которые она, вероятно, спрятала для Дина... Наверное,
Нитти приказал убийцам найти их во что бы то ни стало и использовать для этого
любые средства. Миллион баксов, Нат! А может, и два. Конечно, все могло произойти.
- Я так не думаю.
- Ты не хочешь так думать.
- Не будь глупцом.
- Я не глупец. Но я считаю, что ты... Нат, ты в некотором роде заступаешься за
этого парня. Он тебе нравится.
- Вздор!
- Ты просто не помнишь того времени, когда это был не его город. Ты просто не
можешь принять перемен.
- Я не знал, что у меня был выбор. Я хотел сегодня купить пару туфель, и мне
сказали, что мне нужна продовольственная карточка. Я сказал им, что сражался на
Гуадалканале, чтобы они могли жить по-прежнему, а они предложили мне уйти оттуда
и попросить продовольственную книжку.
Элиот рассмеялся.
- Бьюсь об заклад, ты нормально это воспринял.
- Как это ни смешно, да. Сначала я разозлился, стал кричать, они орали мне в
ответ, а потом я почувствовал, что больше не могу. Я вышел на улицу.
- Наверное, ты еще не пришел в себя от ужасного зрелища в квартире Карей.
- Отчасти. Но я не могу ничего делать здесь.
Элиот прищурил глаза.
- Где здесь?
- Здесь. В этом мире. Знаешь, возвращаясь сюда, я не думал, что все будет попрежнему.
- И поэтому ты решил, что тебя обманули.
- Не совсем, но существенно. В этом вся беда. Я вернулся и столкнулся с теми же
самыми обыденными проблемами, что и раньше: с моей работой, кредитными чеками,
страховками, слежкой за неверными супругами для развода. Дьявол, неужели именно
ради этого мы там сражались?
- Может быть. Может, именно ради этого.
- А эти убийства! Компания или кто там еще по-прежнему совершают их. Я хочу
сказать, что мы тут боремся за демократию, а другие люди поливают кого-то виски,
поджигают человека, убивают его и...
Элиот взял мою руку и сжал ее. Она тряслась - моя рука.
- Нат.
- Я... Извини.
- Вот, возьми, - сказал он и дал мне носовой платок.
Все ясно - я плакал. Я вытер лицо платком.
- Черт, извини, Элиот.
А потом возле меня оказался старший официант, и я решил, что меня выгоняют из
ресторана. Я ошибся.
- Мисс Рэнд хотела бы увидеть вас за кулисами, - произнес он. Вежливо. Хоть и
с некоторым отвращением.
Я спросил его, как попасть туда, и он указал мне на дверь справа от оркестра.
- Элиот, пойдем со мной, - попросил я.
- Нет. Это будет частная встреча.
- Я не готов. Пойдем со мной.
Он неохотно поднялся, и мы прошли с ним по краю площадки для танцев. Пары
танцующих - в основном были молодые женщины и пожилые мужчины -
прижимались друг к другу под звуки мелодии "Осторожно. Это мое сердце". Мы
поднялись на несколько ступенек и в коридоре увидели дверь с золотой звездой - не
такой, как на военном флаге. Я постучал.
Салли открыла дверь и улыбнулась мне. Она постарела, но не слишком. Ее
голубые глаза, самые голубые, какие только можно себе представить, казались
удивленными - отчасти из-за длинных наклеенных ресниц, а отчасти благодаря Богу.
На ней был шелковый голубой халат, который слегка приоткрывал напудренную
грудь. Не было сомнения, что под халатом ничего не было, как и у Эстелл, хотя Салли
и была в лучшем состоянии, чем Эстелл, когда я ее увидел в последний раз.
Но потом она заметила Элиота, и ее глаза не смогли скрыть ее разочарования тем,
что я был не один. Но Салли продолжала улыбаться - довольно искренне - и пожала
Элиоту руку даже до того, как я представил ее. Она проговорила:
- Элиот Несс, очень рада. Я знала, что вы с Натом были друзьями, но у меня до
сегодняшнего дня не было возможности увидеть вас.
Она потуже затянула поясок халата и жестом пригласила нас войти. Это была
маленькая аккуратная гримерная с большим освещенным зеркалом, несколькими
стульями и складной ширмой.
- А где же вы храните ваши перья? - спросил Элиот с приветливой короткой
улыбкой. Между прочим, он всегда умел обходиться с женщинами. Только не с женой.
- Но это мужская гримерная, поэтому я не держу их здесь, - сказала она, в свою
очередь очаровательно улыбаясь. - Таковы правила профсоюза.
- Нат знает все о профсоюзе работников сцены.
Салли не оценила шутки.
- В самом деле? - спросила она меня несколько смущенно.
- Кроме шуток, - заметил я. - Ты была чудес, ной сегодня.
- Спасибо, - ответила Салли. Ее улыбка все еще была вежливой, но я
почувствовал, как между нами возникает отчуждение.
- Тебе следовало это сказать своей девушке. Я пожал плечами.
- Секундочку. Это Элиот пригласил меня сюда поужинать.
- Я заметил, - вмешался Элиот, спасая меня, что вы выступаете в городе. А я
знал, что вы - старые друзья, поэтому и затащил его сюда. Он, м-м-м... вернулся лишь
этим утром.
Салли подошла ко мне и внимательно взглянула на меня. Дотронулась до моего
лица.
- Я вижу. Дорогой. Бедный, бедный ты мой.
Она говорила это без сарказма. Я сглотнул.
- Пожалуйста, Салли. Я... пожалуйста.
Она повернулась к Элиоту и сказала:
- Можно мы на минутку останемся вдвоем. Я не хочу казаться грубой, мистер
Несс.
- Элиот, - поправил ее мой приятель. - И не будьте глупышкой, - договорил
он и вышел.
- Ты все еще сходишь по мне с ума, - заявила она.
- Что-то я не помню, чтобы я сходил с ума.
- А ты помнишь, что не отвечал на мои телефонные звонки те два раза, что я была
в городе?
- Это же было несколько лет назад.
- Я не видела тебя с... когда это было?
- В сороковом.
- В ноябре тридцать девятого, - сказала она. - В тот вечерня проникла в твой
номер. Этот гангстер... Литл Нью-Йорк... он явился, и ты встретил его с пистолетом.
Ты помнишь это?
- Конечно, - ответил я.
- А ты помнишь, какая потом была чудная ночь? Я не мог на нее смотреть. Ее
голубые глаза были слишком голубыми, чтобы смотреть в них.
- Это была замечательная ночь, Салли.
- Я бы хотела, чтобы ты называл меня Элен.
- Назад возврата нет.
- Что ты хочешь этим сказать? - Это было слишком давно. Назад возврата нет.
- Нат, я знаю, что мне не следовало просто оставлять тебе записку. Мне надо было
дождаться тебя или позвонить на следующий день, но это было неудачное для меня
время: я обанкротилась, работала, как мул, чтобы вновь чего-то добиться, и моя личная
жизнь...
- Это все не то. - А что же тогда?
- Возврата нет, - сказал я. - Извини меня.
Я открыл дверь. Элиот стоял в коридоре, прислонившись к стене.
- Нам лучше уйти, - произнес я.
- Как хочешь, - ответил Элиот.
- Салли, ты отлично выглядишь, - сказал я, стоя к ней спиной. - Было
замечательно снова тебя увидеть.
Я вернулся к нашему столику. Элиот пришел следом за мной - через несколько
минут.
Где ты был? - спросил я, и это прозвучало довольно грубо. Я не хотел этого, но
уж так получилось.
- Я говорил с чудесной женщиной, - ответил он, злясь на меня, но стараясь
сдерживаться. - Она много думает о тебе, и тебе следовало бы обойтись с ней
получше.
- Так о чем вы говорили?
Элиот сухо ответил:
- Она беспокоится о тебе. Не знаю, почему. Но она задала мне несколько
вопросов, и я на них ответил. Послушай, твое нынешнее гражданское состояние - это
что, военная тайна?
- Черт! - воскликнул я. - Моя жизнь - открытая книга.
Я встал и вышел. Стоя на углу, я слушал грохот железной дороги. Чувствовался
запах озера.
Элиот присоединился ко мне, уплатив по счету. Он был грустным, но не злым. Я
чувствовал себя дураком.
Извини, - сказал я.
- Забудь об этом. Хочешь еще где-нибудь выпить пива?
- Нет.
- Может, подвезти тебя куда-нибудь? У меня есть машина, в гараже отеля.
Правда, она, в основном стоит: у меня карточка "Е".
Я коротко рассмеялся.
- У тебя и у каждого политика в этом городе. Держу пари.
- Для парня, который только что приехал из-за океана, - сказал Элиот, - ты все
схватываешь на лету.
- Но я же не первый раз в Чикаго.
- Нет? Тогда, может, ты придумаешь, где бы мы могли выпить еще пива. Что
скажешь?
В конце концов я сказал "да", и мы отправились в коктейль-бар Барни. Брат Барни
Бен обнял меня, хотя мы никогда не были с ним друзьями. Но я был последнее время
рядом с его братом, поэтому, в некоторой степени, заменил ему его. Он только сегодня
говорил с Барни, который звонил ему из Голливуда. Барни должен скоро вернуться, но
Бен не знал точно, когда именно.
Бар закрывался к часу ночи - еще одна дань военному времени, - но как сказал
один мудрец: "Если ты не успел напиться к часу ночи, значит, ты не пробовал это
сделать". Мы с Элиотом вышли на улицу; он отправился в свой отель "Ла Саль", а я
пошел к себе домой.
На самом деле я не был пьян. Я выпил всего лишь шесть или семь бутылок пива за
весь вечер. Но вы поймете, что я выпил достаточно, чтобы почувствовать усталость.
Вы поймете, что у меня был довольно длинный день и довольно дерьмовый, чтобы я не
захотел спать.
Но вместо этого я уселся за свой стол в одном нижнем белье при свете неоновых
ламп, который проникал в мое окно. Я уткнулся в сложенные руки, как ребенок,
который засыпает за столом, но я не спал. Я сидел и смотрел на свою сложенную
раскладушку, на свежие простыни и одеяла, которые поджидали меня. Я спал на этой
кровати столько раз, столько лет назад! Дженни. Луиза.
Я нагнулся под стол, поискал и нащупал ключ, который прибил там давным-давно.
Я вытащил его и сунул в нижний ящик. Там, ожидая меня, лежала бутылка рома и мой
девятимиллиметровый пистолет. Они были перевязаны ремнём от кобуры. Я развязал
их, оставил пистолет в кобуре на столе и отхлебнул рома, как будто в бутылке была
шипучка.
Но я все равно не мог уснуть. Я даже не мог думать о сне.
Кто убил тебя, Эстелл?
Д'Анджело, ты тоже вернулся? И тоже, как и я, ведешь свою войну у себя дома?
Была ли Эстелл в списке погибших?
Монок, кто убил тебя, дружище? Вокруг летят пули, Монок стонет, Барни кидает
гранаты; Д'Анджело, ты где?
Кто-то застонал.
Я.
Я выпрямился.
Я заснул. На одно мгновение. Я весь взмок, как от лихорадки. Неоновые лампочки
мигали перед глазами. Я выпрямился, меня зазнобило, и я подумал о том, смогу ли еще
когда-нибудь уснуть и опять не вернуться мыслями в этот окоп. Я думал, смогу ли
спокойно спать до того, когда узнаю, кто все-таки убил Монока.
И Эстелл. В моем сознании они оказались связанными вместе. Не их смерти, а их
убийства. И связывал их Д'Анджело.
Кто-то постучал в дверь.
Я взглянул на часы: был третий час.
Я вытащил свой пистолет из кобуры.
Подойдя к двери, открыл ее и направил пистолет в человека, который там стоял.
Маленький человек, от которого пахло пудрой, одетый в костюм мужского фасона
с большими плечами. Только это был не мужчина. Там стояла Салли, прижимая свою
сумочку, как фиговый листок. Ее светлые кудри в беспорядке обрамляли ее лицо. Она
была как ангел. А я стоял перед ней в нижнем белье, держа в руке пистолет. Она
улыбнулась мне приветливо и грустно сказала:
- Пожалуйста, не стреляй.
Я уронил пистолет на пол, обнял ее и прижал к себе. Прижал к себе.
- Элен, - прошептал я. - Элен.
На следующее утро шел снег, а неистовый ветер с озера гнал и кружил снежинки,
делая обычный снегопад похожим на бурю. Я засунул руки поглубже в карманы,
натянул шляпу. Я опустил голову вниз, и снежинки, похожие на осколки стекла,
царапали лицо, пока я брел по улицам от железной дороги до помещения для
гражданской панихиды, где должно было состояться прощание с Эстелл.
Маленькая кладбищенская часовня была расположена в рабочей части делового
района Лейквью. Пришло совсем немного народу. Я сжал руку плачущей матери
Эстелл и обменялся рукопожатием со смущающимся отчимом девушки. Я прежде не
видел их, но мать Эстелл помнила мое имя еще с того времени, когда Эстелл была
девушкой, работавшей за прилавком в "Рикетте". В худом лице матери Эстелл
угадывалась дерзкая красота девушки; у нее были такие же зеленые глаза, только мать
Эстелл носила очки в тонкой оправе, и в ее глазах не было выражения алчности. Я
пожал руку привлекательной брюнетке в меховой накидке - кузине Эстелл. Ставлю
пять против десяти, что она тоже была одной из двадцати шести девушек.
Вчерашние вечерние газеты и сегодняшние утренние были полны россказнями
многочисленных поклонников о "королеве клуба", но ни один из этих поклонников
так и не появился. Маленькая неприметная часовня заполнилась лишь на треть, и
единственными мужчинами там оказались отчим Эстелл, распорядитель, босс Друри
- шеф детективов Салливан - и я. Священника не было. Ее мать попыталась что-то
сделать, но безуспешно: Эстелл хоронили в неосвященной земле. Явились полдюжины
роскошных девиц в модных траурных платьях. Это были вечерние пташки, чья красота
несколько меркла при дневном свете. Они плакали в платочки, или пытались
припомнить, каково это - плакать. Те из них, которые все-таки выжали из себя слезы,
жалели, мне кажется, себя, зная, что только благодаря Богу...
Гроб из серого металла был, разумеется, закрыт. Ни один специалист не смог бы
восстановить лицо. На гробе лежал простой букет орхидей. На карточке было
написано: "Хорошему другу". Карточка не была подписана, и я решил, что это, без
сомнения, работа Дина. Какой же он сентиментальный, этот Ники.
Я стоял, смотрел на гроб и пытался представить, она там лежит. Эта хорошенькая,
жадная, маленькая женщина. Но я не мог. Слез не было, хотя мне хотелось плакать...
Ну ладно, я плакал прошлой ночью. Этого было достаточно. Пока, малышка.
Распорядитель запер дверь часовни, чтобы преградить путь непогоде, но снег уже
сделал свое дело. Отчим Эстелл подошел к небольшому возвышению и пробормотал
несколько слов, которых, впрочем, почти не было слышно из-за сдавленных рыданий
матери.
Но вот пришло время переносить гроб на катафалк, и оказалось, что нести его
некому. Распорядитель обратился ко мне и шефу Салливану, но нужно было шесть
человек. С помощью зевак, которые мерзли на улице, - многие из них были
профессиональными зеваками, проще говоря, репортерами, - мы перенесли Эстелл в
катафалк, который, к слову сказать, имел карточку "С", что было обычным делом для
автомобилей, занимающихся перевозками. Членам семьи помощница распорядителя
помогла сесть в лимузин. Четыре автомобиля да катафалк - вот и вся траурная
процессия. Через дорогу стоял черный лимузин с запотевшими стеклами и
работающим мотором, однако он не присоединился к остальным машинам, когда они
покинули кладбище Сент-Джозеф и скрылись в снегопаде. Но я не поехал с ними. Я
стоял на дороге, а колючий снег царапал мое лицо.
Одним из репортеров, помогавших нести гроб, был мой старый знакомый, Хэл
Дэвис из "Ньюс". Его голова казалась слишком крупной для его тела, а яс-ные глаза на
мальчишеском лице - ему было к пятидесяти, но выглядел он на тридцать пять -
еще больше засветились, когда он узнал меня.
- Ба, да это Геллер. Я, кажется, шел следом за вами. Надо же, у нее было столько
мужчин, а пришлось просить посторонних, чтобы нести ее.
Я толкнул его.
Он повалился на снег, точнее, его задница повалилась, подняв снежную пыль. Но
он не ударился. Он взглянул на меня; его честь пострадала больше всего Из уголка его
рта слегка сочилась кровь.
- За что?
- Из принципа. Ты бы мог привыкнуть к этому за долгие годы.
- Черт тебя возьми! Помоги мне встать.
Я помог.
Он отряхнулся от снега, причем сначала отряхнул пальто. Остальные репортеры,
которые расходились с кладбища, посмеивались над неудачей Дэвиса. Он стряхнул
свою шляпу.
- Уж я напишу о тебе как-нибудь.
Я еще раз толкнул его.
Хэл поднял голову и обтер лицо.
- Тебе не понравилась моя идея, да? Я еще раз помог ему.
- Не говори больше ничего, ладно? Я могу ударить тебя.
- Я попаду в яблочко, вытащив на свет историю твоей любви с Эстелл. Не делай
этого! Я за все отвечу, Геллер, за все!
- Убирайся, Дэвис.
- Дьявол! Война изменила тебя. Что произошло с твоим чувством юмора? Я
привык к тому, что на тебя можно положиться. Еще до того как ввели эти чертовы
карточки.
- Уходи.
Хэл посмотрел на меня так, будто я был каким-то неведомым зверем, покачал
головой, сунул руки в карманы пальто и пошел к своей машине. У него, конечно, тоже
была карточка "С". Наверное, для перевозки лошадиного навоза, подумал я.
Я перешел улицу и направился к железнодорожной станции. Но в это время дверь
припаркованного лимузина приоткрылась, вышел шофер в форменной одежде и
произнес:
- Мистер Геллер, вы извините?
Я ни разу не слышал, чтобы слово "извините" говорили в вопросительном смысле.
Это прозвучало так, что я остановился и вернулся назад, несмотря на холод и снег.
Шофер был бледным человеком около сорока пяти.
У него был красный, знакомый с бутылкой нос - ужасно, что такой человек был
шофером.
Он произнес:
- Мистер Вайман хотел бы поговорить с вами.
- Кто? Ах да. Конечно.
Шофер открыл заднюю дверь, и я сел в машину. Я увидел человека среднего роста,
но могучего сложения лет пятидесяти пяти, в сером костюме и темном галстуке. Его
аккуратно сложенное пальто лежало на соседнем сиденье. Он хмуро смотрел перед
собой; на его лице были видны следы былой красоты.
Это был Эрл Вайман, человек, который всего добивался сам, прошел путь от
рабочего-строителя до президента компании по изготовлению металлических
конструкций с офисом на фешенебельной Мичиган-авеню. Два года назад он со
скандалом развелся со своей женой, которая говорила, что в деле замешана Эстелл
Карей.
Я сел, а Вайман, не глядя на меня, заговорил:
- Может, вас подвезти до железнодорожной станции?
- Конечно. Погода отвратительная, даже для короткой прогулки.
Он постучал по стеклу, которое отгораживало нас от водителя, и машина
тронулась. Мы рванули к станции на большой скорости.
Вайман, все еще не глядя на меня, сказал:
- Я займу у вас всего несколько минут, если вы позволите. Я хочу потолковать с
вами, мистер Геллер.
Я расстегнул пальто: было жарко. В машине работала печка.
- Откуда вы меня знаете? Он улыбнулся.
- Я бы мог сказать, что из газет. Ваше имя попадало туда. В последний раз,
кажется, на днях. Да, вчера и сегодня утром. Но ваше участие в войне на Гуадалканале
внушает... уважение. Вы, должно быть, храбрый молодой человек.
- Я не такой уж храбрый, а молодость, как известно, проходит быстро.
Он взглянул на меня. Его серые глаза покраснели. - Мудрое замечание, мистер
Геллер.
- Не совсем. Скорее, банальное. Эстелл рассказывала вам обо мне. Вот откуда вы
меня знаете. Вайман медленно кивнул.
- Эстелл доверяла вам. Я бы даже сказал она почти любила вас. Или, можно
сказать, она была влюблена в вас однажды. Но так она могла любить кого угодно. Но,
разумеется, больше всего она любила деньги.
Он слегка преувеличивал, но я не мог спорить с ним.
Я сказал:
- Но и деньги любили ее. И вы ее любили. Вайман отвернулся от меня.
- Я очень-очень ее любил, хотя эта любовь принесла мне мало хорошего. Она
бывала очень жестокой... Нет, это нечестно. Она не была жадной. Она была такой...
восприимчивой.
- Да. Такой она и была. Что я могу сделать для вас, мистер Вайман?
Он не ответил. По крайней мере, прямо.
- Мне так стыдно за себя. Я приехал сюда, намереваясь пойти туда и проводить
ее, но... я приехал сюда рано утром, чтобы разузнать кое-что. Все будет длиться еще
несколько недель... Я вышел из лимузина, но потом стали собираться репортеры и я... я
оказался трусом.
Его голова упала вниз, он закрыл лицо руками и стал плакать.
- Я был трусом. Малодушным трусом. Я так любил ее. И я не подошел, не смог
подойти и...
Я слегка передвинулся. Это был самый неудобный из всех лимузинов, на которых
мне случалось ездить. Мешала не только жара, сиденья тоже были плохими.
- Послушайте, мистер Вайман, - заговорил я. - Она умерла. Это не важно:
пошли вы или нет, отдали ей последние почести или нет. Попрощайтесь с ней посвоему,
как вам велит ваше сердце.
Вайман вытер лицо резким движением, как будто только что заметил, что плачет.
Потом он внезапно смутился и сказал:
- Я... я бы хотел думать, что она знает, что я здесь сегодня. Что я... я сам пришел
сюда, чтобы сказать ей последнее "прости". Что я любил, до сих пор люблю ее. Что
она смотрит оттуда, сверху...
Уж если Эстелл и смотрела откуда-то, то вовсе не из того места, о котором он
говорил; если она и смотрела, то в этом месте было наверняка куда более жарко, чем
здесь. Если она вообще попала куда-то.
Вместо этого я сказал:
- Конечно, мистер Вайман. Так и есть. Я уверен, на знает, что вы чувствуете. А
теперь, м-м-м... следующий поезд отходит через десять минут. Что я могу для вас
сделать?
Он испытующе посмотрел на меня:
- В газетах было написано, что вы одним из первых пришли к месту
происшествия.
- Верно.
- А вы не осмотрелись в квартире? Вы помогали детективам осматривать вещи
Эстелл?
Я кивнул.
- В некотором роде, да.
- М-м-м, говорят, что были найдены личные вещи, письма от военных,
фотографии, записная книжка, в ней было мое имя, хотя газеты не упоминали его.
Пока что.
- Да, я все это видел.
Теперь он смотрел на меня пронзительно. Его серые глаза стали тревожными.
- Вы видели что-нибудь еще?
- Я видел саму Эстелл и различные предметы, которыми ее пытали.
Вайман вздрогнул.
- Я не об этом спрашиваю. В машине было, так жарко, что я вспотел; на улице
снежная буря, а я потею.
- Мистер Вайман, я сочувствую вашему горю, Разделяю его, но, черт возьми, не
перейдете ли вы к делу?
Он вздохнул.
- Я понимаю, что вы расстроены. Надеюсь, вы сможете простить меня... Я не в
себе сегодня, мистер Геллер. Это потрясло меня. Это...
- Переходите к делу. Мне надо успеть на поезд.
Вайман повернулся к запотевшему окну, словно хотел выглянуть наружу.
- Вы видели красную книжку?
- Красную книжку?
Он уставился в запотевшее стекло.
- С пряжкой. Толщиной дюйма в два. Я имею в виду книгу.
- Дневник?
Теперь он смотрел на меня.
- Дневник.
- Эстелл вела дневник?
- Да. Вы его видели?
- Нет. Там не было дневника. И я, как вы только что сказали, был одним из
первых на месте происшествия.
Вайман сощурил глаза.
- Но не самым первым.
- Самыми первыми были пожарные. Потом патрульные и детективы.
Он заговорил, и теперь я почувствовал силу в его голосе; впервые я понял, что
передо мной - удачливый бизнесмен.
- Я думаю, кто-то украл дневник. Возможно, один из... служителей закона,
которые пришли раньше вас.
Я пожал плечами.
- Вполне возможно.
- Я хочу, чтобы вы снова пошли туда.
- Это невозможно, мистер Вайман.
Он широко развел руки, чтобы показать, очевидно, свою правоту.
- Мистер Геллер, вы можете прочитать эту чертову вещицу, если найдете ее. И
если вы обнаружите в дневнике что-то такое, что может помочь следствию,
расследованию этого убийства, вы вне всякого сомнения должны передать это в
полицию.
- После того, как я вырву те листы, которые касаются вас. Робкая улыбка.
- Конечно. Дело в том, что я собираюсь жениться вновь. А у меня есть основания
считать, что Эстелл записывала кое-какие личные наблюдения, касающиеся меня. Нас.
- То, что имеет отношение к сексу, вы хотите сказать.
Вайман сжал губы, а потом произнес:
- Правильно. Я дам вам за это две тысячи долларов и оплачу все издержки.
- Давайте договоримся. Никакого возмещения издержек, если я не смогу сделать
этого для вас.
- Решено.
- Я посмотрю, что можно сделать.
- Мистер Геллер, я помолвлен с очаровательной женщиной. Из хорошей семьи.
Вы должны помочь мне предотвратить скандал.
- Я думал, что вы любили Эстелл.
- Так и есть. Мы встречались с ней время от времени. Не буду отрицать этого. Но
я предан своей невесте, с тех пор как мы решили пожениться. И еще одно публичное
обсуждение моей неверности может доконать меня. Лично меня. Окончательно.
Он напомнил мне Элиота, который рассказывал, что Нитти все время спит.
Я спросил:
- Когда вы последний раз виделись с Эстелл?
- В воскресенье. Теперь была среда.
- Так недавно?
- Да, недавно. Это был своего рода... прощальный обед. Я сказал ей, что это будет
наш последний вечер, потому что я снова собираюсь жениться. Я... я почти верил
тому, что говорил. Так или иначе, но я позвонил ей в девять вечера. - Он победоносно
улыбнулся. - На нас была вечерняя одежда. Эстелл была прекрасна. Мы провели
вечер в "Баттери" - там мы пообедали и потанцевали. Как обычно, Эстелл не пила и
не курила. Казалось, она в необычайно приподнятом настроении. Ее дела были в
порядке: она сообщила мне, что на ее счету в банке лежит кругленькая сумма. И мне
не нужно беспокоиться о ее будущем. - Из его глаз вновь покатились слезы.
Я чувствовал себя неловко - мне было жаль его.
- Я не знаю, где она раздобыла деньги. Она же не работала несколько лет.
Вайман не знал, что Эстелл работала девушкой по вызову. Но все равно газеты
вскоре раструбят об этом.
Об этом и шла речь.
- Мистер Вайман, - заговорил я, - если коп или еще кто-то взял этот дневник и
не сообщил до сих поп о нем, значит, его продадут газетам. Полицейский мог его
украсть, чтобы таким образом заработать. Его лицо стало упрямым.
- Пусть это станет известно, просто станет известно - тогда я дам вдвое больше
самой высокой цены которую могут заплатить газеты.
- Хорошо, - сказал я. - Но не забывайте следующего. Дневник могли взять
сами убийцы. Если в нем есть что-либо о них, они вполне могли это сделать.
- Я подумал об этом.
- К тому же они могли уже знать о его существовании и пытать ее именно для
того, чтобы узнать где находится тайник с дневником.
- Я и об этом хорошенько подумал.
- Отлично. Потому что найти убийц Эстелл... словом, не знаю, смогу ли я. Буду
искренним. Я бы хотел их найти. И вытрясти их мозги. Но капитан Друри тоже их
разыскивает, и у него больше возможностей, чем у меня. А он детектив до мозга
костей: он дважды коп. В этом деле будут десятки подозреваемых. Эстелл уже нет.
Поэтому я ничего вам не обещаю.
Вайман наклонился и дотронулся до моей руки. Я почувствовал себя еще более
неловко.
Вайман сказал довольно серьезно:
- Эстелл верила вам. Я тоже вам верю.
- Замечательно. А я верю в договор на тысячу баксов. Вы можете прямо сейчас
выписать мне чек или прислать деньги с посыльным.
Казалось, Вайман разочарован во мне, в жизни, и вообще во всем мире. Он сказал,
что пришлет посыльного. Я вылез из машины и сел в поезд.
Мы встретились с Элиотом за поздним ленчем в "Бергоффе": то, что мы воевали с
Германией, вовсе не означало, что я должен отказываться от моего любимого
шницеля. Там все еще подавали пиво в кружках, хотя в меню их кухня теперь
называлась "баварской". К тому же шницель был размером с почтовую марку, что
было вовсе не в духе "Бергоффа". Война - это сущий ад.
Мы сели в уголке просторной оживленной комнаты. Официанты, напоминающие
акробатов, в черных фраках и длинных белых фартуках сновали между составленных
вместе или стоявших отдельно столов, держа на вытянутых руках подносы с
дымящейся едой. Было замечательно находиться в этом настоящем ресторане,
сделанном из стекла и дерева, напоминающем протестантскую церковь. Это было
истинно чикагское заведение, построенное еще в те времена, когда все были живы; это
был бастион, которого еще не коснулись ветры перемен, несмотря на такие издержки,
как уменьшенные порции мяса и эвфемизм "баварский". Здесь я чувствовал себя дома.
Здесь я ощущал себя в том Чикаго, который помнил.
К тому же это был шумный, оживленный зал, полный людей, что давало
возможность спокойно побеседовать, не боясь чужих ушей.
- Я первым делом сделал эти звонки, - заявил Элиот, имея в виду свои усилия по
поводу поисков д'Анджело. - Ответа еще нет. Ты будешь в своей конторе весь день?
- Собираюсь.
- Если я что-то узнаю, сообщу тебе.
- Я это оценю. Лучше раньше. - Друри, который работает с письмами,
подписанными инициалами А. Д., фотографией и адресом в Сан-Диего, на который
надо было посылать корреспонденцию, не сильно отстает от меня.
Элиот ел фирменное блюдо "Бергоффа" - свиные ножки с кислой капустой.
Прожевав очередной кусок, он сказал:
- Между прочим, ты был прав насчет Дина.
- Что ты хочешь этим сказать?
- Он замолчал. Неизвестно, получил ли он сообщение об убийстве Эстелл Карей,
но больше он ничего не говорит.
- Так значит, он не выступит свидетелем?
Элиот невесело улыбнулся
- Это все не так просто. Он выступит свидетелем. Но просто он вспомнит... не
все.
- Ты же говорил, что Дин был последним, кто согласился сотрудничать.
- Правильно, и он постепенно вспоминал то одно то другое. Но, к слову, он ни
разу не упомянул ни Нитти, ни Рикка, ни Кампанья или Капоне.
Капоне, о котором он говорил, был братом Аль Капоне - Ральф по прозвищу
Ботлз Капоне, - выпускающим безалкогольные напитки.
- Но он поддержал признания Брауна и Биоффа, - продолжал Элиот, -
касающиеся вымогательства в Голливуде.
- Иными словами, Дин намеревается сказать лишь то, что поможет уменьшить
его срок.
- Ну да, чтобы не получить "перо в бок", как только он выйдет из тюрьмы. Не
похоже, что он добавит что-то к тому, в чем уже признался. Он не дойдет до
оскорбления суда, до клятвопреступления или еще до чего-нибудь. Но мне
совершенно ясно, что он уже вспомнил все, что собирался вспомнить.
- А как насчет Лума и Абнера?
Элиот криво усмехнулся.
- Биофф и Браун? Здесь все совсем по-другому. В случае чего эти ребята готовы
выложить гораздо больше, если это возможно. - Его лицо потемнело. - Их женам
вчера позвонил неизвестный. Им было приказано передать своим мужьям, чтобы те
помалкивали, или "тебя прирежут и твоих деток тоже". Насколько я знаю, этим утром
Вилли неистовствовал и кричал: "Мы сидим в тюрьме за этих сволочей, а они
угрожают нашим семьям. Черт с ними! Вот так-то!"
- Но эти звонки вовсе не означают, что Эстелл убила мафия.
Покачав головой, Элиот устало улыбнулся:
- Ты все еще не хочешь признать, что это дело рук Нитти.
- Нет. Это не в его духе. Я все время думаю об убийстве Сермака и о том, сколько
он ждал, чтобы отомстить, не поднимая шума. Это человек, который убил мэра Чикаго
и вышел сухим из воды.
- Это было десять лет назад, Нат. Сейчас другое время, а Нитти - другой
человек.
Я отпил пива.
- Может, ты и прав. Увидим.
- Ты хочешь сам заниматься делом Карей?
- Неофициально. Как бы со стороны. - Как бы эта сторона не оказалась опасной.
Разве ты не говорил мне однажды, что Нитти велел тебе держаться от него подальше?
Это был хороший совет. Друри - превосходный коп, пусть он займется этим. Я пожал
плечами.
- Это хороший совет.
- Тогда воспользуйся им.
- Что еще скажешь?
Элиот расстроенно улыбнулся.
- Итак, я могу сказать тебе, что агенты ФБР разговаривали с Эстелл несколько
недель назад. Не знаю, вытянули они что-нибудь из нее или нет. Но я знаю, что они с
ней беседовали. А еще ребята из налоговой инспекции.
- О пропавшем миллионе Дина?
- В основном. И о расследовании Большого жюри.
- Ее бы вызвали свидетелем?
- Несомненно.
- Эстелл стала бы говорить?
- Не знаю. Может, кто-то не хотел рисковать - на тот случай, если она вдруг
заговорит. - Отхлебнув пива, он хитро на меня посмотрел. - Кстати, поговаривали,
что это именно она настучала на Дина.
Я наклонился вперед.
- Черт, я слышал, что она была с Ники, когда он прятался от обвинения. Эстелл
выкрасила волосы в черный цвет и переехала вместе с ним в дешевую квартирку в
Цицеро.
- Ну да, там-то Гувер и поймал их, - произнес Элиот. - После того как кто-то
сообщил ему, где Ники находится.
- Эстелл?
- Я этого не выяснил. Но это интересный поворот, не так ли? В этом случае Ники
Дин становится подозреваемым - ведь это мог быть ответный удар.
- А ты можешь выяснить, она указала на него или нет?
- Эту информацию может дать только Друри, если он все оформит должным
порядком. Ну и я могу кое-что разнюхать для тебя. Но это все будет на уровне сплетен.
А если надавлю слишком сильно, то кто-то надавит на меня.
- Я знаю, Элиот, и ценю все, что ты делаешь.
Покончив со свиными ножками, он вытер рот салфеткой и еще раз улыбнулся.
- Радуйся моему обществу, пока можешь, потому что завтра я уезжаю.
Возвращаюсь в Кливленд.
- Чтобы увидеть жену?
- Да, и проверить, как там региональное отделение защиты здоровья. У меня
полная свобода выбора: я могу сам решать, в каком из региональных отделений,
которых всего двенадцать - от Бостона до Сан-Франциско, - провести несколько
дней. Таким образом, мне и с ФБР удается сотрудничать.
- Послушай, а в Кливленде сейчас болеют венерическими болезнями? Похоже,
они оттуда и пошли.
- Конечно, там есть венерические заболевания. Ведь чтобы заработать их,
достаточно определенной марки из твоей продовольственной книжки.
- Ты мне напомнил, - сказал я, вставая и бросая салфетку на стол, - что мне
надо зайти в городское управление и получить там мою.
- Венерическую болезнь?
- Продовольственную карточку. Элиот пожал плечами, встал и взял счет.
- Теперь твоя битва здесь, Нат.
- Как и у всех, - сказал я и вытянул счет из его рук. - Я угощаю. Считай это
приятной неожиданностью.
- В чужой монастырь со своим уставом... Мы вышли на улицу. Снегопад
прекратился, но бушевал ветер, так что лучше погода не стала.
- Береги себя, - сказал мне Элиот.
- Конечно, приятель.
Он внимательно на меня посмотрел.
- А ты спал?
- Немного.
- Ты похож на черта.
- А ты на кучу дерьма.
- Не удивительно, что мы не можем быть рядом, - сказал Элиот и ушел.
Через час я уже сидел в моем офисе с продовольственной карточкой в бумажнике
и звонил по поводу кредитных чеков, список которых на моем столе оставил Луи
Сапперстейн. Зашла Глэдис и спросила меня, не хочу ли я кофе. Я сказал - конечно
- сладкую блондинку. Она переспросила. И я объяснил, что так американские
солдаты называли сахар и сливки. И теперь я попивал кофе и звонил, удобно
устроившись на своем вращающемся стуле. Вдруг зазвонил телефон.
- Детективное агентство "А-один", - произнес я впервые за долгое время.
- Геллер?
Это был хриплый знакомый голос, но я не мог понять, чей.
- У телефона.
- Это Луис Кампанья.
Знакомый холодок пробежал у меня по спине. Я выпрямился.
- Привет, Луи.
- Ты был молодцом там.
- Где?
- Да там, с этими японскими сволочами. Ты был молодцом, и Фрэнк просил
передать тебе, что он тобой гордится. Мы рады, что ты жив и невредим, и все такое.
- Ну что ж, спасибо, Луи.
Молчание.
В конце концов он его прервал:
- Это хорошо - быть живым и невредимым.
- Конечно.
- Как только ты вернулся, твое имя в первый же День попало в газеты, не так ли?
- Да. И что?
- Как тебе это удалось, Геллер?
- Так уж получилось. Друри был в моем офисе, когда позвонили и сообщили о
Карей. Он приходил, чтобы повидать меня, ведь мы с ним вместе работали по делам
карманников в былые времена, ты знаешь.
Молчание.
- И я пошел с ним, - сказал я. - Ты знаешь что я был близок с Эстелл.
- Да, мы знаем. Это ужасно - то, что с ней случилось.
Я попытался уловить скрытую угрозу в его голосе, но не смог.
- Ужасно, - согласился я.
- Тебе не следует заниматься этим.
- Расследованием, ты хочешь сказать.
- Да.
- Мне интересно, кто убил Эстелл, Луи. Но я оставлю это Друри.
- Отлично.
- Я не хочу верить в то, что Фрэнк имеет к этому отношение. Молчание.
- Это не в его стиле, - продолжал я.
Молчание.
Потом он произнес:
- Фрэнк может захотеть встретиться с тобой.
- Это не очень-то хорошая мысль. Федеральный обвинитель знает, что мы с
Фрэнком встречались время от времени. Меня спросят о нашей встрече.
Молчание.
- Но можешь сказать Фрэнку, что у меня возникли кое-какие медицинские
проблемы - после войны. У меня там была амнезия.
- Это означает, что ты забываешь некоторые вещи.
- Именно так, Луи.
- Это отличная болезнь. Фрэнк будет рад это услышать. Держи нас в курсе дела,
если "П" будет интересоваться тобой. - Под "П" Кампанья подразумевал
правительство. - Возьми карандаш.
Я взял карандаш.
Он дал мне номер телефона.
- По этому номеру я могу позвонить тебе? - спросил я, пытаясь понять, зачем
ему это нужно.
- Владелец этого номера может связаться со мной, - сказал Кампанья. -
Позвони им, а я перезвоню тебе.
Щелчок в трубке означал окончание нашего разговора.
Меня должен был потрясти этот звонок, но вместо этого я почувствовал странное
разочарование. Как и "Бергофф", Кампанья не сильно изменился. Еще одна примета
Чикаго - судя по сообщениям газет, контрабандой мяса занималась Компания Нитти.
На нее не повлияло введение продовольственных карточек.
Я глотнул сладкого кофе со сливками и сделал еще один звонок по поводу
кредитных чеков.
Вскоре после трех кто-то постучал в мою дверь. Это был сильный и уверенный
стук.
- Открыто! - крикнул я.
Сержант морской пехоты вошел в комнату и захлопнул за собой дверь. Ему было
лет сорок; он был одет в отглаженные голубые брюки, рубашку цвета хаки с галстуком
и шляпу. На блестящих ботинках отражался свет люстры. Он держался очень прямо,
по-военному.
- Рядовой Геллер? - спросил он, снимая шляпу. В другой руке он тоже кое-что
держал - маленькую синюю коробочку.
- Да, - ответил я, вставая. Он показался мне знакомым. Кем был этот человек?
Он подошел к моему столу.
- Я пытался дозвониться вам, но телефон был занят.
- Да, извините. Мне много приходится звонить по работе. Черт, я вас знаю. Вы -
сержант, который меня определил в армию.
Я обошел свой стол и протянул ему руку. Мы обменялись рукопожатием, а он
переложил шляпу в ту руку, в которой держал коробочку. Его улыбка была сухой,
рукопожатие - уверенным.
- Добро пожаловать домой, рядовой, - произнес он.
- Что привело вас сюда, сержант?
Он вручил мне маленькую квадратную коробочку с закругленными углами.
- Мне выпала честь передать это вам, рядовой Геллер.
Я открыл коробочку, ожидая увидеть внутри часы. Вместо этого там оказалась
медаль.
- Это ваша Серебряная Звезда, рядовой, - за отвагу. Поздравляю вас.
- Я... да, благодарю вас... Я... черт... Даже не знаю, сержант. Это смешно.
- Смешно?
- Мне не кажется, что я совершил нечто, достойное медали. Я делал то, что
должен делать. Единственная медаль, которую мне по душе носить - вот эта. - Я
указал большим пальцем на Недобитую Утку, приколотую к лацкану моего пиджака.
- Я сделал то, что должен был сделать. Но получать медали за убийства людей - я не
знаю.
Его рот превратился в узкую полоску, из которой таинственным образом вылетали
слова:
- Рядовой, корпус морской пехоты поносят на каждом шагу. Но в чем его никогда
не обвиняли - так это в том, что за убийства мы даем медали. Мы выдаем медали за
спасение людей - что вы с капралом Россом и делали в этой проклятой воронке от
снаряда. И если бы я был на вашем месте, я бы только гордился этой медалью.
Я улыбнулся этому старому грубому крикуну. Старому? Он, вероятно, был всего
года на три старше меня. Не то, чтобы это делало его моложе. Служил ли он в первую
мировую войну? Ведь он тогда был ребенком, как и многие морские пехотинцы в то
время.
Так или иначе, но я протянул ему руку еще раз, и он ответил на мое рукопожатие.
- Благодарю вас, сержант. Я ценю ваши слова. Он еще раз сдержанно улыбнулся
мне и повернулся, чтобы уйти, когда я обратился к нему:
- Сержант!
- Рядовой?
- Вы случайно не знаете, вернулся ли один мой приятель в город? Он находился
со мной в одном окопе.
- Вы имеете в виду рядового д'Анджело?
По спине у меня опять пополз холодок - но уже не такой, как при разговоре с
Кампанья.
- Да, его. Он вернулся?
Сержант кивнул:
- Да. Он тоже храбрый молодой человек. Я вручил ему награду этим утром.
- Я бы хотел повидаться с ним.
Сержант улыбнулся.
- Я могу дать вам его адрес, если хотите.
Д'Анджело жил с дядей и тетей в Кенсингтоне - маленькой итальянской общине
в дальнем южном краю города. Я сел на иллинойский рейсовый поезд, который
проходил мимо пульмановского завода, где прежде работал мой отец, и локомотивного
завода; оба завода теперь работали на войну и входили в список Элиота как
потенциально опасные в отношении венерических болезней. Когда поезд проехал Сто
третью улицу, я увидел дым сталеплавильных печей. Сидя в поезде, я думал о
профсоюзах, о том, что профсоюзы значили для моего отца, чем для него была сама
идея подобных союзов, и о том, что эта идея все еще была неплоха, но ее извратили,
превратили в чистое надувательство такие жадные мерзавцы, как Биофф, Браун, Дин,
Нитти, Рикка, Кампанья и всякие там Капоне. Неужели мы - д'Анджело, Барни, я -
боролись за это?
В начале пятого я вышел из поезда на Сто пятнадцатой улице. Я перешел улицу,
где несносный запах краски с завода Шверина Вильямса перемешивался
непостижимым образом с одуряющим ароматом специй из многочисленных
итальянских ресторанчиков. Я оказался на Кенсингтон-авеню - широкой, просторной
улице, которая дала название всей общине. Этот необычный район, состоящий из
четырех кварталов, был настоящим оазисом между шведским и польским районами; в
нем даже была собственная церковь.
Кенсингтон - итальянский район - был единственным в Чикаго, которого почти
не коснулась мафия.
Первый этаж маленького трехэтажного кирпичного домика был занят бакалейной
лавкой. На лестничной площадке второго этажа была единственная дверь без номера, я
постучал.
- Секундочку! - раздался крик за дверью. Женский крик. Дверь отворилась. За
ней стояла стройная смуглая привлекательная девушка лет двадцати. Она была в
рабочем комбинезоне, подчеркивавшем ее формы, а на голове ее была косынка,
завязанная спереди узлом - в стиле тетушки Джемимы.
- Чем могу помочь? - спросила она довольно сердито, загораживая своим
стройным телом дверной проем. Прядь волос, выбивающаяся из-под платка, была
мокрой от пота, а лицо местами было запачкано.
- Моя фамилия - Геллер. Я друг рядового д'Анджело.
Девушка вспыхнула. Отступив от двери, она жестом пригласила меня войти.
- Натан Геллер, конечно. Вы - друг Тони. Он нам рассказывал о вас. И в газетах
мы о вас читали.
Я вошел в маленькую гостиную. Мебель была красивой, но ее было немного:
пышная софа, несколько стульев, радиола... На стенах висели католические иконы.
Указав на свой комбинезон и платок, она широко улыбнулась. Ее зубы были очень
белыми, а глаза - очень карими.
- Извините. Я только что с работы на Пульмане.
Я улыбнулся ей.
- Роза-штамповщица?
- Мария-электросварщица. Хотите увидеть моего брата?
Казалось, что она одновременно полна надежды и грусти.
- Конечно. Значит, он здесь?
- Да. Конечно. - Мне показалось, что она удивлена. - Мы же находимся рядом
с общиной Роуз-ленд. - Так называлась больница примерно в миле отсюда. Она
продолжала: - Думаю, ваша компания может немного помочь Тони.
Она подошла ближе: от нее пахнуло потом - потом после хорошей, честной
работы. Мне нравился ее запах. Она была, по сути, хорошеньким ребенком, и если бы
я не пришел сюда выяснить кое-что о причастности ее брата к убийству, я, возможно,
попросил бы ее номер телефона: до этого я никогда не встречался с
электросварщицей. Или с сестрой убийцы, вспомнил я.
- Д'Анджело слегка не в себе? - спросил я. Я никак не мог заставить себя
называть его Тони - не знаю, почему.
Она стояла очень близко от меня.
- Тони был чертовски расстроен. С ним все было в порядке, когда он вернулся
домой. Мы были приятно удивлены тем, что у него такое хорошее настроение,
учитывая, что ему пришлось пережить. Но когда он утром увидел газету...
- Убийство Эстелл Карей?
Девушка грустно кивнула.
- Он не перестает плакать. Не говорите ему, что я вам рассказала.
- Послушайте, Мария. Могу кое-что подсказать вам. В ее квартире были
обнаружены письма и некоторые вещи вашего брата.
Она напряглась.
- Серьезно?
- Они еще не связали все это с... Тони. Но они сделают это. Копы и репортеры
будут кружить вокруг.
- О Господи! Что же нам делать?
Я пожал плечами.
- Может, он побудет где-нибудь еще, пока все уляжется. Я не предлагаю вам
спрятать его от полиции, но вы сможете уберечь его от репортеров.
Она кивнула.
- Конечно. Спасибо вам.
- Конечно. Я считаю, что вас надо предупредить. И ваших дядю и тетю, которые
живут внизу. Мария снова улыбнулась. Приятная улыбка.
- Вы хорошо поступили.
Не очень-то хорошо. Я пришел сюда, чтобы посмотреть в глаза моему
однополчанину и поговорить с ним об убийстве. О двух убийствах.
Но я должен был сделать это - предупредить его. И мне понравилась улыбка его
сестры.
Я отведу вас к нему, - предложила Мария.
- Нет. Просто покажите мне дорогу.
- Хорошо. К тому же мне надо принять ванну.
Мне не хотелось думать о том, как она принимает ванну. У меня были другие дела.
Мария указала на коридор, куда выходили двери спален; в конце коридора была
маленькая кухня, в которой теснились шкаф, стол и раковина. Слева по коридору была
спальня.
- Спальня д'Анджело, - пояснила Мария. Но я обнаружил его на веранде за
кухней. Там было прохладно. Д'Анджело сидел за карточным столиком повернувшись
лицом к окну, и смотрел на улицу. Он раскладывал пасьянс, но не закончил этого
занятия, и у него был такой вид, словно он сидел перед едой и не испытывал чувства
голода.
- Привет, д'Анджело.
Он медленно повернулся и посмотрел на меня.
Его глаза ввалились, лицо осунулось, как у морских пехотинцев Первой дивизии,
которых мы сменили на Острове. Измученные пугала встретили нас, когда мы сошли с
корабля Хиггинса на берег. Только д'Анджело выглядел еще хуже. Он всегда был
худой, как жердь, только теперь эта жердь совсем пересохла. Его глаза помертвели.
Но что-то в них ожило, когда он узнал меня.
- Геллер, - сказал он, слегка улыбнувшись. Я подошел к карточному столику и
сел рядом с ним. Просто посмотрев на него, я понял, что он не убивал Эстелл. Другое
дело - Монок.
- Мне очень жаль твою девушку, - произнес я.
- Черт! - проговорил он. Его глаза были полны слез. - Черт! - Он потянулся к
пачке "Лакиз", лежавшей на столике, вытряхнул сигарету и нервно прикурил ее от
видавшей виды серебряной зажигалки "Зиппо", которую он достал из кармана своей
клетчатой рубашки.
- Ты не представляешь, каково это - вернуться домой и узнать, что твоя девушка
умерла, твоя чертова девушка умерла... Убита! Ее пытали...
Я ничего не сказал.
- Хочешь сигарету? - спросил д'Анджело.
- Да, - ответил я. Он прикурил мне сигарету от своей - больничная привычка
- и дал мне. Я втянул дым в легкие и почувствовал себя, к моему удивлению,
ожившим.
- Что это за гребаный мир! - воскликнул он. - Возвращаешься домой после
того, что мы там пережили, а кто-то убил твою чертову девушку! Чертову девушку! -
Я понимал, что д'Анджело не хочет плакать при мне, но его убивало то, что он
пытался держать слезы.
- Продолжай, плачь, - сказал я ему. - Мы все это делаем.
Д'Анджело прикрыл лицо рукой, и слезы покатились по его пальцам. Я
отвернулся. И курил.
- Кого я обманываю? - Он вытирал слезы на лице старательно, но все равно коегде
кожа осталась влажной. - У нее было полно мужиков. Мои друзья писали мне,
что она то с одним гуляет, то с другим. Она любила деньги больше, чем любого
мужчину.
Это было правдой.
Вдруг д'Анджело посмотрел на меня с любопытством.
- А что ты там делал?
- Что?
- Я читал про тебя в газетах. Ты был там, в ее квартире, с копами.
- Я просто знаком с детективом, который ведет это дело, вот и все. Совпадение.
Он схватил мою руку.
- Если ты что-то обнаружил, то должен мне сказать. Или если что-то слышал.
Если я смогу добраться до подонков, которые сделали это с ней, я, клянусь, сверну их
долбаные шеи! Как мог кто-то сделать это с такой красивой девушкой? - Он покачал
головой. - Ах, Эстелл, Эстелл! Почему ты так любила эти проклятые деньги?
- Помнится, в Сан-Диего, - сказал я, - ты рассказывал, что работал на Ники
Дина в "Колони клаб". Ты там повстречался с ней?
Д'Анджело кивнул.
- Я работал там официантом. Старшим официантом. И иногда выполнял
поручения Ники.
- И как вы сошлись с Эстелл?
- Я ей понравился. А она мне. Так бывает. Верно.
- Я тоже был с ней знаком, - произнес я.
- Правда?
- Давным-давно.
- Ты встречался с ней?
- Да.
- Ты... ты тоже любил ее. Геллер?
- Давным-давно любил.
- Тогда... наверное, ты знаешь, каково это вернуться домой и встретиться с чем-то
похожим.
- Мы одинаково это воспринимаем, дружище.
- Мы на многое смотрим одинаково, не так ли. Геллер?
Конечно, так и было. У нас у обоих были раны, которые никогда не затянутся.
Я спросил:
- Д'Анджело, как умер Монок?
- О чем ты? Япошки убили его. А что же еще?
- Ты видел, как это случилось?
- Нет. Нет, я был в отключке. У меня было сильное кровотечение.
- Да, знаю.
Мы просидели вместе пару часов, немного говорили, но, в основном, курили. Как в
той норе, когда мы смотрели на траву кунаи.
Когда я вышел, его сестра встретила меня. На ней было свежее голубое платье с
накрахмаленным белым воротничком, ее черные волосы блестели. Думаю, я ей
понравился. И она понравилась мне. От нее пахло ароматным мылом.
- Вы хорошо поступили, что пришли повидать его, - сказала Мария.
- Я вернусь.
- Буду рада.
Я не был Чудесным Принцем, но здесь не хватало мужчин.
Она проводила меня до улицы. Небо было багровым - сталеплавильные печи.
- Доброй ночи, Мария.
- Доброй ночи, мистер Геллер. Я не думал, что ее брат убил Монока, я не был
уверен, но мое чутье говорило мне "нет".
Я был уверен, что Д'Анджело вчера не убивал Эстелл. Он не мог этого сделать,
ходя на одной ноге.
Таун-Холл-стейшн - массивное здание из выгоревшего красного кирпича,
построенное на рубеже веков, занимало весь угол улиц Аддисон и Холстед. Оно
находилось всего в трех кварталах от "квартиры смерти" (как образно называли это
место газетчики) Эстелл и в двух шагах от тренировочного лагеря Армии спасения -
забаррикадированного, обнесенного колючей проволокой лагеря для спасения душ.
Чего нельзя сказать о Таун-Холл-стейшн, по ступенькам которого я поднимался;
войдя в главный вход на Аддисон, я поднялся в большой зал ожидания. Был вечер
пятницы, дела шли медленно - лишь несколько юнцов неуклюже сидели на твердых
деревянных стульях, привалившись к стене в ожидании своих родителей. Они
флиртовали с утомленной одинокой проституткой, которая подпиливала ногти и,
видимо, ждала, пока ее сутенер, или адвокат, или еще кто-нибудь заберет ее отсюда. Я
подошел к вялому сержанту-ирландцу лет пятидесяти, который сидел за билетной
кассой и читал сводки о бегах, и он отправил меня наверх. Меня ждали. Сержант
Донахью с лицом, похожим на бассета, проводил меня в маленькую комнату для
допросов, где Друри, стоя, допрашивал сидящего Сонни Голдстоуна, партнера Ники
Дина по "Колони клаб". Полицейская стенографистка в голубой форме сидела рядом с
Голдстоуном и все записывала.
Местечко было хорошо освещено, но там было душновато. Жирная физиономия
Голдстоуна казалась равнодушной, даже усталой. У него были мягкие, спокойные
черты лица - глубоко посаженные глаза, прямой нос, дерзкий рот. Такие черты часто
бывают у людей холодных. На нем были очки в тонкой черной оправе с коричневыми
разводами. Он был одет в аккуратный костюм удачливого бизнесмена, каким он и был.
Коричневый костюм с жилетом был сшит у портного, и к нему со вкусом был
подобран коричневый галстук в полоску более темного оттенка. Друри был не так
элегантен; как всегда, он снял пиджак и остался в одном жилете, закатал рукава,
ослабил галстук и покрылся испариной. Он был в высшей степени хорош. С другой
стороны, он пока что не мог использовать резиновую дубинку.
Друри кивнул мне, когда я вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Голдстоун
мельком взглянул на меня, а потом опять уставился в пустоту, не обращая внимания ни
на меня, ни на Друри, что в данной ситуации было определенным выходом для него.
Не знаю, узнал ли Голдстоун меня: ведь мы виделись лишь однажды ночью в тридцать
девятом, когда Эстелл вела меня в номер "Колони клаб" на третьем этаже.
- Вас видели, когда вы во вторник днем заходили в квартиру, Сонни, - сказал
Друри безразличным тоном, уверенный, как Бог. - Вас узнала хозяйка дома Эстелл.
Глядя в пустоту, Голдстоун произнес:
- Она сумасшедшая. Она говорит ерунду.
- Эта женщина опознала вас вчера на прогулке в нашей тюрьме. А сегодня из
пяти мужчин она указала на вас.
- Я помню. Я там был.
- Я тоже там был, Сонни. Я видел, как она указала на вас: она ни секунды не
сомневалась.
Пожатие плечами.
- Многие люди похожи на меня.
- Ты был в этой квартире, Сонни.
Пожатие плечами.
- Я был там раньше. Не во вторник. Двадцать или тридцать человек видели меня в
другом месте во время совершения преступления.
- Назови хоть одного.
- Я подожду суда. Который никогда не состоится.
- Она заговорила, Сонни? Эстелл в конце концов сказала тебе, где был миллион?
Самодовольная ухмылка.
- Зачем тебе это, Друри? Ты хочешь взять взаймы часть этих денег, чтобы купить
модных костюмов и вертеть в них задницей?
В таких случаях и бывает нужна резиновая дубинка. К сожалению, Друри не был
таким полицейским
Вошел Донахью, похлопал Друри по спине и сказал:
- Пришел посетитель.
Тот кивнул на Голдстоуна и приказал Донахью:
- Запри эту жирную сволочь.
- Ты ничего не добился, - заявил Голдстоун.
Друри указал на него.
- У нас есть кровавые отпечатки пальцев в этой квартире. Подумай о тех, которые
ты оставил в твоей камере, умник.
Мы вышли в коридор.
- У тебя правда есть кровавые отпечатки пальцев? - спросил я у Друри.
- Да, с кухонного шкафа, - ответил он, направляясь своему офису. Я пошел
следом.
- Ты думаешь, Сонни - твой человек? - Возможно. Но он прав в одном: у него
действительно стереотипная физиономия. Еще один партнер Ники Дина - Томас
Степлтон, которого мы сейчас разыскиваем, мог быть братом Голдстоуна. Как и
Джона Борджиа, который был связан с Даго Мангано еще одним партнером Дина. А
отпечатки пальцев принадлежат женщине или маленькому мужчине - не Сонни
Голдстоуну. Сейчас мы опрашиваем с дюжину мужчин - служащих "Колони клаба",
которые работали вместе с Эстелл, - и еще ее бывших подружек, с которыми она
жила в одной комнате. А есть еще этот любимец публики Эдди Мак-Граф, которого
задержали по нашей просьбе в Нью-Йорке. И подозреваемый в краже мехов из НортСайда,
на след которого мы вышли. И все это кроме тех тридцати с лишним господ,
чьи имена и телефоны записаны в маленькой черной записной книжке Эстелл.
- Господи! Почему бы тебе не собрать всех этих подозреваемых на чикагском
стадионе и не выключить свет?
Друри остановился перед закрытой дверью своего кабинета.
- Все станет еще хуже. Но я пригласил тебя сюда не только для того, чтобы ты
послушал, как молчит Сонни Голдстоун. Здесь нас ждет один человек, который может
кое-что доказать.
Я вошел следом за ним в его кабинет, которого хватало лишь на то, чтобы с
удобством разместить там письменный стол, картотеку и пару стульев; на одном из
них сидела хрупкая женщина, которая уже приближалась к сорока. Она смотрела на
пустой стол и ждала, когда Друри усядется за него. Он сел, кивнув ей и улыбнувшись.
- Это миссис Цирцелла, - промолвил он. - Спасибо, что вы добровольно
пришли повидать нас.
- Почему бы и нет? - вежливо ответила жена Ники Дина с легким итальянским
акцентом, - я же не преступница.
Она была хорошо одета. Поверх синего костюма было надето черное пальто из
персидской шерсти, а на голове была синяя фетровая шляпа с широкими полями.
Темное платье придавало ей траурный вид. Ее овальное лицо было бледным, отчего ее
чувственный рот, накрашенный красной губной помадой, казался удивленным. Рядом
с пухлыми красными губами была очаровательная родинка, и можно было подумать,
что, глядя на нее, Ники Дин сошел с ума или что-то в этом роде. Даже с такой
конфеткой, какой была Эстелл Карей, не стоило забывать это очаровательное
существо.
Жадность, конечно. Это она объединила Эстелл и Ники.
Я просто стоял и слушал, прислонившись к стене. Полицейская стенографистка
проскользнула в комнату и заняла свое неприметное место в углу, когда Друри
спросил:
- Вы не возражаете против того, чтобы мы записывали за вами, миссис
Цирцелла?
- Конечно, нет. Я примерная гражданка. И всегда сотрудничаю с властями.
Если в ее словах и был сарказм, я его не услышал.
- Я пришла по вашей просьбе, - проговорила она, - хотя, признаться, не
слишком-то хорошо понимаю, почему вы хотите допросить меня в связи с убийством.
Тем более что оно было совершено, когда меня не было в городе.
- А где вы были второго февраля? - спросил Друри.
Цирцелла невинно моргнула длинными ресницами, ее глаза были большими,
карими и прекрасными.
- Конечно, я была в Нью-Йорке. Я остановилась в отеле "Аламак". Чтобы быть
ближе к моему мужу в годину испытаний. Вы знаете, мы с Ники вместе узнали о ее
смерти.
- Нет, я этого не знал.
Она нервно вертела в руках кружевной платок.
- Мы сидели возле зала заседаний Большого жюри в здании суда Соединенных
Штатов в Нью-Йорке, когда кто-то принес нам копию чикагской газеты. Кажется, это
была "Геральд-Американ". На первой странице был снимок Эстелл, но сначала я не
узнала ее. Но я узнала ее имя. Повернувшись к Ники, я спросила: "Эта девушка
работала у тебя?". Он посмотрел на фотографию ответил: "Да". А потом сказал: "Дай
мне почитать эту газету".
- А что он должен был сказать?
Она опустила глаза.
- Он сказал: "Бедная девушка".
- Ясно. Давайте начнем с начала. Вы знали об Эстелл Карей?
Цирцелла отрицательно покачала головой.
- Нет, я не была с ней знакома. Я знала, кем она была, но мы никогда не
разговаривали. Я бы даже не узнала ее голоса, услышь его сейчас. Конечно, время от
времени я ее видела за игорными столами в клубе "Сто один" и в "Колони клаб",
которые принадлежали Ники.
Друри улыбнулся, но нахмурил брови. Эта женщина была или очень наивной, или
очень хитрой. В любом случае, это его раздражало.
- Миссис Цирцелла, я не спрашиваю у вас, были ли вы знакомы с Эстелл. Я
спросил, знали ли вы о ней. Под этим я подразумеваю...
Она облизнула пухлые губы.
- До меня доходили слухи о том, что у них с Ники были какие-то отношения. Но я
никогда не верила этим сплетням.
- А вы пытались что-то выяснить? Надменная улыбка мелькнула на ее лице.
- Нет. Никогда не пыталась. Я католичка, капитан Друри. Выходя замуж, я
заключила контракт с Богом. Мы все не без греха. И я не судья моему мужу. А Ники
был мне хорошим мужем в течение девятнадцати лет.
- Вас не беспокоила мысль о том, как он зарабатывает деньги на жизнь все это
время?
- Да. Эти ночные клубы... Но они стали частью и моей жизни. Я проводила время
дома с нашими детьми. Не буду притворяться, что мне нравилось это дело. Эти клубы
были единственной темой наших споров. Но когда я просила его оставить это занятие,
у него всегда был один ответ: ему надо что-то делать чтобы зарабатывать на жизнь.
Друри постучал пальцами по столу.
- А вас беспокоило, что Ники был связан с профсоюзом работников сцены?
- Да, - согласно кивнула она. - Я знаю мистера Брауна и Вилли. Но Ники ушел
из профсоюза еще до всех неприятностей.
- Так, значит, вы ничего не знаете о фонде для подкупа влиятельных лиц в
миллион долларов?
Она вновь улыбнулась.
- ФБР и налоговую инспекцию интересует то же самое. Я уверена, что если бы у
нас был миллион долларов, я бы об этом знала.
- А вы не знаете?
- Конечно, нет. Друри вздохнул.
- Вы же сами раньше, кажется, участвовали в шоу-бизнесе, миссис Цирцелла?
Она выпрямилась, и мне показалось, что она не такая уж хрупкая.
- Я встретила Ники, когда выступала в шоу в театре "Корт". Он каждый вечер
приходил, чтобы послушать мое пение. Потом он посылал розы. В конце концов мы
встретились с помощью нашего общего друга. Это было в двадцать третьем году; в том
же году мы поженились. - Ее воодушевление, вызванное воспоминаниями о былой
славе, прошло. Она откинулась на спинку стула и вновь стала хрупкой. - А теперь,
после дифтерии, я даже не могу спеть ребенку колыбельную. У меня пострадали
голосовые связки, но это неважно. Выйдя замуж за Ники, я порвала с шоу-бизнесом.
Ники говорит, что жена должна быть дома и заниматься детьми.
- Возвращаясь к Эстелл Карей...
- Это была моя ошибка.
Друри наклонился к ней.
- Не понял?
Цирцелла махнула кружевным платком.
- Я была слишком болезненной - долгое время. И Ники нельзя обвинить в том,
что он искал себе в партнеры какое-то яркое существо, а Эстелл была именно ярким
существом.
Цирцелла говорила о ней в прошедшем времени.
Она гордо продолжала:
- Никто из нас не знает, что нам готовит жизнь. Мы все в руках Господа.
Особенно Эстелл.
Цирцелла вызывающе улыбнулась.
- Я испытываю лишь жалость по поводу Эстелл Карей. У нее не было ничего, что
красит нашу жизнь: ни дома, ни семьи, ни почета и уважения окружающих, на
которые каждая женщина имеет право.
- Словом, вы не испытываете горечи?
Она отрицательно покачала головой.
- Мне от всего сердца жаль ее. Когда это случилось, я пошла в церковь и
поставила свечу в память о ней. Ее убийство - это ужасная вещь, ужасная вещь.
Друри вежливо улыбнулся, встал и протянул ей руку.
- Спасибо вам, миссис Цирцелла. Вы можете идти. Спасибо, что зашли.
Она поднялась и вежливо улыбнулась ему в ответ. Ее ресницы задрожали.
Красивые у нее глаза.
- Конечно, капитан Друри, - проговорила она.
- Сержант Донахью ожидает в коридоре. Он проводит вас.
Она прошла мимо меня, натягивая синие перчатки, оставляя за собой аромат
хороших духов. Я закрыл за ней дверь.
Друри снова сел.
- Что скажешь?
Я продолжал стоять.
- Классная штучка.
- Я имею в виду, говорила ли она правду?
- Да. По-своему.
- Как это, по-своему? Я пожал плечами.
- Она лжет себе, а не тебе. Она женщина, и ненавидела Эстелл, как ненавидела
бы ее любая хорошая жена. Но она предпочитает представляться хорошей женой,
доброй католичкой, сжав зубы и делая вид, что смотрит на это свысока. Она всегда так
себя ведет.
- Иными словами, ее замужество - это своеобразный договор?
- Я бы сказал.
- Если бы она была в городе во вторник, у нас бы появилась подозреваемая.
- Нет. Не думаю. Я не могу представить себе эту крошку с ножом для колки льда
в руке.
- Иногда женщины удивляют нас, Нат.
- Черт, да они всегда удивляют меня. Лично я не отказался бы от такой жены -
красивой, преданной ожидающей тебя, пока ты гуляешь на стороне. Я не думаю, что
убийцы бывают такими.
- Ты хочешь такую же девушку, которая вышла замуж за старину Ники.
- Может быть. Во всяком случае, я не думаю, что она - убийца. Я даже не
думаю, что она наняла убийцу.
- Она понравится газетчикам, - цинично заметил Друри. - Они бы были в
восторге от этой речи о "праве каждой женщины".
- Ты прав. Ты еще чем-то хочешь поделиться со мной? Или мне отпустить тебя к
парочке из сотни подозреваемых?
Его лицо скривилось от гнева, или, может, мне показалось. Он погрозил мне
пальцем.
- Их именно столько. Почему ты мне сразу не сказал имя д'Анджело?
- Ах. Так значит, дядюшка Сэм привел тебя к нему?
- Да, и этим утром мы отправились к нему. И выяснили, что ты был у него в среду
вечером. Зачем? Я протянул ему руки ладонями вверх.
- Мы вместе с ним были на Гуадалканале, Билл. Он был в одном окопе со мной и
Барни. Нас чуть не убили вместе. Я просто предупредил его о том, что его ждет -
копы, репортеры. Он столько всего пережил.
- Вы вместе были на войне, но это не оправдывает того, что ты разгласил
информацию.
- Совершенно верно.
Друри покачал головой.
- Продолжай, заставь меня чувствовать себя подонком. Ты был на войне, а я -
нет. Заставь чувствовать себя трусом. - Он ткнул в меня пальцем. - Но если ты
собираешься вынюхивать что-то вокруг да около, даже не пытайся, черт побери,
скрыть от меня информацию или свидетелей. Никакая наша дружба тебе не поможет,
Нат.
- Ясно.
- А теперь сделай мне одолжение и убирайся отсюда к черту.
Я убрался.
Уходя, я остановился у стола сержанта Донахью.
- Ты достал это?
Он кивнул, огляделся украдкой, выдвинул ящик стола и вытащил сверток.
- За пару тысяч, - подтвердил я шепотом. - Я пришлю тебе деньги. Получишь
их завтра.
- Так даже лучше, - произнес он со своим обычным собачьим выражением и
вручил мне сверток.
Я взял его, спустился по ступенькам, вышел из Таун-Холл-стейшн, перед которым
очаровательная, маленькая миссис Цирцелла беседовала с Хэлом Дэвисом и другими
репортерами, нерешительно прикрывая лицо рукой в перчатке, когда мелькали
вспышки фотографов.
Я сунул дневник Эстелл Карей под руку и прошел мимо них.
Той ночью я встретил Салли за кулисами "Браун Дерби" в половине второго. Она
вышла из своей гримерной в белом свитере, черных просторных брюках, черной шубе
и белой чалме. Салли выглядела на миллион. Конечно, не на тот миллион, что спрятал
Ники Дин, а просто она сама была как сокровище.
- Как ты ухитряешься быть такой свежей? - спросил я ее. - У тебя же было
четыре выступления.
Салли слегка погладила мою щеку; ее ногти были длинными, красными и
блестящими.
- Я немного поспала ночью, - ответила она. - И тебе бы тоже следовало
попробовать.
- Да, я слыхал об этом повальном увлечении сном, - сказал я.
Она взяла меня под руку, и мы пошли к дверям.
- Тебе станет лучше. Подожди немного, и ты поймешь.
Во вторник мы вместе провели ночь на моей раскладушке, поэтому она знала о
моих проблемах с засыпанием. Она видела, как я вертелся и крутился всю ночь, а
потом засыпал на мгновение, чтобы проснуться в холодном поту.
- Если я засыпаю, то сразу же переношусь во сне туда, - сказал я.
Мы вышли на улицу Монро. Было прохладно, но не морозно.
- Куда переносишься?
- На Остров.
Снег скрипел под нашими ногами, пока мы шли.
- Ты говорил об этом докторам?
- Нет. Я скрыл это. Я хотел вернуться домой. Мне казалось, что если я вернусь,
все пройдет.
Она сжала мою руку.
- Подожди, пусть пройдет некоторое время. Ведь прошло всего четыре дня с тех
пор, как ты вернулся. Послушай-ка. Тебе не кажется, что смена обстановки поможет
тебе с твоими проблемами? Ты же знаешь, у меня есть комната в "Дрейке".
Я улыбнулся ей.
- Уж, конечно, это не тот шикарный белый мезонин, который один твой хороший
приятель сдал тебе в субаренду до тех пор, пока он вернется.
Салли грустно засмеялась.
- Нет, я не знаю, что случилось с ним и с его мезонином. Я говорю просто о
комнате. В которой есть кровать.
- Ты меня уговорила.
Мы перешли Кларк-стрит, направляясь к коктейль-бару Барни Росса. Был вечер
пятницы, и на улице почти не было машин. Само собой, все бары уже минут сорок
были закрыты.
- А ты знаешь, к чему все это? - спросила она. Я отрицательно покачал головой.
- Я знаю лишь, что Бен попросил меня зайти сегодня через некоторое время. Я
спросил его, могу ли привести с собой девушку, и он сказал: "Конечно!" Будет море
напитков, и бар практически будет предоставлен в наше распоряжение.
- Ты уверен, что он именно это тебе сказал? - спросила она.
Мы подходили к дверям, из-за которых слышались приглушенные, но различимые
звуки музыки, смех, разговоры. Дверь была заперта, но сквозь стекло мы видели толпу
людей, попивающих пиво. Мы стояли в голубом свете неоновых огней, которыми было
написано имя Барни и изображены боксерские перчатки. Мы недоумевали, не
понимая, что происходит, но тут за дверью показалось лицо Бена. Сквозь стекло он
улыбался, как ребенок перед рождественской витриной. Потом он отпер дверь, и мы
вошли внутрь.
- Что случилось? - прокричал я ему, чтобы он услышал меня за шумом.
- Давайте, заходите! - сказал Бен, все еще улыбаясь, гостеприимным жестом
предлагая нам войти. Он провел нас сквозь шумный, прокуренный зал. Пианолаавтомат
играла "Блюз в ночи"... па-па-папапа... в зале было полно ребят из Вест-Сайда.
Они были моего возраста или старше, кроме нескольких мальчишек в военной форме.
Они похлопывали меня по спине, улыбались мне, поднимали в мою честь тосты, пока
мы проталкивались сквозь толпу... "...проходи, Нат; ты показал этим желтым сволочам.
Геллер..." - слышалось со всех сторон. Остальные, похоже, были из спортивного
мира, в основном, борцы, боксеры, включая Уинча и Пиана - бывших менеджеров
Барни, - я увидел их в другом конце зала, где они разговаривали с молодым
парнишкой - борцом по виду. Надеюсь, для его и их блага, у него была проколота
барабанная перепонка, или плоскостопие, или еще что-нибудь, но его не ждет впереди
карьера на ринге. Там были также несколько репортеров, в основном, спортивных, но
среди них я увидел и Хэла Дэвиса с синяком на подбородке. Синяк был
отвратительным, но взгляд, которым меня одарил его владелец, был еще неприятнее.
Мы дошли до самой последней скамьи, вокруг второй толпилось еще больше
людей. Бен закричал: отойдите, отойдите!" - ...когда я был мальчишкой в коротких
штанишках, па-па-папа... - и все разошлись, и черт меня возьми, если моему взору не
предстал поседевший Барни Росс, который сидел передо мной.
Он смотрел на меня своими чертовыми щенячьими глазами, и у него была та же
бульдожья физиономия, с той лишь разницей, что щеки стали поменьше. Как и мои. У
него не было таких темных кругов под глазами, как у меня, но его волосы, которые
прежде были темными и которые тронулись сединой, когда я видел его в последний
раз, сейчас стали свинцово-серыми. Рядом с ним сидела Кати - темноволосая
манекенщица, которую он подцепил в Сан-Диего. Но увидев меня, он вскочил,
опираясь на трость, вырезанную из ветки, которую привез с Острова.
- А ты постарел, - произнес он, улыбаясь.
- На себя посмотри - у тебя же волосы поседели. Музыка все еще громко
играла... - почему ты поешь блюз... - но мы не перекрикивали ее. Мы и так
понимали друг друга.
- У тебя тоже, - сказал он, показывая на седину у меня на висках. А потом он
ткнул в свою седую голову. - Они поседели в ту ночь в окопе, в точности, как у моего
отца во время русских погромов.
- Господи, - промолвил я, глядя на его форму, - да ты никак до сержанта
дослужился!
Барни ухмыльнулся уголком рта:
- Вижу, тебе тоже присвоили звание?
- Да, - ответил я. - Я больше не военный. Его улыбка стала кривой и грустной.
- Мне не следовало втягивать тебя в это, не так ли, Нат?
... блюз в ночи...
- Заткнись, schmuck, - сказал я и обнял его, а он - меня.
- Салли! - вскричал он, увидев видение в черном и белом, которое стояло рядом
со мной, наблюдая за взрывом наших сантиментов. - Рад тебя видеть, малышка! -
Барни обнял ее и, держу пари, ему это понравилось куда больше, чем обнимать меня.
- Здорово, что я вновь вижу вас вместе!
- Полегче, - перебил его я. - Мы просто друзья.
- Ах да, конечно, - проговорил Барни. - Проходите, садитесь с нами.
Напротив Барни с Кати сидели два спортивных журналиста. Они уступили нам
место, поблагодарив Барни, и убрали в карманы свои записные книжки. Но Салли не
присоединилась к нам: Нат Кросс, "городской сплетник" из "Геральд-Американ"
увлек ее за собой. Салли, улыбнувшись и пожав плечами, вручила мне свою шубу со
словами: "Что делать, реклама есть реклама", и вскоре пропала в табачном дыму. -
Ох уж эти репортеры, - проворчал Барни, качая головой. - Возьми, к примеру, этих
ребят, которые пишут о спорте. Они хотели узнать все о том времени, когда я был
признан лучшим боксером года. Но это же дурь, глупость! Я оставил ринг в тридцать
восьмом. О таких вещах надо спрашивать спортсмена, который получил этот титул за
прошлый год, а они пристают ко мне. Для чего?
- Это выше моего понимания, - произнес я. Кати глаз с него не сводила; они
держались за руки. - Когда ты вернулся? Почему не сообщил мне о своем
возвращении?
- Мой отпуск прошел быстро, - сказал он, пожимая плечами. - Я был в НьюЙорке,
получая этого "человека года", и у меня прошлым вечером появилась
возможность прилететь сюда военным самолетом. Перед отлетом я позвонил Бену с
просьбой собрать некоторых людей. Это он придумал устроить сюрприз. Итак, я
приехал днем и провел вечер с мамой и со всей семьей. Завтра мне надо на прием к
мэру Келли, где будут городские заправилы, но этой ночью я решил встретиться со
своими старыми друзьями. Черт, как здорово оказаться дома!
- Я видел эту дурацкую фотографию, - сказал я, ухмыляясь и качая головой, -
на которой ты целуешь землю, сойдя с корабля-госпиталя на землю в Сан-Диего.
Некоторые ребята на все готовы, лишь бы попасть в газеты.
Барни сухо улыбнулся и погрозил мне пальцем.
- Я же поклялся, что если когда-нибудь вернусь Домой, то первое, что я сделаю
- это нагнусь и поцелую землю. Ты помнишь это?
- Помню.
- И я сдержал свое обещание.
- Ты всегда так поступаешь, Барни. Поэтому пообещай мне, что ты не вернешься
туда, Барни.
- Это обещание просто сдержать. Я не вернусь назад, Нат. Шрапнель попала мне
в руку и ногу.
Пройдет несколько месяцев, прежде чем я смогу обходиться без моей верной
деревянной трости.
Он говорил о своей трости, привезенной с Гуадалканала, которая была прислонена
сбоку к его скамье Большой набалдашник трости был в форме головы с глазами,
сделанными из зеркальных камней. А во рту было нечто, напоминающее шесть
человеческих зубов
- Настоящие зубы япошек, - похвастался Барни, увидев, что я разглядываю их.
- Хорошо, Барни, - промолвил я. - Рад, что ты не стал азиатом или чем-то в
этом роде. Кати заговорила:
- Барни перевели в Морской технический дивизион.
- Это никак не связано с каким-либо социальным заболеванием? - спросил я
его. Он скорчил гримасу.
- Ты спятил?
- Да. Так что заткнись - из-за этого меня и комиссовали. - Я коротко объяснил
ему, как Элиот борется с венерическими болезнями и как трепом об этом старался
скрыть от меня, что занимается правительственными заданиями. Барни это
развеселило.
- Я буду ездить по военным заводам, - пожал он плечами. Барни казался
смущенным. - И буду рассказывать рабочим, как оружие и боеприпасы, которые они
изготовляют, помогают нам косить япошек. Сущее безделье. Полная фигня, на самом
деле.
Кати многозначительно взглянула на него, а потом - на меня и сказала:
- Не слушайте его. Его начальство сказало, что это - важная служба, ничуть не
менее важная, чем на Гуадалканале! На военных заводах существует серьезная
проблема с посещаемостью, и, возможно, что разговор с таким героем, как мой муж,
воодушевит рабочих, и они станут смотреть на свою работу по-другому и ходить на
заводы по расписанию!
Кати была полна энергии, но что-то в ее поведении настораживало: было нечто
неестественное в ее живости. Какая-то безнадежность. Я не был хорошо знаком с ней:
мне казалось, что женитьба на девушке из шоу-бизнеса не принесет моему приятелю
ничего хорошего, тем более что он разошелся со своей женой Перл, которая мне очень
нравилась. Поэтому я не жаловал Кати, и всегда считал, что из их брака ничего не
получится.
Но сейчас, в этом прокуренном зале я понял, что она и в самом деле любила этого
паршивца. Также я обратил внимание, что Кати очень беспокоило еще что-то,
касающееся Барни.
Барни взглянул на нее - свою знаменитость в красивом маленьком голубом
платье. У нее была изящная мальчишеская фигура. По его взгляду я понял, что он тоже
ее любит.
- Кати отказалась от двух ролей в кино, Нат, только для того, чтобы иметь
возможность путешествовать со мной. В этом турне по военным заводам мне придется
заезжать на пять-шесть, а иногда и семь предприятий в день. Мы организуем ралли
"Уор Бонд" и соберем банк крови для переливания... Я не возражаю против этого -
мы-то с тобой знаем, как страдают наши ребята на этих тропических островах, как им
нужно вооружение и боеприпасы.
Ему бы на распродажах выступать.
Я спросил:
- Как долго ты будешь в городе, Барни?
- Вообще-то у меня длинный отпуск. По крайней мере, месяц. И в Чикаго будет
наша база - когда мы начнем тур. - Он улыбнулся Кати и сжал ее руку. На ней был
алюминиевый браслет, сделанный из обломка японского "Зеро", который Барни
подарил ей.
Я спросил:
- Ты помнишь д'Анджело? Он здесь, в городе. Улыбка Барни исчезла.
- Знаю. Я просил Бена пригласить его, но он что-то не пришел.
- Ты знаешь, он потерял ногу?
- Как Уоткинс, - произнес Барни. - Только тот потерял обе ноги.
- Вот черт! Где он?
- В Сан-Диего. Я заходил к нему. Он все еще в больнице, но его дела идут
неплохо.
- Дай мне его адрес.
- Конечно. А с двумя солдатиками все в порядке. У меня есть и их адреса, если
хочешь.
- А ты не знаешь, у Монока была семья?
Барни покачал головой, и его лицо стало угрюмым.
- Я проверял. У него никого нет. Я просто сидел там. Братья Милз пели
"Бумажную куклу". Только, кажется, кто-то уменьшил громкость Барни сказал:
- Я отправлюсь в Кенсингтон повидать д'Анджело как только смогу.
- Ему, знаешь, досталось от газет.
- Нет, я этого не знал, - сказал Барни. Я объяснил ему, что д'Анджело вел
любовную переписку с Эстелл Карей. Барни знал об ее убийстве - дело, похоже,
достигло размеров национальной трагедии.
- Так они напечатали их любовные письма в этих чертовых газетах? - вскричал
Барни. - Сволочи поганые!
- Один из виновных в этом находится здесь.
- Ты говоришь о Дэвисе?
- О нем. О человеке с фиолетовым значком храбрости на подбородке.
- Как он его получил?
- Он заработал его.
- Твоих рук дело?
- Тот, кто стал морским пехотинцем, останется им навсегда.
- Скотина, - сказал Барни, поднимаясь со скамьи. Опираясь о свою деревянную
трость, он заковылял к Дэвису и стал честить его от "А" до "Я". Смотреть было
приятно.
Я пересел к Кати и спросил ее:
- В чем дело, малышка?
- Вы о чем?
- Ты беспокоишься об этом маленьком паршивце, не так ли?
Кати сжала губы, а затем кивнула.
- Почему? - спросил я.
- Он очень болен, Нат. У него бывают ужасные приступы малярии. Начинаются
лихорадка и озноб. И он не может уснуть, а когда засыпает, его преследуют кошмары.
Знакомая история.
- Черт! - сказал я. - А выглядит он хорошо. Посмотри на темные круги у меня
под глазами. У него и одного нет.
Моя слабая попытка развеселить ее привела к тому, что Кати едва не разрыдалась.
- У него ужасные головные боли, - продолжала она. - Ему так больно. Я хочу,
чтобы Барни отложил свою поездку, но он не сделает этого.
- Так вот почему ты отказалась от участия в съемках. Ты хотела быть с ним
рядом, когда ему плохо.
Она кивнула.
- Я боюсь за Барни. Я хочу быть рядом с ним, чтобы присматривать. Ему на
самом деле нужно шесть месяцев для того, чтобы полностью выздороветь, Нат но он
до того упрям, что и слышать об этом не желает.
- Он - хороший боксер, солнышко. Я думал, ты знаешь.
- Он очень высоко тебя ценит, Нат.
- И я высоко его ценю.
- Может, ты поговоришь с ним.
- Может, поговорю.
Она поцеловала меня в щеку.
Потом Кати улыбнулась и сказала:
- А ведь ты считал меня охотницей за золотом, правда?
- Да. Я был не прав, считая тебя охотницей.
Подошла Салли, держа под руку Барни.
- Я поймала его, когда он стращал прессу, - заявила она. - Так себя не ведут в
коктейль-баре, согласен?
- Барни, мне за тебя стыдно, - промолвил я. Салли произнесла:
- Конечно, я не виню тебя. Этот мерзавец из газеты выставил на всеобщее
обозрение любовную историю бедного солдата, и все пускают теперь слюни. Кстати,
как они раздобыли письма? Они настоящие?
- Думаю, да, - произнес я, не вдаваясь в подробности до тех пор, пока позже мы
не оказались в ее постели в маленькой, но роскошной комнате в "Дрейке".
- Так ты хочешь сказать, что некий полицейский детектив тайком взял эти
письма, снял с них копии и продал той газете, которая дала за них самую высокую
цену? Что же это за полицейский?
- Обычный чикагский, - сказал я. - Послушай-ка, что я тебе расскажу.
И я поведал ей о дневнике. О том, как один состоятельный клиент нанял меня для
того, чтобы я изъял из дневника некие скользкие записи о нем. А также о том, как я
договорился с одним сержантом полиции который за две тысячи долларов, данных
моим клиентом, передал мне дневник, ставший ныне моей собственностью.
- Ты обманываешь меня, - сказала она. - Дневник Эстелл Карей у тебя?
- Он был у меня.
- Что ты хочешь сказать? Ты имеешь в виду, что передал его своему богатому
клиенту?
- Не совсем.
- Тогда Друри?
- И не ему.
- Так где же он?
- Я его сжег.
- Что?
- Я сжег его. Прочитав его, я понял, что там нет никаких новых имен. Кроме тех,
которые они уже встречали в записной книжке Эстелл или в других местах. Там не
было никаких новых версий, ничего из того, что могло бы помочь расследованию -
по моему мнению. Но чего там было в избытке - так это страстные описания мисс
Карей и ее любовных похождений. Кто что с ней делал, чем, как долго, и как долго
продолжались те вещи, которые были вызваны длительностью действия других, и тому
подобное.
- Почему она все это описывала, как ты думаешь? Для возможного шантажа?
- Нет. Это было не в ее духе. Она была жадной, но честной по-своему. Она была
грязной девчонкой в лучшем смысле этого слова. Она любила секс. Ей нравилось им
заниматься. И, судя по тому, что я сегодня прочел, ей нравилось об этом писать.
- Так значит, ты сжег его.
- Я сжег проклятую вещь. Это лучше, чем увидеть его напечатанным в газетах,
где они постараются представить ее еще большей шлюхой, чем она была на самом
деле. К тому же жизнь десятков мужчин и женщин, которые имели несчастье
понравиться ей, оказалась бы разбитой.
- Я правильно думаю, что в более ранние времена в дневнике была бы глава о
Нате Геллере? - Вполне возможно. А сейчас я вполне могу поставить себя на место
моего обрученного богатого клиента. Я все знаю о чарах Эстелл Карей. Поэтому я
сжег эту чертовщину. Что вы думаете об этом, мисс Рэнд?
- Для тебя - Элен, - ответила она, прижимаясь ко мне. - И все, что я думаю,
- это ура! Нату Геллеру. И давай посмотрим, можешь ли ты сделать со мной что-то
такое, о чем стоило бы написать; после...
Пять детективов и Донахью в их числе были переведены на другую работу, и им
было высказано порицание после скандала в газетах. Остальные четыре копа, которым
предписали помогать Друри в расследовании дела Карей, были приписаны к офису
следователя в качестве его "заместителей". Подобную работу мне однажды предлагал
покойный мэр Сермак в качестве взятки. Я не принял подкупа по многим причинам.
Не последней из них была та, что меня не устраивала компания, с которой мне
предстояло работать: суровые копы, такие, как Миллер и Ланг, имевшие некоторые
политические преимущества, склонялись к тому, чтобы подыгрывать следователю.
Впрочем, теперь эта история уже позади.
А с нынешнего времени следователю придется довольствоваться
провинциальными помощниками из графства на средства, получаемые от
налогоплательщиков Чикаго в размере шести тысяч долларов в год.
Выяснилось, что Отто А. Бомарк, дядя покойной мисс Карей и управляющий ее
имуществом, сообщил о пропаже множества вещей, включая несколько дорогих
платьев, тридцать две пары нейлоновых чулок (в такие времена лучше иметь чулки, а
не деньги), три дюжины модных кружевных носовых платков по цене девяносто
баксов за дюжину, дамский набор для гольф-клуба, фотоаппарат, и, разумеется,
фотографии Эстелл, которые он явно продавал газетам.
А еще ходили упорные слухи о дневнике, который был "украден" из квартиры
Эстелл, возможно, полицейским офицером. Но воспоминания мисс Карей так и не
всплыли на поверхность. И тому была причина.
Все это и много другой всячины, касающейся убийства Карей, добрую неделю не
сходило со страниц газет, за исключением "Трибьюн", которая после нескольких
материалов на эту тему перестала писать об убийстве. А на следующий вторник после
того вторника, когда ее убили, имя Эстелл пропало из газетных заголовков.
ЯПОШКИ СД'АЮТСЯ. ГУАД'АЛКАНАЛ
Буквы размером в несколько дюймов. Чертовски впечатляет! Но это все
абстрактно. Нереально. По крайней мере, для меня.
Хотя - вот оно, черным по белому:
Нью-Йорк, 9-е февраля. ("Ассошиэйтед пресс".) Японские власти объявили о
выводе японских войск с Гуадалканала на Соломоновы острова, передало Берлинское
радио по сообщениям из Токио. Это первое в этой войне признание официального
Токио об оставлении важной территории.
Почему это не казалось мне реальным? Почему я не мог заставить себя улыбнуться
этой замечательной новости? Не знаю, в чем дело, но я не мог. Я лишь чувствовал себя
утомленным в это ясное, холодное утро, несмотря на то что я относительно хорошо
выспался в объятиях Салли.
Но этой ночью мы с ней не встретимся. Она уехала, а вместе с ней и ее руки. Она
направилась в Балтимор, где в течение недели будет выступать в различных ночных
клубах. И мне придется попробовать заснуть одному на моей раскладушке. Удачи мне.
Поднявшись на четвертый этаж, я увидел знакомую фигуру, хотя не ожидал
встретить ее в этом здании еще раз: это был сержант из призывного пункта. Однако его
походка стала не такой упругой, как прежде.
Встретив его в коридоре, я спросил:
- В чем дело, сержант? Вы разве не слыхали новость?
Я указал ему на заголовок в газете. - Я слышал, рядовой. Это невероятно.
Невероятно.
Но его лицо оставалось угрюмым.
- Что привело вас сюда? - переспросил я. - Кто сегодня получил медаль?
- Боюсь, что никто. - Сержант посмотрел в сторону моего кабинета. - Я рад,
что вы здесь, рядовой. Там одна молодая женщина, которой вы нужны.
Я пробежал через коридор, распахнул дверь. Держа телеграмму в руках, она
сидела на той самой кушетке, на которой я их застал.
Она не плакала. У нее был такой изумленный вид, словно ее окатили холодной
водой. Она была чопорной, но хорошенькой в белой блузке с жабо и синей юбке. А
рядом на столе стояла вазочка с одной розой.
Телеграмма была у нее в руках.
- А газеты сообщают, что мы их побили, - произнесла она отрешенно. Я сел
рядом с ней.
- Я знаю.
- Вы говорили, что он будет просто наводить там порядок.
В ее голосе не было осуждения: она просто вспомнила мои слова.
- Мне очень жаль, Глэдис.
- Мне кажется, я не смогу работать сегодня утром, мистер Геллер.
- Глэдис, иди сюда.
Я обнял ее, и она плакала на моей груди. Она долго, всхлипывая, рыдала, и если я
когда-то называл ее холодной, то черт меня побери.
Через несколько минут пришел Сапперстейн. На его рукаве все еще была
приколота черная ленточка в знак траура по его брату; теперь траур стал двойным. Я
позвонил ее матери в Эванстон, и Лу отвез ее домой.
Я оставался один в офисе, раздумывая, как это так вышло, что Фрэнки Фортунато
погиб, а я остался в живых. Молодой Фрэнки. Старый я. Дьявол! Я скомкал чертову
газету и швырнул ее в мусорную корзину. Но и на смятой газете я видел буквы
ГУАД'АЛ, которые наконец-то стали для меня чем-то реальным.
Я сел за стол в моем кабинете, который, точнее был моим раньше, а сейчас это был
кабинет Сапперстейна, и сделал несколько звонков, касающихся расследования по
поводу страхования в Элмхерсте. Мне нравилось работать. Мирная жизнь, которая
вначале сводила меня с ума, теперь становилась моим спасением. Я мог окунуться в
повседневную жизнь, ежедневную работу. К половине двенадцатого я даже
почувствовал голод. Но едва я собрался прерваться на ленч, как услышал, что кто-то
вошел в приемную.
Я встал из-за стола, подошел к двери и увидел красивую молодую женщину лет
двадцати пяти в темной меховой накидке и темном обтягивающем платье.
Подозрительно обтягивающем для дневного времени, но будешь тут недовольным, раз
оно обтягивало такие стройные формы!
Она стояла в углу, глядя на пустой стол Глэдис. Похоже, на ней были нейлоновые
чулки, а какие ножки!..
- Моей секретарши нет, - сказал я.
- Вы - мистер Геллер?
- Верно.
Она улыбнулась: у нее была приятная улыбка, жемчужные зубки скрывались за
покрытыми блестящей красной помадой губами. Ее большие темные глаза под
соболиными бровями оценивающе и удивленно смотрели на меня. На зачесанных
назад черных волосах непостижимым образом держалась надетая набекрень
маленькая шляпка. Если она когда-то не была стриптизершей, я бы съел эту шапочку.
Или еще что-нибудь.
- Я не договаривалась с вами о встрече, - сказала она, медленно придвигаясь ко
мне. Она слегка покачивалась. Казалось, она делала это нарочно, или надо говорить
"нарочито"? Она протянула мне руку в перчатке. Не знаю, то ли она хотела, чтобы я
пожал ей руку, то ли поцеловал, а может, чтобы я нагнулся, а она бы произвела меня в
рыцари? Я остановился на рукопожатии.
- Это необязательно, - сказал я, улыбаясь ей, но не понимая, почему она была
такой соблазнительно веселой: большая часть женщин, которые приходят в
детективное агентство, обычно бывает в состоянии депрессии или нервничает, потому
что, как правило, они приходят по поводу разводов. Что за черт! Я пригласил ее в свой
кабинет.
Девушка отодвинула стул от стола, но прежде, чем я прошел, она проговорила:
- А почему бы вам не закрыть дверь?
- Там никого нет, - сказал я. Она улыбнулась, не показывая на этот раз зубы. Ее
улыбка была сексуальной.
- Развлеките меня, мистер Геллер.
- Считайте, что я это сделал, - сказал я, закрыв дверь, и сел за стол
Сапперстейна.
- Я бы хотела, чтобы вы нашли кое-что для меня, - произнесла она. Девушка
сложила руки на коленях, держа маленькую черную сумочку.
- И что же это такое?
- Одна книжка.
- Так значит, книжка.
- Дневник.
Ага, я пришел в себя.
- Дневник, - повторил я. - Ваш?
- Нет, мистер Геллер. Мы что, должны стесняться друг друга?
- Но вы же в таком обтягивающем платье.
- А ты удивительный парень.
- Ну да, это я в обтягивающем платье. Этакая штучка на шпильках.
- Дневник Эстелл Карей, мистер Геллер. Тысяча долларов и гарантия, что вы не
оставили себе копий.
Я сжал кулаки.
- Знаете, именно по этой причине я никогда не занимался шантажом. Покупателя
невозможно Убедить в том, что ты отдал ему единственную копию товара.
Ее улыбка стала немного нервной.
- Мы будем доверять вам. Мы слышали о вас, как о человеке слова.
Кто вам это сказал?
- Некий мистер Нитти.
- О Господи, интересно, о каком это мистере Нитти вы говорите? Я достаточно
откровенен? Кто вы, леди?
Улыбка исчезла.
- Я - некто, кому необходимо заполучить дневник Эстелл Карей. Мы все узнали.
Мы знаем, что он у вас. Мы знаем, что вы его купили. Если вы намереваетесь продать
его прессе, мы заплатим вам лучше. Если вы хотите заниматься шантажом, мы хотим
предостеречь вас от этого. Вы сделали капиталовложение - я здесь для того, чтобы вы
получили прибыль с вашего капитала. Но если только вы откажетесь, убийства будут
сменяться убийствами, понятно?
- Будь ты проклята!
Она встала, обошла стол Сапперстейна, села на его край и задрала платье,
раздвинув ноги и демонстрируя мне, извините за выражение, все свои прелести.
Стриптизерша и есть стриптизерша.
- Мы можем договориться, - произнесла она. Я думал об этом. Салли опять
уехала, а у этой девицы были длинные ноги, и все остальное было на месте. И пахло от
нее каким-то экзотическим запахом. И я впервые с тех пор, как вернулся в Штаты,
увидел черные трусики, если не считать те, что носил один странноватый парень в
Сент-Езе. Я мог просто трахнуть ее и отправить ко всем чертям. Ведь я же родился в
Чикаго.
- Что скажете, мистер Геллер?
- Убери свою задницу с моего стола. Она встала, крепко сжимая маленькую
сумочку в руке.
- Вы глупец.
- Ты хорошенькая сучка. И что? Убирайся!
- Назовите свою цену.
- Нет этой цены! Убирайся, к дьяволу, из моего офиса! А если в твоей маленькой
сумочке есть пистолет, то я уверен, что он не такой большой, как тот, что лежит в
ящике моего стола.
С того места, где она стояла, ей было видно, что я опустил руку.
Она вздохнула.
- Надо быть дураком, чтобы так вести себя. Вы не получите большей цены,
заставляя нас ждать.
- Кого это - нас? Тебя или Компанию?
- Пять тысяч долларов.
- Леди, я сжег этот чертов дневник.
Она вздрогнула.
- Что?
- Я сжег его. Меня нанял один человек, который не хотел, чтобы содержимое
дневника скомпрометировало его. Поэтому я его и сжег.
- Никто не мог бы оказаться таким глупцом! - Надо признаться, я не был таким
глупцом с самого рождения. Я работал над этим тридцать с лишним лет. А теперь
проваливай отсюда. Убирайся!
Она улыбнулась, только теперь ее улыбка была больше похожа на ухмылку.
- Как ты только можешь такое говорить? Сжег на мою задницу!
Ее задница. Конечно. Я все еще хотел ее: она была настоящей куколкой. Да еще в
черных трусиках. Бьюсь об заклад, что и лифчик на ней тоже был черным. К счастью
для себя, я уже немного остыл к этому моменту.
- Я только что узнал, что один из моих сотрудников погиб на войне, - произнес
я. - Поэтому у меня сегодня особенно паршивое настроение. Ни малейшего желания
продолжать этот дебильный разговор. Я сейчас встану из-за стола, заберу у тебя твою
сумочку, вытащу оттуда пистолет и вытрясу из тебя мозги. Я не вышибал женщине
зубы с тех пор, как моя вторая жена оставила меня, поэтому должен тебе сказать,
сейчас сделаю это с огромным удовольствием.
Ее глаза вспыхнули, ноздри затрепетали: она явно не знала, как отнестись к этой
истории о моих несуществующих женах и чего от меня ждать.
Но она заявила:
- Я вернусь.
И ушла.
Едва захлопнулась дверь приемной, как я бросился к телефону и стал звонить
Друри в Таун-Холл. Я поймал его, когда он уходил на ленч.
- Сейчас я опишу тебе одну женщину, - начал я.
- Это похоже на розыгрыш.
- Это могло бы быть розыгрышем. Именно об этом думает паук, когда ползет по
паутине к своей ядовитой паучихе.
- О чем ты говоришь?
- Выслушай меня внимательно, а потом скажи, похожа ли она на кого-нибудь из
подозреваемых в деле Карей.
Я описал ее: от чулок со швом до маленькой шляпки. Друри сказал:
- Так хорошо прийти к какому-то определенному решению. Ты, наверное, прав
насчет ядовитой паучихи. Это все подходит к Оливии Борджиа, жене Джона Борджиа.
- Борджиа? Что-то знакомое. Или это просто имя одной из недоступных светских
дам?
Я не стал говорить Биллу, что именно Борджиа упоминались в дневнике, хотя о
них было написано немного: лишь как о друзьях, которые несколько раз заходили в
гости. Никаких сексуальных приключении. Да и не было уже той вещицы, в которой
упоминались Борджиа. Теперь это была лишь горстка пепла.
- Джон Борджиа - малый из Компании: он уже много лет там, - рассказывал
мне Друри. - Ты разве не помнишь, я называл его имя как одного из подозреваемых в
деле Карей. Он немного похож на Сонни Голдстоуна, только очки не носит. Ему около
пятидесяти. Это старый приятель Даго Мангано, который связан с Ники Дином.
- Кажется, было какое-то дело о киднеппинге году в тридцать восьмом?
- Да-да, точнее в тридцать седьмом. Бывшие дружки Дина и Мангано похитили
Оливию и требовали за нее выкуп. Но ребят, которые это сделали, нашли мертвыми в
канаве. Несчастные подонки украли краденое, чтобы получить деньги от самого
Борджиа. Говорили, что они сделали это не из-за денег, а чтобы отомстить за их
приятелей, которых Борджиа застрелил в клубе "Сто один". В том самом, где работала
Оливия, к слову сказать.
- Одна из двадцати шести?
- Некоторое время. И подающая надежды певица ночных клубов. Но почему ты
спрашиваешь, Нат. В чем дело?
- Она только что приходила ко мне в офис.
- Что? Зачем?
- Она хотела узнать, не у меня ли дневник Эстелл Карей.
- У тебя? А почему она думала, что он может быть у тебя?
- Ну да, это сущий бред. Я сказал ей, что у меня его нет, и она ушла. Только она
мне не поверила. Она сказала, что вернется.
- А я даже и не знал, что она в городе. Мы с самого начала разыскивали ее и ее
мужа. Спасибо за наводку, Нат. Мы сообщим об этом всем полицейским машинам,
оснащенным радио.
- Не за что.
- Если это они совершили убийство, если они были последними гостями, с
которыми развлекалась Эстелл Карей, значит, это все-таки дело рук мафии.
- Ну да, и ты ждешь, что я, как примерный гражданин, буду давать показания
против Нитти.
- Верно. Ты еще что-то хочешь? Я хочу успеть на ленч.
- Хочу. У меня плохие новости. Фрэнки Фортуна-то убили на войне.
- Дьявол!
- Гуадалканал.
- Черт, но ведь газеты сообщили, что мы выгнали этих узкоглазых сволочей с
этого острова.
- Так и есть. Но он не был освобожден.
Мы повесили трубки, а я еще некоторое время сидел и смотрел за окно, где висел
флаг вооруженных сил со звездой Фрэнки.
Потом я с отвращением вспомнил обещание Оливии Борджиа вернуться. Поэтому
я зашел в кабинет, вытащил свой девятимиллиметровый пистолет из нижнего ящика
стола. Я вынул и кобуру, а затем снял пиджак и пристегнул ее под мышкой.
Гуадалканал остался позади. Но всегда есть где сражаться.
После этого я направился за угол в "Биньон" и заказал порцию копченой на торфе
пикши. Во вторник я не ел мяса.
Я видел своего отца. Он сидел за кухонным столом и держал в руке мой пистолет.
Он поднял его к своей голове, и я сказал: "Остановись!"
Барни прижимал руку к моему рту; он дрожал глаза его были бешеными. В другой
руке он держал свой пистолет; у мальчиков-солдат тоже были пистолеты.
- Ты вырубился, - прошептал Барни. - Тихо Япошки.
Трещали ветки, шумели кусты.
Барни убрал свою руку с моего лица. Я достал свой пистолет из кобуры.
Монок пришел в себя; он стонал от боли.
Я выстрелил в него. Я застрелил его! "Спокойно, из-за тебя мы все умрем!", но он
не умер. Он просто смотрел на отверстия от моих пуль в своей груди, его лицо
скривилось, он достал свой пистолет и стал стрелять в меня. Я сел в постели,
покрытый холодным потом.
Я не стонал, как Монок. Конечно, это раньше случалось со мной. Но, как правило,
все было, как сейчас: я вскакивал, покрытый потом.
Я посмотрел на часы. Начало третьего. Откинув простыни и одеяла, я по
холодному деревянному полу пошел к своему столу. Мой пистолет вместе с кобурой
лежал там. Бутылка рома все еще лежала в нижнем ящике, впрочем, почти пустая. Я
уселся и медленно допил ром, глядя в окно на железную дорогу. Меня освещал свет
неоновых реклам. Дрожащий свет.
Итак, это был новый поворот. Много раз во сне я видел себя в окопе. Но на этот раз
не так, как всегда.
Обычно я просто был там, стреляли пушки, стрекотали пулеметы, а люди - люди
вовсе не обязательно были д'Анджело, Моноком, Барни, молодыми солдатами,
Уоткинсом, Уитни и мною. Нет, это могли быть Элиот и Билл, Лу и Фрэнки, и
мальчишка, стоящий за стойкой в отеле. Любой, кого я знаю или знал раньше.
На этот раз, однако, все шло по сценарию. В этом сне я увидел все так, как это на
самом деле было до самого момента, когда я выстрелил в Монока...
Неужели это сделал я? Неужели действительно я? Выстрелил в Монока, чтобы тот
замолчал? Чтобы он не стонал и япошки не определили, где мы находимся?
Во сне так и было, но, проснувшись, я не помнил этого. И если завеса этой тайны
приоткрылась во сне, то она вновь упала, когда я проснулся.
Я не мог допустить этого. Я заставил себя мысленно вернуться туда, в мой сон, в то
мгновение, которое могло все объяснить мне. И затем я вспомнил: во сне Монок
стонал, и я выстрелил в него. А на самом деле Барни прижимал руку ко рту Монока,
но было слишком поздно: застрекотал пулемет, и д'Анджело бросился к Моноку с
таким видом, будто он сейчас его задушит, но Барни остановил его.
- Эти сволочи убьют нас, - произнес д'Анджело. Уханье пушек, жужжание
пуль. Больше я ничего не помню. Но я был уверен в одном.
- Я не убивал его, - произнес я вслух. Я бросил пустую бутылку из-под рома в
мусорную корзину. Не знаю точно, почему, но проснулся с единственным чувством,
даже убеждением, что я не убивал Монока.
Может, теперь я смогу спать. Я прошлепал назад к своей раскладушке, накрылся
одеялом и уже стал засыпать, как вдруг услыхал какой-то звук за дверью.
Классическая ночная ситуация.
Смешно. За окном могла громыхать железная дорога, и я не замечал этого. А
какой-то легкий шорох - и я вообразил, что это япошки. Что за черт! Я повернулся и
уже было забыл про шорох, когда он послышался вновь.
Я сел в постели. На этот раз не было никакого холодного пота. Как можно тише я
выбрался из кровати, подошел к столу и вытащил пистолет из кобуры.
Прислушавшись, я услышал приглушенные звуки, но не голоса. Я натянул брюки и
тихонько - босиком и с голым торсом - вышел в коридор, держа в руке пистолет.
В моем кабинете горел свет. Точнее, в приемной. Кажется, была включена
настольная лампа Глэдис. Но сквозь матовое стекло я не мог видеть, кто там ходит.
Голос Фрэнки Фортунато прошептал мне в ухо:
"Ты уже так делал", и я дулом пистолета разбил матовое стекло, и оно разлетелось,
а я сунул руку с пистолетом в отверстие и увидел прекрасную Оливию Борджиа в
брюках, свитере, маленьком спортивном берете, державшую пистолет в руке. В
приемной все было перевернуто вверх дном, ящики картотеки опустошены, дверцы
письменного стола открыты. Скривив рот в усмешке, она направила на меня пистолет
и выстрелила. Ночная тишина раскололась от звука выстрела; я услышал, как пуля
прожужжала мимо меня и разбила стекло абортария. Я нажал на курок и выстрелил в
нее. С криком она упала назад, на диван. Пуля задела ее плечо.
- Устраивайся поудобнее, - сказал я ей. Я стоял в коридоре, целясь в нее сквозь
дыру в стекле с обломанными краями.
Оливия уронила пистолет, и теперь он лежал на полу - она не могла до него
дотянуться. Она сидела, сжимая рукой плечо, и кровь струилась по ее пальцам.
Когда она заговорила, ее голос был похож на рычание.
- Где дневник? - спросила она.
- Зачем он тебе нужен?
Издевательская ухмылка.
- С чего я должна тебе это говорить?
- С того, что твой пистолет на полу, а мой нацелен в твою хорошенькую головку.
Она подняла брови.
- Так значит, ты хочешь знать, зачем мне нужен дневник?
- Да, я хочу знать.
Кровь медленно текла из ее раны.
- У нее был спрятан миллион. Даже больше чем миллион.
- И в дневнике был ответ на вопрос, где она его прячет?
Короткий кивок.
- Да, в дневнике есть ответ.
- Я читал его, леди. Там не было никакого ответа.
Она широко открыла глаза.
- Он там есть! В дневнике!
- Не думаю.
Оливия сощурила глаза.
- Если это не написано прямо, значит, там есть ключ, возможно, он спрятан
внутри. Хоть что-то!
- Откуда такая уверенность?
Трепещущие ноздри.
- Эстелл сказала нам, что это в дневнике.
- Когда?
Ухмылка.
- Перед смертью.
Прогромыхала железная дорога. Мне пришлось кричать, чтобы она услышала
меня, но я прокричал:
- Так это ты убила ее? Черт! Ты - маленькая сука! Ты и твой муж убили ее! А
где этот подонок?
Ответом мне послужили выстрелы из пистолета - четыре коротких хлопка
перекрыли шум железной дороги. Стреляли из-за двери моего кабинета. Все еще стоя в
коридоре, я выстрелил. На меня полетел град осколков.
Я стоял, собираясь выстрелить еще раз, но он нырнул обратно в мой кабинет.
Его жена не смогла этого сделать. Не обращая внимания на рану в плече, она
потянулась за своим пистолетом, лежавшим на полу. Ее окровавленная рука уже
дотронулась до пистолета, когда я послал пулю в ее голову.
Я нырнул в выбитое в стекле отверстие и упал на диван; подо мной хрустели
осколки стекла, в ушах стоял грохот железной дороги. И я увидел его: он стоял в
дверном проеме, держа в руках большой пистолет. Это был большой человек в толстом
свитере и брюках, и он был похож на Сонни Голдстоуна, только это был не Сонни -
это был ее муж, Джон Борджиа. Его покрытое оспинами лицо дернулось, когда он
увидел свою красавицу-жену на полу с головой, разбитой, как кровавое яйцо.
- Ты убил ее! - вскричал Борджиа. Он был возмущен. Теперь его лицо стало
белым, и он принялся стрелять в меня, но я уже сполз с дивана и сделал то, чего он
никак от меня не ожидал: я направился прямо к нему и оказался рядом с ним прежде,
чем он успел это понять. И я стрелял в него и стрелял, говоря:
- С кем, мать твою, вы думали, имеете дело? - Я выстрелил еще несколько раз.
- С кем, мать твою, вы думали, имеете дело? - И вновь я стрелял.
Борджиа упал навзничь. Он шлепнулся с глухим стуком. Из пяти опаленных по
краям ран на его груди и животе медленно струились пять ручейков крови.
Его глаза были открыты, и взгляд их был устремлен в пустоту. Когда он падал на
пол, то задел корзину для мусора; она упала, перевернулась рядом с ним и из нее
выпала газета с буквами ГУАД'АЛ.
Стоя рядом с ним и глядя вниз на него, я проговорил:
- С кем, мать твою, вы думали, имеете дело?
Но он не ответил мне. Как и она.
Я вышел оттуда, переступив через то, что прежде было Оливией Борджиа -
жадной двадцать шестой девушкой, которая была так похожа на Эстелл Карей.
Жадность убила их обеих. Я осторожно обходил осколки, поскольку уже порезал свои
босые ноги в нескольких местах. Я вышел из офиса.
Я был на удивление спокоен. Железная дорога замолкла, как и Борджиа. Я сел за
свой стол, промокнул порезанные ноги мокрым полотенцем и стал раздумывать, что
мне делать дальше, и стоит ли сейчас звонить Друри. Два трупа в моем офисе. Убитых
мною. Включая женщину. Я убил женщину. И это меня не волновало.
Я думал лишь об опаленном, измученном пытками теле Эстелл, и это меня не
волновало.
Почему они сами не нашли ее дневник в тот ужасный день? Ведь после всего они
обыскали квартиру. Но они не нашли тайника у пола, который позже обнаружил
Донахью - на то он и был детективом, наш похожий на бассета Донахью. К тому же
Эстелл не говорила о дневнике до самой смерти, потому что когда один из них вылил
на нее виски и разбил рядом бутылку, чтобы запугать ее, а затем зажег спичку, чтобы
напугать ее еще сильнее, она, наверное, тогда сказала: "Все - в моем дневнике,
сейчас я вам его дам". Ведь Донахью нашел в этом тайнике еще и пистолет, но кто-то
из них бросил спичку, и занялся огонь, и ее охватило пламя, и она визжала, и больше
никто не говорил о дневнике, а пламя распространилось с нее на стены. И тогда
загорелась вся квартира, комнаты начали наполняться дымом, и им оставалось лишь
убежать. На бегу Борджиа прихватил пару шуб, чтобы инсценировать ограбление.
Но это было тогда. А сейчас? Слышал ли кто-то выстрелы за грохотом железной
дороги? В здании не было никого, кроме меня и убитых мною. Была середина ночи.
Прошло уже минут десять, но никто не появился, чтобы выяснить, что случилось.
Никто не ворвался в контору. И сирен в ночи тоже не было слышно. Ничего.
Я набрал номер.
К телефону долго никто не подходил, но потом заспанный мужской голос
произнес:
- Да?
- Это Геллер. Передайте, чтобы Кампанья позвонил мне немедленно. Пауза.
Потом:
- Вообще-то поздновато.
- Гораздо позднее, чем вы думаете. Передайте ему.
- Я попрошу его.
- Скажите ему.
Телефон зазвонил через три минуты.
- Геллер?
- Привет, Луи.
- Ты спятил, Геллер?
- Конечно. Если бы не это, я бы все еще служил в армии и убивал людей. Но, как
оказалось, это можно запросто делать и здесь, дома.
- О чем ты, черт возьми, говоришь?
- Я говорю о Джоне и Оливии Борджиа.
Молчание.
- Они в моей конторе, Луи. Мертвые. Я их убил.
- Господи Иисусе!
- Они обыскивали мой офис в поисках дневника Эстелл Карей. Они не поверили
мне, когда я сказал им, что сжег его. - Что сделал?
- Я сжег его. И рассказал об этом. Он сгорел дотла. Дотла. И если тайна ее
спрятанного сокровища действительно была в дневнике, то теперь она хорошо скрыта.
Мне позвать копов? Хотя моему бизнесу на пользу не пойдет тот факт, что я убиваю
людей у себя на квартире. Хочешь воспользоваться случаем и навести тут порядок?
Молчание.
- Борджиа убили Эстелл Карей. Ты ведь знал об этом, Луи? Это было дело рук
Компании, как все мне и говорили. Но мне все время казалось, что Нитти не имеет к
этому отношения. Что ж, времена меняются, и люди меняются. Вот, к примеру, я:
впервые убил женщину у себя в конторе.
- Я хочу, чтобы ты куда-нибудь ушел.
- Куда, Луи?
- Какой у тебя ближайший отель?
- Кажется, "Моррисон". Но там нет свободных номеров.
- К тому времени, когда ты туда придешь, номер для тебя будет. Возвращайся
назад не раньше семи.
В трубке щелкнуло: Луи не хотел больше говорить со мной.
Когда я вернулся в офис в девять часов, человек лет пятидесяти в комбинезоне
измерял проем, чтобы вставить новое стекло. Осколки подмели и убрали. Пули из стен
были вынуты, отверстия зашпаклеваны и сверху покрыты краской.
- Я не посылал за вами, - сказал я человеку в комбинезоне.
- Обо всем уже позаботились, - произнес он. Человек указал на кабинет врача,
находившийся через коридор от моего. Матовое стекло перегородки тоже было
разбито, и можно было увидеть приемную и комнату ожидания. - И об этом тоже
позаботились.
В моем офисе все было приведено в порядок. Картотека собрана, ящики засунуты
на свои места. Трупов на полу не было. Кровавых следов - тоже. Ошеломленный Лу
Сапперстейн стоял, оглядываясь, посередине приемной.
- Что здесь произошло прошлой ночью? - спросил он. - Стекло разбито, все
вещи как-то сдвинуты... пахнет дезинфекцией и чем-то еще... чем? Краской? Ты когото
вызывал, чтобы тут прибрали?
- Это эльфы, - сказал я. - Маленькие сицилианские эльфы. Лу, я бы хотел,
чтобы к концу дня ты собрал свои вещи. Я вернусь в свой кабинет. И я договорился в
"Моррисоне" о комнате, до тех пор пока не найду себе квартиру. Так что можешь
занять весь большой кабинет, пока мы не найдем кого-нибудь на место Фрэнки.
Похоже, Лу смутился, но сказал:
- Да, конечно. Ты - босс.
Я зашел в соседнюю комнату и сел за свой стол.
Я отлично выспался в "Моррисоне". Правда, я не отдохнул как следует, но сны об
окопе больше меня не преследовали. И о выстрелах в моей конторе тоже.
Около полудня зазвонил телефон.
- Детективное агентство "А-один".
- Геллер?
- Луи?
- Кажется, все в порядке?
- Да. Спасибо за новое стекло.
- Добро пожаловать. Фрэнк просил сказать тебе, что он оценил твою просьбу
навести у тебя порядок.
- В конце концов, беспорядок имел больше отношения к Фрэнку, чем ко мне.
- Нет, не имел. К Компании - да. Но это не франк послал их в ту квартиру на
Аддисон-стрит. И к тебе тоже не он их направил.
- Конечно.
- Ты, конечно, можешь и не верить.
- Я испытываю чувство облегчения.
- Фрэнк говорит, он должен тебе кое-что.
- Он ничего мне не должен!
- Он говорит, что должен тебе. И хочет заплатить прямо сейчас. Этот твой
приятель, боксер, Росс?
Какое, черт возьми, Нитти имел отношение к Барни?
- А что с ним?
- Он сидит на игле.
- О чем это ты говоришь?
- Он покупает морфий у перекупщиков.
- Что?
- В больнице ему должны были колоть морфий, чтобы уменьшить боль, и он
привык. Каждую неделю он тратит по семьдесят баксов на это, но со временем эта
привычка будет обходиться ему дороже. Понял?
Я ничего не ответил. Я не мог вымолвить ни слова.
- Фрэнк просто подумал, что, может, ты захочешь знать, - сказал Кампанья.
И повесил трубку.
Восемнадцатого марта, в четверг, государственное Большое жюри в Нью-Йорке
выдвинуло обвинения в адрес Нитти, Кампанья, Рикка и шести других руководителей
Компании. В чикагские газеты новость попала только на следующее утро, однако я
узнал все накануне.
Я спал в кабинете на диване под фотографиями Салли и другой актрисы из моего
прошлого: теперь я привык ненадолго засыпать днем. К тому же я стал спать лучше.
Сны о войне почти не волновали меня Я видел их все реже. Но мне не удавалось еще
нормально спать всю ночь, поэтому раз или два в день я привык ненадолго засыпать.
И каждый раз меня будил телефон. Так случилось и сегодня. Я проковылял к
телефону, неловко снял трубку, и оператор откуда-то издалека попросил Ната Геллера.
Я, зевая, хриплым от сна голосом ответил: "У телефона", и тогда на другом конце
провода заговорил другой человек - прокурор Соединенных Штатов Матиас Корреа,
который возглавлял расследование по делу о Компании, взятках и жульничестве в
Голливуде.
Он звонил из Нью-Йорка и рассказал мне об обвинениях, выдвинутых против
Нитти и других. Корреа сказал:
- Мистер Геллер, я понимаю ваше нежелание выступать в суде. Но мы считаем,
что ваши показания могут быть очень ценными. Вы же бывший полицейский офицер.
Вы - солдат, имеющий награды, герой войны и один из нескольких "гражданских",
которые часто встречались с Фрэнком Нитти.
- Решите точно - гражданский я или солдат?
- Думаю, вы меня поняли. У нас есть свидетельские показания Вилли Биоффа и
Джорджа Брауна, а также несколько скомканные показания Ники Цирцеллы. Но и
Биофф, и Браун лгали во время дачи свидетельских показаний на своих собственных
судах. Так что достоверность их показаний под вопросом. А вы, с другой стороны,
человек надежный, но незаинтересованный. Вы можете подкрепить их показания.
Именно такой свидетель нам нужен.
- Я же все передал вашим эмиссарам.
- Я благодарен Элиоту Нессу и Биллу Друри за то, что они проторили мне путь.
Но я посылаю вам вызов, мистер Геллер. Вы будете давать показания на этом суде. Я
официально вызываю вас для дачи свидетельских показаний. А уж дадите вы ложные
показания, или нет - решайте сами. Всего доброго.
Я позвонил Кампанья или, точнее, набрал номер, который он мне оставил, и
передал, что хочу поговорить с Луи. Через час Литл Нью-Йорк перезвонил мне.
- Меня вызывают для дачи свидетельских показаний, - сообщил я.
- Что ты хочешь, чтобы я сделал?
- Я просто хотел, чтобы Фрэнк знал.
- Хорошо, - сказал Кампанья и повесил трубку. Я вернулся к своей работе,
касающейся дел о страховании, но через несколько минут Луи позвонил снова.
- Фрэнк хочет тебя видеть, - заявил он.
- Это не мудро. Я уверен, что ФБР глаз с него не сводит. И они получат новое
доказательство того, что мы с ним как-то связаны. Это же будет на руку Корреа.
- Знаю. И я согласен с тобой. Но Фрэнк хочет тебя видеть.
- Луи, я не в настроении отправиться в вечное плавание.
- Тебе не уготованы ни река Чикаго, ни цементные ботинки. Он хочет
встретиться с тобой сегодня вечером в своем доме.
- В своем доме?
Его голос слегка дрогнул.
- Это показатель доверия.
- О'кей, - сказал я.
- Не бери с собой оружия.
- Не отправь меня домой раненым.
Итак, около семи вечера я был у стоянки возле Деарборн-стейшн и сел в свой
"обурн" тридцать второй модели. Только на прошлой неделе я забрал мою небольшую
спортивную машину оттуда, куда отдавал ее на хранение, пока был за океаном,
"обурн" стоял в гараже одного моего клиента в Эванстоне - в качестве платы за мое
расследование по делу о разводе.
Я поднял верх автомобиля, потому что на земле все еще лежал снег. На ветровом
стекле у меня была карточка "С", и старая колымага неплохо ехала, но я был не в
настроении думать о приятной поездке. Дело в том, что я направлялся на встречу с
Фрэнком Нитти, чтобы спокойно побеседовать с ним в его пригородном доме в
Риверсайде. Повернув на юг на Мичиган-авеню, я проехал отель "Лексингтон",
бывшую штаб-квартиру Капоне, и направился на запад по двадцать второй улице,
переименованной в Сермак-Роуд Я миновал Чайнатаун и через некоторое время
оказался в нескольких кварталах от того места, где был застрелен О'Хара; потом
пересек южную оконечность моего старого района, Саут Лондейл, затем Цицеро;
невдалеке от Спортивного парка переехал Беруин и оказался на Риверсайд-Драйв,
ведущей к Риверсайду.
Я не хотел парковать свой "обурн" перед домом Нитти, поэтому оставил машину в
небольшом сквере в двух кварталах от дома и пошел пешком. Был холодный, ясный
вечер. Тихий и богатый квартал, большие газоны, огромные бунгало, дорожки для
автомобилей, качели на лужайках, - все это было каким-то нереальным и напоминало
улицу из фильмов Энди Харди. Все казалось на редкость благополучным и типично
американским - как яблочный пирог. И порохом в воздухе не пахло.
Шелбурн-Роуд, 712. Довольно скромный дом из коричневого кирпича на углу,
двухэтажный, отделанный резным белым деревом. На дорожке припаркован
автомобиль "форд-седан" черного цвета. В окнах первого этажа кое-где горел свет.
Перед домом был небольшой внутренний дворик. Где-то лаяла собака. Фрэнк Нитти
жил здесь.
Из-за машин, припаркованных вдоль другой стороны улицы, дорога стала
практически однорядной. Интересно, следили ли за мной из этих автомобилей. И кто?
Телохранители? Или люди из ФБР?
Да, я нервничал. Это было гораздо хуже, чем встречаться с Нитти в номере отеля
"Бисмарк". Его пригородный дом в Риверсайде? Нет, это тоже плохо.
Тем не менее, я прошел по дорожке, которая вилась по неровному газону, к белой
двери, над которой горел свет. Я позвонил.
Дверь приоткрылась, и из-за нее выглянула смуглая привлекательная женщина.
А потом я увидел ее всю - она стояла в дверном проеме с улыбкой Моны Лизы на
устах, одетая в простое голубое платье с золотой брошью. Высокая, необыкновенная
женщина с холодными, темными, красивыми глазами, широким ртом, накрашенным
темной помадой, римским носом и иронично приподнятыми бровями. Она была не
такой привлекательной, как несколько лет назад; ей уже перевалило за сорок, и она не
выглядела моложе, к тому же она всегда была несколько сурова. Но все же она была
красивой женщиной.
- Вы - Тони Каваретта, - выпалил я.
- Теперь я - миссис Фрэнк Нитти, - сказала она своим прокуренным,
гортанным голосом. - Входите, мистер Геллер.
Я вошел в дом, и миссис Фрэнк Нитти, бывшая Антуанетта Каваретта, бывшая
секретарша бывшего живого человека Э. Дж. О'Хары, взяла у меня пальто.
- Я просто повешу его.
Так она и сделала, повесив пальто в шкаф, перед которым я как раз стоял; затем я
направился вслед за ней, и, завернув за угол, мы вышли из вестибюля.
- Фрэнк только что отправился на прогулку, - сообщила она. - Посмотрю,
может быть, я смогу догнать его.
И она отправилась назад, а я остался.
Слева от меня была дверь, прямо передо мной - лестница, справа - большая
открытая гостиная, за которой виднелась столовая. Между комнатами, вероятно, была
кухня. Мебель казалась новой и дорогой, дерево - темным и полированным. Все было
зеленых и коричневых тонов. Мягкие диваны были обиты плюшем. Это была типично
мужская, спокойная, со вкусом убранная комната. На полу посередине комнаты
вытянулся мальчонка лет восьми-девяти и читал веселую книжку. Он взглянул на меня
через очки в прозрачной оправе. Это был худощавый серьезный ребенок с темными
волосами. Он был похож на Фрэнка Нитти.
- Привет, мистер, - сказал он мне. - Вы - Друг моего папы?
Я подошел ближе и сел на диван рядом с ним.
- Да, - ответил я. - Сколько тебе лет, сынок?
- Девять.
Он закрыл свою книгу комиксов, на которой было написано: "ПРЕСТУПЛЕНИЕ
НЕ ПОМОГАЕТ". И сел по-турецки.
- Вы были на войне? - спросил он.
- Да, был. А как ты узнал?
Он показал на меня. Я не сразу понял, что он указывает на лацкан моего пиджака.
Его бледно-голубые глаза были тревожными, выражение лица - серьезным.
- Я увидел ваш значок. У моего дяди тоже есть такой. Его называют "недобитой
уткой".
- Правильно.
- Я хочу стать морским пехотинцем, когда вырасту. Или летчиком. У моего папы
есть друг, который был морским пехотинцем.
- Верно. - Я кивнул в сторону его комиксов. - Ты любишь читать?
- Да, но больше я люблю кататься на коньках. Папа говорит, что скоро погода
станет лучше и тогда я смогу достать свои коньки.
Пожимая плечами и улыбаясь, вернулась миссис Нитти.
- Извините. Я так и не смогла догнать его. Очевидно, он забыл, когда вы должны
прийти. Он часто гуляет по вечерам, а на таком ветру я даже не знаю, где он и когда
вернется.
Я встал и произнес:
- Ну, что ж, я могу... м-м-м... уйти и зайти в другой раз, когда вашему мужу будет
удобно.
- Ерунда. Почему бы вам не зайти в его кабинет и не отдохнуть? Может, я
приготовлю вам кофе, или вы выпьете вина?
- Нет, спасибо.
Я поднялся за ней по лестнице и вошел в небольшой скромный кабинет с темной
мебелью, письменным столом, черным кожаным диваном и встроенным книжным
шкафом.
Каваретта указала на диван и предложила:
- Почему бы вам не присесть? Когда Фрэнк вернется, я скажу ему, что вы здесь.
Просто отдохните. Она пошла назад в гостиную, и я услышал:
- Поднимайся в свою комнату, Джозеф, и позанимайся перед сном.
Похоже, Тони Каваретта была такой же замечательной домохозяйкой, какой
раньше была исполнительной секретаршей. И хорошей матерью тоже. Точнее, не
матерью, а мачехой. Этот мальчик, единственный сын Нитти, единственный ребенок
от его первой жены Анны, чей портрет стоял на его письменном столе в золоченой
раме; она была прекрасна, как итальянская мадонна со светящимся лицом. Говорили,
что Нитти преклоняется перед ней. И вот - через год с небольшим после смерти его
обожаемой Анны он женился на Тони Каваретта.
На меня нахлынули воспоминания, и я вспомнил дело О'Хары. Тони всегда была
человеком Нитти, поэтому следила за Эдди, и, возможно, именно она подтолкнула его
отправиться в поездку, из которой он никогда не вернется, и которая чудом не стала
последней для меня. И это она подсунула ему в карман записку о федералах. И лишь
однажды после убийства я поинтересовался ее судьбой. Кажется, году в сорок первом
я спросил Стенджа, что с ней. И он ответил, что она сейчас владеет ипподромом,
принадлежавшим Компании во Флориде, точнее, в Майами-Бич. На этом ипподроме
проводились собачьи бега, и в прежнее время его хозяином был О'Хара. Похоже, она
вложила капитал в ипподром во Флориде, так же как и в Спортивный парк. Кстати,
поговаривают, что и Нитти поступил подобным образом. Но при этом он держал
пальцы скрещенными.
Мысль о том, что у Нитти была любовница, казалась мне безумной: все знали, что
он боготворил Анну, что он обожал своего сына, что он был преданным семьянином,
поэтому я отнесся к заявлению Стенджа, как к пустой болтовне. Но я также знал, что у
Нитти был отдельный дом в Майами-Бич. А мужчины в его ситуации - те, которые
возводят своих жен на пьедестал, - частенько любят гульнуть на стороне, находя, что
их земные подруги куда более женственные и теплые, чем их обожествленные жены.
Вот так он и жил сейчас, когда его обожаемой Анны не стало. Вот так он и жил,
женившись на Тони Каваретта. А в его номере в отеле "Бисмарк" тогда, в тридцать
девятом, после убийства О'Хары, я слышал женский голос...
Я оборвал себя. "Оставь это. Геллер!". Это были опасные размышления. И они
были тем более опасными, что думал я обо всем этом, сидя в кабинете
Нитти, несмотря на то что я держал свои мысли при себе.
Я встал и осмотрел книги на полках. Очень много классических произведений в
кожаных переплетах - не могу сказать, читали эти книги или нет. Несколько книг в
более дешевых переплетах - в основном, по бухгалтерскому делу, - и пара книг о
Наполеоне - явно читанных-перечитанных.
Я устал. Снова сев на диван, взглянул на свои часы: я был здесь уже полчаса. Я
старался не закрыть глаза. Но в какое-то мгновение я потерял над собой контроль, а
потом меня разбудили шумные голоса в соседней комнате.
Я лежал, вытянувшись, на диване. В комнате было темно. Не знаю, почему меня
оставили здесь спать. И как долго я проспал, тоже было для меня загадкой. Было так
темно, что я не мог разглядеть свои часы. Но судя по неприятному ощущению во рту, я
проспал несколько часов.
Меня разбудил разговор; хотя голоса были приглушенными, все было слышно,
несмотря на то что дверь в гостиную была на противоположной стене кабинета.
Внезапно голоса стали громче - были ли они разгневанными? Вероятно, когда они
начали покрикивать прошлый раз, я и проснулся.
Я встал. Снял с себя туфли. Прокрался через кабинет к двери. Я не осмелился
приоткрыть ее. Но решился приложить к двери ухо.
- Фрэнк, - говорил хриплый голос, - это ты привел к нам Брауна и Биоффа.
Это ты все придумал, и твоя затея не удалась.
- Раньше ты не жаловался, Поль. Поль?
Боже мой! Поль Рикка! Официант. Человек номер два. У Капоне был его Нитти, у
Нитти был свой Рикка. А у меня не было пистолета.
- Нам незачем попадаться всем, - заявил Рикка. - Помните, как Эл отдувался за
всех и один отправился на суд? И сейчас мы именно так должны себя вести.
- Но ситуация изменилась, Поль. - Это был явно голос Нитти, но что-то в нем
было не то. Что-то переменилось.
В его голосе больше не было силы. - Фрэнк, - продолжал Рикка, - ты можешь
взять на себя вину, а мы обо всем позаботимся до того времени, когда ты
освободишься.
Правильно. Точно так же, как Нитти позаботился о Капоне.
- Это не тот случай, - произнес Нитти более уверенным голосом. - Это же
секретное обвинение. Никто не может взять на себя вину остальных. Нам всем надо
держаться вместе и постараться справиться с ситуацией.
Рикка начал ругаться по-сицилиански. Нитти тоже. Ругань становилась громче.
Другие голоса на английском и сицилианском пытались урезонить их. Кажется, я
слышал Кампанью.
Я встал на колени. И посмотрел в замочную скважину. Прямо как в деле о разводе.
Я смог разглядеть их. Они сидели в гостиной, одетые в коричневые костюмы - ни
дать, ни взять, собрание бизнесменов, только среди них были Фрэнк Нитти, Поль
Рикка, Луис Кампанья, Ральф Капоне и другие, чьих лиц я не увидел. Но если бы я их
и мог видеть, то, уверен, их имена заставили бы меня поежиться от страха.
Рикка, чье лицо с высокими скулами было покрыто оспинами, был бледен, и
задыхался. Он указывал на Нитти в то время, как они стояли друг против друга. Рикка
был намного выше маленького парикмахера.
- Фрэнк, ты сам этого просишь.
Пять простых слов.
Гробовое молчание. Нитти смотрел на других, на их лица. Мне кажется, насколько
я мог увидеть, что все, кроме Кампаньи, избегали его глаз. И даже Луи не сказал ни
слова в его защиту.
То, что Нитти не поддерживали, означало одно:
Рикка низвергнул Фрэнка. И без всяких опасных, запутанных, похожих на
шахматные комбинаций, которые понадобились Нитти, чтобы скинуть Капоне с его
трона и отправить в тюрьму. Рикка смог одной только сило характера и сильной волей
покончить с Нитти.
И Нитти это знал.
Он подошел к входной двери.
Я не видел, но слышал, как он открыл дверь Холодный мартовский ветер помог
мне понять это Нитти снова попал в поле моего зрения. Он стоял ко мне спиной,
указывая им на дверь. Мужчины медленно переглянулись и поднялись. Я отошел от
двери, вернулся к дивану и, дрожа, сел. Я знал, что это означало. Его молчаливое
приказание покинуть его дом было нарушением правил сицилианских крестьян,
касающихся гостеприимства по которым они все росли. Таким образом, он повернулся
спиной к ним. Таким образом, он высказал им свое презрение. Нитти бросил им вызов.
Особенно Рикка.
А слова Рикка - "Фрэнк, ты сам этого просишь", по сути, были смертным
приговором.
Я слышал, как они двигались там, надевая пальто и шляпы, не говоря ни слова.
Хотя в конце, когда все, казалось, ушли, мне послышался голос Кампаньи. Он
сказал просто: "Фрэнк..."
И я явственно услышал голос Нитти, который, очевидно, стоял прямо у дверей
кабинета. Он сказал:
- Спокойной ночи, Луи.
Я снова натянул ботинки, вытянулся на диване и закрыл глаза. Думая о том,
открою ли я их вновь.
Надо мной зажегся свет: я видел его сквозь прикрытые веки. Я продолжал "спать".
Кто-то тихонько потряс меня за плечо.
- Геллер, - тихо сказал Нитти. - Геллер, вставай.
Я сел, притворно застонал и потер глаза кулаками. Потом я произнес:
- Извини, Фрэнк. Вот черт! Ох, даже не знаю, что случилось. Я, кажется, заснул.
- Я знаю. Я пошел прогуляться, а когда вернулся, ты крепко спал. И храпел. Я не
мог заставить себя разбудить тебя. Поэтому решил не трогать тебя.
Нитти сел рядом со мной. Он казался очень старым, очень худым, очень усталым.
Его щеки ввалились. В его темных глазах не осталось уверенности. Его волосы были
всклокочены: маленькому парикмахеру явно следовало подстричься.
- Не вижу вреда в том, - сказал он, - что я дал тебе поспать. А уж если быть до
конца откровенным; я забыл про тебя. - Он кивнул в сторону другой комнаты. - У
меня внезапно появились кое-какие дела, поэтому я отослал жену с сыном в Ронгас, и
она еще сказала мне, чтобы я не забыл о Геллере, а я напрочь о тебе забыл. - Он
засмеялся.
Для человека, который пару минут назад услышал свой смертный приговор и
который бросил перчатку Рикка и всей этой чертовой компании, он был на редкость
спокоен.
- Когда я вернулся из-за океана, - заговорил я, - у меня были проблемы со
сном. Но потом я научился засыпать в любое подходящее время. Извини меня.
Нитти взглянул на меня, прищурив глаза. С тревогой? Или подозрительно?
- Надеюсь, моя деловая встреча не помешала твоему сну, - промолвил он.
- Нет, - весело ответил я. Надеюсь, не слишком весело. - Я все проспал.
- О чем тебе нужно было поговорить со мной, Геллер?
- Но это же ты послал за мной. Фрэнк.
- Ах, да. Корреа вызывает тебя. Вот дьявол!
- Он собирается вызвать меня в качестве свидетеля. Кажется, за нами следили во
время наших многочисленных встреч за все эти годы. Меня как раз и собираются
спрашивать об этих встречах, и...
Нитти пожал плечами.
- Забудь об этом.
- Именно это я и собираюсь сделать. Никого не касается, о чем мы с тобой
говорили. Как я уже говорил Луи, у меня есть очень подходящее заболевание -
следствие боя: меня лечили от амнезии, пока я был в сумасшедшем доме. Я ничего не
помню, Фрэнк.
Он похлопал меня по плечу.
- Я горжусь тобой за то, что ты там делал.
- Что?
- Я все время привожу тебя в пример своему мальчику. Ты был героем. - Он
встал, подошел к дорогому, возможно, антикварному шкафу, вынул бутылку вина и
налил себе стакан. - Это великая страна. За нее стоит сражаться. Эмигранты вроде
меня могут иметь здесь дом, семью, заниматься бизнесом. Хочешь вина, малыш?
- Нет, спасибо, Фрэнк.
Он пил вино, медленно ходя по маленькому кабинету.
- Я никогда не беспокоился за тебя, малыш. Ты мог разболтать все о Сермаке, но
ты этого не сделал. Ты мог поступить так же в случае с Диллинджером, но ты вновь
промолчал. Ты все понимаешь, omerta , но ты даже не один из нас.
- Фрэнк, я не собираюсь предавать тебя. Он сел рядом со мной.
- Ты видел Несса в последнее время?
- Да, - ответил я. - В прошлом месяце.
- А ты знаешь, чем он сейчас занимается?
- Да, - сказал я и улыбнулся. Нитти засмеялся.
- Эл мог бы принять от него помощь, - сказал Нитти и засмеялся громче.
Перестав хохотать, он допил бокал вина и произнес:
- Ты сохранил еще один секрет.
- Фрэнк?
- Ты знал об О'Харе. Я сглотнул.
- Ты хочешь сказать, ты знал...
- Что ты вычислил, что я... - Нитти помахал руками, изображая какую-то
фигуру, - ...отослал Эла. Да. Я видел это по твоим глазам, малыш, когда мы с тобой
разговаривали в то время.
Он имел в виду нашу встречу в "Бисмарке" в тридцать девятом.
- А тогда почему, черт возьми, я еще жив? - спросил я.
- Я велел тебе держаться подальше от моего бизнеса. Ты так и сделал - более
или менее. Я доверяю тебе. Я уважаю тебя.
- Фрэнк, я прав, думая, что ты не имеешь отношения к смерти Эстелл Карей?
- Стал бы я поднимать такой шум? - Его лицо стало сердитым. - Это все
устроил мой кровожадный приятель Поль Официант, - и тут он сказал что-то посицилиански,
что звучало отвратительно. - Он боялся, что она заговорит перед
Большим жюри. А убийцы, мне кажется, сами решили заставить ее говорить. - франк
невесело рассмеялся. - Чтобы она привела их к деньгам, которых у нее никогда не
было.
- К деньгам, которые... что?
Он встал и налил себе еще вина.
- У Карей никогда не было денег Ники. Он не поверял ей. Он думал, что это она
предала его властям. И этот его миллион, кстати, там поменьше миллиона, федералы
преувеличивают, чтобы взять побольше налогов... так вот, этот миллион надежно
припрятан и ждет освобождения Ники. А он держит себя пай-мальчиком. Он кое-что
сказал, но лишь то, что они уже знали. А Вилли и Браун, что ж... не стоит делать
вклады в их акции.
Откровенность его озадачивала и пугала. Был ли он пьян? Не пожалеет ли он
позднее о том, что рассказал мне?
- Это хорошо, что ты убил мерзавца Борджиа и его сучку, - сказал он. - И то,
что потом позвонил мне, чтобы мы навели там порядок, я тоже ценю. Подумай только,
что из этого могли раздуть газеты. А ты знаешь, сколько ребят втянули в дело Карей?
Черт! Вот тебе и Рикка. Вот так вот. - Он попивал вино. - Я твой должник.
Нитти говорил мне это и прежде, и не раз. Больше двух раз.
- Выпей-ка, - произнес он.
Я согласился. Мы сидели и пили, и я сказал:
- Если уж ты считаешь, что ты - мой должник, Фрэнк, то я бы хотел получить
долг. Нитти пожал плечами.
- Конечно. Почему бы и нет.
- Ты знаешь насчет моего приятеля Барни Росса. Нитти кивнул. Конечно, он знал:
ведь я от него это и услышал. Или от Кампанья, что одно и то же - до сегодняшнего
вечера, по крайней мере. Нитти спросил:
- А ты поговорил с ним о его беде?
- Да, - ответил я. - И он уверяет, что контролирует ситуацию. Он говорит, что
это ему нужно, чтобы снимать боль, чтобы заснуть. Он говорил об этом, как о каком-то
пустяке, а потом попросил ничего не рассказывать его жене и его семье.
- Барни хороший человек, - промолвил Нитти. - Ему нельзя сидеть на игле.
Это погубит его.
- Знаю.
Похоже, это разозлило Нитти.
- Барни - герой. Дети смотрят на него. Он не должен идти этой дорогой.
- Тогда помоги мне остановить его.
Он посмотрел на меня, и на мгновение я увидел прежнего Фрэнка Нитти.
- Распорядись, - попросил я, - чтобы в Чикаго никто не продавал наркотиков
Барни Россу. Перекрой его источник. Понял?
- Понял, - ответил Нитти.
Мы пожали друг другу руки у передней двери, и я вышел на морозный воздух,
думая о том, как много глаз, кроме глаз самого Нитти, следит за мной.
Друри вел. Мы оставили машину, на которой не было карточки потребления
горючего, возле кладбища Вудлоу и направились на юг вдоль железнодорожных
путей. Моросил дождь. Это была Иллинойская центральная железная дорога. Дорога
не была электрифицирована; по ней ходили товарные поезда. В это время дня, около
четырех, на дороге было мало поездов, может, они и вовсе не ходили днем - вплоть
до часа "пик". Дело в том, что Сермак-Роуд была слишком крупной магистралью,
чтобы в это время дня ее дублировали поезда.
Мы шли прямо по путям. Слева, всего в нескольких кварталах от меня, была
центральная часть Бервина, а прямо на север располагалась ферма. Здесь же дорога
проходила через дикую прерию - по высокой траве, среди кустарников и деревьев. С
правой стороны было проволочное ограждение, за которым виднелись очертания
кирпичных строений санатория. Там собрались несколько полицейских в форме; три
человека в спецодежде, явно рабочие железной дороги, стояли в стороне. Их
расспрашивали.
Мы с Друри спустились с железнодорожной насыпи и, продираясь сквозь кусты и
высокую траву, направились к полицейским, стоявшим около забора. Один из копов,
человек лет пятидесяти, в белой фуражке, подошел к Друри и протянул ему руку. Они
обменялись рукопожатием, и полицейский в белой фуражке представился:
- Я - шеф полиции Роуз, полицейского отделения Риверсайда. А вы, должно
быть, капитан Друри.
Друри сказал, что так оно и есть.
- Спасибо, что вы прибыли сюда так быстро. Нам надо, чтобы вы опознали тело.
А мы с удовольствием примем совет о том, что нам дальше делать...
Друри не представил меня; все решили, что я просто еще один коп. На этот раз я
находился в его офисе, когда ему позвонили. Корреа попросил его поговорить со мной
еще раз, и из вежливости я приехал по железной дороге в Таун-Холл-стейшн. И вот я
сидел там, а он ругал меня, когда раздался телефонный звонок.
В результате мы с ним стояли в канаве около Иллинойской центральной железной
дороги между Норт-Риверсайдом и Бервином среди ошарашенных деревенских
полицейских, которые натолкнулись на труп человека - не совсем из их компании,
но, в общем-то, типичного жителя этих мест.
Он сидел, прислонившись к забору, примяв под собой траву. Его коричневый
котелок съехал набок, голова запрокинулась и упиралась в металлический столб. В
правой руке у него был револьвер. На нем были модный серый клетчатый костюм,
дорогое коричневое клетчатое пальто и голубой с коричневым шелковый шарф.
Поверх туфель были надеты галоши - на земле еще был снег. А над носками
виднелись белые шерстяные кальсоны. Над правым ухом было пулевое отверстие;
такое же отверстие, из которого вылетела пуля, было над его левым ухом.
Мы с Друри наклонились над ним - с разных сторон. В воздухе пахло порохом.
Он, должно быть, подстригся этим утром, - промолвил я.
- Почему? - спросил Друри.
Я не сказал Друри, что вчера встречался с этим человеком. И не собирался
говорить.
- Видно, что стрижка свежая. Да и запах помады чувствуется.
- Я чувствую запах вина. Он, наверное, был смертельно пьян. А теперь он просто
мертв.
Друри выпрямился и обратился к шефу Роузу:
- Все правильно. Это Фрэнк Нитти.
- В его водительских правах написано - Нитто, - произнес Роуз.
Друри пожал плечами.
- Нитто - это его настоящее имя, - он усмехнулся. - Ему наверное, казалось,
что Нитти - это по-американски.
Я осторожно снял шляпу с головы Нитти. В коричневом котелке было несколько
пулевых отверстии. Точнее, пять.
- Билл, - сказал я. - Взгляни-ка сюда. Я показал ему шляпу.
- Как, черт возьми, одна пуля, попавшая ему в голову, могла продырявить шляпу
в пяти местах? А фатальный выстрел оставил только одно отверстие, вот здесь... - Я
посмотрел в дырку. - Откуда другие отверстия? Мыши?
Друри взял шляпу и повертел ее в руках, разглядывая. Он нахмурился.
Роуз заявил:
- У нас есть свидетели. Может, они помогут нам решить эту загадку.
Он подвел нас к трем железнодорожникам. Двое из них были худыми, лет сорока.
Они были невероятно похожи, хотя сказали нам, что они не братья. Третий, грузный,
был лет тридцати пяти.
Друри представился, и тогда один из худых вышел вперед и сказал, что его зовут
Вильям Сибауэр, он работает кондуктором. Он и двое других - стрелочник и
сигнальщик - были на паровозе, когда все началось. На нем были очки в
проволочной оправе - это как раз и отличало его от другого худощавого человека.
Говоря, он снял очки и вытер стекла от капель дождя. Он нервничал.
- Было около трех часов, - начал кондуктор. - Мы перевозили состав на юг,
впереди был служебный вагон. Когда мы пересекли Сермак-Роуд, на некотором
расстоянии от нас я увидел человека. Он шел в том же направлении, что и мы - на юг.
И шел он по рельсам. Человек этот шатался. Я подумал, что он, наверное, пьян.
- Вы быстро ехали? - спросил Друри.
- Не очень. Когда мы были уже близко к нему, я вышел на площадку и
прокричал: "Эй, приятель!" На это парень поднял руку, в которой был пистолет. Он
выстрелил в меня, и я нагнулся.
Я спросил:
- Сколько раз он выстрелил в вас?
- Два, - ответил Сибауэр. Стрелочник и сигнальщик, стоявшие рядом, согласно
закивали.
- Что было дальше? - проговорил Друри. - Человек продолжал махать руками.
Не думаю, что у него были хорошие намерения. Он спустился с насыпи, - тут
рассказчик прервался и указал на забор и на тело Нитти, - и остался здесь. Сел или
упал. Не могу сказать.
- А дальше?
- Ну, я приказал, чтобы поезд остановили. Мы выбрались из него и пошли к этому
человеку. Он сидел с закрытыми глазами. Я сказал ребятам: "Смотрите-ка, этот парень
- сумасшедший. Он прикидывается, что потерял сознание, чтобы еще раз выстрелить
в нас". Поэтому мы двигались очень медленно. Мы были футах в шестидесяти от него,
когда он открыл глаза и посмотрел на нас. Похоже, его глаза округлились. -
Кондуктор судорожно сглотнул. - Потом он поднял пистолет к голове, и на этот раз
не промахнулся.
Друри попросил каждого из двух железнодорожников повторить этот рассказ.
Пока они говорили, я вернулся к телу и встал возле него на колени. Теперь это уже
был неодушевленный предмет.
- Дерьмово, Фрэнк, - сказал я. Коп, стоявший рядом, переспросил:
- Что?
Ничего, - сказал я. Вынув из кармана носовой платок, я осторожно вытащил из
его руки револьвер, открыл барабан и вытряхнул пули. Осталось три штуки. Три пули
были расстреляны.
Вскоре Друри подошел ко мне.
- Их рассказы в основном совпадают.
- Билл, трех пуль не хватает.
Я показал ему револьвер, Друри взял его и мой носовой платок.
- Ну конечно, - произнес он. - Двумя он выстрелил в ребят из поезда, а третью
пустил себе в висок А в школе меня учили, что два плюс один будет три.
- Серьезно? Послушай-ка, Билл, когда тебя выпускали из колледжа, сколько
пулевых отверстии было в твоей шапочке магистра?
Друри скривил рот, потому что надеялся, что все предельно ясно.
- Может, он и не стрелял в ребят на поезде. Они лишь слышали выстрелы и
решили, что он целится в них.
- А тогда в кого или во что он стрелял?
- Конечно, в свою голову.
- И промахнулся?! И его шляпа не отлетела в сторону, когда эти неверные пули
попали в нее?!
Друри пожал плечами.
- В таких делах всегда много неясностей.
- Неясностей! Ах ты дьявол! Так вот как ты объясняешь очевидные вещи,
которые тебя не устраивают? Ты просто не замечаешь их?
- Геллер, ты здесь вообще в качестве гражданского наблюдателя. Я здесь
действую по своему усмотрению. И не устраивай лишних неприятностей.
- А ты как думаешь, что здесь произошло, капитан Друри?
Он упер руки в бока своего дорогого черного пальто и самодовольно ухмыльнулся.
- Послушай, я хочу разработать подходящую версию, которая поможет нам
извлечь пользу из того немногого, что мы знаем. Ведь у нас есть три свидетеля,
которые видели, как этот парень выстрелил себе в голову, и есть сам этот парень с
пистолетом в руке и дыркой в голове. Я слегка склоняюсь к версии о самоубийстве. А
ты что думаешь об этом, Геллер?
Я стал ходить из стороны в сторону.
- Посмотри на эти густые кусты, на высокую траву, сорняки. Он бежал, шатаясь.
Пьяный? Да, конечно, от него исходит запах спиртного. Согласен. Но, может, он
убегал от кого-нибудь?
- От кого?
- От тех, кто пытался убить его, Билл. Возможно, он прогуливался, и кто-то стал
стрелять в него из этих кустов, и тогда он побежал. Он, знаешь ли, регулярно ходил
пешком.
- Я этого не знал, - произнес Друри и посмотрел на меня подозрительно. - А
откуда ты знаешь?
- Это неважно. Он каждый день гулял. Возможно, у него был определенный
маршрут - именно этот. Мы же всего в нескольких кварталах от его дома - он
направлялся домой. Кто-то выстрелил в него, возможно из пистолета с глушителем. А
когда он начал отстреливаться, эти железнодорожники решили, что он стреляет в них.
Друри невесело улыбнулся и покачал головой.
- Ну да, а потом убийца из кустов выстрелил ему в голову, пока ребята из поезда
бежали в его сторону, я правильно понял?
Я поднял голову вверх, чтобы дождь оросил мое лицо.
- Нет, Билл. Нитти застрелился сам. Нет вопросов.
- А в чем же ты тогда сомневаешься?
- Меня смущают обстоятельства. Я думаю, он упал, убегая от тех, кто хотел его
убить. А может, он был смертельно пьян и упал - какая разница? Так или иначе,
открыв глаза, он увидел смутные фигуры трех приближающихся к нему мужчин - в
шестидесяти-семидесяти футах от него. И чтобы не доставлять удовольствие Рикка, он
поднял пистолет к своей голове и, в последний раз в жизни бросив Рикка вызов,
застрелился.
- Рикка?
Я пожал плечами.
- Между Рикка и Нитти лежала пропасть, и Компания была на стороне Рикка.
- Кто это сказал?
- Все это знают. Выйди хоть однажды из своего офиса. Можно сказать, что Рикка
разорвал с Нитти контракт. Его люди пытались сегодня убить Фрэнка - здесь, на
железнодорожных путях, - но когда кондуктор, стрелочник и сигнальщик
выпрыгнули с поезда, убийцы убежали в горы. Их не заметили. Только Нитти не знал,
что они ушли. И он принял железнодорожников, которые приближались к нему, за
своих убийц.
Друри задумался.
- Так вот откуда у него в шляпе пулевые отверстия! Они выстрелили в него и
убежали, эти твои убийцы? Твои и Рикка?
- Да. А может, Нитти сам упал в высокую траву, услышав первый выстрел. А
потом поднял свою шляпу на палке, чтобы вызвать на нее огонь. Возможно, дело было
так. - Я еще раз пожал плечами. - Кто знает?
- Это все неясности, Геллер, - сказал он. - Такие вещи никогда не бывают
понятны до конца.
- И что ты думаешь?
- Думаю, что он выстрелил себе в голову.
- Загнанный в угол убийцами, посланными Рикка.
- Какая разница?
Я не мог ответить на этот вопрос, поэтому отошел в сторону, засунув руки в
карманы пальто. Почему это имело такое значение для меня? Почему мне хотелось
верить, что последний акт жизненной драмы Фрэнка Нитти был вызовом, а не жестом
отчаяния?
Кто-то положил руку мне на плечо.
Друри.
Он сказал:
- Когда здесь будет побольше копов, я имею в виду, настоящих копов, я велю
прочесать все эти кустарники. Если мы найдем гильзы, я обдумаю твою версию. Идет?
- Идет.
- Он тебе нравился, не так ли?
- Не сказал бы, что он мне нравился.
- Значит, ты его уважал?
- Скажем, я знал его.
Мы вернулись к деревенским полицейским и телу Нитти. К нам подошел шеф
Роуз. Он заявил:
- В жизни не слыхал, чтобы хоть один из этих гангстеров застрелился. По-моему,
это несколько необычно.
- Честно говоря, - заговорил Друри, - я не удивлен. У Нитти было слабое
здоровье. Он знал, что его ждет тюрьма и что там он не получит необходимой
медицинской помощи. Поэтому он пошел по самому простому для него пути.
Биллу хотелось, чтобы все так и было. Он ненавидел гангстеров, и ему нравилась
идея выставить Нитти трусом. Билл был отличным полицейским, хорошим мужиком,
отличным другом. Но я знаю, что моя версия о том, как умер Нитти, будет забыта.
Может быть, я и ошибался, истолковывая факты таким образом, чтобы доказать, что
Нитти застрелился, бросая вызов. Но точно так же Друри был не прав, доказывая, что
Нитти был трусом. Но Билл был главным в этом деле, поэтому как он решит - так и
будет.
Внезапно, в черном пальто и черном платье, уже в трауре, появилась она -
Антуанетта Каваретта. Ныне миссис Фрэнк Нитти. Вдова Нитти. Железная женщина.
Она держала под руку копа в форме, который помог ей по просьбе Роуза, как
выяснилось.
Антуанетта нерешительными шагами подошла к забору, возле которого лежал
Нитти, опустилась возле него на колени, взяла его за руку и перекрестила его.
Потом она встала.
- Это мой муж, - сказала она.
Ее обычно смуглое лицо казалось бледным; на ней было очень мало косметики.
Полицейский в форме отвел ее от тела.
Друри подошел к ней. Я присоединился к нему.
- Мне очень жаль, миссис Нитти, - проговорил Друри.
- Не будьте лицемером, капитан Друри, - сказала Антуанетта. - Мы знаем, как
вы ненавидели моего мужа.
Я спросил:
- Где вы были, когда это случилось? Она быстро посмотрела на меня.
- Молилась за моего мужа.
- Надо же, - сказал я.
Фрэнк ушел около часа и сказал, что он идет в город, чтобы встретиться со своим
адвокатом. Я беспокоилась. Он был болен, а тут еще эта история с Большим жюри.
Поэтому я пошла в церковь Скорбящей Богородицы и стала молиться за него.
Друри бросил на меня взгляд, означающий, что ее слова доказывают: Нитти еще
раньше решил покончить с собой.
Она произнесла:
- Вы всегда преследовали его. Бедный Фрэнк! Он не сделал в своей жизни ничего
плохого.
Друри промолчал.
- Мне нужно разрешение, - с горечью спросила она, - чтобы подготовиться к
похоронам? И увезти моего мужа в морг?
- Боюсь, это невозможно, - ответил Друри. - Учитывая обстоятельства его
смерти, он должен быть увезен в судебный морг.
Антуанетта бросила на него убийственный взгляд:
- Вы такой недосягаемый, капитан. Нельзя такую смерть принимать так легко.
Вы играли с моим мужем на одной сцене. И вас может ожидать такой же конец.
- Это угроза, миссис Нитти?
- Нет, мистер Друри. Это голос опыта. А теперь я пойду домой. У меня есть
маленький мальчик, который возвращается домой из Сент-Мэри через полчаса. И мне
придется рассказать ему очень плохую новость.
- Конечно, вы можете идти, - сказал Друри вполне дружелюбно.
- Почему бы мне не проводить миссис Нитти? - спросил я его.
- Это необязательно, - заявила она.
- Я бы хотел, - настаивал я. Друри не возражал.
- Я буду рада опереться на чью-нибудь руку, мистер Геллер.
Антуанетта взяла меня под руку, и мы направились вдоль железной дороги в
сторону Сермак-Роуд. Мы шли в другую от ее дома сторону, но зато к ближайшей
улице, пересекающей железную дорогу.
- Вы очень нравились моему мужу, - сказала она.
- Временами Фрэнк довольно забавными способами демонстрировал мне это. Мы
продолжали идти.
- Таким Фрэнк был, - заявила она, как будто этим все объяснялось.
- Миссис Нитти, или, может, мне называть вас Тони?
Она отняла у меня свою руку. Остановилась на мгновение.
- Меня вполне устроит миссис Нитти. Мне показалось я услышала нотки
неуважения в вашем голосе?
- Должен сказать, вы хорошо восприняли известие о смерти вашего мужа, миссис
Нитти. Вы - роковая женщина, не так ли?
- Что вы хотите этим сказать?
- Я хочу этим сказать, что когда я в первый раз вас увидел, вы были в
присутствии мертвеца. Ах, конечно, он еще не знал, что он уже мертвец, или ему
просто не хотелось об этом думать. Но с вашей помощью, с помощью преданной
секретарши Э. Дж. О'Хара отправился на тот свет.
Антуанетта бросила на меня холодный и бесстрастный взгляд, но она едва не
задыхалась.
- Прошло несколько лет, и вы вернулись. К двери франка Нитти. Его любящей
женой. Женой мертвеца. В этом разница между Фрэнком и О'Харой - ваш муж знал,
что он - мертвец. Когда я говорил с ним вчера вечером, я видел, что он понимает,
насколько близок к смерти. Он был смелым человеком, мне кажется.
- Да, был, - промолвила она.
- А интересно, - продолжил я, - вы следили за Фрэнком для Рикка так же, как
следили за О'Харой для Фрэнка?
- Вы - дурак.
- Да неужели? Что тут такого дурацкого? Фрэнк Нитти, которого все боялись,
включая вас и О'Хару, выдал Аль Капоне ФБР.
Ее глаза сверкнули.
- Это же так очевидно, - говорил я, - но никто об этом даже не подумал...
несмотря на то что главный свидетель, Лес Шамвей, все еще продолжал работать в
Спортивном парке. Конечно, это Нитти устроил провал Аль Капоне. Конечно, это
Нитти передвигал шахматные фигуры до тех пор, пока не стал королем. Надо сказать,
это меня в нем и восхищало.
- И меня тоже, - сказала она.
- Но потом его жена Анна умирает. Она была его единственной любовью. Она и
его сын были для него всем. И он начинает сдавать. Он ложится в больницу по поводу
старых ран, оставленных ему пулями Сермака. А также по поводу язвы, которая
появилась у него после того, как он был ранен.
- У него еще было больное сердце, - произнесла Антуанетта. - И он был
убежден, что у него рак желудка. Только я бы не хотела, чтобы вы рассказывали об
этом.
- Рак желудка. Ну да, конечно. Бьюсь об заклад вы понятия не имеете, почему он
подозревал, что у него рак желудка.
- Разумеется, я знаю, - опровергла она мои слова. - Убийца, который застрелил
мэра Сермака, был уверен, что у него рак желудка.
- Правильно. Джо Зангара. Убийца-одиночка из Сицилии, готовый на все,
который сделал вид, что стрелял в федерала, чтобы ваш муж мог покончить с мэром
Сермаком не... Я так и слышу, как Фрэнк говорит: "...не поднимая шума".
- Мой муж был чудесным человеком.
- Прежде, - сказал я, - он был чудесным человеком - прежде. Но Фрэнк стал
сдавать, не так ли? Убитый горем после смерти своей жены, он стал совершать долгие
одинокие прогулки. Он даже стал немного пить - а это было совсем на него не
похоже, совсем не в его духе. Память стала изменять ему. И тут появились вы.
- Серьезно? Каким же образом?
- Брак по расчету. Деловое соглашение. Вы занимались собачьими бегами в
Майами, вы помогали управляться в Спортивном парке. Это вы были человеком
Фрэнка, который следил за О'Харой. У Фрэнка был сын, которого он очень любил и
которому нужна была мать - сильная личность, которая будет блюсти интересы
мальчика, Джозефа, когда его самого - Нитти - не станет. Женщина из преступного
мира, вроде вас - это было как раз то, что нужно. И вполне возможно, что это был
способ заставить вас молчать о том, что вы знали, как Фрэнк подставил Капоне. Черт
возьми, да может, вы просто шантажировали его, чтобы он на вас женился!
Она вздохнула и пошла вперед. Быстро. Я шел рядом с ней.
- А знаете, что я думаю, миссис Нитти?
- Что же вы думаете?
- Я думаю, что вы - вдова с большим стажем. Ведь получается, что вы были
черной вдовой много лет.
Антуанетта остановилась на дорожке рядом с рельсами и ударила меня. Сильно.
Это была сильная, тонкая, жалящая пощечина.
- Что вы знаете? - произнесла она. В ее грудном голосе слышалась горечь, но
было и еще кое-что. Боль.
Моя щека горела, но я продолжал говорить, как Эстелл Карей в последние минуты
ее жизни.
- Вы хотите, чтобы я поверил, что вы не следили франком по поручению Рикка?
Что это не вы отправили его сегодня на верную смерть, сообщив о его ежедневных
прогулках?
- Мне плевать на то, чему вы верите!
Она замедлила шаг. Потом остановилась и повернулась ко мне.
- Я любила Фрэнка, - сказала она. - Я любила его много лет. И он полюбил
меня. Он боготворил свою Анну, но любил он меня.
- Вот дьявол! - воскликнул я, остановившись на дорожке. - Я верю вам.
Она медленно покачала головой, погрозив мне пальцем.
- Возможно, кое-что... кое-что из того, что вы сейчас сказали - правда... но
знайте одно: я никогда не была осведомительницей Рикка. Я никогда не предавала
Фрэнка. Я не шантажировала его, чтобы он на мне женился. Я не черная вдова! Не
черная вдова!
Она села на склон рядом с дорогой.
- Я просто вдова! Еще одна вдова! Я сел рядом с ней.
- Извините, - проговорил я.
Все еще шел мелкий дождь. Все еще моросило.
Она тяжело дышала.
- Понимаю. Вы что-то чувствовали по отношению к моему мужу. Поэтому вы и
рассердились.
- Думаю, так и есть.
Теперь в ее глазах появилась боль.
- Так тяжело осознавать, что он ушел таким образом. Умер от своей собственной
руки.
- Мой отец покончил с собой, - произнес я.
Антуанетта взглянула на меня.
- Он тоже выстрелил себе в голову, - сказал я, глядя на нее. - С этим можно
научиться жить, но забыть это невозможно.
- Возможно, сегодня вы потеряли своего второго отца.
- Это чересчур сильно сказано. Но мне очень жаль, что этот старый негодник
умер.
Посмотрев на нее в следующий раз, я увидел, что она плачет. Железная леди
плакала.
Я обнял ее за плечи, и она плакала у меня на груди
Когда я подвел ее к двери, мальчик как раз возвращался домой.
Я предполагал, что Фрэнк не сможет выполнить своего последнего обещания,
которое он мне дал. Ведь я говорил с ним в четверг ночью, а в пятницу днем он уже
был мертв.
Но в субботу утром бледный, трясущийся Барни Росс, для разнообразия одетый в
гражданское - коричневый пиджак, серые брюки и небрежно повязанный галстук,
видневшиеся из-под помятого серого плаща, - около одиннадцати часов явился ко
мне в контору. Войдя, он хлопнул дверью.
Я стоял возле стола Глэдис и передавал ей мои заметки, касающиеся одного отчета
по страхованию.
- Нам надо поговорить, - сказал Барни. Он весь взмок. Хоть уже и
чувствовалось начало весны, но никто еще не начал потеть от жары. Кроме Барни.
Похоже, Глэдис оторопела при виде такого раскисшего, сердитого Барни Росса -
она никогда не видела его таким. И ей потребовалось некоторое время, чтобы принять
свой обычный неприступный вид.
- Оставьте этот отчет, - велел я ей. - Вы свободны и можете идти домой. - По
субботам мы работали лишь до полудня.
- Конечно, мистер Геллер, - произнесла она, поднимаясь и собирая свои вещи.
- До понедельника. - И еще раз удивленно взглянув на нас, она пошла к двери.
- Заходи в мой кабинет, - жестом приглашая его, сказал я и улыбнулся.
Его рука, плетью висевшая сбоку, дрожала. Другой рукой он опирался на
деревянную трость, которая ходуном ходила под его трясущейся рукой - как
кокосовая пальма в штормовую погоду.
- Это твоих рук дело, Нат?
- Заходи в мой кабинет. Садись. Отдохни.
Он быстро-быстро, насколько позволяла его трость, прошел мимо меня и сел. Я
подошел к письменному столу. Барни тер ладони о свои ноги. Он не смотрел на меня.
- Это ты мне подстроил, Нат?
- О чем ты, Барни?
Теперь он постарался взглянуть на меня, но ему это было непросто: он не мог
сосредоточить своего взгляда на чем-то определенном.
- Мне ничего не продают. Мне нужно мое лекарство, Нат.
- Ты хочешь сказать, тебе нужна доза?
- От головной боли и от болей в ушах. У меня бывают рецидивы малярии. Черт,
если уж ты не понимаешь, в чем дело, то кто еще поймет меня!
- Сходи к врачу.
- Я... я первые три недели все время ходил по врачам, Нат. И они делали мне
инъекцию, но лишь одну каждый врач. Мне пришлось идти к уличным торговцам.
- И вдруг ты обнаружил, что этот источник внезапно иссяк.
- Это твоих рук дело, не так ли? Зачем ты это сделал?
- Почему ты считаешь, что это я? Его вспотевшее лицо исказилось.
- Ты же накоротке с ребятами из Компании. Ты запросто ходил к самому Нитти.
И поэтому тебе ничего не стоило сделать так, чтобы мой источник в этом городе
высох.
Приятель, ты что, газет не читал? Нитти умер.
- Плевать. Это твоих рук дело. Почему? Ты разве не друг мне?
- Я так не считаю. Я не имею дела с отбросами.
Барни прикрыл лицо рукой: его ужасно трясло. - Ты не можешь меня остановить.
Завтра я вновь отправляюсь в путь. Я буду ездить по военным заводам. Да я в любом
городе найду то, что мне нужно. Мне всего лишь придется каждый раз обращаться к
новому врачу, и я получу от него все, что хочу. Они же знают, кто я такой; они будут
доверять мне. Они знают, что я путешествую по поручению морского ведомства... им и
в голову не придет, что мне нужно что-то, кроме инъекции морфия против приступа
малярии.
- Конечно, - сказал я. - Это сработает. А когда ты обойдешь всех врачей, ты
вновь сможешь обратиться к уличным торговцам. Но не здесь. Не в Чикаго.
- Нат... Я ведь живу здесь.
- Да, ты жил здесь. Может, тебе с твоей красавицей-женой лучше перебраться в
Голливуд? Там ты сможешь продолжать в том же духе. И я не смогу ничего сделать.
- Нат! Что ты со мной делаешь?
- Что ты сам с собой делаешь?
- Я смогу бросить.
- Отличная мысль. Брось. Попроси помощи. Разделайся с этим!
Барни скривил лицо; пот все еще заливал его брови.
- А ты знаешь, что из этого раздуют газеты? Посмотри, на кого стал похож
д'Анджело! А ведь этот несчастный всего лишь написал несколько любовных писем, и
его уничтожили газетчики!
Я пожал плечами.
- Я говорил с ним пару дней назад. С ним сейчас все в порядке. Ему уже
примеряли протез. И он где-то будет работать, прежде чем ты об этом узнаешь.
Д'Анджело понимает, что нам надо оставить позади все, что мы пережили. И ты,
Барни, тоже должен забыть Остров.
Он уже почти плакал.
- Как я смогу смотреть людям в глаза? Как я скажу об этом Кати? Что скажет
мама... а мои братья, друзья? Что... что подумает рабби Штейн? Барни Росс, парень из
гетто, ставший чемпионом, человек, которого они называли героем войны, идол
многочисленным поклонников, стал больным, отвратительным наркоманом! Это так
стыдно, Нат! Так стыдно...
Я обошел письменный стол и положил ему на плечо руку.
- Ты должен это сделать, Барни. Ты должен обратиться куда-нибудь и начать
лечение. А огласку ты можешь свести к минимуму, если пойдешь в платный
санаторий.
- Я... я слыхал, что самое лучшее заведение - правительственная больница в
Лексингтоне. Но тогда все узнают...
- Они поймут. Люди знают, что нам пришлось пережить. Конечно, они не
представляют масштабов. Но они простят тебя.
- Даже не знаю, Нат.
- А для начала ты должен сам простить себя.
- Что... что ты хочешь сказать?
- Ведь это ты убил Монока.
Барни взглянул на меня своими печальными карими глазами, при этом старался
смотреть мне прямо в глаза.
- Ты... ты знаешь?
- Да.
Барни отвернулся.
- К-как давно ты знаешь это?
- Чуть больше месяца. Это случилось однажды ночью, когда ко мне пожаловали
незваные гости. Как и тебя, меня преследовали ночные кошмары. Той ночью мне
приснилось, что это я убил его. Но проснувшись, я понял, что не делал этого. Обдумав
свой сон как следует, я понял, почему решил, что это я застрелил его: то, что ты убил
этого бедного сукиного сына, было для меня равносильно тому, как если бы это сделал
я. Мне трудно было это принять, жить с этим - как будто я виноват в убийстве.
Именно поэтому я так зациклился на этом, приятель. Ты начал колоться - чтобы
забыть. А я смог забыть без всякой помощи.
Барни покачал головой.
- Господи, Господи... Я не хотел.
Я сжал его плечо.
- Я знаю, что ты не хотел. Он стонал и мог выдать нас. У тебя в руке был
пистолет, и ты положил ему руку на рот, что ты делал и раньше, но только в этот раз
пистолет выстрелил. Это был несчастный случай.
- Но я убил его, Нат.
- Не совсем так. Это война убила его. Ты же пытался спасти всех нас, и его в том
числе черт побери!
- Я не знал, что кто-то еще видел, как все произошло.
- А по-моему, никто, кроме меня, и не видел. Мы все были в таком тяжелом
состоянии и постоянно то теряли сознание, то приходили в себя. Но если кто и видел,
он будет молчать.
Он смотрел на пол.
- Мне... мне следовало рассказать об этом. Признаться. А я позволил навесить на
себя эту звезду героя... - вот черт! Кто еще мог сделать такое?
- Так и есть, Барни. Ты же просто человек. И, черт меня возьми, ты был героем в
ту ночь! Я бы сейчас не сидел здесь, если бы не твое геройское поведение той ночью.
- Я убил его. В своих снах я снова и снова убиваю его.
- Сны пройдут.
- Ты не должен был этого делать, Нат. Тебе не следовало перекрывать мой
источник. Я похлопал его плечо.
- Однажды ты научишься жить с этим. А до тех пор езди из города в город,
продавай облигации, выпрашивай себе дозы наркоты на ночь. Но не делай этого в
Чикаго!
- Это мой родной город, Нат. Моя семья живет здесь...
- Они будут здесь и тогда, когда ты решишь вернуться. И я тоже буду здесь.
Барни встал, трясясь.
- Я знаю, что ты сделал это из чувства дружбы... но ты поступил неправильно.
- Нет, правильно, - сказал я.
Он проковылял со своей палкой из моего кабинета: я не стал помогать ему.
- Можешь зайти к подпольному гинекологу напротив, - предложил ему я.
- Ты - скотина, - ответил он. Но в его глазах мелькнул прежний задор. Барни
все еще был там, в этом окопе. Но однажды, возможно, он оттуда выберется.
Барни не был единственным местным парнем, чье имя попало в газеты как имя
военного героя. Писали также о сыне Э. Дж. О'Хары, "Батче", известном также как
капитан-лейтенант Эдвард Генри О'Хара, военный летчик, который в тысяча девятьсот
сорок втором получил Почетную медаль Конгресса за уничтожение пяти японских
бомбардировщиков. А через год он погиб в воздушном бою. Чикагский
международный аэропорт был назван именем О'Хары в честь сына гордого отца,
который погиб восемью годами раньше, но только в сражении иного рода.
Антуанетта Каваретта, миссис Фрэнк Нитти хорошо присматривала за своим
пасынком. Она управлялась с деньгами, оставленными ей покойным мужем, борясь (и
выигрывая) с нападками налоговых служб; она также продолжала получать деньги из
одного источника, связанного с Компанией, а точнее, от ее закадычного друга в
Спортивном парке - Джонни Паттона. В пятьдесят пятом она обратилась к банкиру
мафии Мо Гринбергу с тем, чтобы получить капитал, который Фрэнк вложил в Фонд
Компании на имя своего сына Джо. Джо уже исполнился двадцать один год, и
требование было справедливым. Гринберг отказал ей. Компания открестилась от
миссис Нитти. Мо Гринберг был мертв восьмого декабря пятьдесят пятого года.
Мальчик, Джозеф, стал удачливым бизнесменом.
Лес Шамвей, к слову сказать, работал в Спортивном парке до начала
шестидесятых. Я так и не узнал, каким это образом он пережил Нитти; возможно, и тут
не обошлось без прекрасных ручек вдовы Нитти.
А что касается других... Конечно, многие из них уже умерли. Джонни Паттон.
Стендж. Голдстоун. Кампанья. Вайман. Сапперстейн. Салли. Элиот. Когда доживаешь
до моего возраста, такие списки становятся все длиннее; они заканчиваются только
тогда, когда твое имя появляется внизу страницы. Но тебя уже нет в живых, чтобы
самому написать там свое имя - что за черт!
Пеглер был на гребне удачи в течение десяти лет после того, как получил
Пулицеровскую премию разоблачение Брауна и Биоффа. Но он стал еще более
высокомерным после получения премии. Его антисемитизм, ненависть к Рузвельтам,
его нападки на профсоюзы, на коммунистов становились невыносимыми Его резкие,
чрезмерно самоуверенные материалы стали идти ему во вред, пока, в конце концов, он
не потерпел крах, оклеветав своего старого приятеля Квентина Рейнолдса. В пятьдесят
четвертом на баталии в суде Луис Ницер - классический либеральный адвокат-еврей
из Нью-Йорка - положил его на обе лопатки, да так, как больше никому
впоследствии не удавалось это сделать. В результате к июню шестьдесят девятого года
Пеглер потерял свою постоянную рубрику, материалы которой перепечатывали все
газеты. Его понизили в должности, и он стал писать ежемесячные обзоры для
Общества Джона Берча.
Монтгомери, разумеется, продолжал свою карьеру кинозвезды и снимался до
конца сороковых. Потом он сам стал режиссировать некоторые фильмы, и был одним
из пионеров появившегося тогда телевидения. Его интерес к политике и к социальным
проблемам никогда не угасал. Он стал первым советником по телевидению у
Президента США Эйзенхауэра и нередко в эфире критиковал злоупотребления на
телевидении, защищая с самого начала общественное ТВ. Монтгомери продолжал
открыто говорить о преступных связях в Голливуде. В таких делах ему помогал Билл
Друри из Чикаго.
Билл вел войну с преступностью до конца своей короткой жизни, несмотря на
сфабрикованное против него обвинение в некорректном поведении, из-за которого он,
в конце концов, потерял свой значок. Он боролся за восстановление в должности и
готовился давать свидетельские показания Сенатскому комитету Кефовера по
расследованию преступлений, когда его застрелили из пистолета в собственной
машине в пятидесятом году.
Пятого октября сорок третьего года Поль Рикка-"Официант", Луис Кампанья -
"Литл Нью-Йорк", Фил д'Андреа, Фрэнк Мариот (известный также, как "Даймонд"),
Чарльз Джио - "Черри Ноуз" и Джой Резелли были признаны виновными
федеральным судом Нью-Йорка. Каждого из них приговорили к десяти годам тюрьмы
и штрафу в десять тысяч долларов. Вместе с ними судили Луиса Кауфмана, главу
местного отделения ИАТСЕ в Ньюарке штата Нью-Джерси. Он получил семь лет и
был приговорен к уплате такого же штрафа. Я не выступал против них свидетелем:
ведь Нитти уже не был ответчиком. К тому же после бесполезного разговора со мной
Корреа решил не вызывать меня.
Рикка, Кампанья, Джио и д'Андреа вышли из тюрьмы тринадцатого августа сорок
седьмого года. Каждый из них отбыл ровно треть своего заключения - минимальный
срок, достаточный для того, чтобы их могли освободить условно. История не знала
такого случая: преступники выходили из тюрьмы точно в тот день, когда их можно
освободить условно - Рикка и Кампанья были первыми. Ясное дело, была дана
взятка. Ниточка вела к Генеральному прокурору наших Соединенных Штатов Тому С.
Кларку, который (как выяснилось) получил от Рикка в качестве платы первую же
освободившуюся должность в Верховном суде в сорок девятом году. И уж конечно,
Кларка назначил Президент Гарри Трумэн. К слову сказать, адвокатом Кампанья был
прокурор из Сент-Луиса Поль Диллон - "близкий закадычный" друг Трумэна и
бывший менеджер Компании.
Не знаю точно, что сталось с Ники Дином, его женой, и (как я предполагаю) тем
самым мифическим спрятанным миллионом, которого никогда не было у Эстелл
Карей. Правительство попыталось выслать Дина в начале пятидесятых, но ничего не
вышло. Последнее, что я слышал о нем, - то, что он в Южной Америке. Может, он до
сих пор там.
Браун просто тихо ушел. Некоторое время у него была ферма в Вудстоке, недалеко
от Чикаго, в штате Иллинойс; потом, как я слышал, он переехал оттуда на ферму в
Висконсин. Кажется, он умер естественной смертью. Если это так, то случилось это
благодаря тому, что он не имел больше дел с профсоюзами с бизнесом Компании
после освобождения из тюрьмы.
Биофф был у Компании мишенью номер один, но и о нем на некоторое время
забыли. Поговаривали, что еще сидя в тюрьме, Рикка приказал покончить с обоими -
Биоффом и Вестбруком Пеглером, но его отговорили от этого. Ему сказали, что если
он убьет их, то их тут же объявят мучениками, и таким образом, общественное мнение
будет направлено против Рикка и Компании, и тогда их условное освобождение, над
которым уже работали, может сорваться. Надо было вести себя тихо.
Этому же совету мог последовать и Биофф. Но в сорок восьмом он вновь помог
правительству, свидетельствуя в деле о налогах против Джейка Гузика и Тони
Аккардо из Компании. После этого он слишком поздно встал на путь тихого
поведения, поселившись с женой и детьми на ферме недалеко от Феникса, в Аризоне.
Там он стал биржевым маклером. Он назвался Злом Нельсоном и стал водить дружбу с
Барри Голдуотером, в чью кампанию по выборам американского Сената он сделал
политический взнос в размере пяти тысяч долларов.
Но постепенно жажда деятельности вновь привела Вилли в объятия мафии. К
началу пятьдесят пятого года он пытался прорваться к игорному бизнесу в Неваде, а
именно в одно заведение в Рено, используя ту же тактику сильной руки, которую он
применял, будучи сутенером. И зимой этого же года Гас Гринбаум нанял его
заведующим по части развлечений в казино "Ривьера" в Лас-Вегасе. Дружки из
Компании были против того, чтобы Гас нанимал Вилли. Но Гас чувствовал, что Вилли
с его связями в Голливуде может "убедить" известных актеров позволить себе
некоторые вольности. У простого рабочего Вилли не было проблем с руководством.
Двумя неделями позже, прилетев с сенатором Голдуотером из очередного
путешествия (сенатор временами возил Биоффа и свою невесту на всякие вечеринки
по Юго-Западу на своем личном самолете), Эл Нельсон, известный также как Вилли
Биофф, вышел из кухни своего роскошного дома на Ист-Бетани Роул в Фениксе и
забрался в свой грузовичок. Он помахал своей жене; она тоже помахала ему из окна
кухни в ответ. И в тот момент, когда он нажал на педаль стартера, раздался взрыв,
который разнес грузовик и самого Биоффа на части, от чего миссис Нельсон - Биофф
осыпало осколками того самого окна, у которого она стояла. В доме разбились все
окна. А части Вилли и его грузовичка лежали, поблескивая, на солнце пустыни.
Обгоревший бывший палец бывшего сводника с бриллиантовым кольцом стоимостью
семь с половиной тысяч долларов нашли в траве в двухстах футах от его дома.
Наставник Вилли в Вегасе Гринбаум был убит в пятьдесят восьмом - его с женой
связали у них дома и перерезали им обоим горло.
Подобные смерти стали обычным делом для Компании после смерти Нитти.
Заголовки газет были тогда кровавыми; поднимался шум. И в таком стиле Компания
действовала до шестидесятого года, вернувшись затем к более мирному стилю Нитти.
Чикагское местное отделение ИАТСЕ, между прочим, все еще связано с
Компанией. В восьмидесятом чикагская "Трибьюн" сообщила, что федералы выявили
двадцать четыре человека, состоящих в местном отделении профсоюза, которые были
связаны с мафией. А второй из наиболее высокооплачиваемых руководителей
развлекательной индустрии, по сообщению "Вэрайети", в восемьдесят пятом был
одним из менеджеров этого местного отделения. И на зарплате, и всяких расходах он
за последние десять лет прикарманил почти миллион долларов.
Что касается меня, то время от времени я имею дела с последователями Нитти, но
никогда больше у меня не было столь близкого знакомства с боссами мафии - такого,
как с Нитти. Мое агентство "А-1" все еще существует, но я уже много лет как ушел от
дел.
Барни? Двенадцатого февраля сорок седьмого года его выписали из больницы
службы общественного здоровья Соединенных Штатов, которая помогает бороться с
вредными привычками, в Лексингтоне штата Кентукки, куда он добровольно
обратился три месяца назад. Он прошел этот путь, потому что (как Барни признался
мне позднее) в частных санаториях недостаточно строгий режим. К тому же,
обратившись в государственную больницу, он в открытую, чистосердечно признался в
своем пороке, чем, возможно, вдохновил других, страдающих от такой же беды,
обратиться за помощью. Своим поступком Барни также хотел показать жене, которая
недавно ушла от него, что он искренне хочет разделаться с вредной привычкой И Кати
вернулась к нему, когда он приехал из Лексингтона.
- Отвыкание было мучительным, - рассказывал мне Барни, - потому что
уменьшенные дозы морфия не снимали судорог; я по-прежнему обливался потом. Я
очень быстро понял смысл выражения "бороться с привычкой". Когда мою дозу
постепенно снижали, у меня были такие сильные спазмы мускулатуры рук и ног, что,
казалось, будто я борюсь с кем-то. А потом я вновь вернулся туда, Нат. На Остров. Я
снова и снова сражался с япошками в этом грязном окопе. Зато теперь мне больше не
надо возвращаться туда.
И, надеюсь, никому не понадобится.
Schmuck - дурак, идиот (идиш).
Semper fi (лат.).- Всегда верен! - девиз морской пехоты США.
Батан и Коррегидор - острова Филиппинского архипелага.
Дaмoн Ранион - американский писатель (1880 - 1946).
Железное дно (от англ. Iron Bottom).
Поминальная молитва.
"Слушай, Израиль" - молитва.
"Браун дерби" - коричневая шляпа-котелок.
A.D. - Anno Domini - с Рождества Христова (лат.).
Omerta - круговая порука у преступников (ит.).
Макс Аллан Коллинз
Неоновый мираж
"Neon Mirage" 1988, перевод О. Ефимуркина
OCR Денис: http://www.nihe.niks.by/mysuli/
Книга I
Убийство в чикаго
24 июня - 31 августа 1946 года
Я сидел на переднем сиденье автомобиля, у меня на коленях лежал этот
проклятый короткоствольный карабин 12-го калибра, и это не доставляло мне
никакого удовольствия. Абсолютно.
Когда ты имеешь свое дело, владеешь компанией, являясь, черт побери,
президентом частного детективного агентства А-1, выполнение подобных поручений
не входит в твои обязанности. Для такой работы у меня было шесть сотрудников. Мне
было тридцать восемь лет, я занимался своим беспокойным бизнесом достаточно
долго и довольно успешно, чтобы самому выбирать себе работу, которая была бы мне
по душе. Если я хотел провести весь день за своим рабочим столом, я так и поступал.
(В эти дни моя работа была именно такого рода.) Я достаточно много времени уделял,
так сказать, "телефонной работе" с клиентами. Для приличного частного детектива ее
успешное проведение гарантировало восемьдесят процентов успеха.
Если же у меня когда-то и была жажда приключений, я в полной мере утолил ее в
годы войны на Соломоновых островах. Теперь я редко носил с собой оружие.
Однако мне все-таки вновь пришлось взять его в руки. И теперь я сидел с
карабином в автомобиле сопровождения, следовавшем за роскошным "Линкольном
Континенталем" Джеймса Рэйгена, вынужденный подменить в последнюю минуту
своего заболевшего сотрудника и гадая, не окажется ли сегодняшний день днем, когда
Синдикат предпримет попытку отправить на тот свет моего подопечного - этого
маленького упрямого ирландца.
Жить в Чикаго и не вступать, так или иначе, в контакты с организованной
преступностью было невозможно, учитывая характер моей деятельности. Однако
последние два года мне удавалось, за редким исключением, избегать общения с
заправилами преступного мира. Мне в свое время пришлось довольно близко
познакомиться с Фрэнком Нитти - ближе, чем хотелось бы. Я даже несколько раз
оказывался невольным союзником этого низкорослого, живого, энергичного человека
- главаря чикагской мафии, бывшего парикмахера, "выросшего" затем до преемника
Аль Капоне.
После смерти Нитти я почти не соприкасался с парнями из Синдиката. По
сравнению с теми, кто был до него, и теми, кто пришел после, Нитти был
"миролюбивым". Он редко прибегал к убийствам и зачастую, подобно умелому
шахматисту, так просчитывал ходы, что те, кого он хотел убить, погибали не от его
руки, а, к примеру, агентов ФБР. Он старался давать меньше поводов прессе писать о
нем - шумиха в газетах могла помешать бизнесу.
Синдикат как раз и был его бизнесом, и сам Нитти являл собой тип бизнесмена,
которому можно было доверять. Настолько, впрочем, насколько можно было доверять
любому другому бизнесмену в Чикаго.
В эти дни Синдикат возглавлял бывший сутенер Джейк Гузик, он же "Грязный
Палец", в то время как Поль "Официант" Рикка и Луи "Маленький Нью-Йорк"
Кампана сидели за решеткой, пытаясь откупиться от правосудия и добиться смягчения
приговоров, вынесенных за участие в рэкете в Голливуде. Шумиха вокруг этого дела
привела к падению Нитти - к его самоубийству, если верить тому, что писали в
газетах. Толстый Гузик, казначей Синдиката, готовый на все ради денег, был
человеком, от которого я старался держаться подальше. Правда, он был мне кое-чем
обязан, и сейчас я надеялся, что этот его должок спасет меня от пуль, когда я буду
выполнять роль телохранителя Джима Рэйгена.
Я пытался избежать этой работы, предлагая Рэйгену воспользоваться услугами
моих сотрудников. Однако он с самого начала захотел видеть в качестве
телохранителя именно меня.
- Джим, - сказал я ему, когда мы сидели в моем маленьком уютном офисе,
расположенном, правда, в довольно посредственном здании на Ван Берен и Плимут;
мне приходилось напрягать голос из-за грохота проносившегося рядом поезда
надземной железной дороги, - я дал себе зарок не заниматься всем этим. Если бы мы
не были друзьями...
- Именно потому, что мы друзья, я и пришел к тебе, - сказал Рэйген.
Он был некрупным мужчиной: на фоне моих шести футов роста и ста
восьмидесяти фунтов веса он выглядел коротышкой, несмотря на могучую шею и
широкие плечи. Его даже можно было принять за кроткого, тихого человека; такое
впечатление создавали лысеющая голова, очки, розовое лицо и маленькие голубые
глазки цвета июльского неба. Только твердый волевой подбородок с ямочкой выдавали
в нем ту жесткость и решительность, которыми он прославился, работая
распространителем газет в период газетной войны в начале века.
Сегодня этот выходец из бедных кварталов Саут-Сайда был, несомненно, одним из
могущественных людей, стоявших во главе игорного бизнеса Америки. Сам он
никогда не играл в азартные игры; он также не употреблял алкоголя и не курил.
Возглавляемая им "Континентэл Пресс сервис" была самой крупной в стране
телефонно-телеграфной системой информации о бегах и скачках. С помощью его
службы эта информация передавалась букмекерам по всей стране. Она включала в
себя состояние беговых дорожек, имена жокеев, шансы участников бегов и, конечно,
результаты скачек, передаваемые сразу же после пересечения лошадьми финишной
ленты. Принимающий ставки букмекер не мог обойтись без этой информационной
системы и довольствоваться лишь приходившими с опозданием официальными
данными о результатах скачек. В этом случае его мог надуть любой ловкач, который,
имея своего человека на ипподроме и получая от него оперативную информацию по
телефону, мог успеть до поступления официальной информации поставить на лошадь,
которая уже выиграла забег.
Возглавляемый Рэйгеном "Континентэл сервис" передавал информацию по
телефону и телеграфу с двадцати девяти ипподромов в двухсот двадцати трех городах
и тридцати девяти штатах (в тех случаях, когда ипподромы отказывались
сотрудничать, информацию добывали с помощью мощных подзорных труб, которыми
пользовались наблюдатели, забиравшиеся на соседние дома и деревья).
Рэйген, как и Фрэнк Нитти, вращаясь в уголовном мире, был прежде всего
бизнесменом. До этого я делал кое-какую работу для него и испытывал к нему
определенную симпатию.
Однако я никогда не видел этого упрямого, вспыльчивого, маленького ирландца
таким, каким он был в тот день, когда пришел в мой офис без предварительного
звонка, что было на него не похоже. Он имел вид человека, чем-то крайне
взволнованного: его всегда безупречный серый костюм был помят, а красно-голубой
полосатый галстук сдвинут в сторону. Безусловно, это был необычный день в жизни
Джеймса Рэйгена: в этот день он едва избежал смерти.
В то утро к "Линкольну Континенталю" Рэйгена, как только он отъехал от своего
дома, приклеился автомобиль, в котором находились двое неизвестных мужчин.
Заметив, что его преследуют, Рэйген увеличил скорость до шестидесяти миль в час, но
преследователи не отставали. Они гонялись за ним по всему городу, пока Рэйген не
затормозил резко у здания полицейского участка и не вбежал внутрь. Преследовавший
его автомобиль пронесся мимо.
Именно после этого инцидента он пришел ко мне, Натану Геллеру, шефу
детективного агентства А-1, чтобы нанять телохранителей. Надежных телохранителей.
- Кому я могу доверять в этом городе, как не другу? - сказал Рэйген; его лицо
было мрачнее тучи. - Копы предложили мне свою "охрану" - ты сам знаешь, чего
она стоит; я буду в большей безопасности, отказавшись от их услуг. Любого
полицейского в Чикаго ничего не стоит купить. А большинство частных детективов в
городе, даже если они работают в солидных конторах, - бывшие "фараоны".
- Я тоже бывший полицейский, Джим, - сказал я ему.
- Да, но ты не продаешься, дружище. Тебя-то они не купят.
Я вздохнул. Видимо, он считал меня таким же ирландцем, как и он сам, несмотря
на то, что я унаследовал от отца еврейскую фамилию. Моя мать, которая была
ирландкой и католичкой, передала мне голубой цвет глаз, правильные черты лица и
рыжий цвет волос:
у висков они уже были тронуты сединой. Отец не верил в Бога, не исповедовал
иудаизма или чего-то в этом роде, хотя старался сохранять тесные связи со своими
соплеменниками. Я унаследовал его вероотступничество. Что касается матери, то она
прожила недолго, видимо, поэтому я и не стал убежденным католиком. Впрочем, для
Рэйгена я был полноценным ирландцем.
- Хорошо, - сказал я, пожав плечами. - Я обеспечу тебе надежную охрану. Но
если Синдикат захочет до тебя добраться, то, боюсь, он добьется своего. Ты сам
знаешь, кому противостоишь.
- Если они убьют меня, - сказал он, прищурив глаза, - то другой Рэйген придет
на мое место.
- Твой сын Джим? Он слегка кивнул.
Я не считал, что Рэйген-младший обладает такими же качествами, как и его отец,
однако я лишь сказал:
- А что, если и с Джимом это случится?
- У меня двое сыновей.
- Стоит ли это таких жертв?
- Пока еще никто не одернул этих вонючих недоносков. Если я "покажу им
зубы", им придется прижать хвост.
- Ты действительно так думаешь?
- Пусть они попытаются организовать свою информационную систему. Им
никогда не удастся выдать продукт такого качества, какой выдаю я, а поэтому им
ничего не останется, как отвязаться от меня. Я узнал, что они подслушивают наши
телефоны, пытаются перехватить нашу информацию, и подал на них в суд!
"Господи, - подумал я. - Неужели этот парень действительно думает, что суд -
это то место, где он сможет победить Синдикат?"
Но его словно прорвало:
- Среди букмекеров нашлось несколько выродков, которые готовы платить обеим
информационным службам и позволять людям из шайки Аль Капоне обдирать себя.
Если им хочется платить дважды, это их дело...
В представлении большинства решиться на противостояние Синдикату могли
лишь самоубийцы или безумцы. Однако Рэйген достаточно мирно сосуществовал с
Синдикатом многие годы; несмотря на ругань по адресу "недоносков", он был в
хороших отношениях с Гузиком и дружил с Деном Серителлой, долгое время
занимавшим кресло сенатора и связанным дружескими узами с шайкой Капоне.
Серителла даже имел деловые контакты с Рэйгеном, который взял под свой контроль
службу информации о бегах и скачках в 1939 году, незадолго до того, как его
предшественник и наставник Мо Анненберг был привлечен к суду за уклонение от
уплаты налогов. С того времени фирма Рэйгена на протяжении нескольких лет
оставалась вне поля зрения Синдиката. Но затем Синдикат попытался выкупить ее.
Рэйген сопротивлялся, несмотря на заверения Гузика, что маленький ирландец
останется на правах партнера.
- Этих ублюдков интересуют в первую очередь мои профессиональные секреты,
- сказал мне Рэйген, - а затем, в одно прекрасное утро, когда я стану им ненужным,
меня найдут где-нибудь на пустыре с перерезанным горлом.
- И чем ты тогда ответишь? - спросил я.
- А этот парень - Сигел - тот еще фрукт, - сказал Рэйген, не ответив на мой
вопрос. - Они зовут его "Багси", [жучок (от англ bug.)] и это имя подходит ему в
самый раз.
Насколько мне было известно, Гузик в ответ на отказ Рэйгена начал создавать
конкурирующую службу информации о бегах и скачках - "Транс-Америкэн" в
кооперации с филиалом Синдиката на Восточном побережье - Комбинацией.
Упомянутый Бен Сигел возглавлял службу "Транс-Америкэн" на Западном побережье.
Я кивнул.
- Я слышал об этом парне. Он из старой нью-йоркской банды "Багси и Мейер".
Чем он занимается в Калифорнии?
Рэйген фыркнул:
- Крутится вокруг кинозвезд, морочит головы начинающим актрисам,
заталкивает свою информационную службу в глотки букмекерам. Это головорез,
напяливший на себя цивильный костюм за две сотни баксов.
- У тебя были с ним стычки?
- Его люди вытеснили оттуда моего зятя, и сделали это не очень вежливо, -
сказал он, имея в виду Рассела Брофи, который возглавлял в Калифорнии офис
информационной службы Рэйгена. - Парень после этого оказался в больнице.
- Ты не должен обижаться, Джим, - сказал я с легким сарказмом. - Было
время, когда и ты прибегал к таким методам - когда работал начальником
распространения в газете "Геральд и Экзэминер". И небезуспешно, насколько я знаю.
Рэйген отмахнулся поначалу, но затем, словно о чем-то вспомнив, ухмыльнулся:
- Да, этот кретин попытался перейти мне дорогу в ряде мест - в Калифорнии и
еще кое-где на Западе. Он держит большую конюшню в Лас-Вегасе. Пришлось
наглядно показать ему, кто есть кто... Впрочем, некоторые парни из Лас-Вегаса тоже
пользуются услугами моей службы.
- Послушай, - сказал я. - Мне кажется, ты должен серьезно подумать о
продаже своей фирмы. Тебе сколько лет? Шестьдесят пять? Ты можешь спокойно
уйти на отдых, получить у Синдиката причитающиеся тебе деньжата и открыть для
своих сыновей какой-нибудь легальный бизнес.
Лицо Рэйгена стало пунцовым, он сжал руками подлокотники своего кресла.
- Мой бизнес вполне законный. Геллер! Но он перестанет быть таковым, если эти
подонки станут моими партнерами. Ты думаешь, Гувер спокойно будет взирать на
это? Шайка уголовников управляет общенациональной службой информации о бегах
и скачках! Об этом сразу же станет известно агентам ФБР...
- Но тебя-то это не будет касаться. Я же не предлагаю тебе заниматься бизнесом
вместе с ними. Я сказал: продай им свою фирму, возьми их баксы и умывай руки. Ты
свое дело уже сделал.
Его лицо вновь обрело прежний слегка розоватый цвет, но губы оставались плотно
сжатыми; почти не разжимая их, он вполголоса спросил:
- По-твоему, я уже старик, Нат?
- Ты не становишься моложе - так же, как, впрочем, и я. Но ты достаточно
богат. Черт возьми, если бы у меня была десятая часть того, чем владеешь ты, я бы не
работал ни одной минуты.
На его лице появилось некое подобие улыбки.
- Чепуха, Геллер. Ты любишь свою работу.
- Я люблю обедать, Джим. Не работая, я бы не мог этого делать.
- Ты любишь свою работу, ты не можешь сидеть без дела. На что ты будешь
тратить свое время, дружок, если останешься без своей работы? Куда отправишься,
чем займешься?
- Я еще не думал об этом, - ответил я неуверенно.
- Ты умрешь за работой, точно так же, как и я. Клянусь всеми святыми, я не
собираюсь отдавать свое дело в руки этой сицилийской шпаны. Так ты готов мне
помочь или нет?
Честно говоря, я бы предпочел остаться в стороне. То, что Рэйген называл
дружбой, было скорее дружеским знакомством и не более. Однако у него была
племянница по имени Пегги. О ней я расскажу позже. Тогда-то вы поймете, почему я
сказал:
- Хорошо, я буду твоим телохранителем. Или же выделю тебе двух своих
сотрудников. Признаюсь, мне не очень хотелось бы, чтобы вокруг меня свистели пули.
И умирать мне что-то еще не хочется, особенно за работой.
И тем не менее два месяца спустя в жаркий июньский день около шести часов
пополудни я сидел в черном "форде", двигавшемся вслед за голубым "Линкольном
Континенталем" Рэйгена по Стейт-стрит. Незадолго до этого мы вышли из офиса
Рэйгена на 431-й Саут Деаборн; было жарко и душно, и одежда липла к нашим телам.
Лишь несколько человек на улице были в костюмах, а потому мы выделялись из
толпы. Рэйген, одетый как всегда в свой светло-коричневый костюм, при галстуке
желто-зеленого цвета и в шляпе, выглядел невозмутимым; казалось, жара его не берет.
Другим его я и не видел, за исключением того дня в моем офисе.
Когда мы дошли до автостоянки, миновав пару кварталов, Джим сел в свой
автомобиль один (раз в неделю его личный охранник, водитель грузовика на
ипподроме, получал день отдыха, и сегодня был как раз тот день). Мы же - я и Уолт
Пелитер, бывший полицейский из отдела борьбы с карманными кражами, как и
большинство моих сотрудников, - сели в машину сопровождения. Уолт - за руль, я
с карабином в руках и со старым другом, девятимиллиметровым автоматическим
пистолетом под мышкой, сел рядом.
Примерно минут пятнадцать мы двигались совершенно спокойно. Мы проехали
когда-то шикарный район Леви, славившийся роскошными салонами и разноцветной
рекламой, где сегодня осталось несколько захудалых баров да пустые автостоянки,
заросшие сорняком, и направлялись по Стейт-стрит на юг. Наш путь лежал в Беверли,
в респектабельный район, один из тех, где селились состоятельные американцы.
Рэйген и его семья жили там на 107-й Сили, в просторном двухэтажном особняке,
перед которым простиралась широкая лужайка. Последние два месяца в комнате,
расположенной над гаражом, постоянно жил Уолт Пелитер.
Но по дороге в Беверли нам пришлось оказаться далеко не в лучшем районе
города. Это были негритянские кварталы, которым можно было дать одно название -
трущобы. Мы были на западном конце Саут-Сайд Бронзевилля, и черные лица,
провожавшие взглядами шикарный лимузин Рэйгена, не казались нам приветливыми.
В 20 - 30-х годах покойный брат Рэйгена, Фрэнк, возглавлял прославившуюся
жестокостью уличную банду "Кольты Рэйгена". А сформировалась она, как и
большинство уголовных банд в те годы, на базе бейсбольной команды. Фрэнк,
который был одним из сильнейших игроков, предложил местному отделению
Демократической партии услуги своей команды. Они собирали для партии голоса
избирателей, действуя в такой же силовой манере, как и Джим Рэйген, навязывавший
читателям газету "Трибюн", а затем "Геральд и Экзэминер".
Насколько мне было известно, Джим никогда не имел отношения к "Кольтам", и
все же холодок пробежал у меня по спине, когда мы въехали в этот негритянский
квартал, где в 1919 году "Кольты" спровоцировали крупнейший в истории города
межрасовый конфликт. Помню, один из членов этой банды публично высмеял
мягкотелость куклуксклановцев, назвав их "поклонниками черномазых". На улице, по
которой мы сейчас проезжали, еще не в таком далеком прошлом велась настоящая
охота за чернокожими; в них стреляли без предупреждения, их дома поджигали и
взрывали, их лавки и магазины грабили. Затем ареной ответных акций стал
ухоженный белый квартал - тот, куда мы направлялись, - когда чернокожие
ветераны мировой войны, взяв в руки оружие, устроили там побоище со стрельбой в
прохожих, с переворачиванием автомобилей, с разгромом кафе и магазинов. За четыре
дня было убито двадцать белых и четырнадцать чернокожих. Около тысячи человек с
той и другой стороны были ранены. Мой отец, который никогда не имел ничего
общего с расистами, рассказывал мне эту историю много раз. Он всегда приводил ее в
качестве примера жестокости людей по отношению друг к другу. Впоследствии я и
сам имел возможность видеть подобное не раз.
Бронзевилль, по которому мы двигались, производил настолько убогое
впечатление, что, казалось, упомянутые мною погромы происходили здесь не
несколько десятилетий назад, а на прошлой неделе. Двери и окна некоторых
магазинов были заколочены досками, как будто времена Великой депрессии отсюда и
не уходили. Для многих, проживающих здесь так наверное, и было. Редко попадались
работавшие парикмахерские, прачечные, аптеки. Тротуары были полны
разгоряченными, вспотевшими чернокожими в основном мужчинами. Места для
парковки машин были пусты. Это был бедный квартал. Машины проезжали здесь, не
останавливаясь.
Мы же были вынуждены сейчас притормозить. Меня нельзя назвать расистом, но,
когда в районе, подобном этому - бедному, негритянскому, - моя машина
вынуждена останавливаться у светофора, я чувствую себя не в своей тарелке. В душе я
поблагодарил Бога за то, что со мной в эту минуту был многозарядный карабин.
Впереди перед нами, подчиняясь красному сигналу светофора, остановился серый
"бьюик седан". Затем видавший виды зеленый грузовик, кузов которого был закрыт
желто-коричневым брезентовым тентом, проехал справа от меня и Уолта и тоже стал
замедлять ход. Я привстал со своего сиденья.
- Видишь этот грузовик, - сказал я, указывая рукой. Мне пришлось повысить
голос, так как в этот момент недалеко от нас, влево от Стейт-стрит, с грохотом
проносился поезд надземки.
- Чего? - сказал Уолт.
Уолту было около пятидесяти лет, у него была крупная мешковатая фигура и
сонное флегматичное выражение лица. Но, несмотря на это, он был проворным
парнем с острым нюхом и железной хваткой.
- У него нет номеров, - крикнул я.
Уолт напрягся, прильнув к рулю.
- Они останавливаются рядом с Рэйгеном!
И в самом деле, вместо того чтобы проехать дальше до перекрестка, где стоял
серый "седан", грузовик остановился как раз напротив "Линкольна".
Брезентовый полог, закрывавший кузов грузовика, раздвинулся у его левого борта,
и в открывшейся щели показались два винтовочных ствола. Лучи заходящего солнца
блеснули на их темной стали, словно подмигивая нам.
- Проклятье! - выкрикнул я, выскакивая из машины с карабином в руках,
направляя его в сторону грузовика, чтобы открыть огонь. Но чертов карабин молчал! Я
и не подозревал, что эта штука может дать осечку. Так или иначе, курок карабина не
двигался. Я знал, что оружие было заряжено; карабин был не мой, он принадлежал
Биллу Тендлару, одному из моих людей, которого я в тот день подменил. Однако я сам
проверял карабин, он был заряжен, когда я выходил из офиса...
Знойный послеполуденный воздух разорвали выстрелы. Но это были выстрелы не
моего карабина, не моего. Это два черных ствола, выглядывавшие из-за брезентового
тента, палили по машине Рэйгена. Пули вгрызались в металл, вырывая его с клочьями,
однако звука разрывов почти не было слышно; их заглушал грохот надземки.
Впереди, на перекрестке, светофор мигнул зеленым глазом, однако серый "седан",
стоявший впереди автомобиля Рэйгена, не трогался с места. То ли его водитель был
перепуган до смерти (хотя в таком случае он должен был быстрее нажать на газ и
улепетывать), то ли с ним что-то случилось, я сказать не мог. Я смог только
выкрикнуть: "Мразь, подонки", подбежать к грузовику и, выхватив на бегу свой
автоматический пистолет, открыть огонь по тем, кто прятался за этим проклятым
брезентом.
Один из стволов повернулся в мою сторону, ведя по мне ответный огонь. Я
бросился на землю, и в этот момент посыпались осколки ветрового стекла нашего
"форда", в который попали предназначавшиеся мне пули. Я стал отползать влево по
встречной полосе движения к тротуару, рискуя попасть под колеса двинувшегося
навстречу потока автомашин. Несмотря на грохот надземки, я услышал скрип
тормозов, подумав, что было бы совсем некстати распрощаться с жизнью в такой
момент и подобным образом. Но, кажется, я все еще был жив; перекатываясь по
встречной полосе, я продолжал двигаться в сторону тротуара. Но в этот момент
выглядывавшие из-за брезентового кузова грузовика стволы выпустили очередную
порцию свинца в израненный бок некогда шикарного рэйгеновского лимузина. Я
услышал крик, это был голос Джима.
Я тоже закричал, грязно ругаясь, вскочил на ноги и вновь открыл огонь из своего
автоматического пистолета. Уолт, покинув "форд", тоже палил из своего револьвера
по грузовику. Водители двигавшихся автомашин наконец догадались остановиться, и
я, оставшись один на пустой левой полосе движения, стоял, широко расставив ноги, и,
сжимая двумя руками свою пушку, посылал выстрел за выстрелом в сторону зеленого
грузовика. Один из стволов вновь повернулся своим дулом ко мне. Я не смог четко
разглядеть человека, державшего винтовку, он стоял в глубине грузовика, на нем была
белая тенниска, но его винтовка четко была нацелена на меня. Я вновь нырнул вниз и
стал откатываться к тротуару.
Следующий выстрел просвистел у меня над головой, разбив окно аптеки,
расположенной на углу улицы. Находившиеся на тротуаре прохожие с криками
бросились врассыпную, ища укрытия. Лежа, я продолжал вести огонь по грузовику,
осознавая, что мои пули проходят мимо цели, так как я должен был забирать выше,
чтобы не попасть в "Линкольн" Рэйгена, закрывавший от меня нижнюю часть
грузовика. Но я тешил себя надеждой, что какая-нибудь из пуль найдет свою цель...
Затем мой боезапас иссяк; грузовик же тронулся с места, то же самое сделал серый
"седан".
Поезд надземки также унесся прочь. На улице воцарилась тишина, нарушаемая
лишь возгласами местных чернокожих: "Боже мой!", "Кошмар!", "Мама!"
Тот серый "седан", который свернул на Першинг-стрит, имел номера, номера
штата Индиана, хотя ни я, ни Уолт не успели разглядеть цифры. Возможно, кто-то из
прохожих успел это сделать. Грузовик проследовал дальше на юг, по Стейт-стрит,
натужно гудя от быстрого переключения скорости.
Уолт, который также расстрелял все свои патроны, помог мне подняться, и мы
поспешили к "Линкольну".
Джеймс Рэйген, король игорного бизнеса, лежал, откинувшись на сиденье,
пребывая между жизнью и смертью. Его правая рука и грудь превратились в сплошное
кровавое месиво.
- Джим, - позвал я его, просунув голову в окно и склонившись над ним.
Он взглянул на меня, и его маленькие голубые глазки чуть блеснули.
- Ну что, приятель, - он попытался улыбнуться. - Ты был прав. Если они
захотят до тебя добраться, то пойдут до конца.
С этими словами он закрыл глаза, и я не мог в ту минуту сказать, умер он или
лишь потерял сознание.
За год до этого, в мае 1945 года, мне уже приходилось работать на Джима Рэйгена.
Это дело тоже было связано с Синдикатом и дало мне возможность встретиться с
Пегги Хоган.
Я не знал, что она его племянница, когда брался за эту работу. Мы отобедали в
Биньоне, ресторане для деловых людей на Плимут-стрит, в двух шагах от старого
здания, где помещалось мое частное детективное агентство и откуда я все никак не
мог съехать. Он заказал себе копченую пикшу, а я - солонину с капустой. Мы сидели
в отдельном кабинете, попивая кофе.
- Я сделал ошибку, - сказал Рэйген, глядя на кофейную чашку; он принадлежал
к той категории людей, которые способны признавать свои ошибки, но не способны
смотреть при этом в глаза собеседнику. - Я доверился Серителле.
- Я бы не стал называть это ошибкой, - сказал я. - За деньги он готов душу
продать сатане.
- Я знаю, знаю, - ответил Рэйген, махнув рукой. - Пару лет назад я вступил с
ним в партнерские отношения в одном деле.
- Ты имеешь в виду "Блю Шит"?
- Да. Я думал, он действует от своего имени, однако он лишь морочил мне
голову, действуя в интересах Гузика и его команды. Я не против деловых контактов с
этой шайкой, но делать с ними общее дело не хочу.
- Ты думаешь, между первым и вторым есть четкая грань?
- Как тебе сказать, приятель? Я готов принять их где и когда угодно как
клиентов, которые платят мне денежки. Но как партнеры они не вызывают у меня
доверия.
- Ты думаешь, они хотят использовать Серителлу, чтобы прибрать к рукам твой
бизнес? "Континентэл Пресс"?
- Да, черт возьми! Они попытались засунуть руку в мой карман сразу же, как
только я начал сотрудничать с Серителлой, на каждом шагу норовя надуть меня.
Конечно, я не могу одним махом избавиться от них, поэтому я возбудил против
Гузика и Серителлы - этих любителей чужого добра - судебное дело.
- Ты возбудил иск против парней из Синдиката?
- Это моя единственная возможность поставить их на место.
Я покачал головой:
- Все это звучит для меня довольно фантастично.
- Кто они такие, чтобы замахиваться на мою службу информации? Они
поднимают слишком много шума по поводу создания своей - конкурирующей -
информационной службы. Что ж, пусть попробуют!
Я придвинулся ближе к столу.
- Не знаю, как ты хочешь меня использовать, Джим, но после того, как Нитти
пустил себе пулю в лоб, я зарекся выполнять работу, которая так или иначе будет
связана с этими уголовниками.
Он улыбнулся своей скупой улыбкой.
- Ты, насколько я знаю, выполнял роль посредника, когда похитили Гузика и
потребовали за него выкуп?
- Да, но это была не моя идея.
- Я слышал, "Грязный Палец" считает тебя асом в своем деле.
- Это его личное дело. Я предпочитаю, чтобы он восхищался мною на
расстоянии.
Рэйген нахмурил брови.
- Они пытаются запугать моего адвоката, Нат. Ему шлют письма с угрозами,
постоянно звонят по телефону.
- Они хотят, чтобы он отказался от этого дела?
- Да.
- Чем не мудрый совет для меня?
- Обычно на телефонные звонки отвечает его секретарша, молодая женщина. Их
всего лишь двое в офисе - адвокат и она. И они угрожают ей тоже.
- Да, это немного мерзко, не могу не посочувствовать.
Он наклонился над столом, заговорил тихо и спокойно:
- Эта секретарша - моя племянница. Я чувствую здесь особую ответственность:
я устроил ее на эту работу. Ее отец умер в прошлом году. На нем держался весь
семейный бизнес. Я пытаюсь помочь девочке найти свое место в жизни. - Он
вздохнул: - Она славная девчонка, но иногда бывает сумасбродной.
- И ты пытаешься наставить ее на путь истинный, - сказал я.
- Да. Но сейчас меня больше всего беспокоит ее безопасность. В их семье уже
было достаточно трагедий... они потеряли единственного сына во время войны.
Я с шумом втянул воздух:
- Понимаю... Чего бы ты хотел от меня?
- Чтобы ты побыл некоторое время рядом с нею.
- Если речь идет о телохранителе, я бы мог выделить для этого одного из своих
людей.
- Я хочу, чтобы это был ты, Нат. Какая у вас сегодня такса?
- Двадцать пять долларов в день, если же функцию охранника выполняет сам
босс, то есть я, тогда расценка повышается до тридцати пяти. Но даже если ты
наймешь меня в качестве ее телохранителя, я все равно не могу быть с ней рядом
постоянно; мне надо еще вести дела в офисе. Я поговорю с девушкой, побуду с ней
первый день, а потом приставлю к ней своего человека. Я не могу заниматься только
одним делом, ты же знаешь, у нас более шестидесяти клиентов в данный момент.
- Я согласен платить сто баксов в день. Один день в неделю у тебя будет
выходной.
Я вскинул брови.
- Какую работу ты ждешь от меня?
Он слегка пожал плечами.
- Я думаю, что их угрозы по большей части - пустые слова. Эти сицилийские
кретины не решатся переходить дорогу Джиму Рэйгену. Они лишь могут поднимать
шум.
- Когда стреляют, тоже много шума. Он только ухмыльнулся.
- На следующей неделе мы отправляемся в суд, и с этим будет покончено.
- Ты не ответил мне, Джим. Что все-таки конкретно я должен делать?
- Быть рядом с ней. Сделать так, чтобы она чувствовала себя в безопасности.
Обеспечить ее безопасность.
- Ты говорил с ней обо всем этом?
- Да. Сначала она уверяла, что не испытывает страха, и даже слышать не хотела о
том, чтобы ее охраняли. Но затем, подумав, она сказала, что согласна; кто разберет
этих женщин?
- Как ты думаешь, почему она согласилась?
- Она сказала, что слышала о тебе. Как-никак тебя знают в городе.
- Как ее зовут? - спросил я.
- Маргарет.
- Рэйген?
- Хоган. Она дочь младшей сестры моей жены. Маленькая симпатичная
девчонка. Не я, а ты должен платить мне за удовольствие общаться с ней. - Он
поднял указательный палец, его маленькие глазки стали еще меньше. - Это не
значит, что тебе в голову должны лезть дурные мысли, приятель. Не вздумай
приставать к ней.
Они всегда становятся еще большими ирландцами, когда предупреждают тебя о
чем-то.
- За сотню зеленых в день, - сказал я, - я могу оставить свой мужской
инструмент в ящике стола, если тебе так хочется.
- Прекрасно, - он засмеялся, подписывая чек. - Ключ от стола можешь
оставить мне.
Забавно, что я не вспомнил ее, когда услышал ее имя. Но, черт возьми, еще
забавнее было то, что я не сразу узнал ее, когда, войдя в адвокатскую контору на
десятом этаже Фишер-билдинга, застал ее сидящей за пишущей машинкой. Она была
миниатюрной, и первое, что сразу бросалось в глаза, это ее темно-каштановые волосы,
спускавшиеся локонами на накладные плечики желтого в черный горошек шелкового
платья. Оно было слишком шикарным для работы в адвокатской конторе, хотя
интерьер офиса был по-домашнему уютен.
Она повернулась ко мне и сдержанно улыбнулась - так, как улыбаются
посетителям, но спустя мгновение ее улыбка стала открытой и радостной.
- Нат, - сказала она, вставая и протягивая руку, - как давно это было!
Кожа ее лица была от природы бледной и тонкой и казалась полупрозрачной,
вздернутый носик был покрыт едва заметными веснушками. У нее был большой рот,
полные сочные губы, подкрашенные красной помадой, и большие фиалкового цвета
глаза. Ее темные густые брови, вопреки требованию моды, не были выщипаны: их
форма и без того была красивой. Кроме того, природа наградила ее длинными
ресницами и ровными белыми зубами, которым могли бы позавидовать и в Голливуде.
Прибавьте к этому изящную стройную фигуру. На вид ей можно было дать лет
семнадцать, но в действительности ей было около тридцати - об этом можно было
догадаться лишь по нескольким едва заметным морщинкам в уголках глаз.
Она выглядела великолепно, и в 1938 году я с ней однажды переспал. Да, в тот
вечер мы с ней и этим занимались...
- Пегги, - промолвил я изумленно. - Пегги Хоган.
Ее рука, которую она по-мужски протянула мне для приветствия, была гладкой и
теплой. А ее широкая улыбка с ямочками на слегка полных щеках была по-прежнему
очаровательна. Эта улыбка была одной из ее "изюминок".
- Ты по-прежнему частный сыщик, - сказала она.
- А ты по-прежнему милашка, - ответил я.
- Ты говорил мне, чтобы я не ложилась в постель с незнакомыми мужчинами.
- Правда, я сказал тебе об этом слишком поздно, когда уже наступило утро.
Она, продолжая улыбаться, предложила мне стул. Я подвинул его к себе и сел.
Пегги расположилась рядом, за письменным столом.
- Я была взбалмошным, сумасбродным ребенком, - сказала она, словно
повторяя слова своего дяди.
- Я помню.
- У меня было не так много подобных знакомств. Ты был один из числа
избранных.
- Я польщен. Для меня это честь и еще - приятные воспоминания.
Я чувствовал некоторую неловкость. Я невольно вспомнил о событиях того
далекого дня, когда оказался с ней в одной постели, а затем прочел лекцию о
примерном поведении и отправил домой.
Я встретился с ней на одной из вечеринок, состоявшейся на пятом этаже отеля
"Шератон". Я пришел туда вместе со своим приятелем, боксером Барни Россом, с
которым мы выросли а Вест-Сайде, и еще несколькими нашими знакомыми -
спортсменами. Вечеринку устроил Джо Эпстейн, который владел крупнейшей
букмекерской фирмой в Чикаго, принимавшей ставки на бегах. Эпстейн был
толстеньким, внешне тихим и неприметным коротышкой лет тридцати, в очках в
роговой оправе и с намечавшейся лысиной. Это был большой любитель ночной жизни,
и в дни, когда он не посещал ночные клубы, он устраивал у себя "крутые" вечеринки.
У Эпстейна была подружка, она появилась в Чикаго в 1933 году, когда в городе
проводилась Всемирная торговая ярмарка. Она выступала там в качестве танцовщицы,
исполняя "смелые" номера в полуобнаженном виде - девушка из Алабамы со
своеобразным, мелодичным произношением, каштанового цвета волосами, пухлыми
формами и полными губами. Ее звали Вирджиния Хилли, и она производила
впечатление искушенной в жизни женщины. С широкой улыбкой она встречала у
порога гостей Джо, предоставляя им возможность созерцать свою наполовину
обнаженную грудь. Впрочем, ее черное облегающее платье почти не оставляло
простора для мужской фантазии.
- Ты - Нат Геллер, не так ли? - сказала Вирджиния, беря меня за руку. -
Давай подгребай поближе к тёлкам.
- Удивительно, что ты помнишь меня.
- Не притворяйся дурачком, - сказала она, улыбаясь во весь рот. - Ты
отлавливал карманных воров на ярмарке.
- Ты собирала толпы народа, - сказал я, пожав плечами, - а это, в свою
очередь, привлекало карманников.
Она провела меня в апартаменты, выдержанные в модерновом стиле; всю
обстановку составляли диваны без подлокотников и легкие простые стулья. На них
расположились симпатичные девицы примерно двадцатилетнего возраста в
укороченных платьях. Они потягивали виски с содовой, ожидая гостей мужского пола.
В углу надрывался патефон; кажется, это была пластинка с записями Поля Уайтмана.
- Боюсь, что не смогу предложить тебе девчонку, которая смогла бы
конкурировать с Салли Рэнд. - Она продолжала держать мою руку.
- Салли никогда не была моей девушкой, - сказал я. - Мы просто приятели.
- А я слышала, что это не так, - ответила она, растягивая слова, отчего все
сказанное ею приобретало какую-то скабрезность и двусмысленность.
- Последний раз, когда я тебя видел, Джинни, ты была официанткой в "Джо
Плэйс".
Это заведение не имело никакого отношения к Джо Эпстейну. Все официантки,
работавшие там, были смазливы как на подбор, и носили короткие юбки и блузки с уобразным
вырезом. Многие мужчины заходили туда пообедать.
- Именно там Эппи встретил меня, - сказала она с самодовольной улыбкой,
наконец отпустив мою руку.
- Я слышал, - сказал я, кивнув, словно отдавая должное этому ее последнему
приобретению.
- Эппи чудесный парень, настоящий гений, - добавила она.
- Где он достал этих девочек? Они выглядят слишком юными и свежими для
путан.
Барни с приятелями вовсю веселились с девицами; дурачились, громко хохотали,
пили вино, танцевали.
- Любительницы, знающие кое в чем толк, - объяснила она, ведя меня к
расположенному тут же бару, за стойкой которого стоял чернокожий бармен в
красном жилете. - Девочки для вечеринок.
- Ты хочешь сказать, секретарши и студентки бизнес-колледжа?
Она кивнула.
- Выпьешь чего-нибудь?
- Ром, пожалуйста, - сказал я.
- Со льдом?
- Нет, только ром.
- Ром, - сказала она бармену, улыбаясь, и тот подал мне полный бокал.
- Словом, девочки, которые хотят хорошо провести время? - спросил я.
- Некоторые из них могут попросить немного денег, если ты, в свою очередь,
захочешь что-нибудь попросить у них.
- Они выглядят слишком юными для меня. Сама знаешь, есть развлечения, за
которые можно отправиться за решетку.
Она пожала плечами.
- Большинство из этих девочек трудно чем-либо удивить. Все они подрабатывают
на стороне фотомоделями.
- Да?
- Да. Для местных художников, оформляющих разного рода календари. Один
мой друг знаком с владельцами рекламной фирмы.
- Которая распространяет все эти календари?
- Точно. Некоторые из ее постоянных художников находятся в Чикаго, и я
подбираю для них подходящие модели.
- Эти юные красотки как будто сошли с обложек рекламных проспектов, могу
подтвердить.
- Видишь кого-нибудь, с кем хотел бы познакомиться?
- Думаю, да.
И эту девушку звали Пегги Хоган. Она была немного пьяна в тот момент, когда нас
представили, но от этого не менее привлекательна. Она стала рассказывать мне о
своем желании стать актрисой, несмотря на то, что ее семья хочет, чтобы она пошла в
бизнес-колледж, и я слушал. Я сам был достаточно пьян, когда мы добрели до отеля
"Мориссон", где я снимал номер. Впоследствии я не раз с удовольствием вспоминал
об этом эпизоде, запахе ее духов, напоминавшем запах роз. Но тогда, на следующее
утро, я чувствовал себя разбитым, виноватым и выплеснул свое раздражение на нее.
- Тебе должно быть стыдно за себя, - сказал я ей. Она сидела на кровати среди
разбросанной одежды, с расплывшейся косметикой; ее пронзительные голубые глаза
уныло глядели на меня.
- У меня был сообщник, - сказала она, надув губы.
- А я и не говорю, что горжусь собой, - сказал я. Я стоял перед ней, словно
Христос в белых одеждах. - Ты хорошая девочка. Тебе не следует спать с
незнакомыми мужчинами. Ты где, кстати, живешь?
- В Инглвуде.
- Хороший, комфортабельный район, ирландский квартал. Твой отец имеет свое
дело? Она кивнула.
- И он хочет, чтобы ты училась в бизнес-колледже. Значит, ты закончила
среднюю школу.
Она вновь кивнула:
- С отличием.
- Прекрасно. Ты привлекательная девочка, поэтому, наверное, посещаешь
вечеринки каждый день вместо того, чтобы ходить на подготовительные курсы. Тебе
должно быть стыдно.
Она вздохнула.
- Эта жизнь не для тебя. Этот парень, Эпстейн, прожженный букмекер.
- А я думала, что он бухгалтер, - простодушно ответила она.
- Он и есть бухгалтер. Насколько я знаю, он подрабатывает - выполняет заказы
шайки Капоне, помогая Джейку Гузику вести бухгалтерские книги. Словом, помогает
им избежать суда за уклонение от уплаты налогов.
Она слегка улыбнулась:
- Я встречала раньше Аль Капоне.
Это было невозможно. Капоне был посажен в тюрьму в 1932 году. Ей же сейчас
было около девятнадцати.
- Мы посещали одну и ту же церковь, - объяснила она. - Я много раз видела
его жену, и один из его телохранителей даже назначил мне свидание.
- Великолепно! Тебя что, привлекает подобная жизнь? Кстати, ты хоть знаешь,
как меня зовут?
Она напрягла свою память, потом произнесла:
- Нэт?
- Тепло. Нат. Никогда не ложись в постель с незнакомыми мужчинами. Меня
зовут Нат Геллер. Я частный детектив и иногда ношу с собой наган.
Она улыбнулась, одарив меня жемчужно-белой улыбкой.
- Действительно?
- Ты считаешь, что все, что было вчера, - в порядке вещей, насколько я
понимаю. Она пожала плечами:
- Я не вижу причины, по которой жизнь должна быть скучной и серой.
- Воспользуйся моим советом, - сказал я, бросая ей ее атласное голубое платье.
- Иди в школу бизнеса, найди работу. Найди мужа. Держись подальше от Вирджинии
Хилли. Она превратит тебя в шлюху.
Мои слова взбесили ее. Она вскочила с кровати и стояла совершенно обнаженная
передо мной, грозно потрясая в мою сторону пальцем.
- Не называй меня шлюхой, ты, вошь паршивая! Я никогда и десяти центов ни у
одного мужчины не брала!
Ее маленькие аккуратные груди вздрагивали при каждом слове. Волосы на ее
лобке были густыми и почти черными, и маленькая черная дорожка поднималась к ее
пупку.
Я стоял перед ней в трусах. Вид обнаженного женского тела невольно
подействовал на меня. Она заметила это, и ее лицо растянулось в улыбке.
- Тебе не кажется, что ты лицемеришь, а, Натан Геллер? Ведь все твои грязные
мысли выдают тебя с головой.
Ее слова смутили меня, и я вышел в соседнюю комнату, чтобы одеться. Пока я
одевался, она тоже привела себя в порядок и вышла ко мне в своем легком атласном
голубом платье, подчеркивавшем упругость ее груди и стройность тела.
- У тебя есть машина? - спросила она.
- Есть, - ответил я, - но она припаркована около моего офиса. Примерно в двух
кварталах отсюда.
- Ты не мог бы отвезти меня домой? Я не хочу толкаться в трамвае в этом, - она
сделала жест рукой, указывая на свое платье, - а на такси у меня нет денег.
- Я могу тебе дать на такси.
Ее лицо приняло жесткое выражение.
- Я не хочу брать никаких денег у тебя, Нэт. Нат.
- Хорошо, я отвезу тебя.
Она слегка улыбнулась, и на ее щеках заиграли ямочки. У нее было лицо ангела и,
черт возьми, божественное тело.
- Извини, я был груб с тобой, - сказал я, когда мы садились в мой коричневый
"форд".
- Все о'кей. Мне приятно, что это тебя волнует.
- Ты должна держаться подальше от этих гангстеров. А также от Вирджинии
Хилл.
- Ты был достаточно любезен с ней.
- Я - другое дело. Мне приходится вращаться среди них. А тебе нужно найти
другой круг общения. Считаю, тебе также не следует обнажаться перед разного рода
фотографами.
- Эта работа приносит неплохие деньги. Времена сейчас тяжелые.
- Я не думаю, что твоя семья бедствует. Уверен, что тебе дают достаточно денег
на карманные расходы.
- Это все, что ты думаешь?
- Я думаю также, что ты избалованная девчонка. Вот что я думаю.
- Да?
- Да. И найди меня, когда повзрослеешь.
- Зачем?
- Чтобы я сам побаловал тебя немного.
И я довез ее до дома, юную Пегги Хоган, и не видел ее с тех пор, хотя время от
времени я вспоминал о ней и запахе ее духов, который напоминал аромат роз.
И вот она была передо мной, в адвокатской конторе, спустя восемь лет, став
старше, но внешне почти не изменившись. Видно было, что она стала мудрее. Таково
было мое первое впечатление. Позже я убедился, что оно было верным.
- Глядя на тебя, я могу сказать, что ты последовала моему совету насчет школы
бизнеса.
- Да, но я еще не нашла себе мужа.
Это "еще" как будто повисло в воздухе. И оно почему-то не вспугнуло меня.
"Стать ее мужем - не самая худшая перспектива для мужчины", - подумал я.
- Ну, зато ты нашла подходящую работу.
Она печально улыбнулась:
- Все это было не так просто. Я работаю здесь чуть больше двух лет.
- Да?
- С того времени, когда у папы случился первый удар. Я попыталась стать
актрисой после того, как закончила школу бизнеса. Снимала квартиру в Тауэр-тауне,
пробовала себя на сцене местного театра.
Я слегка вздрогнул.
- У меня, гм, была как-то в гостях знакомая, которая тоже занималась чем-то
похожим.
- О? Кто?
Я назвал имя, оно ей было знакомо.
- Я видела ее фото! - сказала она, ее фиалковые глаза стали в этот момент еще
больше.
- Я тоже, - добавил я. - Когда ты ушла из театра?
- После смерти отца. У меня пять сестер, Нат, и я самая старшая. Еще у меня был
брат.
- Я знаю. Твой дядя говорил об этом. Я очень сожалею.
Она молча кивнула:
- Джонни был одним из лучших учеников. Он собирался поступать в колледж, но
помешала война.
- Его призвали?
- Да.
- Наверное, твой отец хотел, чтобы сын продолжил семейный бизнес?
- Да, он видел в нем преемника. Отец частенько позволял себе выпить лишнего.
Но когда мы потеряли Джонни, он... он не мог уже остановиться. Дела его шли все
хуже и хуже, и вскоре папа умер. Инфаркт. У него было два инфаркта. Второй он не
перенес.
Она рассказала мне об этом спокойно, ровным голосом, однако глаза ее были
полны слез.
- И твой дядя помог тебе, - сказал я. - Устроил тебя на эту работу.
- Да, - ответила она, смахнув слезу кончиком бумажной салфетки, оказавшейся
у нее под рукой. - Я никогда не использовала знания, полученные в школе бизнеса...
И удивилась, когда обнаружила, что не только не растеряла полученные навыки, но
что мне нравится применять их в работе.
- Это здорово. Я очень рад, что дела у тебя идут хорошо.
- Если бы дела шли хорошо, Нат, тебя бы не было здесь. Не так ли?
- Я полагаю, что так. Ты не могла бы рассказать мне об этих посланиях,
телефонных звонках?
- Я могу показать тебе эти записки, - сказала она, открывая ящик стола. Будучи
аккуратной, она держала их в специальной папке.
Их всего было три; как это обычно делается в таких случаях, буквы были вырезаны
из газетных статей. Стандартными были и угрозы. "Откажись от судебного дела, не то
будет плохо". "Брось это дело, а то отправишься на тот свет". "Найди нового клиента,
иначе умрешь". Ничего оригинального, но игнорировать эти угрозы было нельзя.
- Ни одно из этих посланий не адресовано тебе, - сказал я.
- Большинство угроз, которые мы получаем по телефону, тоже предназначены
мистеру Левинсону. Но время от времени они угрожают и мне.
Казалось, что все это ее не очень тревожит.
- Ты могла бы мне сказать, что они тебе там наговорили по телефону?
- О, ничего особо страшного! Во всяком случае, они не грозились меня убить,
только порезать мне лицо. Что-то вроде этого.
Она по-прежнему была спокойна. И, думаю, это не было позой. Эта маленькая
леди умела держать себя в руках.
- Как ты отнесешься к тому, если я стану твоей "тенью" на какое-то время? -
сказал я. - На неделю, скажем?
Она улыбнулась; на ее щеках вновь появились ямочки.
- Я буду только рада. У меня нет приятеля... в настоящее время. Так что тебе не
придется ломать мой распорядок дня.
- Я думаю, будет лучше, если я пришлю к вам в контору своего человека: он
будет находиться здесь. Я же буду провожать тебя на работу и встречать после
рабочего дня. Мы будем также вместе с тобой обедать и ужинать.
Она вопросительно подняла бровь.
- Твой дядя возместит мне все расходы. Мы с ним заключили соглашение.
- Ты знаешь, я живу сейчас дома. В Инглвуде, и на работу езжу на трамвае.
- Мы разместим тебя в отеле "Мориссон".
- Ты сам сейчас уже там не живешь?
- Живу. Правда, я переехал в другой номер - в период, когда временно отошел
от всех своих дел. Я присматриваю себе подходящую квартиру, но ты же знаешь
нынешнюю ситуацию с жильем.
Она кивнула:
- У тебя найдется лишнее спальное место?
- Да.
- Я могу пожить у тебя?
- Это было бы идеально. Если ты, конечно, доверяешь мне...
- А как насчет того, чтобы доверять мне?
- Это мы выясним позже.
Ту ночь мы провели в одной постели. Она взяла у меня обещание ничего не
говорить ее дяде. Но меня и не надо было просить об этом. Я не сумасшедший. Он мне
платил сто баксов в день, не считая дополнительных расходов, а я вдобавок спал с его
племянницей. "Неплохо же ты устроился, старина", - сказал я себе.
Спустя примерно дня четыре мы, пообедав в ресторане "У Бергоффа", шли не
спеша по Вест-Адамс в направлении нашего отеля, когда неожиданно из переулка
прямо на нас вынырнул какой-то субъект. Он намеревался, видимо, испугать нас. И
ему это удалось. Это был огромный малый крепкого телосложения, с одутловатым
лицом и крючковатым носом. Одет он был в совершенно непотребного вида белоголубой
клетчатый пиджак, из-под которого выглядывала белая тенниска, и в
мешковатые голубые штаны из легкой ткани. Он был похож на вышибалу из какойнибудь
забегаловки.
- Скажи своему шефу, чтобы он отказался от судебного дела, - сказал он Пегги
и показал большим пальцем в направлении переулка, - а то в следующий раз нам
придется разговаривать в другом месте!
По всей видимости, этот громила не обратил на меня никакого внимания. Он не
знал меня. Я тоже не знал его, но не надо было обладать большой проницательностью,
чтобы догадаться, что мы имеем дело с уголовником из шайки Гузика.
Я слегка подтолкнул Пег назад, шепнув ей, чтобы она возвращалась обратно.
Заметив это, громила нахмурился, как будто собираясь задать мне небольшую
взбучку. В руках у него ничего не было, так что я мало рисковал, когда выхватил изпод
плаща свой пистолет и, приставив его к толстому пузу незнакомца, сказал:
- Давай-ка, парень, отойдем в переулок, потолкуем.
Он подчинился, и мы завернули за угол. Я ударил его один раз рукояткой
пистолета по голове, и он, лишившись чувств, повалился, как мешок с опилками, на
землю, прямо посреди мусорных баков. Около уха у него выступила кровь. Я вытащил
у него из-под пиджака револьвер и забросил подальше. Затем я достал одну из своих
визитных карточек и, прежде чем сунуть ее в нагрудный карман верзилы, написал на
ней:
"Пусть Гузик позвонит мне".
На следующее утро Гузик позвонил.
- Ты вчера огрел по голове Грека, - сказал Гузик своим монотонным
бесстрастным голосом.
- В такой одежде, как его, трудно рассчитывать на иное обхождение.
Гузик хрюкнул; похоже, это вызвало у него смех.
- Я был бы очень вам признателен, если бы девушку оставили в покое, - сказал
я.
Я не стал просить его отстать от Рэйгена. Это было бы слишком, да к тому же не
это меня сейчас беспокоило.
- Это твоя девушка? - спросил Гузик.
- Да, моя. Я убью любого, кто дотронется до нее. Последовала длинная пауза.
Затем он сказал:
- Я позабочусь, чтобы ее не трогали.
- Спасибо, мистер Гузик. Гузик снова хрюкнул и повесил трубку. Я тоже повесил
трубку; я почувствовал, что мои руки вздрагивают.
Адвокат, у которого работала Пегги, так и не успел довести дело до суда; он слег с
нервным расстройством. Но Рэйген нашел другого юриста, который начал судебную
тяжбу (в тот момент, когда машина Рэйгена была обстреляна, судебный процесс все
еще продолжался), и взял Пег на работу в свой собственный офис. Теперь мы стали
видеть друг друга от случая к случаю. Она вновь переехала жить к себе домой, на
работе находилась под бдительным оком своего дяди, и это нам обоим совсем не
нравилось.
Вот почему я согласился быть телохранителем Джима Рэйгена и принять участие в
его безнадежной борьбе с Синдикатом: я был, черт побери, влюблен в его племянницу.
Рэйген был жив, но потерял сознание. Однако он истекал кровью и мог умереть от
ее потери, если бы мы с Уолтом Пелитером не предприняли срочных действии.
Я быстро пересек улицу, подошел к расположенной на углу парикмахерской, где
толклись чернокожие, оживленно обсуждая случившееся, указывая пальцами на
изуродованные пулями автомобили. Никто из них не заговорил со мной, возможно,
потому, что я по-прежнему держал в руках пистолет. Рядом была автобусная
остановка, и несколько негритянских юношей забрались на скамейку, чтобы лучше
увидеть стоявшие на проезжей части голубой "Линкольн" и черный "форд".
Полицейские все еще не появлялись. Этот квартал патрулировался не так тщательно
- и это, несомненно, было одной из причин, почему именно он был выбран местом
нападения. Я подбежал к располагавшейся здесь же, на тротуаре, газетной палатке,
дал один бакс мальчишке-продавцу, схватил пачку газет, вновь пересек улицу, открыл
правую, изрешеченную пулями дверь "Линкольна", забрался внутрь и стал обматывать
газетами раненую руку Рэйгена, который был все еще без сознания. Газеты быстро
пропитались кровью.
Затем я оставил Рэйгена с Уолтом и, словно слаломист, огибая машины, водители
которых притормаживали, чтобы посмотреть, что случилось (но не останавливались,
так как белые водители никогда не останавливались в этом черном гетто), добежал до
дверей аптеки и нырнул внутрь. За стойкой меня встретил худощавый, седой
чернокожий аптекарь в белом халате и в очках в металлической оправе. Лицо его
сохраняло невозмутимое выражение, как будто это был не первый случай, когда пули
влетали в окна его аптеки.
- Кто-нибудь уже позвонил в полицию?
Аптекарь кивнул.
- Да, сэр, - сказал он. - Я позвонил.
- Когда они приедут, - сказал я, вручая ему одну из своих визитных карточек, -
передайте им мою визитную карточку и скажите, что я повез раненого в одну из
ближайших больниц.
- Хорошо, - сказал он, продолжая кивать.
- Насколько я знаю, самая ближайшая больница - это Майкл Риз Хоспитэл. Не
так ли?
Он опять кивнул, и я вышел на улицу, ступая по стеклам разбитого окна аптеки.
Майкл Риз Хоспитэл располагалась приблизительно в десяти кварталах от того
места, где мы находились, и нам пришлось развернуться назад, взяв направление на
север. Мы сели в "Линкольн" Рэйгена - у нашей машины было выбито лобовое
стекло и пробита шина, хотя я все же сумел отогнать ее к обочине и припарковать. На
этот раз я сел за руль, а Уолт взял в руки этот пресловутый карабин. Рэйгена мы
усадили между нами; он полулежал, облокотившись на Уолта. Я повернул налево на
Першинг-стрит, и мы понеслись, игнорируя дорожные знаки и сигналы светофора. Я
притормаживал только у перекрестков, а встречные автомашины, скрипя тормозами,
прижимались к обочинам, освобождая нам путь. Затем, проехав пять или шесть
кварталов, я резко свернул налево, на Саут-Парк-авеню, широкую улицу с аллеей
посередине, и игравшие там цветные дети и подростки, вытаращив глаза,
изумленными взглядами провожали проносившийся мимо них изрешеченный пулями
автомобиль, на переднее сиденье которого втиснулись трое белых мужчин.
Сложенный из серого кирпича комплекс больницы Майкл Риз протянулся вдоль
Эллис-авеню, подобно форту, возведенному на чужой территории. Со двора он был
отгорожен от негритянских жилых кварталов лишь Лей-Парком авеню. Центральное
здание, построенное в форме широкой буквы W, и два его главных крыла были
обращены фасадом к Иллинойскому центральному ипподрому, за которым
простиралось озеро. Шестиэтажный больничный комплекс возвышался над
прилегающими черными кварталами, застроенными обветшалыми трехэтажными
зданиями, прилепленными друг к другу и, казалось, лишь по этой причине еще не
разрушившимися. Эта частная больница имела в своем распоряжении достаточно
специалистов, чтобы принимать таких пациентов, как Рэйген. Кабинет экстренной
помощи был переполнен разного рода людьми с улицы, почти исключительно
чернокожими, жертвами драк и стычек, которые были обычным явлением для этих
кварталов. Обитатели белого - ирландского квартала Саут-Сайд - тоже были
пациентами этой клиники; палаты, где они проходили лечение, располагались на
верхних этажах больничного комплекса. Те же чернокожие, которым здесь оказывали
первую помощь, затем продолжали лечение в благотворительной клинике Рид
Мэндел.
Как только мы внесли на плечах раненого Рэйгена, двое санитаров подхватили его
и понесли дальше, в приемное отделение, где его положили на стол для первичного
осмотра и задернули за ним занавеску. Я оставил Уолта с дежурным врачом, а сам
поспешил вниз, на автостоянку, где мы оставили поврежденный "Линкольн" - с
открытыми дверцами и работающим двигателем. Я убрал карабин в багажник; в этом
районе города не следовало оставлять оружие на заднем сиденье автомобиля.
Впрочем, в каком районе Чикаго это можно было делать?
Из телефонной будки, установленной в больничном коридоре, я в первую очередь
позвонил домой Рэйгену. Трубку подняла его жена, Эллен.
- В него стреляли, - сказал я ей, - но он жив. Последовала долгая пауза.
- Где он? - спросила она. Она пыталась говорить спокойно, но чувствовалось,
что это ей дается с трудом.
- Майкл Риз, - сказал я.
Она поблагодарила и повесила трубку. Она не стала расспрашивать о
подробностях случившегося. У нее будет достаточно времени для этого. Я был плохо
знаком с Эллен - я видел ее лишь несколько раз, - но ее нельзя было назвать
наивной. Это я точно мог сказать. И она прекрасно понимала, что рано или поздно с
Джимом могло случиться подобное.
Затем я позвонил к себе в офис. Было уже довольно поздно - почти семь вечера. Я
знал, что моя секретарша, Глэдис Фортунато, уже ушла с работы. Глэдис была
исполнительной девушкой, но только до пяти часов вечера. После этого ее мысли уже
не были связаны с детективным агентством А-1, и кто мог ее винить за это?
Однако Луи Сапперстейн должен был быть на месте. В течение дня он изучал
кредитоспособность клиентов Скоки-банка и сейчас наверняка остался на работе,
чтобы просмотреть кое-какие бумаги. Но чтобы он подошел к телефону, мне нужно
было достаточно долго и настойчиво названивать...
- А-1, - послышался наконец в трубке голос Луи. У него был мягкий баритон.
Настоящий Бинг Кросби, только без его вокального таланта.
- Это твой босс, - сказал я.
- И ты рад лишний раз заявить об этом, - ответил он.
Он всегда реагировал подобным образом, когда я напоминал ему, кто среди нас
был начальником. В начале 30-х годов он был моим боссом - в отделе полиции по
борьбе с карманными кражами; тогда я был только начинающим полицейским
сыщиком. Луи сейчас было где-то около шестидесяти лет, он носил очки в
черепаховой оправе, но по-прежнему оставался в хорошей форме, а профессионализма
ему было не занимать.
- Бросай все, - сказал я ему. - Сегодня ночью тебе придется поработать.
- За это ты мне и платишь? Шестьдесят часов в неделю я не потяну. Ладно,
выкладывай, что у тебя?
- Они всерьез взялись за Джима Рэйгена. Луи, они стреляли по нашим машинам.
- Сволочи! Где? Как это случилось?
Я кратко ввел его в курс дела.
- А сейчас я бы хотел, чтобы ты... - начал я.
- Не теряй времени, - ответил Сапперстейн. - Ты хочешь, чтобы я отправился
на квартиру к Биллу Тендлару в районе Норт Вест Сайд и выяснил, действительно ли
он болен.
Тендлар был моим сотрудником, который сказался больным и которого я
подменил; именно его карабином мне пришлось воспользоваться (а, вернее, не
пришлось).
- Если он не болен, - сказал я, - то скоро станет больным.
- А если болен, - добавил Сапперстейн, - то ему станет еще хуже.
- Ты все правильно понял. Уолт не мог сделать этого. Он вместе со мной был под
пулями.
- А как насчет того водителя грузовика с ипподрома, которому Рэйген дал день
отдыха?
- Его я тоже хочу немного прощупать. Может быть, ты попросишь Ричи сделать
это. Однако чутье мне подсказывает, что это Тендлар. Из тех, кто работает у меня, его
я знаю хуже всех.
- Он тоже служил в отделе по борьбе с кражами, - сказал Луи, - но уже после
того, как мы оттуда ушли. Правда, у меня с ним есть общие приятели. Он пришел к
нам по рекомендации.
- Иуда тоже до поры до времени был предан Иисусу. Это карабин Тендлара дал
осечку, из-за чего я чуть не отправился на тот свет. Найди его. Сядь на него. Мне он
нужен.
- Я достану его тебе, если он еще в городе. - И Луи повесил трубку.
Затем я набрал номер детективного бюро в Центральном полицейском участке и
попросил лейтенанта Друри.
С Биллом Друри я был также знаком по отделу по борьбе с карманными кражами,
но, в отличие от нас, он продолжал там работать. Совсем недавно он был в звании
полицейского капитана в участке Таун-Холл. Затем его и еще нескольких честных
полицейских сняли с работы за то, что они якобы смотрели сквозь пальцы на
существование букмекерских контор на своем участке.
- Друри слушает, - послышался голос в трубке.
- С возвращением, - сказал я ему.
Он засмеялся:
- Я как раз думал, когда ты позвонишь поздравить меня.
- Хорошо, дай мне шанс. Они восстановили тебя на прежней работе в пятницу. И
это твой первый день работы на старом месте.
- Конечно, не самый удачный вариант, - сказал он, - но это лучше, чем
болтаться безработным.
- Ты с которого часа на службе?
- С пяти часов. Ты откуда звонишь? Почему бы тебе не заскочить ко мне на
чашечку кофе?
- Я звоню из Майкл Риз. Если ты приедешь сюда, то я предложу тебе больше, чем
чашку кофе.
- Да?
И я рассказал ему, очень кратко, о том, как была обстреляна машина Рэйгена на
перекрестке Стейт-стрит и Першинг-стрит.
- Гузик, - сказал Друри. В его голосе слышались торжествующие нотки.
- Возможно. Но запомни: на сей раз я не хочу оставить это все на полдороге, не
доведенным до конца...
- Ты уже был сегодня на полдороге, посреди Стейт-стрит, вступив в перестрелку
с двумя молодчиками, - и тебе хочется пойти еще дальше?
- Да, хочется. Приезжай сюда, если можешь.
- А почему бы и нет?
Я присоединился к Уолту в кабинете экстренной помощи, где лежал сейчас
Рэйген. Он был все еще без сознания, с бледным как полотно, лицом, но уже
перевязан. Рядом с ним находился молодой светловолосый врач и средних лет
медицинская сестра-негритянка. Они положили его на каталку и повезли из кабинета
в коридор, к лифту. Одновременно медсестра вливала ему в вену плазму. Мы
последовали за ними. Они вкатили каталку в лифт, и врач, повернувшись ко мне,
спросил:
- Вы кто?
- Я его телохранитель. Хочу надеяться, что вы сделаете свою работу лучше, чем я
сделал свою.
С этими словами я протиснулся в лифт, а следом за мной и Уолт.
- Вам нельзя его сопровождать.
- Не беспокойтесь, - ответил я. Лифт работал без лифтера, и я вежливо спросил
медсестру: - Какой этаж?
- Второй, - ответила та, покосившись на врача. Я нажал кнопку, и лифт стал
подниматься. Мы с Уолтом сидели в конце узкого темного коридора, рядом с дверью,
ведущей в операционную, и распространявшийся вокруг запах дезинфектора
постоянно напоминал нам о том, где мы находимся. Спустя десять минут после того,
как Рэйгена ввезли в операционную, в коридоре показались двое полицейских и
детективов из местного полицейского участка. Детектив, сержант Блэйн, был
мужчиной лет сорока, с большим животом и глуповатыми глазками на круглом, таком
же глуповатом лице. Он сдвинул свою шляпу с круглой плоской тульей на затылок,
как бы давая понять, что хочет получше изучить нас. Хорошее дело. Я и слыхом не
слыхал о нем, а он, оказывается, знал, кто я.
- Геллер, - сказал он с кривой улыбкой, отчего его толстые щеки раздулись еще
больше. - Ты тот парень, который однажды вместе с Витти выступил против своих
братьев-полицейских.
- Не напоминай мне об этом, а то я расплачусь, - ответил я.
Он презрительно ухмыльнулся:
- Никто не любит копов, которые предают своих же.
- Эй, это было двенадцать или тринадцать лет тому назад. И потом, они не были
копами - те двое парней из Вест Сайда, нанятые мэром Сермаком в качестве
телохранителей, о'кей? Может, поговорим о деле? К примеру о том, кто лежит за этой
дверью на операционном столе с простреленной грудью? Или тебе все еще хочется
поболтать на отвлеченные темы?
Он посмотрел на меня так, как будто хотел сплюнуть. Возможно, он это и сделал
бы, но пол больницы выглядел слишком чистым. Вместо этого он поставил двух
полицейских охранять вход в операционную, вытащил маленькую записную книжку,
помусолил карандаш и стал задавать вопросы. Я знал, что рано или поздно нам все
равно придется подробно рассказать о случившемся в официальной обстановке, и я
стал отвечать на его вопросы. Нам ничего больше не оставалось делать.
- Где этот карабин, который не стреляет? - наконец поинтересовался он. Это
фактически был первый вопрос по существу после пяти минут совершенно
бессмысленного разговора.
- В багажнике, - ответил я и бросил ему ключи от машины. - Ты заберешь
машину для осмотра. Не так ли?
- Да, конечно, - ответил он таким тоном, как будто сам об этом думал. Он
спрятал свою записную книжку и ключи от "Линкольна". - Я полагаю, приятели, вам
придется добираться до дома своим ходом.
- Мы отсюда не собираемся уходить, - сказал я. - Мы работаем на Рэйгена.
- О да, я забыл, - ухмыльнулся он. - Вы охраняете его.
- Именно так. И мы будем здесь, или кто-нибудь из моего агентства будет
находиться в больнице, пока Рэйген или члены его семьи не отпустят нас восвояси.
- Послушай, дружище! - Блэйн сделал жест указательным пальцем. - Ты
сейчас пойдешь отсюда прямиком домой. - Он направил большой палец в сторону
полицейских. - Не мешай копам делать свою работу.
- Делай свою работу, - сказал я. - Если, конечно, знаешь как!
Его глупые глазки сузились. Он попытался, в свою очередь, уязвить меня какойнибудь
колкостью, но в этот момент на его плечо легла рука.
- Я думаю, тебе лучше пойти связаться со своим участком и передать им
информацию, - сказал Билл Друри. - А я займусь всем остальным.
Друри не был великаном. Но его широкие плечи и крепкое телосложение
придавали его облику значительность и силу. В отличие от Блэйна, у него были глаза
интеллектуала. Он носил короткую стрижку, и волосы были аккуратно зачесаны
назад. Добавьте к этому портрету крупный, правильной формы нос и волевой
подбородок. Как обычно, Друри был одет с иголочки - в своей темно-синей тройке,
из нагрудного кармана выглядывал кончик белоснежного носового платка. Галстук у
него был светло-голубого цвета с желтым блестящим рисунком. Его, наверное, можно
было назвать самым элегантным полицейским в Чикаго.
Блэйн, который был такого же роста, как и Билли, казался на его фоне лилипутом.
Возможно, он и сам ощущал себя подавленным мощью и силой Друри. Глотнув
воздух, он сказал:
- Да, лейтенант. Мне следует не откладывая передать полученную информацию.
Вы правы насчет этого. - И он потрусил по коридору к лифту.
Друри подмигнул мне и кивнул Уолту. На коричневом костюме Уолта были видны
пятна крови Рэйгена. Такие же пятна были и на моем костюме.
Уолт, извинившись, вышел покурить. Друри отослал одного из полицейских в
конец коридора охранять запасной выход у пожарной лестницы, другому же дал
распоряжение занять пост у лифта.
- Нат, ты меня удивляешь, - сказал Друри. - Ты, кажется, клялся, что никогда
не будешь иметь дела с гангстерами, а сам взялся охранять парня, которого никак не
назовешь невинным агнцем. Что заставило тебя, большого босса, делать подобную
работу?
Я улыбнулся в ответ на его сарказм и ничего не ответил. Я хотел, чтобы Луи успел
взять Тендлара раньше, чем я посвящу полицейских во все детали происшедшего, в
том числе и Билла Друри, являвшего собой приятное и редкое исключение из
полицейской братии.
- Никто другой не подходил для этой работы, - объяснил я.
Это не было ложью. Хотя, конечно, это была и не вся правда. Билл скрестил руки и
прислонился к кирпичной стене.
- Я получил ордер на арест Гузика и Серителлы. А также на Мюррея Хамфрейса,
Джо Баттарса и Хими "Глубокой Глотки".
- Счастье Мангано, что он уже отправился на тот свет, а то ты добился бы ордера
и на его арест.
- Я позаботился бы и о нем, - сказал Друри, приподняв бровь.
- Эти парни, кажется, получают удовольствие, когда их притаскивают на допрос.
- Но не в такой степени, в какой я люблю задавать им вопросы.
Билл ненавидел молодчиков из Синдиката. Это началось еще в начале 30-х годов,
когда он только-только пришел на работу. В отличие от большинства чикагских копов,
Друри оказался в полиции не благодаря связям с каким-нибудь сенатором,
подкупленным Синдикатом, членом городского совета или же судьей. Он добился
этого сам - сдав на "отлично" вступительные экзамены в полицейскую школу. Не
последнюю роль, безусловно, сыграло и его боксерское прошлое: он был в свое время
обладателем звания "Золотые перчатки". Кроме того, его брат Джон был репортером в
"Дейли ньюс" и способствовал росту престижа полицейского департамента в глазах
общественности.
В начале своей карьеры Билл по наивности пытался обращаться с парнями из
Синдиката как с рядовыми гангстерами. Где бы он ни встречал их, даже если это
происходило в каком-нибудь солидном заведении, где они обедали со своими женами
и детьми, он заставлял их вставать лицом к стене и начинал обыскивать как обычных
уголовников. Эти парни в конце концов вынуждены были поинтересоваться, за что
они платят деньги полицейскому начальству, и вскоре Биллу запретили покидать
полицейский участок во время своего дежурства.
Поэтому ему пришлось совершать свои рейды в свободное от дежурства время,
прохаживаясь по центральным оживленным улицам Чикаго. В один из таких дней ему
в руки попался сам Гузик. Это произошло на Стейт-стрит; на глазах у публики,
которая, посмеиваясь и отпуская шуточки, наблюдала за происходившим. Гузик
возмущенно шипел, плевался, топал ногами, поливал Билла нецензурной бранью, но
тот невозмутимо продолжал обыскивать его, приговаривая:
- Еще два слова, Джейк, и я сделаю из тебя отбивную, еще две фразы, и я
вынужден буду отвезти тебя в участок, чтобы ты там посидел и успокоился.
После этого Гузик отправился к судье, и тот предписал Друри не унижать больше
чести и достоинства "примерного гражданина", каковым был назван "Грязный Палец".
Но даже после этого Билл не выпускал из поля своего зрения все, что имело
отношение к Синдикату, и в особенности к Гузику.
- Ты видел, кто это сделал, Нат?
- Я видел лишь неясные силуэты с винтовками в руках. Они были в белых
спортивных рубашках, видимо в теннисках. Я заметил, что руки, державшие оружие,
были оголены. Ты бы не мог отправить туда опытного детектива, чтобы он смог
собрать свидетельские показания?
Друри слегка улыбнулся:
- Я уже послал чернокожего копа, чтобы он опросил очевидцев.
- Прекрасно. Кто это?
- "Пит-Двухстволка".
- Дьявол, он не опрашивать их будет, а перестреляет всех, кто попадется под его
горячую руку. Друри рассмеялся:
- Во всяком случае, они не станут утаивать от него информацию. Мой нос чует,
Нат, что за всем этим стоит Гузик.
- Это запах дезинфектора, Билл.
- Если этот твой маленький пройдоха выкарабкается, - Друри кивнул на дверь
операционной, - то Гузик будет в наших руках.
- Почему ты уверен, что Джим будет сотрудничать с тобой?
- Больше чем уверен. Он уже обращался в прокуратуру штата с соответствующим
заявлением.
- Когда, черт возьми, он это сделал? Друри пожал плечами:
- В мае или в апреле. Сразу после того, как он увидел, что его преследует
автомобиль, и был вынужден спасаться в полицейском участке в Морган-Парке.
- Он никогда не говорил мне об этом. И что он там написал?
- Ничего особенного. Там почти сто страниц, и в основном речь идет о Капоне.
- Капоне! Капоне - это древность. Капоне давно лишился рассудка. Кого он
сегодня интересует?
- Да, откровенно говоря, в его заявлении мало чего можно почерпнуть. Он много
рассказывает о шайке Капоне, не называя конкретных имен. Его обращение в
прокуратуру - это, на мой взгляд, скорее его реакция на их попытку убрать его.
- Иначе говоря, это своего рода предупреждение Синдикату?
Друри кивнул:
- Я тоже так думаю. Ведь свое заявление он положил на стол именно прокурору
Краули, а не кому-нибудь другому.
- А Краули?
- А Краули является близким другом Джорджа Брибера, который, в свою очередь,
тесно связан с Гузиком. Он предупредил их, чтобы они не пытались его преследовать,
- сказал убежденно Друри. - Но они тем не менее предприняли еще одну попытку.
Не так ли? И, насколько понимаю, неудачную.
- Надеюсь, - ответил я. - Хотя Джим ранен довольно серьезно.
- Ты сказал, что в основном у него пострадала рука.
- Пули попали ему также в грудь. Не забывай, он все-таки не в юношеском
возрасте.
Двери операционной распахнулись, и в них появился врач, в забрызганном кровью
халате. Он снял с лица повязку и сказал:
- Кто из вас, джентльмены, представляет семью Рэйгенов?
- Полагаю, что я, - ответил я. - Я работаю на него. Я звонил его жене - она
должна быть здесь с минуты на минуту, если уже не ждет внизу.
Врач тяжело вздохнул. Видно было, что ему пришлось потрудиться.
Он сказал:
- Нам пока похвастаться нечем. Мы лишь остановили кровотечение и сделали
переливание крови. Вся работа еще впереди. Он может лишиться руки. У него
раздроблена ключица. Он останется инвалидом. Могу вам сказать об этом прямо.
- Но он будет жить, доктор? - спросил Друри.
- Раны его достаточно серьезны, джентльмены. Но они не смертельны.
После этих слов врач попрощался, быстрым шагом пошел по коридору и скрылся
за углом.
Друри с улыбкой взглянул на меня.
- Твое беспокойство о здоровье Рэйгена тронуло меня до глубины души, -
сказал я.
Друри тихо засмеялся и сказал:
- Настоящие дела только начинаются.
Рэйген находился в операционной около двух часов. Друри ушел по своим делам,
обещав прислать нескольких наиболее надежных полицейских. Я отправил Уолта
домой и остался один. Примерно в полдевятого вечера появились копы, присланные
Друри. Их было трое; он сказал им, что места дежурства должен буду определять им я.
Теперь мне предстояло решить, куда их поставить. Я оставил двух из них с собой, у
дверей операционной, а третьему дал указание нести вахту снаружи, обращая особое
внимание на прилегающие переулки.
Через некоторое время ко мне подошел главный врач, доктор Герман Сискин. Это
был мужчина средних лет, плотного телосложения, с черными с проседью волосами и
такого же цвета усами. На нем был хорошо сшитый темно-серый костюм и голубой
полосатый шелковый галстук.
- Мистер Геллер, - сказал он, протягивая руку, - насколько я понимаю, вы
отвечаете за безопасность мистера Рэйгена.
- Именно так.
- Факты таковы. Раны мистера Рэйгена обширны и глубоки. Ему уже сделали
пять переливаний крови, ввели пенициллин. Мы пока не знаем, удастся спасти его
правую руку или нет. Все-таки возраст, да и крови он потерял много. Потом еще
последствия шока... В общем, скажу так: здесь, в Майкл Риз, он пробудет достаточно
долго.
- Я догадываюсь.
- Мы уже приготовили для мистера Рэйгена отдельную палату, - сказал он,
показывая на одну из дверей в коридоре, - и мы готовы удовлетворить все его и ваши
требования.
- Спасибо. Но давайте для начала переместим его в палату несколькими этажами
выше.
- Для чего?
- В окно второго этажа можно легко бросить бомбу.
Глаза главного врача расширились.
- Может быть, будет лучше, если мы его разместим вообще за пределами
главного здания? - Затем, словно пытаясь убедить нас обоих, что он беспокоился не
за свою больницу, а за безопасность пациента, добавил: - В таком месте, которое
недоступно для обычных посетителей. Как насчет палаты в отдельном крыле? Там
легче было бы поддерживать меры безопасности. Он кивком головы показал вдоль
коридора налево. - Я предлагаю Мейер Хаус - его предпочитают пациенты ранга
мистера Рэйгена. Это крыло соединяется с главным зданием специальной галереей.
- О'кей, - сказал я. - Давайте взглянем.
Присланные Друри полицейские остались на своем посту, и мы вместе с доктором
Сискином, пройдя через вестибюль и миновав сводчатый проход, вышли в галерею,
ведущую в Мейер Хаус. Там мы сели в лифт и поднялись на третий этаж. Сискин
повел меня по хорошо освещенному, с арочным потолком, коридору; мы остановились
у одной из дверей. За ней располагалась просторная и довольно уютная палата. Она
была обставлена мебелью, выполненной из клена, - обитое узорчатой тканью кресло,
письменный стол, платяной шкаф. Стену украшало электрическое бра. Кроме того,
палата была снабжена ванной комнатой - словом, здесь было все, чтобы больной
чувствовал себя комфортно. Через окно я увидел огороженный железным забором
газон, за которым пролегала Лейк-Парк-авеню и виднелся Центральный ипподром. С
точки зрения безопасности лучшего и желать не надо было. Правда, смущал один
момент: в конце коридора был запасной выход, предназначенный для чрезвычайных
ситуаций.
- Никто в больнице не пользуется этим выходом, - сказал главврач, чуть пожав
плечами.
- Мы поставим здесь своего человека, - сказал я. - В этом крыле есть
собственная кухня?
- Да. Питание в Мейер Хаусе организовано на самом высшем уровне. Этот отсек
как раз был построен для обслуживания состоятельных клиентов. Мистер Рэйген
сможет, когда ему станет лучше, отведать наших омаров, если пожелает. А почему вы
спрашиваете?
- Его могут попытаться отравить.
Он моргнул.
- Я лично могу заверить вас, что главный диетолог сама будет готовить блюда
для мистера Рэйгена.
- То, что вы говорите, это прекрасно, доктор. Но согласитесь ли вы лично
пробовать блюда перед тем, как они будут доставлены в палату к больному?
Его усы чуть дрогнули: видимо, мои слова показались ему оскорбительными. Без
сомнения, они таковыми и были.
- Я не хотел обижать вас, доктор Сискин, я очень признателен вам за готовность
обсуждать со мной меры безопасности. Но я должен предупредить вас о том, что
семья Рэйгенов наверняка будет настаивать на принятии самых строгих мер
предосторожности. Они, по всей видимости, прибегнут к помощи своего семейного
врача. Я сам посоветую им также нанять частных сиделок.
- Почему?
- Потому что у вас здесь большой медперсонал. Если мы не сделаем так, как я
говорю, то тогда любой, кто носит белый халат, сможет проникнуть в эту палату.
- И совсем не обязательно тот, у кого белый халат, - подхватил он, - может
оказаться врачом. Я кивнул в ответ.
- Мы вместе составим список имен. И только по этому списку охрана будет
пропускать к больному.
- Словом, принадлежность к персоналу больницы сама по себе не сможет
гарантировать доступ к нему?
- Можно сказать и так. Мы должны иметь возможность контролировать, кто
входит и выходит из его палаты, так же тщательно, как ваши люди будут следить за
состоянием его здоровья.
- Понятно.
- Только не обижайтесь, доктор, что я намерен не допускать сюда медперсонал.
Я хочу также добиться того, чтобы здесь не было ни одного полицейского.
- Да... Я все понимаю.
Я улыбнулся:
- Родились и выросли в Чикаго, доктор?
Под усами появилось некое подобие улыбки.
- Да, и если вам понадобится моя помощь, к примеру для того, чтобы отвязаться
от копов, дайте мне знать.
- Все, что я бы сейчас хотел от вас, это говорить всем, кто бы ни пришел, что
мистер Рэйген еще не может принимать визитеров. Что его состояние еще достаточно
тяжелое.
- Как долго я должен это делать?
- До тех пор, пока я не скажу, что в этом больше нет необходимости. Или пока не
скажет сам Рэйген. Он мой босс.
Сискин кивнул. Затем он сказал:
- Я нахожусь под большим впечатлением, мистер Геллер. Вы, как мне кажется,
отлично знаете свою работу. Я хочу заверить вас, что мы также хорошо знаем свое
дело.
- Я в этом не сомневаюсь. А что касается меня, я бы на вашем месте не очень
восторгался моей работой. Я тот самый головотяп, который охранял Рэйгена в тот
момент, когда эти молодчики подстерегли его на перекрестке.
Он остался отдать еще несколько распоряжений, а я отправился назад, в главное
здание, где встретил Элен Рэйген и двух ее сыновей, ожидающих у дверей
операционной, охраняемой копами, присланными Друри.
Миссис Рэйген была маленькой пухленькой женщиной с длинными, окрашенными
в черный цвет завитыми волосами. Я не знал, кем она была до того, как вышла замуж
за Джима, - видимо, простой девушкой с городских окраин, посещавшей кружок
хорового пения или что-нибудь в этом роде. Можно было с уверенностью сказать, что
в молодости она была привлекательна - до того, как годы и набранный лишний вес
сделали свое дело. Лицо ее было без всякой меры покрыто косметикой, что придавало
ей клоунский вид - вид женщины, которая когда-то была хорошенькой и пытается
любыми способами сохранить свою привлекательность, применяя все больше и
больше румян и помады. Безнадежное занятие. Она была в черном платье - одеянии,
больше подходящем вдове, нежели жене пока еще здравствующего супруга. На голове
у нее была маленькая, серого цвета шляпка, приколотая к волосам, а на груди -
большая сверкающая брошь.
Ее сын, Джим, был копией своего отца (ему было около сорока лет) - минус очки
и плюс волосы. На нем был темный костюм. Он держал под руку Эллен. Младший сын
- Даниель, юноша лет двадцати, был одет в голубую тенниску и широкие брюки и
выглядел как студент колледжа, каковым он и был. Лицом он походил на мать, но был
выше ее. Даниель, или Дэнни, как звали его в семье, выглядел достаточно
озабоченным, но в то же время видно было, что что-то отвлекало его, он беспокойно
переминался с ноги на ногу.
- Мистер Геллер, - произнесла миссис Рэйген, губы ее подрагивали. - Что я
буду делать, если потеряю своего дорогого мужа?
Сам по себе этот риторический вопрос прозвучал бы несколько глупо, если бы она
не вложила в эту фразу глубокое отчаяние, которое ее охватило.
- Ничто не говорит о том, что вы должны потерять его, - сказал я.
Джим-младший освободил ее руку, она подошла ко мне, словно ища поддержки, и
я обнял ее. От нее пахло пудрой. Ее попытки с помощью косметики отдалить старость
были столь же тщетны и наивны, как и попытки ее мужа противостоять Синдикату. У
них было достаточно денег, и они были в том возрасте, когда еще не поздно
понаслаждаться жизнью. Что им мешало это сделать?
Я успокаивающе похлопывал ее по плечу, и она казалась мне совсем маленькой,
несмотря на ее полноту, - почти ребенком.
Я чувствовал некоторую неловкость, обнимая эту маленькую пухленькую
женщину, которую я почти не знал. Однако вместе с тем я испытывал какое-то
странное, незнакомое чувство теплоты по отношению к ней. Я не знаю, что
испытывают сыновья по отношению к своим матерям, потому что я почти не помнил
своей матери. Наверное, происходившее в моей душе было сродни сыновнему чувству.
Казалось, Дэнни подобных чувств не испытывал.
- Мама, - сказал он каким-то плаксивым, просительным тоном. - Можно я
приду к тебе и папе позже? Доктор сказал, что с ним будет все в порядке. Марджи
ждет меня внизу. Мы собирались сегодня вечером с друзьями собраться у Рикардо.
Если бы он был моим сыном, я бы отлупил его. Однако она, с неожиданной для ее
полноты грациозностью выскользнув из моих объятий, похлопала его по щеке и
сказала:
- Ты молодец, что пришел с нами, Дэнни. Не беспокойся, твой папа обязательно
выздоровеет.
Дэнни сжал обеими руками ее руку и, постаравшись придать своему голосу
больше теплоты, произнес:
- Я знаю, мама, с ним будет все в порядке. Он старый крепкий боец. Им не
удастся его сломить.
Она широко улыбнулась ему, и он, тоже улыбнувшись, махнул ей рукой и
направился по коридору к лифту. Джим, казалось, выглядел обескураженным этой
сценой. Даже два копа, охранявшие вход в операционную, переглянулись.
- Он хороший студент, - сказала она мне с улыбкой, ее лицо светилось
гордостью и счастьем. - Он когда-нибудь станет известным адвокатом, мистер
Геллер.
- Не сомневаюсь, миссис Рэйген.
- Я надеюсь, что его отец доживет до этих дней.
- Я тоже, миссис Рэйген. Я очень сожалею, что не сумел сегодня сделать свою
работу как следует. Мне очень жаль, что я не смог предотвратить его ранение.
Она улыбнулась мне сочувственно и нежно похлопала по щеке - так, как только
что похлопала своего сына. Ни он, ни я не заслужили этого.
Я показал ей и Джиму-младшему приготовленную в отдельном крыле больничную
палату. Она села в кресло, Джим взгромоздился на письменный стол, и я рассказал им
о мерах безопасности, которые я уже предпринял и еще только собирался
предпринять, выразив надежду, что они воспользуются услугами своего семейного
врача.
- Я уверен, что доктор Граф будет рад помочь, - сказал Джим-сын.
- Кроме того, доктор Снэйден тоже в городе, - торопливо произнесла миссис
Рэйген, посмотрев на сына, который кивнул в подтверждение ее слов. - Он был
нашим врачом в Майами на протяжении нескольких лет. - Она посмотрела на меня и
зачем-то добавила: - У нас там есть свой дом.
- Как долго Снэйден собирается пробыть в городе?
- Он хочет найти себе работу где-нибудь в Калифорнии, - сказал Джим. - В
Майами у него дела складывались не совсем удачно: некоторые из его пациентов
перебрались на Западное побережье. Сам он оттуда, там у него есть дом. Он мне
сказал, что пробудет в Чикаго несколько месяцев, улаживая свои дела.
- Прекрасно. Это удача. Если он и ваш второй врач будут работать вместе, это
позволит нам держать под своим контролем процесс выздоровления мистера Рэйгена.
Я хочу, чтобы в эту палату было допущено лишь строго ограниченное число
доверенных лиц, включая медиков.
Миссис Рэйген благодарно улыбнулась мне; это была милая, хорошая улыбка,
несмотря на обильный грим на ее лице.
- Мистер Геллер, - сказала она. - Я могу понять, почему моя племянница
влюблена в вас.
Ее слова заставили меня покраснеть, наверное, впервые за последние десять лет.
- Да? Я об этом ничего не знаю, - сказал я.
- Так же, как и я, - произнес за моей спиной твердый и в то же время
мелодичный голос.
Я повернулся и увидел Пегги Хоган, которая стояла в дверях. Ее фиалковые глаза
были красными от слез, а подбородок подрагивал. На ней было темно-голубое платье в
белый цветочек.
Она проскользнула мимо меня, подошла к своей тете и, положив ей руку на плечо,
сказала несколько успокоительных слов; она также улыбнулась и кивнула Джиму.
Затем она повернулась ко мне и сказала:
- Давай поговорим в холле.
Я последовал за ней. Мы прошли по коридору в холл. Там было несколько стульев
и диванов. Но мы не стали садиться.
- Я очень сердита на тебя, - сказала она; ее нижняя губа дрогнула. - Ты обещал
мне, что больше не будешь выполнять опасную работу. Ты говорил, что все это в
прошлом.
- Так случилось, что... я был вынужден взяться за это задание.
- В тебя стреляют на улице, ты стреляешь в ответ!
- Ты, помнится, говорила, что жизнь не должна быть скучной.
- Я была глупой девчонкой. Меня привлекала опасность.
- Возможно, в этом и есть мой мужской шарм.
Она притянула меня к себе и крепко обняла.
- Нат, Нат, - повторяла она, всхлипывая. Боже, она плакала! Что это могло
означать?
Она чуть отстранилась, продолжая обнимать меня, и взглянула мне в лицо.
Веснушки на переносице придавали ее лицу детское выражение.
- Я очень испугалась за тебя, когда узнала обо всем этом.
- Как ты узнала?
- Луи Сапперстейн. Он позвонил.
- Зачем ему нужно было звонить тебе?
- Он звонил не мне, а тебе, но застал меня. Я ждала тебя. В отеле "Мориссон". У
нас сегодня с тобой юбилей. Ты помнишь?
У нее были ключи от номера.
- О, черт возьми. У меня вылетело это из головы из-за всего этого...
- Ничего. Разреши мне обнять тебя. - И она снова обняла меня.
Я сильно прижал ее к себе. От нее исходил аромат. Это был не запах пудры. Это
были духи "Шанель №5". Я их сам купил ей.
Я взглянул на нее:
- Пег, что хотел Луи?
- Он сказал, что нашел того парня, который тебе был нужен.
- Тендлара?
- Да, кажется. Кто он?
- Парень, который работает у меня. Вернее, работал. Что еще сказал Луи?
- Он сказал, что сидит на этом парне.
Я улыбнулся:
- Хорошо. Что еще?
- Он просил передать тебе, что этот парень чувствует себя не в своей тарелке и
нуждается в специальном лекарстве. - Тут лицо Пегги выразило недоумение. - Еще
он просил передать тебе, чтобы ты был готов накормить этого парня... здесь я не
совсем поняла... Какой-то рыбой.
Я засмеялся. Мне было все понятно. Я собирался позвонить и вызвать в больницу
кого-нибудь из своих людей вместо себя.
- Ты не собираешься находиться рядом с моим дядей? - спросила Пег.
- Я не могу это делать двадцать четыре часа в сутки, Пег... но я постараюсь,
чтобы с ним ничего не случилось.
- Тебе это не удалось сегодня днем. Не так ли?
- Ты осуждаешь меня за это?
- Нет. - Она вновь прижалась ко мне. - Я чуть не умерла от страха, когда
услышала... Я так волновалась за тебя, за дядю Джима. Он для меня много сделал, Нат.
- Кто я, по-твоему, отбивная печенка?
Она поцеловала меня. Страстно и продолжительно.
- Я не почувствовала вкуса отбивной печенки, - сказала она.
- Я тоже, - ответил я и поцеловал ее в ответ.
Она отступила на шаг, поправила платье и спросила:
- Это сделали те самые гангстеры? Да?
- Скорее всего.
- Что мы теперь будем делать?
- Я буду пытаться делать все, чтобы с твоим дядей больше ничего не случилось
- в ближайшем будущем. А затем попробую убедить его продать свою фирму им.
Ее фиалковые глаза потемнели.
- Уступить им?
- Да, уступить. А что еще?
Она потрясла кулаком.
- Ты должен бороться с ними. Так же, как дядя Джим!
- Да, как дядя Джим, который после нескольких переливаний крови лежит в
операционной с раздробленной ключицей и искалеченной рукой.
Она покачала головой:
- Я не верю, что это говоришь ты. Я уверена, что ты хочешь найти тех, кто
стрелял в дядю Джима, кто пытался убить тебя! Разве ты не считаешь, что они должны
быть отданы в руки правосудия?
- О каком правосудии ты говоришь? Они купили всех полицейских, во всяком
случае большинство из них.
- Я не знаю... так не должно быть. Мы должны что-то предпринять.
- Тебе ничего не нужно предпринимать, все, что ты можешь, это оказать
моральную поддержку своим родственникам. Я же буду делать свою работу, пытаться
обеспечить безопасность твоего дяди.
Она, вздохнув, пожала плечами:
- Ты, наверное, прав.
- Но ты разочарована во мне.
- Нет. Совсем нет.
- А как насчет твоей просьбы, чтобы я не брался за опасную работу?
- Здесь другое дело. Здесь личное. Здесь речь идет о нашей семье.
- Все это разговоры.
- Я лишь хочу от тебя... мы... неужели мы не сможем ничего предпринять?!
- Я же не Гэри Купер, милая. Да и кто может сказать про себя, что он Гэри
Купер?
- Гэри Купер, - сказала она, слегка надув губы.
- Я так не думаю, - сказал я. - Мне кажется, его настоящее имя Фрэнк.
Это вызвало у нее улыбку; она приблизилась ко мне и снова обняла. Тут к нам
подошел Джим.
- Папа уже в своей палате, - сказал он. Его лицо было бледным. Видимо, на него
сильно подействовал вид израненного отца. - Он очнулся и хочет видеть мистера
Геллера.
Я отправился туда. Маленькая комната была заполнена людьми. Эллен Рэйген
стояла у кровати, держа левую руку своего мужа, в то время как ему в вену вливали
раствор плазмы, пытаясь таким образом вдохнуть жизнь в этого маленького бледного
ирландца. Эту процедуру выполняла медсестра, в то время как врач что-то писал, сидя
за письменным столом. Он взглянул на нас и сказал:
- Попрошу всех выйти, включая миссис Рэйген. Мы сейчас будем давать
пациенту кислород.
- Дайте мне одну минуту, доктор, чтобы переговорить со своим другом, - сказал
Джим, слегка кивнув мне головой.
- Минуту, не больше, - сказал врач, выходя вместе со всеми из палаты, где
остались медсестра и мы с Джимом.
- На этот раз они попытались убить меня, дружище, - сказал он. И я впервые за
многие годы увидел в его глазах страх. - Я, видимо, конченый человек.
- Нет, совсем нет, - сказал я и кратко рассказал ему о предпринятых мною
мерах предосторожности.
Он улыбался, прищурив глаза, пока я посвящал его в свои планы.
- Ты сможешь защитить мою семью? - спросил он.
- Можешь в этом не сомневаться. Я привлеку всех своих людей для этого.
- Храни тебя Бог, храни тебя Бог.
- Что это за заявление, переданное тобой в прокуратуру штата?
- Я думал, что оно послужит предупреждением этим негодяям.
- Не думаю, что это сработает, Джим.
- Должно, должно. Они знают, что я дал письменное показание под присягой.
- Письменное показание?
- Я дал одну копию Серителле! Остальные находятся у меня в сейфе.
- О чем там идет речь, Джим?
Он улыбнулся своей скупой улыбкой:
- Обо всем. Я назвал все имена, дружище. Все грязные делишки, о которых я так
или иначе знаю. А я знаю не так уж мало. Эти показания своего рода мой страховой
полис.
- Тем не менее это не сработало.
Он мрачно посмотрел на меня:
- Вот этого-то я и не могу понять... Если я умру, если они прикончат меня здесь,
на больничной кровати, эти бумаги будут отправлены федеральным властям!
- О'кей, Джим, о'кей. Но пока не говори об этом никому - ни газетчикам, ни
особенно полицейским.
- Я же сказал, "федеральным властям". Не так ли?
- Да, и я думаю, для этого настанет подходящее время. Коп, который собирается
вести это расследование, один из самых честнейших - Билл Друри, - и он
ненавидит Гузика, возможно, даже больше, чем ты. Он наш союзник. Однако он один
против всех. Когда будешь иметь с ним дело, помни, что ему приходится действовать
во враждебном окружении в своей собственной организации.
- Значит, ты думаешь, я должен посвятить во все это и Друри?
- Думаю, да. А когда ты немного окрепнешь, мы найдем кого-нибудь и на
федеральном уровне.
- Ты знаешь, им все равно не удастся сломить меня, Нат. Я не уступлю.
- Расслабься, Джим.
- Если они убьют меня, мои компаньоны, моя семья продолжат мой бизнес. Они
могут убить еще кого-нибудь, но все равно в моей организации найдутся парни,
которые продолжат борьбу. Я не раз говорил своим сыновьям: если мы будем стоять
плечом к плечу, они не смогут одолеть нас.
- О'кей, Джим. Ты не возражаешь, если мы поговорим об этом позже?
- Ты знаешь, что они мне сказали, Нат?
- Нет. Что они сказали?
- Что первая сотня лет всегда самая трудная. - И этот шестидесятипятилетний
сукин сын подмигнул мне.
Один из детективов моего агентства по фамилии О'Тул появился чуть позже
девяти вечера, чтобы подменить меня. О'Тул, худой, высокий мужчина, был чуть
старше меня. В начале 80-х годов я работал вместе с ним в отделе полиции по борьбе с
кражами. Я доверял ему.
Я оставил Пегги с ее тетей, спустился на первый этаж главного здания и вышел на
улицу. Стоял необычный для второй половины июня прохладный вечер. Слева от меня
была статуя самого Майкла Риза, приземистого человека с усами, о котором я не имел
ни малейшего представления. Легкий ветерок разносил - от соседнего Кили Бревери
- запахи скотобоен и трущоб. Неприятные запахи. Но мне они не мешали, тем более,
что я уже бывал раньше на Саут-Сайд.
Приемные часы закончились, и таксисты развозили своих белых пассажиров. Я
решил тоже поймать такси, хотя не в моих правилах было отдавать свои деньги
таксистам. Однако я спешил: мне нужно было как можно быстрее добраться до
квартиры Билла Тендлара в районе Норт Вест-Сайд, где, наверное, Луи уже потерял
терпение, карауля его. К тому же Рэйген оплачивал в настоящее время все мои
расходы.
Однако свободных такси не оказалось, и, чтобы не ждать, я прошел до клиники
Мэндела, где увидел дешевое маршрутное такси - семиместный "крайслер", в
который в этот момент садились несколько чернокожих. Я подошел и спросил
водителя, тощего негра, лет двадцати пяти, в коричневой армейской униформе, с
которой были содраны все знаки различия, может ли он довезти меня до Сермак Роуд.
- Если есть монеты, проблем нет, - ответил он.
Это означало, что хотя я и был белым, но при наличии денег мог рассчитывать на
место в машине. Я бросил ему десятицентовую монету, и он схватил ее на лету. Затем
я забрался внутрь драндулета. Рядом со мной на сиденье оказался чернокожий
здоровяк, видимо, это был загонщик скота из скотобоен. На сиденьях напротив нас
расположилась смазливая молодая негритянка и ее дородная плечистая мать. В руках
у матери была дамская сумочка, размерами больше похожая на баул. Девушка, чьи
волосы были выпрямлены с помощью химии, нервно улыбнулась мне, а мама, чьи
волосы были спрятаны под желто-голубой косынкой, пристально и чуть презрительно
посмотрела на меня; в этом взгляде было ледяное спокойствие. Я устремил свой взгляд
между ними, на спину пассажира, который сидел рядом с водителем.
Я не часто бывал в районе Бронзевилль, но, когда оказывался там, всегда брал
маршрутное такси и то же самое советовал делать людям из моего агентства.
Маршрутки носились с большой скоростью, но все равно это было безопаснее, чем
околачиваться на тротуаре. И если тебе, к примеру, нужно было ехать по прямой, не
сворачивая в боковые улицы, то маршрутное такси могло доставить тебя в самый
отдаленный район за те же самые десять центов.
Доехав до Сермак Роуд, я рискнул подмигнуть симпатичной негритянке, и она
улыбнулась мне в ответ. Думаю, если бы ее мать заметила это, дома девчонке
пришлось бы выслушать целую лекцию о том, как следует чернокожей девушке
относиться к белому мужчине.
Затем поездом надземки я добрался до окружной железной дороги, добавив еще
двенадцать центов к своим транспортным расходам. Выйдя на Ван Верен и Плимут, я
оказался почти у порога своего офиса. В этот момент мне больше всего хотелось
отправиться в свой номер в "Мориссон" и зарыться в кровать. Я был обессилен. В меня
стреляли, я побывал за рулем простреленного "Линкольна" и вносил в кабинет
экстренной помощи его раненого владельца; мне пришлось разъяснить главному врачу
в Майкл Риз, что такое меры безопасности, я даже совершил поездку на маршрутном
такси. Однако этот день, эта ночь еще не закончились для меня.
Мне нужно было подняться в офис, чтобы перезарядить мой автоматический
пистолет и захватить резиновую дубинку. У нас в одной из комнат стоял ящик с
подобными полезными в работе безделушками - наручниками, кастетами и тому
подобной мелочью. В каждом офисе, я думаю, есть свой набор "подручных средств".
Я подошел к двери офиса, расположенной между входом в ломбард и парадным
подъездом отеля для мужчин, открыл ее, стал подниматься по лестнице, наверное в
тысячный раз думая о том, что нашему детективному агентству давно следовало бы
перебраться в другие, более солидные апартаменты. Правда, мы занимали лучшую
часть четвертого этажа, но все-таки было не совсем удобно заставлять клиентов
подниматься к нам по лестнице. Наша улица не считалась фешенебельной, за
исключением, наверное, клуба "Биньон и Стандард", расположившегося прямо за
углом. И тем не менее мой бизнес процветал. Хотя некоторые "неудобства" в моей
работе были неизбежны.
Он ждал меня, сидя на ступенях лестницы, парень с крючковатым носом и
бледным лицом. Его черные, лоснящиеся волосы были зачесаны назад, в зубах застыла
сигарета, рядом у его ног валялось с десяток окурков. В руках он теребил разодранный
спичечный коробок, пытаясь что-то смастерить из него. На нем был бело-зеленый
клетчатый спортивный пиджак и широкие коричневые брюки. Его одежду дополняли
светло-зеленая рубашка и желто-зелено-оранжевый галстук. Носки его были яркозеленого
цвета с каким-то совершенно несуразным рисунком. Он был обут в
коричневые кожаные туфли. У него был вид профессионального игрока в гольф из
какого-нибудь провинциального клуба, где собираются уголовники.
Я не видел этого парня, которого Гузик в телефонном разговоре со мной назвал
"Греком", с того вечера, когда он неожиданно возник на улице передо мной и Пегги.
Сейчас его глаза сверкнули, когда он увидел меня.
- Не обязательно меня приветствовать, - сказал я, думая о своем незаряженном
и потому бесполезном пистолете.
Он медленно поднялся - подобно тому, как встает из руин дом в замедленных
кадрах кинохроники, прокрученных в обратную сторону. Он вновь сверкнул глазами.
- Мистер Гузик хочет видеть тебя.
Это заявление не подлежало обсуждению.
- Хорошо, - сказал я.
- Прямо сейчас, - сказал он.
- Прекрасно. Где?
- В ресторане.
- О'кей, - ответил я.
Мы прошли молча несколько кварталов. С озера дул легкий летний ветерок.
Несмотря на прекрасный вечер, вид у моего спутника был самый угрюмый. Я
предположил, что Гузик приказал ему не трогать меня или что-то в этом роде, и это
испортило Греку настроение. Впрочем, уже не в первый раз у Грека портилось из-за
меня настроение.
На узкой Федерал-стрит, рядом с клубом Юнион Лиг, располагался Английский
ресторан, где я однажды обедал вместе с самим генералом Чарльзом Гейтсом
Доуэсом, бывшим вице-президентом Соединенных Штатов, спонсором банка
"Сенчури оф Прогресс", одного из крупнейших банков в Чикаго. Доуэс беспокоился за
имидж Чикаго. Он с крайним отвращением отзывался о банде Аль Капоне, называя ее
"шайкой нелегальных иммигрантов", которые своими грязными делами и террором
бросают вызов закону и правопорядку. Мне было интересно, догадался ли Доуэс,
который время от времени обедал здесь, что другая, не менее влиятельная фигура в
городе - Джейк "Грязный Палец" Гузик - сиживал здесь вечерами, раздавая взятки
полицейским капитанам (или сержантам, которые забирали деньги для них), а также
доверенным лицам чикагских политиков разного ранга, включая мэра города.
Джейк Гузик вырос в известном своей преступностью районе Леви. Он был одним
из пятерых сыновей в семье и, как говорили, свои первые пять центов заработал,
выполняя мелкие поручения местных проституток. Будучи подростком, он уже
"работал" в качестве сутенера, а к двадцати годам владел несколькими притонами. Его
коммерческие способности привлекали внимание "авторитетов" района - Джона
Кофлина, по прозвищу "Бэт Хаус", и "Хинки Динк" Хенны, которые обучили Гузика
искусству "подмазывать" политиков и отцов города.
Он попал в Синдикат, как об этом говорили, благодаря своим финансовым
талантам и еще потому, что однажды предупредил Аль Капоне - которого он тогда
почти не знал - о предстоящем визите двух наемных убийц. Позже, когда Джейка
избил известный бандюга Джо Говард, который затем бегал по бару, где произошла
эта стычка, и хвастался, как "заставил маленького еврея хныкать", Капоне вернул
долг. Он подошел к Говарду, уперся своим пистолетом ему в щеку и произнес: "А
теперь похнычь сам, сука". Говард стал молить о пощаде, и Капоне разрядил ему в
лицо всю обойму.
Теперь Капоне, которого выпустили из тюрьмы раньше срока по состоянию
здоровья, стал умственно неполноценным из-за перенесенного сифилиса и доживал
свои дни в собственном доме во Флориде. А Джейк был по-прежнему здесь. Он сидел
за столом, один, в одном из отдельных залов Английского ресторана, рядом с
камином, и поглощал баранью отбивную. Низкий, подсвечиваемый по углам потолок
и развешанные на стенах гравюры с охотничьими сценами создавали особую, уютную
атмосферу. Рядом за столами сидели мускулистого вида телохранители в свободного
покроя костюмах, под которыми скрывались пистолеты. Это были парни, лица
которых ничего не выражали, парни, которые могли пристрелить тебя утром и забыть
об этом к обеду.
Гузик не был похож на убийцу. Он выглядел как процветающий, респектабельный
финансист, каковым он и являлся. Он был полным, круглолицым, маленького роста
человечком. Его глаза, с мешками под ними, скрывались под затемненными очками в
металлической оправе. Его кожа была сероватого цвета, испещренная крапинками и
пятнышками, отчего он казался старше своих шестидесяти лет. На нем был темноголубой
костюм, хорошо сшитый, но довольно простой. Однотонный галстук был
также голубого цвета, чуть светлее костюма. Он медленно и сосредоточенно поглощал
свою баранью отбивную.
По слухам, когда во время одного из банкетов в ресторане Робинсона Капоне,
вытащив из-под стола бейсбольную биту, забил ею до смерти двух членов своей
шайки, Гузик продолжал спокойно поглощать десерт. И когда Капоне, с
окровавленной битой в руках, стал держать речь перед ошарашенной аудиторией,
указывая на убитых и говоря, что это должно научить других держать язык за зубами и
быть преданными, Гузик, говорят, потянув Капоне за рукав, сказал с набитым ртом:
"О'кей, Аль, достаточно, мы тебя поняли".
- Геллер, - произнес Гузик, подняв голову от тарелки и изобразив на своем
заплывшем лице некое подобие улыбки.
- Добрый вечер, мистер Гузик.
Официант в красном пиджаке, чье английское произношение поразило меня почти
так же, как и предвыборное обещание мэра Келли, приготовил для меня столовый
прибор.
- Садись. - Толстый маленький человек жестом пригласил меня за стол. На его
толстых пальцах не было дорогих украшений - лишь одно обручальное кольцо.
- Спасибо, - сказал я и пододвинул к себе стул.
Он кивнул Греку, который сопровождал меня, и тот сел за один из ближайших
столов вместе со своими приятелями-телохранителями.
- Как вы сегодня с Греком пообщались?
- Я не бил его по голове, а он не прикончил меня. Думаю, мы хорошо поладили.
Гузик засмеялся своим хрюкающим смехом.
- Теперь я вижу, почему Фрэнк ценил тебя. Он имел в виду Фрэнка Нитти.
- Как вы узнали, что я отправился в свой офис? - спросил я.
- Я не узнавал. Просто одного человека я отправил туда, а другого - в отель
"Мориссон".
Маленький толстый негодяй продумал все.
- Мистер Гузик, прежде чем мы начнем о чем-либо говорить, я хочу кое-что вам
сообщить. Лейтенант Друри получил ордер на ваш арест.
Гузик слегка пожал плечами.
- Я поговорю со своим адвокатом. Он зайдет в полицейский участок. Завтра или
послезавтра.
- Но сейчас-то вы находитесь в общественном месте...
- Не будь дураком. Геллер. Неужели полиция будет беспокоить меня здесь? Кто
такой Друри, чтобы я боялся его?
Он имел в виду, что Английский ресторан был тем местом, где Гузик
расплачивался с полицией, прокурорами и политическими деятелями всего города.
Откупался от них. Так что он чувствовал себя здесь в безопасности.
- У меня есть работа для тебя, - сказал он, отрезая очередной кусок отбивной.
- Я полагаю, вам известно, что я работаю на Джима Рэйгена, - ответил я как
можно вежливее. - Я не хочу оскорблять вас, мистер Гузик, но есть такое понятие,
как конфликт интересов.
- Ты мне нравишься, Геллер, - сказал он. Не думаю, что это было правдой. Я
был уверен, что он никого и ничего не любил на этом свете, кроме, возможно, своей
семьи, денег и еды. Наверное, подобное можно сказать о многих людях.
- Преданность - важное качество, - продолжал Гузик. - Аль был предан мне,
а теперь я предан ему. Сейчас он там, в Майами, с помутившимся рассудком, и многие
парни считают, что ему больше не надо платить. У нас нет специальной платежной
ведомости на такой случай, но я продолжаю регулярно переводить ему деньги. Это и
есть преданность.
Он проглотил кусок баранины и замолчал, словно ожидая моего ответа. Но я не
знал, что сказать. Я лишь чувствовал на себе взгляд его телохранителей.
- Мы с тобой не друзья, - сказал Гузик. - Я не могу ожидать от тебя какой-то
особой верности. Если ты сделаешь для меня работу, то тогда я могу ожидать этого.
Однако ты и я - скажем так, ты и Фрэнк - понимали друг друга. Чтобы быть
точным, для меня ты тот парень, который однажды оказал мне услугу. Парень,
которому можно доверять. Это не мало. Я не могу сбрасывать это со счетов.
- Вы уже оказали мне ответную услугу, мистер Гузик, - сказал я, имея в виду,
что я просил его оставить в покое племянницу Рэйгена, потому что она была моей
девушкой. - Я не считаю, что вы мне чем-то обязаны.
- Да ладно тебе! Когда эти свиньи похитили меня с целью выкупа, нам нужен
был человек, которому могли доверять обе стороны. Человек, который мог бы
доставить деньги. И когда во время обмена запахло порохом, ты не сдрейфил, не
бросил меня. Ты выручил меня. О таких вещах я не забываю.
Он докончил свою баранью отбивную, когда стрелки на часах показывали чуть
больше десяти вечера, и я подумал, было ли это для него поздним ужином или всего
лишь легкой закуской. Он налил себе чуть-чуть вина, затем подлил немного мне.
- Джим Рэйген - мой друг, - сказал он. - Все это лишь недоразумение.
- Мистер Гузик, я был там. В меня стреляли. Я доставил Рэйгена в госпиталь.
Теперь он останется инвалидом. Извините меня, но это нельзя назвать
недоразумением.
Глаза Гузика прищурились под серыми стеклами очков. Он поднял указательный
палец и направил его на меня, говоря:
- Это сделал не я. Это сделал этот полоумный ублюдок Сигел.
Я почувствовал, как у меня напряглись на лице мускулы:
- Сигел? Багси Сигел?
- Никогда не называй его так. А то он убьет тебя. "Да и ты не любишь, когда тебя
называют "Грязным Пальцем", не так ли, Джейк? Но ты не можешь не замусолить
свой большой палец, изо дня в день пересчитывая банкноты".
- Почему Сигел? - спросил я.
- Сигел хочет, чтобы Рэйген ушел. Он считает, что когда Рэйген уйдет, то и
возглавляемая им "Континэнтэл Пресс" прекратит свое существование. А те, кто
останутся, не осмелятся конкурировать с ним, Сигелом, и его "Транс-Америкэн".
- Я думал, что это была ваша операция. Я думал, что Сигел является вашим
парнем.
- Считается, что он работает на нас и на своих восточных друзей. - Гузик чуть
скривил рот и расстроенно покачал головой. - Это была их идея.
"Скорее всего идея Мейера Лански", - подумал я, но решил не высказывать это
предположение вслух. Я и так узнал от Гузика больше, чем рассчитывал.
- Мне нравится Джим, - сказал он. - У нас есть определенные расхождения.
Но я думаю, мы сможем прийти к согласию.
- Вы имеете в виду намерение купить его фирму?
- Или же стать партнерами. Геллер, ты должен уяснить нашу позицию. В тысяча
девятьсот сороковом году, когда Джим был обвинен в неуплате налогов, его условно
освободили, и суд запретил ему заниматься своим бизнесом - службой информации
о бегах и скачках. Мы управляли "Континентэл Пресс" вместо него. Пока он был
условно осужденным, мы вкладывали деньги в этот бизнес. Нам пришлось поднимать
его фактически заново. Безусловно, "Континентэл Пресс" сейчас процветающее
предприятие, но без нашей поддержки этого бы не произошло. Мы чувствуем, что
имеем право на часть имущества фирмы, основанное на упомянутой мною
задолженности.
- Однако в бухгалтерских книгах вряд ли можно будет найти что-либо имеющее
отношение к этому долгу. И вы не сможете доказать это в судебном порядке.
- Нет, конечно. - Гузик слегка улыбнулся. -
Я получил от Джима извещение о том, что он сам хочет судиться с нами. Но он же
знает, что для меня это проще простого. - Он хмыкнул. - Я приплачиваю всем этим
судьям - почему бы мне тогда не попросить их повернуть дело в другую сторону?
Я отпил из своего бокала.
Гузик тоже сделал глоток и продолжил, как бы по инерции:
- Ты знаешь, как я покупаю судей, Геллер? По весу - как металлический лом.
Мировой судья стоит пять тысяч баксов. Городской судья обойдется тебе в десять
тысяч. Окружному судье придется заплатить пятнадцать тысяч. Ну а федеральный
судья потянет на все двадцать.
- Тем не менее Рэйген возбудил против вас дело в суде. И вам приходится время
от времени давать показания.
Гузик пожал плечами:
- Я не единственный в городе, у кого есть деньги. У Джима они тоже есть.
Судьям все равно, кто платит.
- Я уже советовал ему отойти от дел. Продать фирму вам.
- Вот это мудро. Я думаю, Джим должен понять, что мы - я - не имеем
отношения к тому, что произошло, что он противостоит человеку, у которого мозги
набекрень.
- Вы имеете в виду Сигела?
- Да. Его называют "Багси" не потому, что у него вши или еще что-то в этом
роде. Ты знаешь меня, Геллер. У тебя была возможность немного узнать меня. И ты
слышал обо мне, прежде чем мы познакомились. Разве я лгу, когда говорю, что я
выступаю за серьезный деловой подход? Что моя позиция такова:
зачем убивать человека, когда можно его купить?
- Я слышал об этом, - сказал я.
- Все, чего я хочу, - это переговорить с Джимом. Убедить его сделать разумный
шаг. - Он снова покачал головой. - Эти ирландцы. Я помню, в какую лужу сел Дион
О'Бэньон. У него было около двадцати букмекерских контор, около сорока ночных
баров, около семи десятков зданий. Я был готов выкупить все это. Я предложил ему
сумму с шестью нулями за его имущество. Сказал, что мы будем платить ему две
тысячи зеленых в месяц, возьмем всех его людей в наш Синдикат. Но он не захотел
пойти навстречу, ни на йоту. Таковы ирландцы.
О'Бэньона в конце концов пристрелили. Так что, несмотря на разговоры о деловом
разумном подходе, Гузик фактически намекал, что не остановится перед убийством
Рэйгена, если тот не согласится продать свое хозяйство.
- Что вы хотите от меня, мистер Гузик?
- Я хочу, чтобы ты сделал то, что уже делал для меня. Быть нейтральным
посредником.
- Я не могу быть нейтральным. Я работаю на Джима. Его племянница - моя
девушка. Я это говорю вам прямо, мистер Гузик.
- Я ценю это. Но ты тот парень, которому доверяют обе стороны. Все, что я хочу
от тебя, - передать Джиму, что мы не организовывали никакого покушения. Что это
работа Сигела, что Сигел - сумасшедший и постарается добиться своего. Я не могу
остановить его. Возможно, придет время, и кто-то сможет остановить Сигела. Но
сегодня у него сильная поддержка со стороны его друзей с восточного побережья. Мне
же нужно сохранить с ним деловые хорошие отношения.
- То есть Сигел - это проблема Джима.
- Он может стать и моей проблемой, которую я смогу решить, если Джим
согласится продать нам половину имущества "Континентэл Пресс". Я уверен,
восточные друзья Сигела тогда будут настаивать, чтобы он прикрыл свою "ТрансАмерикэн".
- Согласится ли с этим Сигел?
- У него не будет выбора. Его друзья с Востока не будут особо возражать, если он
захочет все-таки отправить на тот свет Джима Рэйгена. Однако если он выступит
против нас, то это будет равносильно тому, что он выступит против них.
- Я понимаю.
- Подожди. - Гузик сунул руку в карман брюк и извлек оттуда, наверное, самую
толстую пачку денег, какую мне приходилось видеть в своей жизни. Она была
перехвачена широкой резиновой лентой. Он отсчитал пять сотенных бумажек.
Я невольно сглотнул слюну.
- Мне кажется, что носить с собой подобную пачку денег, мистер Гузик, опасно.
Даже для человека, у которого есть телохранители.
- Как раз напротив. Я всегда беру с собой десять или двадцать тысяч. - Он
произнес это так, как будто речь шла о десяти или двадцати долларах.
- С такой суммой баксов я не боюсь, что меня снова захватят в качестве
заложника. Я просто отдам баксы парням, которые захотят меня захватить, и они,
довольные, отправятся восвояси.
- Вы хотите, чтобы за эти пять сотен я сказал Рэйгену о Сигеле?
- Да. И скажи ему: что касается нашего последнего предложения, то мы готовы
удвоить сумму.
- Удвоить?
- Да. Это будет двести двадцать тысяч за пятьдесят один процент акций его
фирмы.
Мне эти деньги показались огромными.
- А что, если он захочет продать все, без остатка?
- Мы предложим справедливые условия. Все, что я хочу, - переговорить с ним и
убедить его в этом.
"А в случае, если переговоры ни к чему не приведут, подкараулить и убить его", -
додумал я про себя.
- О'кей, - сказал я, поднимаясь и пряча деньги в свой бумажник. - Это все, что
вы хотели бы от меня, мистер Гузик?
- Да. Дай мне знать о результатах. Я дам тебе номер телефона.
Он достал из нагрудного кармана картонную карточку и протянул ее мне. На ней
не было ни имени, ни фамилии, только номер телефона.
- Я пошлю Джиму цветы, - сказал он. - Он в Майкл Риз Хоспитэл, насколько я
понимаю. Я лежал там с воспалением легких - десять или пятнадцать лет тому назад.
Хорошая больница. Я попросил, чтобы они разместили меня в отдельном крыле -
Мейер Хаус - из соображений безопасности.
- Да, наверное, - сказал я, засовывая карточку в бумажник, рядом с пятью
сотенными купюрами.
Я уже собирался уходить, когда услышал шум в соседнем зале.
Один из официантов на своем пародийном английском языке говорил: "Вам
нельзя туда, сэр", и чей-то голос отвечал: "Мне-то как раз можно".
И через мгновение перед нами возник Билл Друри, стройный и сильный в своем
безукоризненном голубом костюме.
- Джейк, - сказал он с улыбкой старого лиса, не обращая внимания на мое
присутствие, - встань, пожалуйста. Остальные пусть остаются на своих местах.
- Друри, - сказал Гузик, медленно поднимаясь, - почему ты никак не хочешь
стать разумным? Взгляни правде в глаза.
- И что я увижу, Джейк?
- Ты увидишь, что я всегда награждаю своих друзей и наказываю врагов.
- Встань-ка лучше к этой стене лицом, Джейк.
Серое лицо Гузика стало розовым. Он сказал:
- Тебе это так необходимо?
- О да, - ответил Друри.
- Ты же знаешь, я никогда не ношу оружия. Никогда не носил в своей жизни.
- Откуда мне знать. Вдруг сегодня ты впервые решил взять с собой пистолет?
Может, ты не слышал? Джим Рэйген был сегодня ранен. А ты - один из
подозреваемых. Расставь ноги, Джейк.
Лицо Гузика напряглось, он кивнул своим охранникам, сидевшим за двумя
соседними столами и готовым сорваться с места при первом же сигнале. Но его жест
означал, что они должны оставаться на местах. Он уперся руками в стену, и Друри
обыскал его с ног до головы. Наткнувшись на пухлую пачку денег, он извлек ее и стал
рассматривать, словно это было одно из вещественных доказательств.
- Что это такое, Джейк?
- Деньги. Чуть больше того, что ты сможешь заработать в течение всего года.
Почему бы тебе, как человеку разумному, не разрешить мне поделиться с тобой?
- Ты что, хочешь дать мне взятку, Джейк?
Гузик повернулся к Друри лицом и уставился на него бесстрастным взглядом, за
которым скрывалась ненависть. Он сказал:
- Ты пришел один, лейтенант. Я не думаю, что что-либо сказанное здесь мною
может послужить поводом для ареста. Не так ли?
- Хорошо. Тогда я просто заберу тебя для допроса. О'кей? Я думаю, мы проведем
небольшой тест на детекторе лжи.
- Если мне устроят тест на детекторе лжи, то двадцать самых влиятельных людей
в Чикаго повыпрыгивают из своих окон.
Друри швырнул пачку денег обратно Гузику, и тот схватил и прижал ее к себе.
- Я постараюсь сделать так, чтобы, когда мы будем допрашивать тебя, рядом
было окно, - сказал Друри. - Мне как? Придется принуждать тебя, Джейк, или ты
добровольно пойдешь?
Гузик пронзил его взглядом, и Друри вывел его из зала.
Я последовал за ними, наблюдая, как Друри усаживает Гузика в автомобиль без
опознавательных полицейских знаков, припаркованный у входа в ресторан. За рулем
машины сидел полицейский в униформе.
- Извини меня, Джейк, - сказал вежливо Друри, - я лишь пару минут
переговорю с твоим приятелем.
Он взял меня за руку и отвел в сторону, чтобы нас не слышали.
- Какого черта ты здесь делаешь? - сказал Друри раздраженно.
- Гузик послал за мной своего человека с пушкой. Я решил отправиться
добровольно. Я сегодня уже пострелял вдоволь.
Друри покачал головой:
- Я не знал, что ты здесь, Нат. Я не хотел ставить тебя в сложное положение.
- Спасибо. Только мне кажется, ты сам ставишь себя в сложное положение. Ты
ведь сейчас сцапал Гузика по своей инициативе, на свой страх и риск. Верно?
Друри ухмыльнулся:
- Да, я, конечно, знаю, что мой приятель Джейк сделал Английский ресторан
своей резиденцией. Он и представить себе не может, что какой-нибудь коп осмелится
завалиться к нему сюда.
- Ты еще больший безумец, чем Рэйген, - сказал я, покачивая головой.
- Между прочим, мы нашли этот зеленый грузовик. На Юнион-авеню. Он был
обит изнутри металлическими пластинами.
- Не удивительно, что я никого из них не смог подстрелить. Он кивнул:
- Очевидцы видели двух белых мужчин в теннисках, выскочивших из него.
Больше им ничего разглядеть не удалось. Было темно.
- Хорошо. Это лучше, чем ничего.
- Есть еще кое-что, что тебе понравится меньше: этот твой карабин, который, как
ты сказал, дал осечку?
- Что ты имеешь в виду, говоря "как ты сказал"? Кроме того, это не мой
карабин...
- Чей бы он ни был, он в полном порядке. Сержант Блэйн проверил его сегодня
вечером в полицейском участке. Карабин выстрелил с первого раза.
- Что? Значит, кто-то покопался в нем, Билл! Говорю тебе, он не действовал.
- Хорошо, может быть, и так. Во всяком случае, это не поднимет твои акции. И
если газетчики разнюхают, что ты встречался сегодня вечером с Джейком...
- Наплевать мне на это. Очевидцы видели меня с пистолетом в руке, стрелявшим
по этому проклятому грузовику. Никто не может сказать, что я кому-то продался.
- В Чикаго много чего говорят.
- Да в гробу я их всех видел! Он улыбнулся сочувственно:
- Что касается этих чернокожих, свидетелей происшедшего, то "ПитДвухстволка"
сейчас с ними работает. Он, думаю, кое-что разузнает. Эй, ты
выглядишь паршиво. Почему бы тебе не отправиться домой и не выспаться?
Я вздохнул:
- Неплохая идея. - И я отправился к себе в офис, в то время как Друри
присоединился к своему "приятелю" Джейку, сидевшему в автомобиле без
опознавательных знаков.
Я бы с удовольствием воспользовался советом Друри и завалился бы спать в своей
теплой постели в "Мориссоне". Но у меня еще оставались дела. Мне нужно было
совершить поездку в Нортвест-Сайд. Повидать того парня, чей карабин дал осечку.
Было около полуночи, когда я добрался до Польского квартала около Уикер-Парка,
где жил Билл Тендлар. Выехав на своем голубом "бьюике" на Милуоки-стрит, я затем
свернул на узкую, грязную улицу, в конце которой возвышался огромный
католический собор. Господь имел в этом районе роскошную резиденцию, чего нельзя
было сказать о тех, кто обитал в двух-трехэтажных обветшалых, скособочившихся
домах, которыми была застроена улица.
Я припарковал машину у обочины, среди переполненных мусорных баков, и
вышел на тротуар. Вокруг не было ни души, легкий свежий ветерок ласково дул в
лицо. Но мрачный вид обшарпанных, выкрашенных серой краской зданий мгновенно
рассеял мои приятные ощущения. Я был в недоумении. Я платил своим сотрудникам
неплохие деньги. Да, с жильем в городе было туговато, но Тендлар мог себе позволить
иметь жилище получше. Не шикарное, но получше этого. Дом был погружен во мрак,
лишь на третьем этаже светилось одно окно; оно было задернуто зелеными шторами,
и свет пробивался через оставленные в них щели. Это была комната Тендлара. К
обшарпанной двери подъезда вели ветхие деревянные ступени с проржавевшими,
покосившимися перилами. Дверь была не заперта. Лестничная клетка освещалась
единственной тусклой лампочкой, вмонтированной в позеленевшую от времени
медную оправу, которая с помощью деревянного штатива крепилась к стене.
Подобный осветительный прибор можно было бы продать в других районах города в
качестве антиквариата. Я подошел к ряду почтовых ящиков, висевших на стене, и
нашел инициалы Тендлара на ящике с номером 3-А.
Ступени лестницы, ведущей на второй этаж, скрывались в темноте, "О'кей", -
подумал я про себя, сжимая в руке резиновую дубинку; под плечом у меня висел
пистолет.
Я поднялся на третий этаж, также слабо освещенный, подошел к выкрашенной в
серый цвет двери под номером 3-А и стукнул один раз.
Луи Сапперстейн впустил меня внутрь, приветствовав легкой улыбкой. Рукава его
белой рубахи были закатаны, а красно-голубой в полоску галстук чуть ослаблен; на
лице выступили капельки пота; рубаха под мышками взмокла. Очки сползли на
кончик носа.
- Я уже начал беспокоиться, - сказал Луи вполголоса, закрывая за мной дверь.
- Гузик прислал за мной, - ответил я. - Мне пришлось отправиться в
Английский ресторан для дружеской беседы.
- Черт возьми, не хотел бы я оказаться там. Достойное завершение твоих
сегодняшних приключений. Чего хочет этот маленький монстр?
Я рассказал ему обо всем, в том числе и о том, как Друри прихватил Гузика с
собой. А также о заклинившем карабине, который как ни в чем не бывало начал
стрелять, когда полицейские решили его проверить.
- Что ты думаешь по этому поводу - они "поработали" над этой штуковиной? -
спросил Луи.
- Думаю, да. Без их "помощи" здесь не обошлось. Кому-то очень хочется
вывалять меня в грязи.
- Я не думаю, что у них что-нибудь выйдет.
- Посмотрим. Как у тебя дела? Луи пожал плечами:
- Поначалу я с ним поговорил по-дружески. Когда я пришел, он лежал в постели.
У него сильная простуда.
- Я знаю. Это не мешало ему выходить на работу. Сегодня первый день, когда он
не вышел.
- Все так. Мы с ним потолковали немного. Потом я как раз позвонил твоей
девушке - из телефонной будки у подъезда. Потом я вернулся, и мы посидели у него
на кухне, выпили пива. Затем я завел ему руки за спину и надел наручники. Ему это
очень не понравилось, и он некоторое время шипел и плевался. Затем он поостыл и
стал более приветливым.
- Хорошо, давай посмотрим, что он скажет своему боссу.
- Своему боссу, - фыркнул Луи. - Ты еще валялся в пеленках, когда я своей
дубинкой охаживал уличное хулиганье.
- Возможно, и так, но Тендлар не тебе всучил этот дерьмовый карабин и не тебя
отправил под пули.
- Хороший ответ.
Мы вошли в комнату. Тендлар, парень среднего роста, тридцати с лишним лет,
сидел разутый в серой пижаме на деревянном стуле, который Сапперстейн поставил
прямо посреди комнаты. Тендлар был немного похож на заключенного, привязанного
к электрическому стулу. Его детское лицо выглядело нелепо в обрамлении густой
черной щетины. У него были маленькие голубые глазки; сейчас они были налиты
кровью.
- Геллер, - сказал Тендлар; его голос был охрипшим после многочасовой
перепалки с Сапперстейном. - Ты думаешь, я продал тебя?
- Билл, - сказал я вежливо. - Ты ведь был полицейским. Почему же ты хочешь,
чтобы я доверял тебе?
Я оглядел маленькую запущенную комнатенку. Здесь можно было бы сыграть в
покер, если бы в игре участвовало не больше пяти человек. Застеленная коричневым
пледом софа, покрытый коричневой материей стул, а также два стола на шатких
ножках составляли всю мебель этого жилища. Под ногами у меня лежал видавший
виды зеленый ковер с вконец истершимся ворсом. Маленький коридорчик вел в
темную тесную кухню, где виднелся маленький стол; оттуда Сапперстейн взял стул,
на котором сейчас сидел Тендлар.
- Хочешь пива, Нат? - спросил Сапперстейн.
- Разумеется, - ответил я.
- Он выпил три бутылки пива, - сказал Тендлар почти обиженно, - а мне не
дал ни одной. Здесь очень душно.
Окно в комнате было открыто и задернуто зеленой шторой. Он был прав. Здесь
было слишком душно. Я снял свой пиджак. Его глаза чуть расширились при виде
висевшего у меня под мышкой пистолета. Тендлар знал, что я не часто его носил с
собой.
- Сапперстейн - грубый человек, - сказал я со скрытой иронией, ослабляя
галстук. - Я не представляю, как ты смог выдержать его пытки.
Затем, словно садист, я постучал дубинкой о свою ладонь. Тендлар отреагировал
на этой кривой улыбкой.
- Меня этим не купишь, - сказал он. - Ты не из тех.
- Что значит "не из тех", Билл?
- Не из тех конов, которые пользуются резиновыми дубинками.
- Ты знаешь, Билл, я был и тем коном, и этим довольно долгое время. И за это
время я усвоил для себя одну истину.
Тендлар сглотнул слюну и бодро улыбнулся:
- И какая же это истина, Геллер?
Я тоже улыбнулся:
- Никогда не знаешь, что можно ожидать от человека.
И я ударил его дубинкой наискось по левому плечу. Он взвыл, и это было довольно
громко.
- А теперь, Билл, - сказал я, - если ты будешь поднимать шум, мне придется
заткнуть тебе рот грязным носком. Не думаю, что тебе это понравится. Поэтому веди
себя благоразумно. - И я снова нанес ему удар, теперь уже по другому плечу. - Такто
оно будет лучше. Мы не собираемся будить соседей - хотя, мне сдается, это не тот
дом, куда часто заглядывают полицейские, даже если в этом есть необходимость.
Тендлар сидел на стуле, слезы текли у него по щекам; он беззвучно плакал.
Луи, который до этого был на кухне, подошел ко мне и протянул запотевшую
бутылку пива. Я сделал два больших глотка.
- Как держится Билл? - спросил он.
- Не очень хорошо, - сказал я. - Я думаю, его никто раньше не кормил
серебристым карасем. [На полицейском жаргоне означает - бить резиновой
дубинкой]
- Ты мерзавец, Геллер, - сказал Тендлар.
- Ты знаешь, однажды двое копов из Восточного Чикаго накормили меня этой
рыбкой. Я чуть не выплюнул свои кишки, а глаза у меня едва не выскочили из орбит.
Три дня я ползал на карачках; мое тело было одним сплошным синяком.
- Я не продавал тебя, - сказал он. Я со всего размаха ударил его по правой ноге.
Он снова издал приглушенный крик, затем начал кашлять. Он действительно был
простужен.
- Как парень, которому довелось поработать полицейским, Билл, ты знаешь этот
прием. Хороший - плохой полицейский. Когда один вовсю работает дубинкой, а
другой вежливо увещевает. Мы не считаем тебя глупым парнем, поэтому не будем
применять этот прием. Мы используем его вариацию, которую, я думаю, ты оценишь.
Я отхлебнул из бутылки и передал дубинку Луи.
- Мы будем сегодня оба выступать в роли плохих полицейских, - сказал я, и
Луи ударил его по другой ноге.
- Я не продавал тебя! Я не продавал тебя!
Я схватил его за пижаму и взглянул прямо в его маленькие глазки, которые бегали
от страха, чего я и добивался.
- Слушай меня. Ты, маленький гаденыш. Ты сегодня днем подставил меня,
заставил выбираться из ловушки, которую нам устроили гангстеры для того, чтобы
подстрелить нашего клиента. Но на что ты рассчитывал? Ты, возможно, надеялся, что
меня сегодня подстрелят? Как видишь, я живой. А ты - труп, твоя песенка спета. - И
я резко дернул его за пижаму, отчего стул, на котором он сидел, с треском повалился
на пол, там же оказался и Тендлар. Стул остался цел, и я вновь усадил Тендлара на
прежнее место.
Он дрожал и всхлипывал. Из носа у него текло. Летняя простуда - неприятная
штука.
- Ты труп, если не начнешь говорить, - процедил я сквозь зубы. - Кто купил
тебя? Гузик?
Он раскачивал голову из стороны в сторону, лицо его было мокрое от слез и
соплей, рот полуоткрыт, зубы обнажены, но это не было улыбкой.
- Я представления не имею, кто такой Гузик. Я никогда не встречался с этим
вашим Гузиком.
- Дай-ка мне эту чертову штуковину, - сказал я Луи, и тот вложил мне в ладонь
резиновую дубинку.
- Не надо! - закричал Тендлар. - Я больше этого не выдержу. Я ничего не
знаю. Господи! Клянусь!
- Клянешься? - сказал я. - Клянешься Богом?
- Не бей больше меня.
Я вновь ударил его. Из его груди вырвались стон, кашель и хрип.
Я повернулся к Луи и как бы между прочим сказал:
- Ты знаешь, Луи, мы находимся всего лишь в нескольких кварталах от
семейного гнезда небезызвестного тебе Нитти. Если дует попутный ветер, то можно
спокойно доплюнуть до их порога.
Покончив с пивом, я отдал пустую бутылку Луи и обошел несколько раз вокруг
сидящего Тендлара, постукивая дубинкой о ладонь.
- Хорошее же местечко ты себе выбрал, Билл. Для себя и местных крыс.
- Это... я знаю, что это трущобы, но я в прошлом году развелся. Ты знаешь об
этом. Алименты. Ты знаешь...
- Я плачу тебе не гроши. Алименты или нет, но почему ты живешь в этой грязной
лачуге?
- Сейчас... сейчас трудно найти квартиру.
Я подошел к одному из столов, на котором под пустой пивной бутылкой лежал
последний номер специального газетного выпуска, посвященного лошадиным бегам и
скачкам. Помещенная в нем таблица с номерами лошадей была испещрена цифрами и
пометками.
- Издание одного из наших клиентов, - сказал я, взяв со стола листок и поднеся
его к глазам Тендлара. - Он будет рад узнать, что ты субсидируешь его.
Он постарался взять себя в руки, но дрожащий подбородок не желал его
слушаться.
- Я знал, что ты увлекаешься азартными играми, Билл. Но я не знал, что ты зашел
так далеко. Он сглотнул слюну:
- Ты же знаешь, как это бывает...
- Залез в долги?
Он кивнул.
- И согласился, когда тебе предложили немного заработать.
Он снова судорожно сглотнул:
- Мне нечего сказать. Клянусь, я ничего не знаю.
- Ты боишься, что они убьют тебя, если ты скажешь. Хорошо. Я убью тебя, если
ты не скажешь.
- Ты не убийца.
- Спроси у японцев.
Он выглядел так, как будто собирался снова заплакать.
- Ноя действительно ничего не могу тебе сказать.
- Давай начнем с очевидного. Ты меня продал. Только скажи мне "да". Неважно
- кому.
- Если... если я скажу, что я это сделал... Я не говорю, что я на самом деле сделал
это, Геллер... Но если я скажу, что продал, ты не заставишь меня говорить кому?
- Я не буду заставлять тебя говорить, кто тебе заплатил, Билл. Только лишь
подтверди, что ты меня подставил.
Он опять сглотнул слюну. И, уставившись в пол, кивнул.
- Ты продал меня?
Он продолжал кивать.
- Скажи это, Билл.
- Я продал тебя. Геллер. - Он посмотрел на меня молящим взглядом. - Это
были большие деньги. Ты сделал бы то же самое, окажись ты на моем месте, и я бы не
осудил тебя.
- Сколько, Билл?
Он закашлялся.
- Проклятая летняя простуда, - сказал он.
- Сколько, Билл?
- Пять тысяч баксов.
Я взглянул на Луи. Он приподнял бровь. Это действительно было много.
- Теперь ты вылезешь из долговой ямы, - сказал я.
Он кивнул, добавив:
- И еще останется на всякие расходы.
- Почему ты не скрылся? Ты же знал, что я могу навестить тебя.
- Я не думал, что ты сможешь это сделать... Эта проклятая дубинка. Ты другой
человек.
- Ты очень удивишься, когда узнаешь, каким "вспыльчивым" я могу быть, когда
меня пытаются убить.
- Нет, не удивлюсь.
- Они говорили тебе, чтобы ты никуда не уезжал, Билл?
Он снова кивнул:
- Да... они сказали, что, если я не расколюсь, когда ко мне придут... полицейские,
или ты, или еще кто-то, они добавят мне еще тысячу баксов.
- Шесть тысяч за невыход на работу, - сказал я. - Интересно, Луи, сколько
получили те, кто стрелял?
- Сколько бы они ни получили, - сказал Луи, потягивая пиво, - бьюсь об
заклад, их заставят вернуть деньги назад. Они обмишурились. Рэйген-то остался жив!
- Что верно, то верно, - сказал я, с улыбкой посмотрев на Билла. - А теперь
скажи: кто?
- Что? Ты же говорил...
- Я лгал. Кто купил тебя?
- Не бей меня больше.
- Скажи, и я не буду.
- Ты не захочешь мне поверить.
- А ты постарайся убедить меня.
- Ты подумаешь, что я вру, ты снова меня ударишь.
- Нет, не ударю. Кто?
- Я действительно не знаю. Это все было сделано по телефону.
Я снова ударил его. По левой руке.
- Ты лгун, - прошептал он, закатив от боли глаза.
- Да, мне приходится иногда быть негодяем, - признался я и еще раз ударил его.
- Ты можешь бить меня сколько хочешь, - пролепетал он, рыдая как ребенок. -
Но это правда. Все было сделано по телефону. А деньги отправлены по почте. Я
никого не видел. Они позвонили мне. Я же им не звонил. У меня нет номера их
телефона. Со мной говорил мужчина. Все, что я сказал, правда.
Я посмотрел на Луи. Он пожал плечами.
- Хорошо, - сказал я, швырнув дубинку на софу. - Думаю, на этот раз ты не
лжешь.
Я попросил Луи принести мокрое холодное полотенце и вытер Биллу лицо. Луи
снял с него наручники. Затем я помог ему лечь на софу.
- Тебе предстоит провести два не очень приятных дня.
Он лег на спину, пижама прилипла к его телу, глаза закрыты, руки вытянуты вдоль
тела. Он был похож на труп.
- Тебе придется поболеть немного, - сказал я. - Но не вздумай говорить комунибудь
о том, что мы делали здесь. Мы не касались твоего лица, так что тебе не
придется никому ничего объяснять. Ни слова полицейским, газетчикам, никому.
Никаких телефонных контактов.
Он слегка кивнул.
- И на твоем месте я бы не стал болтаться по городу, - сказал я. - Один день
отлежишься, а затем я жду тебя, как обычно, в офисе.
Он открыл глаза:
- Так я не уволен?
Я посмотрел на Луи и покачал головой. Луи беззвучно смеялся.
- Билл, - сказал я. - Я собираюсь держать тебя у себя в течение ближайшего
месяца или двух. Пока это все не утрясется. Ты будешь получать зарплату и так далее.
Я буду прикрывать тебя, если полицейские или кто-нибудь еще, Уолт Пелитер к
примеру, будут спрашивать о твоей роли во всем этом. Я буду говорить, что ты
хороший парень и чист, как стеклышко. Я не хочу, чтобы репутация моего агентства
пострадала, понимаешь?
Он проглотил комок в горле и кивнул.
- Но ты должен быть готовым к тому, чтобы держаться от меня подальше. Живи в
своей лачуге, получай от незнакомцев деньги за свои сомнительные услуги и жди,
когда я приду к тебе и скажу, чтобы ты навсегда скрылся с моих глаз, не то я
пришлепну тебя.
Он долго и тупо смотрел на меня и наконец сказал:
- Тогда мне можно будет рассчитывать хотя бы на рекомендательное письмо?
В половине второго ночи шикарный холл отеля "Мориссон" казался вымершим.
Несколько бизнесменов возвращались с вечернего приема и, будучи чуть навеселе,
громко переговаривались между собой; хорошо одетый пожилой мужчина в смокинге
и нарядная привлекательная дама в облегающем платье направлялись к лифту;
местный охранник Мэттьюз, полный, плотный мужчина, постоянно пребывавший под
градусом, дремал на диване под пальмой.
Дежурный по гостинице, сидевший за отделанной мрамором и бронзой стойкой,
худой, с рябым лицом и усами, Вильяме совсем был не рад видеть меня. Однако он
постарался ничем не выдать этого.
- Есть что-нибудь для меня?
Он улыбнулся и кивнул, что было не характерно для него. Я ожидал обычный
протяжный вздох человека, который вынужден прислуживать и выполнять поручения
тех, кто находился на социальной лестнице выше, чем он. Вместо этого он довольно
живо повернулся к стенду с ящиками и выложил на стойку кипу записок.
- Репортеры, - сказал он, скосив глаза на горку бумажных листков, и слегка
улыбнулся.
Я просмотрел записки. Дэвис из "Ньюс" звонил через каждый час. Это было
обычным делом. Репортеры буквально следовали за тобой по пятам, когда тебе
случалось оказаться участником события, подобного тому, что произошло сегодня.
- Если вас будут спрашивать, говорить, что вы отсутствуете? - спросил Вильяме
с необычайной учтивостью.
- Да, за исключением Луи Сапперстейна и лейтенанта Друри; для других
полицейских меня здесь нет. Выбросьте эти бумажки. Хорошо?
На лифте я поднялся на двадцать третий этаж и прошел к своему номеру.
Он состоял из довольно просторной гостиной, маленькой кухни и маленькой
спальни. По сравнению с халупой Тендлара, это были роскошные, а главное, уютные
апартаменты.
И еще об одном приятном отличии подумал я, входя в номер: здесь никто не будет
сидеть на стуле в наручниках и ждать, когда я начну охаживать его резиновой
дубинкой.
Однако, как только дверь чуть приоткрылась, я почувствовал, что кто-то ждет меня
там, внутри: свет был включен, я же, уходя, никогда не забывал потушить его.
Машинально я сунул руку под мышку, чтобы выхватить пистолет.
Но тут же, улыбнувшись про себя, я подумал: "Пегги" - и вошел в гостиную.
Там на полу, уткнувшись лицом в ковер, лежал парень: довольно крупного
телосложения, одетый в светлый летний костюм. Он лежал рядом с кушеткой и,
казалось, упал именно с нее. Его голова была в крови, вернее сказать, его затылок был
в крови. Рядом валялись обломки фарфоровой вазы и бумажные цветы. Ваза с цветами
стояла обычно на моем радиоприемнике, находившемся слева от двери.
Я закрыл дверь, одновременно доставая пистолет. Похоже, что этот проклятый
день для меня все еще не кончился.
Я склонился над парнем, чтобы выяснить, жив он или нет, и тут услышал ее голос:
- Нат... я не убила его?
Она стояла в дверях ванной комнаты. На ней по-прежнему было темно-голубое
платье в белый цветочек, как и несколько часов назад в больнице. Ее глаза были таким
же фиалковыми, как и всегда, но сейчас они были широко раскрыты. Ее тонкая
хрупкая ручка, сжимавшая автоматический кольт сорок пятого калибра, дрожала. Ее
всю трясло.
- Он жив, - сказал я, подойдя к ней, забрав у нее оружие и обняв ее. - Что, черт
возьми, здесь произошло?
- Я ждала тебя, - сказала она, глядя мне в глаза так, словно извинялась. - Я
хотела в этот вечер быть с тобой. Я просто не могла оставаться одна после того, что
случилось сегодня с дядей Джимом...
- Я всегда рад видеть тебя, - сказал я. - Но что делает здесь этот приятель? Это
ты грохнула о его голову вазу моей тетушки Минни?
- Я никогда не знала, что у тебя есть тетушка Минни.
- У меня ее нет. Это была казенная ваза. Я просто хочу, чтобы ты чуть
расслабилась.
Ее глаза блеснули.
- Расслабилась?.. Я сидела здесь в течение нескольких часов с этим, как мне уже
начало казаться, мертвым телом, думая, что я убила его, не зная, что предпринять...
Нат... Нат, мне очень страшно.
Я прижал ее крепко к себе и бросил через плечо взгляд на лежавшего на полу
парня.
- Он появился здесь несколько часов назад?
Она чуть отклонилась назад и кивнула:
- Точно не могу сказать, сколько времени он здесь находился. Я пришла около
одиннадцати, и он был уже здесь. Когда я закрыла за собой дверь, он появился в двери
спальни с этим пистолетом. - Она имела в виду кольт сорок пятого калибра, который
я сейчас держал в своей руке. - Он сказал мне, чтобы я не пугалась, что "мы вместе
подождем твоего приятеля". То есть тебя.
- Ну, а как тебе удалось ударить его по голове этой вазой?
- Я была любезна с ним минут пятнадцать - улыбалась, болтала о погоде. Он
улыбался мне в ответ и почти ничего не говорил. Только назвал меня "милашкой". -
Она поежилась. - А затем я спросила его, можно ли мне включить радио. Я сказала,
что мне нравится слушать музыку, и он не стал возражать.
- И он сидел на этой кушетке спиной к тебе, когда ты подошла к
радиоприемнику и треснула его по башке?
- И, видимо, как следует. Он сразу повалился на пол, как мешок с костями. Затем
я взяла его пистолет, чтобы, когда он очнется, быть готовой дать ему отпор, но он так
и не очнулся.
Я измерил взглядом нашего спящего гостя.
- Он ранен довольно серьезно. Ему нужно как можно скорее оказать
медицинскую помощь, иначе мы будем иметь здесь труп.
- Я не могу понять... я лишь ударила его вазой.
- Это тебе не кино, милая. Такой удар по голове в половине случаев оказывается
смертельным.
- Да, но он сам виноват...
Я осмотрел его бумажник. Согласно его водительскому удостоверению, его имя
было Луис Д. Фуско, и он проживал на Саут-Луелла-авеню 7240.
- Я знаю этот адрес, - сказал я, рассматривая водительское удостоверение. -
Только вот откуда он мне известен?
Она чуть приподняла бровь, поглядывая недоуменно то на меня, то на моего
"приятеля" Фуско.
- Ну конечно, - сказал я с улыбкой. - Это адрес Гузика!
Она прищурила глаза:
- Джейк Гузик? Этот "Грязный Палец", из-за которого ранили дядю Джима? -
Она слегка пнула Фуско.
- Гузик живет в многоквартирном доме по этому адресу, - сказал я. - Дом
принадлежит ему. Этот парень, вероятно, один из его личных телохранителей,
который живет в квартире в этом же доме. Я должен был бы догадаться об этом
раньше.
- Почему?
- Гузик несколько часов назад послал за мной. Одного из своих людей -
помнишь того образину, который однажды вылез из подворотни, когда мы
возвращались из ресторана Бергофф? Так вот, его он отправил караулить меня в моем
офисе. Гузик сказал, что другого парня он послал сюда, в "Мориссон". Я думаю, что
они просто забыли дать ему отбой, после того как я встретился с Гузиком. Скорее
всего именно так.
Она посмотрела на меня так, как будто я был восьмым чудом света.
- Ты встречался сегодня с Гузиком?
- Я расскажу тебе об этом позже. Но сначала позволь мне сделать пару звонков.
Я набрал номер дежурного по гостинице, и Вильяме поднял трубку.
- Это Геллер. Пришлите ко мне Мэттьюза.
- Непременно, мистер Геллер.
- Сколько он вам заплатил?
- Извините?
- Сколько вам заплатил этот гангстер, который сейчас отдыхает у меня на полу,
за то, чтобы получить резервный ключ от моего номера?
Он едва не задохнулся:
- Как вы могли только предположить такое?
- У меня сразу вызвало подозрение то, что вы были сегодня чересчур
обходительным, мистер Вильяме. Безусловно, это мог быть Мэттьюз или кто-нибудь
из коридорных. Мне сейчас некогда разбираться. Но если подобное случится снова,
мне придется угостить вас серебряным карасем.
- Чем?
Я оборвал разговор и затем набрал номер телефона, который дал мне Гузик.
- Да, - ответил хрипловатый голос. Это, видимо, был кто-то из его людей.
- Это Геллер. Ваш босс послал своего парня ко мне домой и забыл отозвать его.
Моя девушка съездила ему вазой по голове и, думаю, что теперь нашему гостю
придется наложить несколько швов.
- О! Где вы находитесь? В отеле "Мориссон"?
- Именно так. Мне приятно, что ваши ребята знают о моем местонахождении. Я
отправлю его вниз с местным охранником. Он дотащит его до автостоянки. Вам нужно
будет подъехать с улицы Деарборн.
- Я знаю, где это. Я пошлю кого-нибудь. Примерно через двадцать минут.
- Как вам будет угодно. К утру он может отдать концы, но это ваша проблема.
Я повесил трубку. Она смотрела на меня очень внимательно, ее глаза были чуть
прищурены, в них застыло удивление.
- Как ты говорил с ними? - спросила она.
- Мне приходится по долгу своей работы разговаривать с самыми разными
людьми.
- Нет. Я имею в виду, почему ты говорил с ними так грубо? Ты разве не боишься
их?
- Не боятся только дураки. Но если им позволить помыкать тобой, они не будут
тебя уважать!
- Тебе нужно уважение этих людей?
- Безусловно. Они быстрее оставят тебя в покое, если будут уважать тебя.
Она указала рукой на бесчувственное тело Фуско:
- Это сегодня они оставили тебя в покое?
- Сегодня исключение, - сказал я. - Вторник уже наступил?
- Теоретически.
- Хорошо. - Я вздохнул. - С меня довольно понедельника. Ты хочешь пива?
- Пожалуй, - сказала она.
Я достал пару бутылок из холодильника и наполнил бокалы. Мы сели за стол в
моей маленькой кухне прямо у открытого окна, из которого тянуло прохладой и
доносились звуки уличного движения, и, прихлебывая пиво, стали ждать прихода
Мэттьюза.
Через несколько минут он появился. Краснолицему, с обрюзгшей фигурой
Мэттьюзу было не так-то просто нагнуться, чтобы помочь мне поднять с пола и
вытащить в коридор по-прежнему неподвижного Фуско. Я впервые за этот вечер
взглянул на его лицо; оно было ничем не примечательным, стандартное лицо одного
из крутых парней Гузика.
- По меньшей мере, - сказал, тяжело отдуваясь, Мэттьюз, - ты должен пожать
мне лапу за помощь.
- Кто-то помог этому парню войти в мой номер, - сказал я, пока мы тащили
Фуско к лифту, - и, вполне возможно, это был ты.
- Клянусь, это не я, Нат!
- Хорошо. Тогда почему бы тебе завтра не провести маленькое расследование и
не выяснить, кто это сделал?
Он промолчал.
Я помог слегка озадаченному Мэттьюзу дотащить тело до служебного лифта и
отправил их вниз.
Когда я вернулся в номер, Пегги, опустившись на колени, пыталась с помощью
воды и мыла стереть с ковра пятна крови.
- Этого вполне достаточно, - сказал я, улыбаясь ей. - Остальное сделают
служащие отеля.
Она посмотрела на меня исподлобья:
- Разве в их обязанности входит стирать пятна крови с ковра в номере частного
детектива?
- Да, в том случае, если кто-то из них позволяет какому-нибудь громиле
беспрепятственно входить в его номер.
Я взял ее за руку:
- Ты не хочешь пойти куда-нибудь перекусить? Многие заведения еще открыты...
- У меня нет аппетита после всего, что случилось. Как ты еще держишься на
ногах? Ты выглядишь совершенно измученным.
- Я действительно измотан и намерен проспать до четверга.
- Но, Нат, ты же должен находиться около дяди Джима...
- Это само собой разумеется, милая. Утром там буду находиться я, а в остальное
время - мои самые доверенные люди.
- Но ты как-то говорил мне, что никому не доверяешь, кроме Ната Геллера, и что
на самого себя ты порой смотришь в зеркало с подозрением.
- Верно. Но я не могу один нести круглосуточное дежурство у палаты Джима.
Кроме того, мне еще нужно заниматься делами моего агентства. Иногда тебе просто
необходимо доверять людям, хотя это, может быть, и идет вразрез с твоими
убеждениями.
Я обнял ее.
- Не отправляй меня домой, Нат. Я хочу остаться у тебя этой ночью.
- Я буду только рад этому. Но сегодня я абсолютно ни на что не способен. У меня
лишь хватит сил сбросить одежду и добраться до кровати.
Она обняла меня, положив голову мне на грудь.
- Я и сама сегодня не в форме после всего случившегося с дядюшкой Джимом.
- Не забывай, что и в меня тоже стреляли.
- Я знаю. И ты тоже стрелял в них. Я слышала об этом сегодня вечером от дяди
Джима. Ты вел себя очень храбро.
Мы вошли в спальню.
- Как он выглядел, когда ты уходила из больницы?
Ее лицо потемнело.
- Он был очень бледным, и они давали ему дышать кислородом. Завтра ему
должны прооперировать руку.
- Я надеюсь, они смогут ее спасти, но сомневаюсь, что он будет полноценно ею
владеть. Она грустно покачала головой:
- Я не уверена, что он даже сможет держать ложку. Все это очень печально. Для
него с его активным образом жизни это будет трагедией.
- Давай-ка лучше ляжем в постель.
- Неплохая идея.
У нее была коротенькая голубая ночная рубашка, которую она держала вместе с
другими вещами в ящике моего туалетного столика. Кружевная ночнушка, которая не
скрывала, а, наоборот, подчеркивала красоту ее тела. Один лишь вид Пегги, лежавшей
на моей кровати, наполовину прикрытой одеялом, с темными локонами, свободно
разметавшимися по подушке, мог заставить меня забыть обо всем. Но только не
сегодня. Сегодня я был настолько обессилен, что и помышлять не мог о сексе.
События этого дня продолжали прокручиваться в моей голове. Глаза Пег были
открыты, и она тоже о чем-то думала.
- Я хочу, чтобы ты рассказал мне обо всем, что произошло с тобой сегодня
вечером, - сказала она.
- Мне начать с блондинки или с рыженькой? Она вырвала подушку у меня из-под
головы и запустила в меня.
- О'кей, о'кей, - сказал я. - Ты, наверное, в первую очередь хочешь услышать о
Гузике?
- Да.
Я рассказал ей почти все, кроме эпизода с резиновой дубинкой - мне показалось,
что его можно пропустить. Когда я стал рассказывать, как Друри ворвался в ресторан
во время моей беседы с Гузиком, она спросила:
- Ты веришь тому, что сказал этот ужасный человек? Что этот, как его там...
Багхаус Сигел стрелял в дядюшку, а не он?
Я пожал плечами:
- Это возможно. Сигела называют Багси, его имя Бен. Но думаю, что ему
нравится кличка Багси. Никто из этих гангстеров не любит свои прозвища. Как бы то
ни было, когда тебя называют "Грязный Палец" или "Химми Большая Глотка", ты не
можешь совсем не обращать на это внимания.
- Ты знаешь, я иногда готова сама себя отлупить.
- Ты о чем?
- Я ведь раньше думала, что люди, подобные им, должны... вызывать восхищение,
притягивать.
- Ты, кажется, была на свидании с одним из телохранителей Капоне. Не так ли?
- Он был телохранителем жены Капоне. Очень симпатичный, вежливый человек.
Однако разговорить его было невозможно. Это раздражало меня.
- Но тебя волновала мысль о том, что он носит пистолет.
- Эй, я была тогда впечатлительной, глупой девчонкой. Я восхищалась своим
дядей Джимом, думала, что все, что он делает, является опасным и захватывающим.
- Ты была права, не так ли?
- Пойми меня, Нат. Я никогда не была близка со своим отцом. Он был одним из
тех всепоглощенных своим делом людей, которые живут для семьи, но большую часть
времени пропадают на работе. Хотя я думаю, он любил свою работу, любил корпеть
над бумагами.
- Для мужчины это важно - любить свою работу.
- Ты ведь очень любишь свое дело, Нат. Правда?
- Люблю, если не считать сегодняшний день. Оказаться посреди Бронзевилля под
пулями, вести перестрелку с двумя головорезами - это не совсем то, к чему я
стремлюсь. Но, в общем, мне нравится дело, которым я занимаюсь, - предоставление
услуг по охране, частные криминальные расследования. И я думаю, у меня кое-что
здесь получается. Вместе с тем, эта работа требует и определенных жертв.
- Каких?
- Объясню. Когда ты босс и когда тебе приходится начинать свое дело с самого
начала, у тебя уходит на это почти все время, как, к примеру, у твоего отца. Только он
все же успел жениться на девушке, жившей по соседству. У меня же почти нет
никакой личной жизни.
- Ты имеешь в виду, что тебе тридцать восемь лет и ты до сих пор один?
- Если я в ближайшее время не устрою свою личную жизнь, люди начнут думать,
что я голубой.
Она улыбнулась:
- Скажи, не собираешься ли ты сделать мне предложение?
- Пока нет. После того, как я увидел твое обращение с вазой? Могу побиться об
заклад, что ты с таким же успехом сможешь прихлопнуть кого-нибудь скалкой.
В ответ она опять улыбнулась:
- Если ты все же когда-нибудь спросишь меня... в общем, даже если ты мне
ничего не скажешь, я все равно буду тебя любить.
- Правда? За что же? - спросил я, напрашиваясь на комплимент.
- Ты многому меня научил, на многое открыл глаза.
- Да?
- К примеру, я узнала о том, за какого мужчину я хотела бы выйти замуж. Даже
если это будешь не ты. То, что восхищает меня в тебе, я видела в отце и в дяде Джиме.
Тебя волнует то, что ты делаешь, и ты заботишься о людях.
Я знал одного избитого до синяков парня с Heap Нортвестсайда, который с ней не
согласился бы в последнем, но решил промолчать.
- Ты действительно очень любишь своего дядю Джима. Верно?
- Я как раз хотела об этом сказать... Я всегда чувствовала себя ближе к дяде,
нежели к отцу. Дядя Джим всегда был приветлив, он обращался с нами, детьми, как со
взрослыми.
- А у меня почему-то такое ощущение, что Джим был своего рода "паршивой
овцой" в вашем семействе.
- Я ничего не знаю об этом. Правда, папа не был в большом восторге от бизнеса,
которым дядя занимался.
- Однако ты всегда воспринимала этот бизнес в каком-то романтическом свете.
- Ну, что-то в этом роде. Азартные игры, большие деньги, заголовки в газетах,
мужчины с пистолетами, красивые женщины в мехах.
- Как твоя старая подруга Вирджиния Хилл.
- Между прочим, она сейчас снова в городе.
- Что? - От удивления я привстал на кровати.
- Она сейчас в городе. Гостит у своего друга. Как его звали? Кажется, Джо
Эпстейн. Они, представь, по-прежнему дружны, после стольких лет.
- Ты это все услышала от нее?
- Да. Мы обедали с ней вместе в прошлую пятницу. Она зашла проведать меня.
- Она пришла проведать тебя! - Я схватил ее за руку. - Расскажи мне об этом.
- Ой! Ты делаешь мне больно.
- Извини, - сказал я. - Расскажи мне о вашей встрече.
- Да, в общем, рассказывать не о чем. Она позвонила мне в офис. Я видела ее за
все эти годы всего лишь несколько раз. Она продолжает поддерживать тесные
контакты со своими здешними подругами.
- Что она хотела?
- Вместе со мной пообедать! Нат, что здесь такого?
- Она спрашивала у тебя что-нибудь о твоем дяде? Например, о его дневном
распорядке?
- Нет, - сказала Пег, несколько смутившись. - Зачем ей это?
- Разговор каким-нибудь образом касался твоего дяди?
- Да. Она спросила, как идет его бизнес.
- Что она спрашивала о его бизнесе?
- Ну, к примеру, как сегодня обстоит дело со службой информации о скачках и
бегах. Я сказала, что у дяди все идет отлично, и мы закончили разговор на эту тему.
- И больше ничего?
- Нет.
- Ты уверена?
- Да, я уверена, Нат...
- Хорошая девочка. Помнишь, я тебе когда-то говорил, что Эпстейн был
бухгалтером у Гузика?
Она потерла рукой щеку, в ее глазах появилось беспокойство.
- О... Я забыла об этом... Я с тех пор не видела Эпстейна. Я и о Вирджинии не
вспомнила, пока она не позвонила. Я никак не думала... Ты думаешь, она пыталась
вытянуть у меня информацию о дяде для Гузика? Нат, ты же не думаешь, что я какимто
образом способствовала тому, что они выбрали именно этот день для покушения на
дядю Джима?
- Если ты точно не говорила о распорядке его дня, то нет. Если же ты об этом
говорила, то тогда... да.
- Я ничего такого не говорила. - На секунду она задумалась, очевидно
вспоминая весь свой разговор с Хилл. Затем твердо сказала: - Нет, я не говорила ей
об этом.
- Прекрасно. Держись от нее подальше. Я же предупреждал тебя раньше, и,
надеюсь, мне не придется повторять снова: она испорченный человек.
Пег нахмурила брови, опять о чем-то задумавшись, затем сказала:
- Мне кажется, что это доказывает то, о чем мы говорили.
- Что?
- Что за всем, что случилось с дядей Джимом, стоит Гузик.
- Не обязательно. Он не единственный, с кем контактирует сеньора Хилл. Ты в
курсе карьеры своей бывшей наставницы?
- Да. Об этом много писали в газетах. Она выступает в роли царицы бала на
разного рода приемах, хозяйкой больших вечеринок с участием знаменитостей в НьюЙорке
и Голливуде, в курортных местах на Солнечном побережье.
- Ты когда-нибудь бывала на одном из этих приемов?
- Нат, я даже никогда не была в Голливуде.
- Это чудесное место. Все дома там склеены из картона, и ты можешь пройти
через любую стену.
- Я тебе не верю. Ты все стараешься опошлить. Для меня это - легендарная
страна.
- Ты по-прежнему думаешь о карьере актрисы?
- Нет. Я давно рассталась с этими мечтами. А вот Джинни снималась в кино.
- Действительно? Я, должно быть, пропустил это событие.
- Да. Это была ее единственная роль. Правда, маленькая.
- Как ты думаешь, где она берет деньги?
- Эпстейн и другие ее приятели. У нее одно время был еще один поклонник -
майор Риддл.
Я кивнул:
- Он владеет Плантэйшн-клубом в Молине. Довольно веселое место для
любителей азартных игр.
- У нее все отлично, - сказала Пег, все еще озабоченная мыслями о том, что ее
старая подруга могла использовать ее в своих целях.
- У нее в последнее время был другой сладкий папочка, - сказал я, - парень по
имени Джо Адонис. Она прищурила глаза:
- Он кто? Гангстер?
- Да уж не греческий бог! Она живет на деньги дельцов уголовного мира, моя
крошка. Таких, как Эпстейн и Риддл, которые связаны друг с другом игорным
бизнесом, а также парней вроде Адониса, которые имеют прямое отношение к
заказным убийствам и торговле героином.
Ее глаза округлились.
- Значит, очень может быть, что Джинни добывала информацию для Гузика.
- Совсем не обязательно. Адонис заправляет на Восточном побережье, а
Вирджиния Хилл много лет находилась именно в Калифорнии. Участие в
киносъемках, организация приемов... Она выполняет роль связного, посыльного у
гангстеров. Мотается между Нью-Йорком, Чикаго и Голливудом с кучей денег. Это не
секрет.
- Тогда... Она могла действовать в интересах этого Багси Сигела, когда пришла ко
мне.
- Вполне возможно, если она его знает. Скорее всего, она с ним знакома, так как
этот парень возглавляет на Западном побережье филиал развернутой гангстерами
информации о бегах и скачках. Когда я говорю о гангстерах, я не только имею в виду
местное отделение Синдиката на Западном побережье. Я также имею в виду
гангстеров с Восточного побережья... А там есть крутые ребята, которые и Гузика
заткнут за пояс.
- Ты должен выяснить, Нат.
- Выяснить что?
Она сжала руку в кулак.
- Кто из них - Сигел или Гузик - попытался убить моего дядю!
- По большому счету это не имеет принципиального значения.
- Как ты можешь говорить подобные вещи?
- Да, именно так. Твой дядя должен продать свою фирму, чтобы остаться в
живых. Если он не захочет этого сделать, его обязательно убьют, - если Сигел не
достанет его, то в конце концов его достанет Гузик.
- Ты хочешь сказать, что дядя Джим в любом случае проиграет?
- Нет, отчего же. Он сможет выиграть - и много! Он уже миллионер. Он
выиграет, если продаст свое дело Гузику за большие баксы и уйдет на покой.
- Ты тоже не стал бы бороться за свой бизнес, если бы тебе угрожали?
- Если бы я был шестидесятипятилетним миллионером, не стал бы!
По ее глазам было видно, что какая-то мысль не дает ей покоя. Она сказала:
- Ты знаешь, Вирджиния все еще в городе...
- Держись подальше от нее...
- Она всегда была моей подругой. Я не могу поверить, что она хотела
использовать меня в каких-то... криминальных целях.
- Да, трудно себе представить, что Вирджиния Хилл может использовать кого-то
в криминальных Целях.
Мое замечание вызвало у нее улыбку.
- Почему я люблю тебя? - спросила она, продолжая улыбаться.
- Наверное, все дело во мне?
- Посмотрим, - сказала она, и ее маленькая нежная ручка проскользнула под
мое одеяло.
- Дохлый номер, - сказал я. - Ты вряд ли найдешь там что-нибудь интересное!
- О? А это что?
Она легла на меня и захватила своими губами мои губы. И я сказал всем клеткам
своего тела: просыпайтесь! Мы еще полны сил. Руками я обхватил ее маленькие
плотные ягодицы и крепко прижал к себе. Затем она чуть-чуть приподнялась, и я
вошел в нее. Я не могу передать свои ощущения словами. Это было божественно.
- Мне, наверное, надо что-то использовать, - сказал я, продолжая движения.
- Ничего не надо, - простонала она. - Ты женишься на мне, если я
забеременею.
- Я могу это сделать и без этого, - сказал я.
Потом мы ничего не говорили. Мы наслаждались друг другом. Эта чертовка всетаки
растормошила меня, несмотря на сегодняшнюю пальбу, Джейка Гузика, мой
визит с резиновой дубинкой к Тендлару, гангстера с раскроенным черепом у меня в
номере. Но теперь все это не волновало меня. Я парил в небесах...
Во вторник после полудня, примерно в половине четвертого, Друри заехал за мной
в офис. Он приехал в автомобиле без полицейских опознавательных знаков, и мы
направились на юг на Стейт-стрит в Бронзевилль. Мы остановились в том же квартале,
где за сутки до этого на Рэйгена было совершено покушение, и припарковали машину
недалеко от той самой аптеки с выбитым окном. Сейчас окно наспех было забито
картонным щитом. Темнокожие прохожие бросали на нас враждебные,
подозрительные взгляды: несмотря на то, что наш автомобиль не имел полицейской
атрибутики, всем было очевидно, что мы "фараоны". Друри повел меня в одну из
местных пивных.
Она размещалась в кирпичном здании с обшарпанными и потемневшими стенами.
На них виднелись следы содранных афиш и предвыборных плакатов, на обрывках
которых все еще можно было разобрать слова "судья", "член городского совета",
"мэр". Выше, чуть ли не на полстены, красовалась реклама кока-колы с призывом
отведать этого напитка с неповторимым вкусом. Еще выше деревянными красными
буквами было выведено название самого заведения - "Хай лайф". У входа на
деревянном ящике сидел мальчишка-негр лет десяти. На нем были шляпа-котелок,
клетчатая рубаха и широкие коричневые брюки. На столике перед ним были
разложены мешочки с земляными орехами. На ценнике карандашом было выведено:
пять центов. Я выбрал один из мешочков, протянул торговцу десятицентовую монету
и подождал, пока он даст сдачу.
Мы вошли: Друри впереди, я за ним. Внутри было темно - это относилось как к
освещению, так и к клиентам заведения. Я сразу понял - по тому, как головы
сидевших в баре повернулись в нашу сторону, - что мы с Друри были первыми
белыми, которые переступили порог этого заведения. Слева от нас тянулась стойка
бара, у которой находилось человек десять; справа располагались столики со
стульями, в это время они были пустыми. В конце зала была эстрада для оркестра и
маленькая танцевальная площадка. Музыкантов в этот момент в зале не было.
Местные темнокожие завсегдатаи молча рассматривали нас, двух белых парней, так
неожиданно возникших здесь.
Бармен был высоким, долговязым, лысым мужчиной в черной рубахе. Сзади него,
вдоль стены, выстроились в несколько рядов картонные ящики с пивом. Сверху на них
были поставлены несколько бутылок виски. Стоявшие у стойки пили пиво - прямо из
горлышек холодных, запотевших бутылок.
В дальнем углу пивного зала, рядом с местом для оркестра, за столиком сидел сам
Сильвестр Джефферсон - негр-полицейский, известный под именем "Террора СаутСайда"
или же "Питера-Двухстволки". Его боялись и уважали в Бронзевилле; впрочем,
в этом квартале это значило одно и то же. Я знал его немного. Он служил в полиции с
середины 30-х годов, между нами за это время было несколько незначительных
стычек.
Пит был негром приятной наружности, но его округлое лицо почти всегда имело
несколько угрюмое или же печальное выражение. Внешне он чем-то походил на
знаменитого боксера Джо Луиса. Он носил щегольские усики в виде небольшого
прямоугольника над верхней губой, был плотного телосложения и, возможно, чутьчуть
полноват. Но это не бросалось в глаза. На нем была белая сорочка, песочного
цвета костюм и широкий полосатый галстук. На столе, рядом с откупоренной
бутылкой пива и наполовину наполненным бокалом, лежала широкополая шляпа.
Он слегка улыбнулся, как только мы приблизились к нему, привстал, приветствуя
нас, и жестом предложил сесть. Друри, сказав "привет", отправился к бару за пивом
для всех нас. Мы с Питером обменялись рукопожатиями. Его пиджак был расстегнут,
так что выглядывали два нагана, висевшие с обоих боков на перекрещенных ремнях.
- Это, Пит, самые большие револьверы из всех, которые я когда-либо видел, -
сказал я, усаживаясь за стол. Он ухмыльнулся и, вытащив наганы, положил их перед
собой. Оба револьвера были никелированными, и, хотя света в зале, где мы сидели,
было явно недостаточно, на их металлической поверхности заиграли серебристые
блики. Один из револьверов имел перламутровую рукоятку и шестидюймовый ствол,
другой - коричневую рукоятку и трехдюймовый ствол.
- Ты по-прежнему таскаешь свою девятимиллиметровую рухлядь? - спросил он,
откинувшись на спинку стула.
- Увы, да, - ответил я. - Сентиментальная привязанность.
Он прищурил глаз и направил указательный палец в мою сторону:
- Плохая примета. Это тот самый пистолет, из которого твой отец выстрелил в
себя?
- Да.
- Ты носишь его, чтобы быть уверенным, что сам не воспользуешься своей
пушкой с такой легкостью?
- Возможно, так. Я бы не хотел, чтобы для меня вопрос жить или умереть
решался простым нажатием курка.
- Я вот что скажу тебе, - ответил он, любовно похлопывая перламутровую
рукоятку револьвера. - Тебе ничто не должно мешать, когда появится необходимость
применять свою пушку. Ты не должен задумываться над тем, стрелять или не
стрелять, и вспоминать, что из этого пистолета твой отец когда-то выстрелил в себя.
Все это лишнее, Геллер.
- Ты можешь иметь свою точку зрения, Пит. Но я несколько раз бывал в
перестрелках и, как видишь, до сих пор жив.
Он, словно не слыша меня, продолжал:
- Это похоже на случай, когда я как-то ехал после службы по 35-й улице. Вместе
со своим другом Бобом Чиллером, владельцем похоронного бюро. Я услышал крик и
увидел убегавшего парня лет девятнадцати; у него в руке был наган. Я приказал ему
остановиться, но он нырнул в переулок; я бросился за ним; он начал стрелять. Я
подумал: один черт, со мной этот приятель, значит, работенка ему найдется, ктонибудь
из нас - я или тот парень - станет его клиентом. В общем, этот парнишка
заскочил в одну забегаловку и заперся в сортире. Я ему кричу: давай выходи. А он
мне: пошел, мол, черномазый. Ну, и мой малыш, - он похлопал револьвер с
коричневой рукояткой, - сделал из дверей решето. Парень затих. Ну, я вошел, он был
почти готов. Смешная вещь - я его тащу оттуда, вся его грудь в дырках, а он еще
продолжает пыхтеть этой своей сигаретой с марихуаной. - Он покачал головой. -
Странные люди все-таки!
Появился Друри с пивом.
- Ну, как дела. Пит?
Джефферсон, встав, пожал Друри руку и убрал наганы.
- Я тут говорил Геллеру, чтобы он зашвырнул свой антикварный пистолет куданибудь
подальше. Ему нужен такой, как у меня, - триста пятьдесят седьмого калибра.
- Я думаю, эта пушка тридцать восьмого калибра, - сказал Друри, наливая себе
пива.
- Ты, конечно, можешь зарядить их пулями тридцать восьмого калибра, но мои
красавцы спокойно пробивают автомобильный мотор, - ответил он.
- Часто это приходится делать? - спросил я, закусывая земляными орешками.
Он не ответил на мой вопрос. Он только сказал:
- А триста пятьдесят седьмой магнум - наиболее мощный из всех револьверов.
Это самая лучшая пушка, которую можно здесь купить.
- Я думаю, здесь это не особенно важно, - сказал я.
- Для того, чтобы поддерживать в этом квартале закон и порядок и быть
уважаемым, нужно иметь репутацию крутого парня, не уступающего самому
свирепому уличному громиле. - Он похлопал свои наганы. - Те, кто живет здесь,
знают: им лучше не связываться с мистером Джефферсоном.
Подобно тому, как "Грязный Палец", или "Багси", или любой другой из
криминального мира не любили своих прозвищ, "Пит-Двухстволка" тоже не любил,
когда его так называли. Он предпочитал, чтобы к нему обращались не иначе как
"мистер Джефферсон", и позволял обращение "Пит" только друзьям и приятелямполицейским.
Он был хорошим копом и, как и большинство чикагских копов, брал свою часть
получаемой дани.
Его не интересовали букмекеры, мошенники-банкиры, так же как и прохожие на
улицах и их дамы. Его клиентурой были разного рода уличное ворье, карманники,
грабители, взломщики, а также торговцы наркотиками. Этим приятелям следовало
держаться от Пита подальше. Холостяк, дамский угодник, он жил в квартире с
железной дверью и держал служанку. Пит любил свою работу.
- Итак, - сказал Друри после того, как Пит получил возможность в полной мере
продемонстрировать свои мускулы и показать двум белым полицейским, чего он
стоит, - ты что-нибудь выяснил?
Пит взглянул на часы:
- Через несколько минут вы сможете встретиться с первым из моих свидетелей.
- Сколько всего их у тебя? - спросил Друри.
- Пока трое. И еще один наклевывается.
- Это те свидетели, которые четко видели лица двух парней с винтовками?
- Точно, - ответил Пит.
- Ты, случайно, их не поколотил?
- Зачем? Мне теперь не приходится этим заниматься, - почти с сожалением
ответил Пит. - Стоит мне подойти к человеку - и у него уже полные штаны.
- Пит, - сказал я. - У меня есть кое-какие сомнения. Я был там, я палил по тем
двум головорезам, они палили по мне, но их лиц я так и не видел.
Пит отхлебнул пива.
- Мои ребята могли разглядеть их лучше, чем ты. Они были на тротуаре. Им не
нужно было отстреливаться.
- Я не хочу никого унижать, - сказал я, - но чернокожие свидетели, дающие
показания против белых перед присяжными, которые в большинстве своем белые, и
судьей, который, безусловно, белый, не всегда вызывают доверие.
- Я знаю это, - сказал Пит чуть раздраженно. - Я не вчера родился. Геллер.
Именно поэтому я приведу четырех свидетелей. Взять под сомнение показания всех
четырех будет не так-то легко.
Через несколько минут появился первый из найденных Питом очевидцев
происшествия. Это был худощавый мужчина, лет сорока, в потрепанной белой рубахе
и мятых коричневых брюках. Его глаза были красными, а руки тряслись. Пит отдал
ему свое пиво и сказал:
- О'кей, Тед, расслабься. Это Теодор Джонс, - добавил он, обращаясь к нам. -
Тед был проводником спального вагона.
- Лишь до прошлого года, - сказал Тед.
- Выпивал на службе? - спросил я, высыпая на ладонь остатки орехов.
Пит бросил на меня хмурый взгляд. Могу сказать: мало приятного, когда на вас
смотрит хмурый Пит.
Но бывший проводник лишь молча кивнул и одним глотком осушил поданный ему
бокал пива.
Я посмотрел на Друри и покачал головой.
Но Друри, видимо, не разделял моих сомнений. Он сходил за пивом для Теда и
сказал:
- Расскажи нам, что ты видел.
- О'кей, - сказал Тед и поведал нам все, что ему удалось увидеть, довольно
подробно описав наружность двух стрелявших.
- Они оба были довольно крупного телосложения, - сказал он. - У одного из
них волосы на лбу имели форму... - Он провел рукой по своему лбу.
- Форму клина? - спросил Друри.
Тед кивнул:
- Его волосы были темными и вьющимися. У другого волосы были поредевшими.
Не то чтобы он был лысый, но что-то вроде этого. У него были очки. Я видел их лица
отчетливо - вот, как вижу вас. Я их смогу сразу узнать на фотографиях.
- Я принесу тебе фотографии, Тед, - сказал Друри, улыбаясь.
- Тед, - спросил я, - ты готов выступить перед судом?
- Извините?
- Тебе придется выступить в качестве свидетеля, и ты в этом случае должен быть
трезвым, как стеклышко.
- Я буду трезвее судьи, - сказал он, соглашаясь со мной.
- Судья может позволить себе немного лишнего. Ты - нет, - сказал я. Тед
кивнул:
- Хотя это неважно. Я собираюсь уезжать.
- Уезжать? - спросил Друри, чуть подавшись вперед.
- В Детройт. Я слышал, там можно найти работу.
Друри сунул руку себе в карман и вытащил десятидолларовую бумажку.
- Возьми это, Тед. Остальное получишь в следующий раз.
- Большое спасибо, - сказал Тед, улыбаясь.
Все это время Пит смотрел на меня волком. У меня было ощущение, что он вот-вот
взорвется. Наконец он сказал:
- Ты думаешь. Геллер, Тед не сможет выступить в качестве свидетеля?
- Я не хочу обижать мистера Джонса, но я бы не стал строить весь судебный
процесс на нем.
Пит кивком головы показал Теду на меня и спросил:
- Тед, ты знаешь, кто этот парень?
- Конечно. Он стрелял в тех, которые были в зеленом грузовике.
Пит улыбнулся и похлопал Теда по плечу:
- Я думаю, ты можешь сказать все, что от тебя требуется, Тед. Возьми свое пиво
и иди скажи тому парню, за стойкой, чтобы он дал тебе еще пару бутылок за счет
мистера Джефферсона.
Тед кивнул, взял десятидолларовую бумажку, пиво и направился к бару.
- Ты стал теперь покупать свидетелей? - сказал я Друри.
- Каждый коп платит своим доверенным людям, - сказал Друри.
- Я вижу, ты во что бы то ни стало хочешь добыть Гузика.
- Да, я хочу его взять и возьму.
- А если это не Гузик, если не он стоит за этим покушением, а, к примеру,
Сигел?
- Кто тебе сказал подобную ерунду? - фыркнул, ухмыляясь, Друри. - Гузик?
- Кто бы мне ни сказал, я не плачу за информацию, - сказал я.
Следующие два свидетеля, которые пришли с интервалом примерно в пятнадцать
минут, выглядели посолиднее. Один из них был рабочим сталелитейного завода,
крупным мужчиной по имени Джеймс Мартин. Он, как выяснилось, за несколько
минут до начала стрельбы сначала находился в парикмахерской, на углу улицы, а
потом направился в аптеку. Мартин работал крановщиком, был членом профсоюза,
имел семью и вдобавок ко всему служил дьяконом в церкви. Хотя это был и
темнокожий свидетель, но придраться к нему было бы сложно: как и Тед, он сразу же
узнал меня.
Оказывается, белые для них, темнокожих, отнюдь не все на одно лицо.
Еще одного свидетеля звали Лерой Смит. Девятнадцатилетний помощник
аптекаря, он выглядел немного испуганным, однако его описания стрелявших совпали
с показаниями предыдущих свидетелей: клиновидная форма линии волос, черных и
вьющихся, и лысеющая голова в очках. Он тоже узнал меня. Последние два свидетеля
описали еще внешность водителя грузовика, и их показания совпали.
Когда все три свидетеля ушли, пообещав, что встретятся с Друри и Питом, когда те
подберут соответствующие фотографии для опознания, я откинулся на спинку стула и
сказал своим приятелям-копам, что последние двое парней вполне стоящие свидетели.
- Я собираюсь привести еще одного, - сказал Пит. - Лишний свидетель не
помешает. На это Друри ответил:
- Пит, я даже не знаю, как благодарить тебя. Сам я эту работу не сделал бы без
твоей помощи.
- О чем речь! Мне не нравится, когда эта шантрапа из Синдиката устраивает
пальбу на моем участке.
Эти бездельники у меня в печенках сидят. Вы знаете, приятели, как здесь обстоит
дело с наркотиками? Не проходит недели, чтобы мы не притаскивали в участок с
десяток юнцов шестнадцати - восемнадцати лет, которые сидят на наркотиках уже
по два-три года. Я знаю, откуда поступает зелье, так же как и ты, лейтенант. Эта
шайка грабит, наживается на нас. Тут люди и так вынуждены ютиться по углам - в
трехквартирном доме вместе с крысами живут по семнадцать - двадцать семей.
Какой-нибудь работяга не может позволить найти своей семье более или менее
сносное жилье, у него не хватает денег, чтобы мало-мальски накормить своих детей. А
дети вынуждены болтаться на грязных улицах среди куч мусора и всякой мерзости. А
Джейк Гузик присылает свою отраву, и эти несчастные люди колют себя и ловят кайф,
находя успокоение в наркотическом дурмане. А затем, чтобы достать новую партию
наркотиков, они сначала закладывают свою последнюю рубаху, а затем идут грабить
других. Билл, если тебе нужна моя помощь, чтобы бороться с этими недоносками из
Синдиката, я всегда готов оказать ее - в любое время, в любой день.
Друри слушал его с легкой улыбкой на лице. Я поглощал свое пиво. Эти
проникнутые пафосом речи были хороши в пивной, в реальной же жизни те, кто
пытался нарушить заведенный порядок вещей, получили в ответ пулю в лоб. И Питу
это было хорошо известно.
У бара двое темнокожих парней устроили перебранку. Оба в рабочей спецодежде,
оба крепкие на вид и чуть-чуть навеселе.
Когда их голоса стали звучать чересчур громко, Пит поднялся, вытащил свои
длинноствольные пушки и, извинившись, направился к ним.
- Кто из вас начал первым?
Бармен, перегнувшись через стойку, с золотозубой улыбкой наблюдал за этим
зрелищем.
Оба парня посмотрели на Пита широко раскрытыми глазами - они, безусловно,
его узнали.
Дулом револьвера Пит уперся в живот парня, что был справа, а стволом другого
коснулся подбородка того, что был слева. Через мгновение парни валялись на грязном
деревянном полу и потирали ушибленные места.
- Чтобы здесь не было никаких драк, - предупредил их Пит. Спрятав оружие, он
вернулся к нам и сказал, что ему пора идти.
Оказалось, что и нам тоже пора было отправляться по своим делам.
За оставшиеся до субботы дни событий было и много, и мало. Каждый день я
бывал в Мейер Хаус, где находился Рэйген; круглосуточное дежурство я поручил
О'Тулу и Пелитеру, которых иногда подменял Сапперстейн. Полиция постоянно
держала там трех своих людей. Один коп патрулировал Лейк-Парк-авеню, второй
охранял выход у пожарной лестницы, а третий находился вместе с моими людьми в
коридоре. Мы вполне ладили с этими копами, так как сами в свое время служили в
чикагской полиции. Однако это, конечно, не значило, что мы им всецело доверяли.
Запасной выход имел площадки на каждом этаже Мейер Хауса: это были своего рода
небольшие балконы, обсаженные цветами и другими декоративными растениями. Во
вторник утром я заметил каких-то людей в светло-зеленых полосатых пижамах,
которые околачивались на балконах.
- Что, черт побери, это значит? - спросил я дежурившего там полицейского. -
Почему здесь болтаются посторонние?
- Да что с них взять, с этих несчастных придурков? - ответил коп.
Как выяснилось, это были пациенты психиатрического отделения. Первый этаж
больницы Майкл Риз был отдан под психиатрическое отделение в 1939 году.
Некоторым его пациентам разрешалось прогуливаться в огороженном дворе Мейер
Хауса, где они сидели в шезлонгах или ходили вдоль забора, за которым пролегала
Лейк-Парк-авеню. Большинство из них были совершенно невменяемы.
Я был с этим немного знаком: во время войны мне самому какое-то время
пришлось провести в психиатрическом отделении военного госпиталя.
- Ладно, пускай они себе гуляют, - сказал я. - Но если ты увидишь кого-нибудь
постороннего на балконах - сразу гони его оттуда, а на балконе этого этажа вообще
никого не должно быть, пусть это будет хоть сам Фрейд или его любимый пациент.
Иначе я тебя тут же сдам Друри.
- О'кей, мистер Геллер.
С Друри я разговаривал каждый день, интересуясь, как продвигается
расследование. Выяснилось, что зеленый грузовик был угнан в марте. ФБР прислало
своих людей, чтобы снять отпечатки пальцев, но результатов это пока никаких не
дало. Так же ничего не удалось узнать о сером "седане" с номерами штата Индиана.
Очевидцы не могли запомнить, какие на нем были цифры. "Пит-Двухстволка" сумел
отыскать еще одного свидетеля - парнишку, торговавшего газетами (возможно, как
раз того, у которого я покупал газеты, чтобы обмотать Рэйгену раненую руку). Друри
приезжал в Бронзевилль, чтобы побеседовать с этим парнишкой, и остался весьма
доволен. В начале следующей недели все четверо должны были отправиться в
центральный полицейский участок, чтобы опознать подозреваемых на фотографиях.
Без особого успеха завершилась для Друри попытка фронтальной атаки на
Синдикат. Гузик, Серителла и другие были отпущены на все четыре стороны после
серии допросов. Серителла, правда, был в сильном замешательстве после того, как
Друри в понедельник в полночь, взяв несколько десятков полицейских, окружил его
дом. Это событие получило большой резонанс в прессе, назвавшей его, бывшего
сенатора, члена городского комитета Республиканской партии, другом гангстеров, кем
он и был на самом деле.
Впрочем, в отличие от Гузика, он согласился пройти тест на детекторе лжи, твердо
заявив, что не причастен к покушению на Рэйгена.
В это же время мэр города Келли распорядился применить суровые меры против
местных дельцов игорного бизнеса, в первую очередь против букмекеров. Шеф
полиции назвал эту кампанию "сильнейшим ударом по игорному бизнесу" в городе. Я
был готов поручиться, что эта акция продлится неделю, максимум две.
Семья Рэйгенов в течение всего этого времени в полном составе, включая трех
замужних дочерей, навещала больного. Правда, миссис Рэйген начиная со среды
вынуждена была прекратить свои визиты к мужу: она слегла с гипертоническим
кризом во вторник вечером после звонка неизвестного, который сказал: "Передай
своему старику, чтобы он заканчивал со своим бизнесом, иначе увидишь его в гробу".
Врач запретил Эллен вставать с постели и отвечать на телефонные звонки.
Пегги перестала ходить в офис и находилась рядом с тетей, выполняя роль
сиделки. Нам удалось поговорить всего лишь несколько раз, да и то в основном по
телефону, хотя сегодня, в субботу, у нас была юбилейная дата.
Джим Рэйген-младший в отсутствие отца взял дела фирмы в свои руки, но все
равно находил время ежедневно бывать в больнице.
Он по-прежнему тяжело переносил случившееся, но старался в присутствии отца
не показывать виду; тот наверняка бы не одобрил подобного малодушия.
Медицинский персонал Майкл Риз, так же как и два семейных врача Рэйгенов,
помогали мне не пускать посторонних в палату к больному. В местном отделении
ФБР мы заявили, что будем держать с ним связь, предупредив, чтобы они нам не
звонили и что мы позвоним сами, когда будет необходимо.
Все эти дни Джеймсу Рэйгену давали сильные успокоительные средства, а также
кислород, и он в основном находился в состоянии сна. Наконец в пятницу врачи сочли
его состояние вполне удовлетворительным, чтобы начать трехчасовую операцию, в
ходе которой они одну за другой извлекли пули из его правой руки и плеча.
В пятницу объявился Мики Мак Брайд. Артур Мики Мак Брайд был в свое время
партнером Джима Рэйгена в "Континентэл Пресс", а сейчас работал в кливленлдском
филиале этой фирмы.
Я никогда раньше не встречался с ним, он же, по его словам, много слышал обо
мне от Джима.
- Джим очень высокого мнения о вас, - сказал он, тряся мне руку.
Он был очень маленького роста, может быть, чуть выше известного актера-карлика
Мики Руни. У него было круглое лицо с мешками под глазами и светло-каштановые
седеющие волосы. Он носил затемненные очки. Этот ирландец чем-то походил на
Гузика, но выглядел моложе его. Видно, он любил хорошо одеваться: на нем был
золотисто-коричневый в "елочку" костюм и красный галстук-бабочка.
- Он мне также рассказывал о вас, - сказал я, вежливо улыбаясь ему.
Джиму Мики Мак Брайд нравился, но я интуитивно почувствовал к нему
неприязнь. Он был чересчур приветлив для человека, с которым мы совершенно не
были знакомы.
- Вы приятель Несса, не так ли?
- Да, - ответил я.
Он махнул рукой в сторону Кливленда:
- Это делает ему честь. Думаю, что он меня недолюбливает. - Мики широко
улыбнулся, округлив свои толстые щеки: он был похож в этот момент на старенького
гнома. - Ему не нравится, что я получаю законный доход от игорного бизнеса. Сам
он, кажется, сейчас тоже открыл какое-то свое дело.
- Думаю, вы не совсем в курсе того, чем он занимается в настоящее время.
- Возможно, возможно. - Он поцокал языком. - Ужасно, что произошло с
Джимом, ужасно. Смогу я с ним сегодня поговорить?
- Я не знаю. Ему сейчас делают еще одну операцию.
- Он смелый парень. Выступить против Гузика и его компании!
- Что вы думаете по этому поводу?
- Должен ли он продать фирму или нет? Я не могу советовать Джиму в этом
деле. Свою долю в "Континентэле" я продал несколько лет назад.
- Ваш сын, кажется, управляет филиалом фирмы в Кливленде?
- Да.
- Но он не полностью отдается бизнесу?
- Он сейчас студент колледжа, мистер Геллер. Юридический факультет в
университете в Майами. Но в будущем ему надо будет думать о том, чем заняться.
- Вы действительно хотите, чтобы ваш сын и дальше оставался в бизнесе,
связанном с информацией о скачках и бегах, после всего, что произошло с Джимом?
- Мистер Геллер, служба информации о бегах и скачках существует почти
шестьдесят лет. За все это время Джим - первый, кого попытались убрать, да и то
неудачно. Судя по всему, с ним будет все о'кей. Зато я знаю десятки адвокатов,
которые были убиты за последние сорок лет. Черт возьми, моего парня может убить
кирпич, упавший с крыши. Жизнь - это игра случая, мой друг.
- Все верно. Но вы, мистер Мак Брайд, кажется, не хотите участвовать в этой
игре, если говорить о том, чем занимается Джим.
- Зовите меня Мики. Это дело Джима, мистер Геллер. Я не босс, не владелец
фирмы. Если Джим хочет противостоять Джейку Гузику, то, значит, он сильнее меня.
- А почему бы вам не посоветовать ему продать фирму?
- Я думаю, вы знаете Джима, мистер Геллер, - сказал Мак Брайд, и его улыбка
стала неприятной и отталкивающей - такой, какую я и ожидал от него в конце
концов увидеть. - Вы думаете, этот упрямый ирландец будет слушать меня только
потому, что я его обучил всем азам его бизнеса? Если вы позволите, я пойду выкурю
сигару. Ненавижу эти больничные запахи. А вы? - И Мак Брайд, повернувшись,
пошел по коридору.
Позже в этот день он разговаривал с Джимом. Но я не знаю, о чем они говорили.
Что касается меня, то я с понедельника мало виделся с Джимом. А в те минуты, когда
мне удавалось перекинуться с ним парой слов, речь в основном шла о том, какие меры
я предпринимаю для его безопасности. Врачи советовали не очень тревожить его, и я
считал, что еще рано сообщать ему о предложении Гузика.
Утром в субботу я выехал из офиса на нашей служебной машине. Сначала я
двигался по Стейт-стрит, а затем свернул на боковые улицы, иначе я бы не пробился
через многолюдную толпу участников негритянского фестиваля Бад Билликенс,
которые начинали собираться на 29-й улице, откуда должно было начаться
праздничное шествие. Бад Билликенс был мифическим героем, выдуманным
журналистами негритянской газеты "Чикаго Дефендер" - чем-то вроде чернокожего
Санта-Клауса. Сегодня как раз должна была состояться праздничная процессия, на
которой обычно присутствовало чуть ли не все черное население Чикаго.
Я прибыл в больницу в восемь часов, сменив осоловевшего Уолта Пелитера,
который был на дежурстве с полуночи, и впервые встретил доктора Снэйдена. Он был
семейным врачом Рэйгенов в Майами, а сейчас находился в Чикаго. Вместе с
нынешним семейным врачом Рэйгенов - доктором Графом - он занимался сейчас
лечением Джима.
Это был худой, загорелый мужчина лет сорока пяти в очках с толстыми стеклами,
которые неестественно увеличивали его глаза.
- Не знаю, как нам до сих пор не удалось встретиться, - сказал я, пожимая ему
руку. - Я проводил здесь почти все вечера.
- А я бываю здесь в основном днем, - сказал он, слегка улыбнувшись. Он был
похож на человека, который не часто улыбается.
- Вы знаете, у меня такое ощущение, что мы с вами где-то раньше встречались.
- Мы встречались очень давно, мистер Геллер, в Майами.
Я щелкнул пальцами.
- Вы были одним из врачей Сермака?
- Все верно, - сказал он. - Я был личным врачом мэра Сермака в Майами.
Жалею, что не смог сделать для него больше.
- Пути Господни неисповедимы. Как, по-вашему, идут дела у Джима? Он пожал
плечами:
- Трудно сказать. Вчера он хорошо перенес операцию. Он будет владеть правой
рукой лучше, чем можно было ожидать. Однако ему предстоит еще несколько
операций по пересадке кожи. Я думаю, Джиму придется провести здесь как минимум
несколько месяцев.
Это означало, что детективному агентству А-1 предстояли еще долгие дни
круглосуточных дежурств. С другой стороны, Джим был миллионером, и на счет
агентства исправно поступали деньги.
- Вы думаете, он сегодня достаточно хорошо себя чувствует, чтобы я смог с ним
поговорить?
- Он сейчас сидит на кровати и пьет сок. Я думаю, он будет рад видеть вас,
мистер Геллер.
- Спасибо, доктор. Я желаю, чтобы с Джимом у вас все прошло удачнее, чем с
покойным мэром.
- Я постараюсь, - сказал он, усмехнувшись. - С другой стороны, насколько я
помню, вы были телохранителем мэра Сермака. Скажите, все ваши клиенты в конце
концов получают пулевые ранения, как в нашем случае?
- Пятьдесят на пятьдесят, - сказал я с понимающей улыбкой и вошел в палату.
Джим на самом деле сидел на кровати, потягивая через пластиковую трубочку
апельсиновый сок. Он выглядел несколько осунувшимся, но на его щеках уже играл
слабый румянец. Я подумал, что это результат нескольких переливаний крови,
которые ему сделали.
- Я чувствую себя сегодня на миллион баксов, Нат, - сказал он.
- Которые зеленые и сморщенные?
- Так говорили, когда я еще был мальчишкой, - сказал он с улыбкой, отставляя
стакан.
- Да, и так будут говорить после нас. - Я пододвинул к себе стул. - Ты подумал
еще раз относительно возможной продажи?
- Да.
- И какова твоя позиция?
- Прежняя.
- У меня была небольшая беседа с Гузиком.
Он прищурил глаза:
- Когда?
- В понедельник вечером, - сказал я. - Это была не моя инициатива - он
послал за мной.
Я пересказал ему свой разговор с Гузиком, включая его утверждение, что
покушение устроил Сигел и что он, Гузик, готов выложить двести тысяч долларов,
если Джим захочет продать фирму. Я не стал, по определенной причине, говорить
ему, что получил пятьсот зеленых лишь за согласие передать ему эту информацию.
- Двести тысяч - да это ж курам на смех, - сказал Джим, криво усмехнувшись.
- Действительно?
- Мой бизнес приносит ежегодно два миллиона дохода.
- Это в случае, если ты жив, - сказал я, стараясь не показать, насколько меня
поразила названная им цифра, и пытаясь подсчитать, каков же его ежедневный доход.
- Почему бы тебе не назвать Гузику реальную цену? Ту, вокруг которой можно
вести деловой разговор?
- Ты на чьей стороне?
- Главным образом на своей. Потом на твоей. Но уж никак не на стороне Гузика.
Джим засмеялся:
- По меньшей мере, ты хоть честный парень.
- Только никому не рассказывай об этом. Это плохо скажется на моем бизнесе.
- Как ты думаешь, "Грязный Палец" говорил правду? Ты можешь поверить тому,
что это, - он показал здоровой левой рукой на свою перебинтованную правую, -
результат работы этого сумасшедшего еврея?
- Сигела? Вполне. Это возможно.
- Ты разбираешься с этим?
- Что ты имеешь в виду?
- Ты пытаешься выяснить, кто это сделал?
- По большему счету, нет. Я главным образом пытаюсь сделать все, чтобы ты
остался жив. Я сотрудничаю с Друри, который делает все, чтобы найти наемных
убийц.
- Ты думаешь, ему удастся завершить это дело?
- Кое-что уже сделано.
И я рассказал ему о моем визите в Бронзевилль и о свидетелях, которых "ПитДвухстволка"
нашел для Друри.
- Если стрелявшие являются парнями из Синдиката, - сказал Джим едва ли не
торжествующе, - это станет доказательством того, что за всем этим стоит Гузик.
- Совсем не обязательно. В этом городе найдется достаточно людей, которые
время от времени, так сказать, выполняют "отдельные" поручения Гузика.
- Тогда, если эти головорезы не из Чикаго, то, значит, за ними стоит не Гузик, а
Сигел.
- Опять не совсем так. Фрэнк Нитти обычно нанимал для своих мокрых дел
мастеров за пределами города - чтобы спутать карты.
- К черту все это, Нат! - Он ударил по кровати своей здоровой рукой. - У тебя
есть какие-нибудь хорошие новости?
- Успокойся, Джим. Хорошая новость - это то, что ты жив. Хорошая новость,
что Гузик хочет торговаться с тобой, а не убивать тебя.
- Это он так говорит.
- Нет, это его способ действия. Ты имеешь дело не с Риккой, Кампаной или
Аккардо. Любимое оружие Гузика - деньги.
- Как я могу говорить о бизнесе с человеком, который пытался меня укокошить?
- Ты же не знаешь, что это подстроил именно он.
- Я не знаю, что именно он этого не делал. Выясни это.
- Что?
- Я хочу знать, кто за этим стоит? Работай вместе с Друри. Но веди и свое
собственное расследование. У тебя есть свои контакты, связи. Выясни, кто - Гузик
или Сигел - пытался меня убрать. Я заплачу тебе хорошие деньги.
- Я люблю, когда мне платят хорошие деньги. Но мне не нравится подобная
работа. Джим, у меня есть шанс выйти сухим из воды, будучи твоим телохранителем.
Но если я суну нос в дела Синдиката, я могу получить пулю в лоб.
На его скулах заходили желваки.
- Ты говорил, что считаешь лучшим для меня продать фирму. Хорошо, я всерьез
об этом подумаю. Но я пойду на сделку лишь в том случае, если покушение на меня
устроил полоумный ублюдок Сигел. Как я смогу доверять Гузику, если это его рук
дело?
- Какая разница, кто из них нанял убийц? Гузик настроен сторговаться с тобой.
Возможно, эти твои показания под присягой, эти твои так называемые "страховые
полисы" сыграли свою роль.
Джим потер подбородок.
- Это может объяснить ситуацию. Сигела эти показания мало волнуют, там о его
делишках ничего нет.
- Верно. И если Сигел - тот, кто хотел убрать тебя, то, продав свое дело Гузику,
ты избавляешься от Сигела. У него не будет причины желать твоей смерти, каким бы
сумасшедшим он ни был.
- К черту, Нат! Выясни это! Узнай, кто из этих ублюдков пытался меня убить.
Пытался убить нас!
Я поднялся:
- Джим, своими разговорами я лишь огорчаю тебя. Я думаю, мне лучше уйти.
Если я тебе понадоблюсь, я буду за дверью до полудня. Затем меня сменит мой
человек.
Он смотрел на меня умоляющим взглядом. Такими же были и его слова:
- Нат... возьмись за это. В городе, в стране не найдется частного детектива,
который бы знал этих ублюдков из Синдиката лучше, чем ты. Ты единственный, кто
способен выполнить эту работу, дружище...
- Джим - ты мой друг и, более того, ты - мой клиент, и я делаю все, что в моих
силах, чтобы обеспечить твою безопасность. На этом мои функции исчерпываются.
И я вышел из палаты. Даже будучи раненым, этот чертов ирландец мог взять
измором кого угодно.
Я прошел в холл, где мы разговаривали с Пегги в прошлый понедельник,
"стрельнул" сигарету у проходящего врача и закурил. Вообще-то я не курил.
Вернувшись со службы на флоте, я бросил эту привычку, но время от времени у меня
возникало сильное желание выкурить сигарету. Особенно в эти сумасшедшие дни.
Когда я встал, притушив сигарету, и уже собирался отправиться обратно к дверям
палаты Гэйгена, ко мне подошел санитар, чернокожий парень лет двадцати.
- Вы один из тех детективов, которые охраняют мистера Рэйгена? - спросил он.
Я сказал ему, что да, я один из них.
- Я думаю, мне следует вам кое о чем рассказать.
- Давай, выкладывай, раз ты так думаешь. Он слегка откашлялся:
- О'кей. Вчера после работы мы играли в мяч недалеко от больницы, на
Вентворт-авеню. Мы играли в софтбол. Потом я увидел этих двух мужчин, которые за
мной пристально наблюдали. Я думал, что они смотрят, как мы играем в софтбол, но
они главным образом смотрели на меня. У меня на груди был фирменный значок
нашей больницы. - Он проглотил комок в горле.
- Продолжай, сынок.
- Ну вот. Один из них подошел ко мне и спросил, не работаю ли я в этой
больнице. Я сказал ему, что работаю. Он задал мне несколько вопросов о здоровье
мистера Рэйгена. Он сказал, что он репортер. И еще он спросил, где палата мистера
Рэйгена. И я... я сказал ему.
- Он дал тебе денег, да?
Парень, глядя в пол, кивнул.
- Что ты ему сказал?
- То, что мистер Рэйген лежит на третьем этаже, рядом с запасным выходом.
- Как выглядели эти двое?
- Оба белые... У одного были темные волосы. Вьющиеся. У другого были очки и
лысина. Оба они были такими... ну, здоровыми, что ли.
- Что они еще говорили, мальчик?
- Тот, у которого не было очков, стал задавать еще какие-то вопросы, но я сказал
ему, что мне больше некогда разговаривать. Ночью я думал: а что, если они не из
газеты? Они не были похожи на репортеров. Я почти не спал сегодня ночью.
- Ты рассказывал об этом кому-нибудь еще?
- Нет, сэр. Я слышал, что вы частный детектив, не полицейский. Поэтому я ждал
вас. Я бы не хотел, чтобы с мистером Рэйгеном что-нибудь случилось, но я тоже не
хочу попасть в какую-нибудь неприятную историю.
Я похлопал его по плечу:
- Молодец, что пришел ко мне.
- Мне не нужно от вас никаких денег, мистер.
- Хорошо, ну а теперь возвращайся на работу. Я спустился на второй этаж, к
ближайшему телефону, и набрал номер домашнего телефона Друри. Его жена
ответила, что он еще спит, и я сказал ей, чтобы она его не будила - я позвоню ближе
к обеду. Затем я вернулся к дверям палаты Рэйгена и расположился на стуле напротив,
рядом с дежурным полицейским. Он читал утреннюю "Трибюн". Я сказал ему, что он
не должен отвлекаться, забрал у него газету и сам стал читать. Но из головы у меня не
выходили те двое, о которых рассказал парень-санитар.
Около одиннадцати часов я обратил внимание на то, что полицейский,
охранявший запасной выход, куда-то исчез.
- Где твой приятель? - спросил я у копа, стоявшего рядом со мной.
- Откуда мне знать? Может, вышел справить нужду?
- Я пойду к тому выходу и буду там, пока он не появится.
Я пошел туда и выглянул на улицу в окно. Внизу прогуливались в своих зеленых
пижамах пациенты психиатрического отделения.
Приблизительно минут через десять один из них подошел к пожарной лестнице и
стал взбираться по ней. За ним последовал другой.
Я вышел на балкон третьего этажа в тот самый момент, когда они взобрались на
него, и сказал: "На этот этаж нельзя подниматься, приятели". И вдруг осознал, что
смотрю на двух загорелых субъектов, у одного из которых были темные волнистые
волосы, образовывавшие на лбу и висках форму клина, и удлиненное лицо, а у второго
- круглое лицо, лысеющая голова и очки. На обоих были полосатые бледно-зеленые
пижамы "психов". Я почувствовал сильное желание сделать им лоботомию черепа с
помощью своего девятимиллиметрового пистолета, который я тут же выхватил из-за
пазухи.
- Не двигаться, - сказал я, направив ствол в их сторону.
Они застыли, вытаращив на меня глаза. У парня с вьющимися волосами был
крупный нос, черные густые брови, толстые губы, гнилые зубы и пара родинок на
лице. Очкастый тоже не был Аполлоном, хотя черты его лица были более
правильными.
- Поднимите свои вонючие лапы вверх, - сказал я, и они послушно это сделали.
Я знал их. Я имею в виду не то, что их внешность совпадала с описаниями
свидетелей "Пита-Двухстволки" и парня-санитара. Я знал их до Вест-Сайду.
Курчавого звали Дэви Финкель. Очкастый был Джозефом "Блинки" ("Очкарик")
Леонардом. Оба из Вест-Сайда, такие же, как и я. Впрочем, надеюсь, не совсем такие.
- О'кей, Дэви, - сказал я, обращаясь к Финкелю, - сделай один шаг вперед. -
Левой рукой я быстро обыскал его. Зеленая пижама была надета поверх его обычной
одежды. За пояс ремня был заткнут пистолет сорок пятого калибра. Я выхватил его и
отбросил назад, на балконный пол.
- Шаг назад, - скомандовал я ему и кивнул его лысоватому приятелю: - Теперь
ты, "Блинки".
Я разоружил и его. У него был довольно небольшой револьвер тридцать второго
калибра, но с глушителем; его я также отбросил себе за спину.
- Что это вы, ребята, из скромных евреев-букмекеров вдруг решили превратиться
в крутых наемных убийц?
- Почему бы тебе, Геллер, не отпустить нас с миром? - сказал Финкель. Его
голос напоминал звук трущейся наждачной бумаги. - Ты выиграл этот раунд. О'кей?
- Мы не в обиде, - сказал "Блинки". Его голос был выше по тону, но таким же
неприятным.
- Зато я в обиде. Вы, приятели, чуть не отправили меня на тот свет в
понедельник.
Они замолкли, переглядываясь и посматривая на меня. Финкель глядел хмуро, у
"Блинки" было просительное, заискивающее выражение лица.
- А сейчас мы все войдем туда, - сказал я, резко кивнув головой в сторону
двери, ведущей в коридор третьего этажа Мейер Хауса. - Вы, приятели, пойдете
впереди. И только, пожалуйста, без фокусов.
В этот момент прямо за их спиной на пожарной лестнице возникла тощая фигура
пациента психиатрического отделения с бледным, дебильным лицом.
- Отсюда можно увидеть озеро? - спросил он, медленно произнося слова.
- Пожалуйста, - начал я, - здесь нельзя...
В ту же минуту Финкель схватил этого заморыша и резко толкнул его на меня.
Меня отбросило назад, я ударился спиной об ограждение балкона, а Финкель с
Леонардом, воспользовавшись моим минутным замешательством, рванули по
пожарной лестнице вниз.
Я оттолкнул очумевшего душевнобольного и последовал за ними. У меня было
оружие, но на балконных площадках каждого этажа находились пациенты
психоотделения, и, когда Финкель и "Блинки" достигли земли, там тоже было полно
этих несчастных в зеленых пижамах, поэтому я не мог стрелять в эту пару сукиных
сынов, прятавшихся за спинами душевнобольных. Они почему-то побежали в сторону,
противоположную Лейк-Парк-авеню, возможно, потому, что там патрулировал коп, -
по направлению к автостоянке и грузовому подъезду Мейер Хауса.
Там, должно быть, был припаркован их автомобиль, но в этот момент грузовик
перекрыл узкий проезд, связывавший автостоянку с Мейер Хаусом и другим корпусом
больницы.
Поэтому они продолжали бежать, огибая автомашины, срывая с себя на ходу
зеленые пижамные куртки, под которыми были белые спортивные тенниски. Они
направлялись к Эллис-авеню, улице с двух-трех-этажными домами, держа путь через
пустырь - территорию, оставшуюся незастроенной из-за изменившихся планов
архитекторов.
Финкель и Леонард были моложе, а следовательно, и бежали быстрее меня. Я,
конечно, мог пальнуть по ним, но они были не вооружены, и я не хотел отвечать
потом за это. Тяжело дыша я бежал по пустырю, спотыкаясь о булыжники и коряги,
стараясь не отставать от них. Впереди был наполовину завалившийся забор, и они уже
перелезали через него. Когда я сделал то же, то очутился в темном, мрачном переулке,
забитом мусором и всякой рухлядью. Вдоль него тянулись полуразвалившиеся дома с
грязными подъездами. Вокруг не было ни души - ни одного негритянского лица в
окне, ни одного негритянского пацана, играющего на улице. Лишь где-то в отдалении
звучала музыка. Невидимый оркестр играл марш. И, черт возьми, я начинал догонять
их! Они, оборачиваясь назад, видели, что я не отстаю от них, и в их глазах был страх.
Я ухмыльнулся про себя и прибавил ходу.
В конце переулка они завернули за угол, где должна была проходить тридцать
первая улица, и я наконец догадался, почему ближайшие переулки были так пустынны
и почему играл оркестр: сегодня был День Бада Биллихенса.
Тридцать вторая улица была забита негритянскими детьми и подростками в форме
бойскаутов. Тут же выстраивались в колонны для праздничного шествия темнокожие
взрослые. Здесь же репетировали, настраивая инструменты, музыканты духового
оркестра. Все это действо разворачивалось на проезжей части улицы, но тротуары
тоже были переполнены людьми, и среди черных лиц можно было увидеть двух белых
мужчин в белых теннисках и зеленых пижамных брюках; они бежали, продираясь
сквозь толпу, отталкивая стоявших на тротуаре, а те недовольно шипели им вслед. Я
бежал вслед за ними в этот враждебно настроенный, гудящий улей, мгновенно спрятав
подальше свою пушку и стараясь не зацепить и не задеть кого-нибудь на своем пути.
Это замедляло мое продвижение.
Я выбежал на Саут-Парк-авеню - праздничная процессия там была в полном
разгаре. Все тротуары были переполнены нарядно одетой чернокожей публикой,
наблюдавшей, как маршируют оркестры и проплывают разукрашенные платформы на
колесах. На платформах, облаченные в красочные наряды, стояли, сидели, танцевали
участники праздника.
Двое моих "психов" продолжали продираться сквозь толпу. Я попытался
пробиться к ним, но толпа выталкивала меня назад. Я чувствовал на себе чьи-то руки,
похлопывания, шлепки, но никто - пока - не пытался надавать мне тумаков или
отшвырнуть в сторону.
И тут я потерял их из виду. Я стал отчаянно озираться по сторонам, пытаясь
разглядеть в море черных лиц два белых. Этот кошмар длился несколько мгновений.
Наконец я снова увидел их. Они выбрались на середину улицы и двигались вдоль
платформы, на которой была установлена огромная молочная бутылка; она служила
спинкой трона, на котором восседала с короной на голове симпатичная девушка с
довольно светлой для негритянки кожей. Она махала рукой, приветствуя толпу.
Видимо, девушка изображала молочную королеву.
Когда я оказался рядом с ней, Финкель и Леонард уже обогнали платформу и
теперь бежали рядом с группой велосипедистов. Я, ускорив бег, стал приближаться к
ним. Они находились от меня примерно в двадцати ярдах. Я улыбнулся про себя. Они
явно устали, у меня же открылось второе дыхание. Я уже готовился схватить их. Люди
показывали на нас пальцами, кричали, свистели. Видимо, некоторые из них
принимали нас за участников праздничного действа.
Я увидел, что мои подопечные опять стали пересекать улицу, чтобы снова
смешаться с толпой, стоявшей на тротуаре. Я еще прибавил хода, и тут чья-то рука
резко толкнула меня, и я, потеряв равновесие, полетел на асфальт, обдирая колени.
Когда я поднялся, то увидел перед собой негра-полицейского, глядевшего на меня
сверкающими глазами.
Я огляделся вокруг.
Моих "психов" нигде не было видно.
Рука схватила меня и повела в сторону от праздничной процессии, от
проплывавшей платформы с красивой, стройной девушкой с короной, которая
продолжала приветствовать многоголосую толпу.
- Я не думаю, что для вас будет приятным услышать, - сказал я полицейскому,
тащившему меня к тротуару, - что я являюсь приятелем "Пита-Двухстволки".
- Для тебя он мистер Джефферсон, - сказал коп, вынудив меня согнуться в три
погибели.
Наблюдавшая за нами с тротуара толпа чернокожих отреагировала на это
одобрительными возгласами.
Негритянский отель на Першин-стрит всегда привлекал немалое число белых
посетителей. По субботам в Бежевом банкетном зале отеля собиралось несколько сот
человек - представителей обеих рас. Это был самый шикарный ночной клуб в
Бронзевилле. Сегодня среди его гостей были и мы с Пегги Хоган. Мы сидели вдвоем за
столиком, рассчитанным на четверых.
- Я не была в подобных клубах целую вечность, - сказала она, потягивая
коктейль. Она выглядела потрясающе в своем бежевом, под цвет банкетного зала,
элегантном костюме. Ее собранные на затылке в пучок волосы украшал белый цветок.
- Здесь самая приятная обстановка, какую мне когда-либо приходилось видеть.
- Да, - сказал я, пытаясь изобразить что-то вроде энтузиазма. - Очень уютно.
Я не выглядел, тем более не чувствовал себя потрясающе. Я был в синяках и
ссадинах, тело мое болело после этого проклятого Дня Бада Биллихенса. Если бы
"Пит-Двухстволка" Джефферсон не замолвил за меня словечко в полицейском участке
пятого округа, я, возможно, до сих пор сидел бы там.
Как бы то ни было, я снова был здесь, в Бронзевилле, - по просьбе "ПитаДвухстволки",
- иначе бы я в этот квартал и шагу не ступил бы. Но Пит попросил
меня встретиться с ним примерно в десять вечера, потому что в ходе расследования
покушения на Рэйгена, по его словам, они "кое-что раскопали". Сейчас было около
половины одиннадцатого.
Я еще утром решил, что мы с Пегги вечером куда-нибудь пойдем. Так мы и
сделали, хотя наш выход несколько задержался. Я не сомневался, следует ли
приводить Пегги в эту часть города: она сама была девушкой с Саут-Сайда, хотя,
безусловно, не из этого района.
Бежевый зал был одним из наиболее известных ночных клубов - так называемых
"Блэк энд тэн" - смешанных клубов, куда приходили развлечься как белые, так и
черные. Среди белых подобные клубы пользовались одно время большой
популярностью. В разное время, в разных местах эти клубы открывались, затем
постепенно приходили в упадок, и лишь клуб "Де Лиза", который существовал уже
двадцать лет, был, кажется, исключением. Я предпочитал "Де Лиза" клубу, в котором
мы были сегодня; цены там были ниже, хотя обстановка не отличалась особой
роскошью.
Закончили свое выступление стройные темнокожие танцовщицы-красотки в
юбочках из разноцветных перьев. Затем настала очередь певца по имени Лэрри Стил,
за ним выступил известный комик, он снимался в фильмах вместе с Абботом и
Костелло.
Представление шло своим ходом, мы решали, где нам поесть, - здесь или гделибо
еще, и тут наконец появился "Пит-Двухстволка", в двубортном коричневом с
отливом пиджаке, застегнутом на все пуговицы, под которым выпирал по крайней
мере один из его револьверов. Под руку он вел молодую симпатичную довольно
светлокожую негритянку. На ней было ярко-желтое платье, которое подчеркивало ее
фигуру; когда она вошла в полутемный зал, мне даже показалось, что от нее исходят
солнечные лучи. У меня было впечатление, что я где-то ее видел, только не мог
припомнить где.
Пит представил ее нам. Ее звали Реба Джонсон. Я пожал ее маленькую, гладкую
руку.
- Ты выглядишь вполне сносно для парня, который провел полдня в участке, -
заметил Пит, ухмыляясь.
- Я был там не больше часа, - сказал я. - Но мне действительно показалось, что
я провел в камере как минимум полдня. Хорошо, что ты заглянул в полицейский
участок. Ты встречался со своими свидетелями?
- Да. Если бы День Бада Биллихенса завершился пикником, как обычно, я бы,
возможно, там задержался.
Мне совсем не хотелось возвращаться ко всему, что было связано с этим чертовым
Днем Бада Биллихенса, и я спросил:
- Ты показал им фотографии подозреваемых? Он кивнул:
- В той дюжине, что принес Друри, были также фото Финкеля и Леонарда. Они
оба указали на них.
- Оба? Ты говорил, что у тебя четверо свидетелей.
- Я этого парня, продавца газет, так и не нашел; я сегодня встречаюсь с другим
свидетелем - Тедом Джонсом в клубе "Де Лиза", примерно через час. У меня
никаких сомнений нет, что Финкель и Леонард были теми двумя в белых рубашках с
винтовками, в том зеленом грузовике. Это факт.
- Интересно, поймал ли их Друри или еще нет.
- Не думаю, - сказал Джефферсон.
- Молочная королева! - воскликнул я, прищелкнув пальцами.
- Что? - спросила Пегги.
Я указал на Ребу, которая улыбалась, глядя на нас.
- Вы были сегодня на той двигавшейся платформе?
Она еще шире улыбнулась и кивнула.
- И что это значит? - спросила Пегги.
- Ничего, - ответил я. - Это лишний раз доказывает, что мир тесен.
- Да, - сказал Джефферсон. - Но этот город большой. И Финкель с Леонардом
забились в какой-нибудь его самый темный угол.
- Я надеюсь, с твоими свидетелями все будет в порядке, Пит, потому что я ничего
не смогу выдвинуть против этих двоих: я имею в виду попытку покушения в больнице.
Пегги схватила меня за руку:
- Почему ты так говоришь? Ты же сказал мне, что теперь они у тебя в руках!
- Да, сказал. Но к тому времени, когда я вернулся в больницу, их машины там
уже не было, как и пистолетов, которые я у них забрал.
- Неужели там не было ни одного свидетеля?
- Ну почему же. С десяток придурков, а может, и больше! - Я глотнул из своего
бокала и откинулся на спинку стула. - Никакой обвинитель даже разговаривать со
мной не захочет. А тот полицейский, который оставил свой пост у запасного выхода,
утверждает, что где-то что-то слопал и поэтому был вынужден через каждые пять
минут бегать на толчок. Прошу извинить меня, леди.
- Ты, наверное, должен был немного... того, потолковать с этим больным копом?
- сказал Джефферсон с ухмылкой.
- Не думаю, что мне нужно об этом беспокоиться. Я попросил Друри убрать его
из больницы, и, возможно, Билл как следует разберется с ним. Лично я не люблю
кормить копов серебряным карасем.
- Кормить серебряным карасем? - спросила Реба.
- Он хочет сказать, обработать кого-нибудь резиновой дубинкой, - разъяснила
Пегги.
- Откуда ты знаешь, что это означает? - спросил я, несколько удивленный.
- Я не вчера родилась, - ответила она со скромной улыбкой.
- Иногда мне кажется, что ты родилась не в нашем столетии, - заметил я.
- Кроме того, я знаю, что ты никогда не используешь резиновую дубинку, -
сказала Пегги.
Джефферсон лишь ухмыльнулся на это и попытался жестами привлечь внимание
официантки, чтобы заказать какую-нибудь выпивку. Я предложил отправиться в клуб
"Де Лиза", где выпивка была дешевле и где должен был вскоре появиться Тед Джонс.
Клуб "Де Лиза" на Саут-Сайде среди подобных клубов для белых и черных был
настоящим долгожителем. Когда его помещение сгорело, хозяин клуба Майк Де Лиза
просто перенес его на другую сторону Стейт-стрит. У меня всегда вызывают
подозрение рестораны или ночные клубы, которые горят и тут же отстраиваются
вновь. Но ни одна страховая компания не просила меня расследовать причину пожара
в "Де Лиза", поэтому я и не стал совать в это дело свой нос. Как бы то ни было, я мог
заказать себе здесь всего за шестьдесят пять центов виски с содовой и льдом, что,
кстати, и делали большинство посетителей, среди которых преобладали чернокожие.
Зал клуба был огромным, как трамвайное депо. Потолок здесь был низким,
облицованным кафельной плиткой. Свет был приглушенным, как и в других ночных
клубах, но здесь это было необходимо, чтобы скрыть трещины и подтеки в потолке и
стенах.
Де Лиза, хозяин заведения, белый коротышка с невыразительным лицом, лично
пожимал руку каждому мужчине, входившему в клуб, независимо от его расы.
Говорили, что он был приятелем Капоне. Это производило впечатление на гостей
города.
- Давно не видел вас у себя, - сказал Де Лиза. На нем был темный костюм и
красный галстук-бабочка.
- Я никак не ожидал, что вы меня запомните, Майк.
- Любой, кто сидит за столом мистера Нитти, заслуживает того, чтобы его
запомнили.
- Многие из тех, кто сидел за столом мистера Нитти, уже мертвы. У вас найдется
столик для четырех живых? Я знаю, что по субботам ваш клуб переполнен...
- У меня есть столик, заказанный для Серителлы. Но он задерживается уже на
целый час.
- Серителла? - Это было то, что нужно. - Хорошо. Посадите нас за его стол и,
если он придет, направьте его к нам. Мы старые приятели.
Я протянул руку Де Лизе, и он с вежливой улыбкой пожал ее.
- Только не надо чаевых, мистер Геллер. Я не приму их от человека, знакомого с
Фрэнком Нитти и "Питом-Двухстволкой" - Джефферсоном.
Он родился в Чикаго, где не принято возвращать деньги назад.
- Майк, - сказал Джефферсон, взяв за плечо коротышку, пока он вел нас к
нашему столику, - если меня будет спрашивать парень по имени Тед Джонс, пришли
его к нам.
- Конечно, мистер Джефферсон.
Сидя за круглым столиком, мы наблюдали за развернувшимся перед нашими
глазами шоу. Под оркестровую музыку стройная темнокожая милашка по имени
Виола Кемп пела и исполняла танцевальные номера, демонстрируя гибкость своей
фигуры. Я мысленно сравнил ее с соленым крендельком. Потом парень по имени
Гарольд Кинг с завязанными глазами катался на роликовых коньках на маленьком
круглом столике. Это было захватывающее зрелище. Наконец группа красоток в
балетных пачках под джазовую музыку изобразила танец-пародию на классический
балет. Это было тоже довольно интересно.
Официантки здесь также были весьма недурны собой, хотя вместо ожидаемых
легких символических одежд на них были простые белые блузки и голубые юбки.
Одна из них принесла нам местное фирменное блюдо - бифштекс с обильным
соусом и мелко нарезанными огурцами - всего лишь за четыре бакса. В какой-то
момент я даже подумал, почему я не приходил в Бронзевилль чаще, но первое же
резкое движение, отозвавшееся болью во всем теле, напомнило мне почему.
Де Лиза вел к нашему столику полнолицего белого джентльмена лет пятидесяти.
Под руку он держал красивую молодую женщину - я бы назвал ее девушкой:
косметика и платье с глубоким вырезом делали ее более взрослой.
Полнощекий круглолицый джентльмен - который джентльменом как таковым
никогда не был - был одет в хорошо сшитый темный костюм, который сочетался с
красно-бело-голубым полосатым галстуком. На нем были очки в металлической
оправе с толстыми линзами, за которыми моргали круглые, как у совы, глаза. У него
был маленький подбородок, большой нос и лысеющая голова.
Де Лиза показывал ему жестом на нас - его "друзей", которые ждали "сенатора"
за столиком. Но стоило Серителле приблизиться к нам, как его лицо вытянулось от
изумления. Рядом неистовствовал джаз-банд, создавая соответствующее музыкальное
сопровождение нашей встрече.
Серителла был доверенным человеком Аль Капоне с конца 20-х годов; вращаясь в
политических кругах, он помогал гангстерам обделывать свои сомнительные делишки.
В свое время он был назначен коррумпированной администрацией города во главе с
Биллом Томпсоном инспектором мер и весов и, находясь на этом посту, вступил в
сговор с торговцами, обвешивающими покупателей. Позже, сам того не желая, он стал
причиной поражения мэра Томпсона на выборах, место которого занял Антон Сермак.
Серителла вместе со своим заместителем, человеком Нитти, был обвинен в
присвоении пожертвований в пользу бедных во время рождественских праздников.
Это вызвало скандал, закрыть глаза на который не смогла даже чикагская
администрация.
Тем не менее Дэн, при поддержке Капоне, сумел продержаться около двадцати лет
в законодательных органах штата Иллинойс. Глава профсоюза продавцов газет, что
объясняет его знакомство с Рэйгеном, когда-то занимавшимся распространением
газетной продукции, Серителла был своеобразным символом города.
Прежде чем наш выдающийся гость успел дать деру, я поднялся, жестом показал
на два свободных стула и сказал:
- Дэн! Рад тебя видеть. Присоединяйся к нам. Пегги посмотрела на меня так,
словно я был сумасшедшим. Такого выражения лица я у нее прежде не видел.
Серителла, слегка замешкавшись, что-то прошептал своей симпатичной спутнице,
подошел вместе с ней ближе к столу, но садиться не стал.
- Геллер, - сказал он. Его голос был высоким и хриплым. - Я знаю, ты, может
быть, мне не поверишь, но я друг Джима Рэйгена. Я не имею никакого отношения к
тому, что с ним произошло.
- Возможно. Садись, садись, Дэн!
Он, чуть подумав, сделал еще один шаг к нашему столу и пододвинул стул своей
спутнице; она села, он - рядом с ней.
- Мы пришли сюда совсем ненадолго. А это моя протеже, мисс Рейнольдс; она
занимается шоу-бизнесом, и я подумал, что ей понравится в одном из этих ночных
клубов. - Он перевел взгляд на Пэгги. - Мисс Хоган, вы сегодня отлично выглядите.
Пегги ничего не ответила. Она была взбешена моей учтивостью по отношению к
Серителле и сидела, сложив руки на груди, и глядела, не отрываясь, на эстраду, где
сейчас толпились любители потанцевать под джазовую музыку. Пит откинулся на
спинку стула и с легким удивлением наблюдал за мной и Серителлой. Реба, для
которой наш разговор был совершенно не понятен, также смотрела на танцевавших,
но без тех бешеных огоньков в глазах, что были у Пегги.
- Мы не видели вас в больнице, Дэн, - сказал я.
- Я... я не хотел лишний раз беспокоить Джима. Я послал ему цветы.
- О, и они были великолепны. Они для Джима много значили.
- Я рад слышать это.
- Он сказал мне, чтобы я спустил их в унитаз. Пегги искоса взглянула на меня, не
поворачивая головы. Ее лицо уже не было таким сердитым. Серителла смутился.
- Я шучу, Дэн. Он отдал их санитарке и сказал, чтобы она отнесла их самому
достойному пациенту в соседней благотворительной клинике.
- Мне очень неприятно слышать, что Джим думает обо мне плохо. Я прошел
через тест на детекторе лжи; результаты ты знаешь.
- Да, я слышал, какие там были вопросы. "Стрелял ли ты в Джима Рэйгена?" Как
будто кто-нибудь всерьез может представить тебя в роли наемного убийцы. Или:
"Когда ты в последний раз видел Аль Капоне?" Чушь.
- Но это действительно так. Я не видел Капоне уже много лет.
- Неужели? Да ведь он отошел от дел в Синдикате еще во время сухого закона.
Он поправил галстук и попытался придать лицу выражение благородного
возмущения, но без каких-либо видимых успехов.
- Как бы то ни было, но Джим, кажется, считает, что Аль все еще занимается
общим руководством. Именно об этом он заявил прокурору штата.
- Он сказал прокурору, что Синдикат, созданный Капоне, пытается разделаться с
ним. Я думаю, ты и сам, черт возьми, понимаешь, что между Аль Капоне и
Синдикатом, который он давно покинул, есть некоторая разница.
- Да, это так, я полагаю. Но ведь Джим упоминал Капоне...
- Джим говорил лишь то, что могло послужить своего рода предупреждением для
Гузика, но не более того. Ты же знаешь об этом. Джим познакомил тебя со своими
письменными заявлениями, сделанными под присягой.
Серителла кивнул, мигая своими совиными глазами.
- Эти его показания могут произвести много шума. Джиму лучше сжечь их. Мне
так кажется.
- Я думаю, что Джим будет готов вступить в переговоры.
- Почему ты говоришь об этом мне?
- Я не хотел бы контактировать с Гузиком лично. Все эти встречи с парнями из
уголовного мира не очень хорошо отражаются на моем личном досье в ФБР.
Я Бог знает сколько раз уже фигурировал в донесениях его агентов. Они даже
пытались всучить мне повестку в суд по этому поводу. Между тем ты ведь своего рода
посредник, Дэн. Все об этом знают. Поэтому сделай то, что у тебя хорошо получается.
Передай послание.
- Что именно?
- Я уже сказал: Джим, возможно, будет готов начать переговоры. Но ему кое-что
нужно.
- Что?
- Доказательства, что Гузик не имеет отношения к тому, что произошло в
понедельник.
- Но ведь это был Сигел. Это всем известно.
- Даже тебе, Дэн? Который делает все возможное, чтобы знать как можно
меньше? В том случае, если вдруг придется отвечать на какие-нибудь каверзные
вопросы на детекторе лжи? Ты имеешь дело с этими людьми ежедневно, но ты ведешь
себя подобно той жене, чей муж жулик, и она старается закрывать на это глаза, не
знать об этом. Верить всему, что бы он ей ни наговорил, лишь бы без волнений
принимать денежки, которые он ей приносит.
Серителла обиженно поджал губы и успокаивающе похлопал по руке свою
белокурую спутницу, которая смотрела на нас широко раскрытыми глазами.
- Ты очень неприятный человек. Геллер, - сказал он.
- Я знаю об этом и сам порой не люблю быть в одной компании с самим собой.
Что ты знаешь о Дэвиде Финкеле и Джозефе Леонарде?
Он пожал плечами, заерзав на стуле:
- Они, кажется, букмекеры, не так ли? С Вест-Сайда?
- Да. Как ты думаешь, они связаны с Гузиком?
- Помилуй, откуда я могу знать?
- Это именно они стреляли в твоего друга Джима Рэйгена. Разве это тебя не
коробит, Дэн?
Он кивнул, прищурил свои совиные глаза, пытаясь изобразить на лице
возмущение, и сказал:
- Ужасно! Полиция должна арестовать их.
- Это прекрасная идея, Дэн. Я поделюсь ею с Биллом Друри; он наверняка
подумает о твоем предложении. Насколько мне известно, Финкель и Леонард
скрылись. Было бы хорошо, если бы они остались живыми.
Серителла медленно кивнул:
- Ты имеешь в виду то, что, если они объявятся и во время допроса... ничего не
упомянут о Гузике... а, возможно, упомянут о ком-либо другом, это сможет убедить
Джима в том, что Гузик действительно настроен на деловые переговоры.
- Для парня, который стремится знать как можно меньше, - сказал я, - ты
достаточно сообразителен, Дэн.
Серителла поднялся, помог выйти из-за стола своей протеже, взял ее под руку и
сказал мне:
- Я попробую сделать то, о чем ты просишь. Затем он улыбнулся и кивнул всем
остальным, включая Пегги, которая широко улыбнулась ему в ответ, хотя глаза ее
оставались холодными. Но они уже не были такими, когда она посмотрела на меня.
- Неплохая работа, старик, - сказал Пит с улыбкой до ушей. Он развалился на
стуле, скрестив на груди руки. - Ты сыграл хорошую партию с этим мастером
сомнительных афер.
- Мне, может быть, следовало быть с ним чуточку построже, - сказал я. - Он
хорек. Но он влиятельный хорек. С другой стороны, его покровители из уголовного
мира смотрят на него "сверху вниз". К человеку, подобному Серителле, парни из
Синдиката относятся снисходительно, его терпят, но не любят, тем более не уважают.
Думаю, я обращался с ним так, как с ним обращаются его боссы.
- Ты проделал свою работу отлично.
- Благодарю. - Я обвел глазами зал. - Мне кажется, сегодня твой свидетель так
и не покажется.
- Он должен прийти, - сказал Пит. - Тед Джонс вряд ли откажется пропустить
пару рюмок в клубе "Де Лиза". Еще нет и двенадцати часов. Он обязательно появится.
- Хорошо, - сказал я, поднимаясь из-за стола и пропуская вперед Пегги. - Я
думаю, я оставлю его на твое попечение. Дай мне знать, как он отреагировал на фото
Фенкеля и Леонарда. Он должен их узнать. А с меня на сегодня достаточно.
- Ты думаешь, Гузик сдаст этих двоих?
- Возможно. Но есть и другая возможность: их трупы могут обнаружить в какойнибудь
канаве, особенно если Гузик все же нанял их. Тебе двенадцати хватит на все
про все?
Пит сказал, что вполне, и я передал ему двенадцать долларов - плату за нашу с
Пегги еду и выпивку. Это было совсем не дорого. Тем более, что мне не пришлось
платить за выступление той красотки, которая изгибалась кренделем.
- Нат, - сказала мне Пег, когда мы уже лежали в постели. - Я хочу
поблагодарить тебя.
- Это я должен благодарить тебя.
Она улыбнулась:
- Не за это, дурачок. А за то, что ты пытаешься сделать для дяди Джима.
- Что же я пытаюсь сделать для твоего дяди?
- Несмотря на все, что ты мне говорил, ты действительно пытаешься выяснить,
кто намеревался убить его?
Я пожал плечами - попытался пожать плечами, так как лежал на боку.
- Мне это интересно - такова уж моя натура. И твой дядя прав в какой-то
степени. Иметь дело с Гузиком будет легче, если мы узнаем, что это не он платил
наемным убийцам.
- Что ты намерен предпринять дальше?
- Ничего. Следующего шага не будет.
- Я не могу поверить этому...
- Тебе придется, милая, потому что это правда. Друри намерен схватить этих
парней, и, если все пойдет нормально, если улики против них будут серьезными, от
которых не сможет отмахнуться прокуратура штата, они будут преданы суду и
понесут наказание.
- А будут осуждены те, кто нанял их?
- Если только реки потекут вспять. Независимо от того, кто это сделал, Гузик
или Сигел, ни один из них не предстанет перед судом.
- Почему?
- Потому что таковы правила игры. Крупные рыбины никогда в сеть не попадут;
они всегда смогут разделаться с семьями или друзьями тех мелких рыбешек, которые
по этой причине вынуждены принимать на себя всю ответственность. Даже если этих
двух отправят на электрический стул, они все равно будут молчать и ни слова не
скажут о тех, кто их послал.
Пегги, казалось, была готова расплакаться.
- Где же тогда справедливость, правосудие?
- Скажи-ка мне, ты знаешь случаи, когда правосудие вершилось до конца? Я чтото
не припомню таких случаев.
Она села на кровати. Маленькая, как ребенок, она держала в руках одеяло и
смотрела прямо перед собой.
- Если бы я знала, кто это сделал, я бы сама убила его.
- Это глупо.
Она посмотрела на меня сверкающими глазами:
- Это не глупо. Они пытались убить дядю Джима!
- Эй, но они и меня пытались убить. Ты, кажется, всегда упускаешь эту
маленькую деталь.
Какое-то время она молчала. Я тоже. Затем, не глядя на меня, она сказала
спокойным тоном:
- Я снова разговаривала с Джинни - перед тем, как она уехала из города на этой
неделе.
- С Джинни? - сказал я отнюдь не спокойным тоном. - С Вирджинией Хилл?
О чем вы с ней могли разговаривать?
- Мы с ней друзья. Я, думаю, имею право общаться с теми, с кем мне хочется.
- Конечно, конечно. Но только она дрянная девчонка, отбившаяся от рук. Тебе
следовало бы поменьше с ней общаться.
Она помолчала, как будто что-то взвешивая, и выложила свой козырь:
- Она знает Багси Сигела. Она сказал мне об этом.
- Да?
- Она... она что-то вроде его подружки.
- Его подружка? Прекрасно. Значит, она пыталась выудить у тебя сведения о
твоем дяде в тот раз...
- Возможно. Но она не знает, как я отношусь к нему. Ко всему, что случилось с
ним. Как мы дружны с ним.
- Ну и что? Что из этого следует?
- Она предложила мне работу.
- Работу! Какую? Доставлять клиентам портфели, набитые деньгами, спать с
сенаторами?
Она проигнорировала мои слова и сказала:
- Ей нужна секретарша.
- Для чего?
- У нее есть свой бизнес.
- Ну и где это? В Голливуде?
Она кивнула.
- Не думаешь же ты серьезно...
Она коснулась моей руки:
- Нат, подумай немного. Если я буду работать у Джинни, я могу быть ближе к
этому "Багси" Сигелу. А значит, мне, возможно, удастся что-то выяснить.
- Что-нибудь выяснить? Ты что, шутишь? Или, может, ты сумасшедшая? Или ты
решила стать детективом?
- Если я буду рядом с ним, я смогу узнать, какие у него планы в отношении дяди
Джима.
- Это глупо. Сигел не дурак, чтобы говорить о чем-либо в присутствии
племянницы того, кого он хочет убрать - предположим, что хочет убрать. Все это
сумасшествие. Даже и не думай об этом.
- Джинни совсем не знает, как я отношусь к дяде. Я могу сделать вид, что мы с
ним в ссоре, что его ненавижу.
- Ты что, собираешься играть в школьном спектакле? Не помышляй даже об
этом. Тебе ничего не удастся сделать, ты лишь накличешь на себя беду.
- Я надеялась, что ты одобришь мою идею.
- Да, это хорошая идея для радиоспектакля. Для реальной жизни - это бред. Я
ничего не хочу слышать об этом.
- Ты действительно настроен решительно против?
- Конечно.
- Тогда... тогда я не поеду.
Я ничего не сказал. Я чуть было не сказал: "Ты будешь чертовски права, если не
поедешь". Вместо этого я прикоснулся к ее лицу и нежно ей улыбнулся. Она также
улыбнулась мне, но чувствовалось, что она разочарована.
- Хорошая девочка, - сказал я.
Я поцеловал ее, погасил настольную лампу и накрыл ее и себя одеялом,
кондиционер в отеле "Моррисон" в эту ночь работал на полную мощь. Я обнял ее.
- Я люблю тебя, девочка.
- Я люблю тебя, Нат. Очень.
Мы уже почти спали, когда зазвонил телефон. Было около двух часов ночи, и так
поздно мне никто не звонил. Я подбежал к телефонному аппарату, который стоял в
другой комнате. На проводе был Друри.
- Нат, - сказал он. Его голос звучал глухо. - Это началось.
- Что началось?
- Тед Джонс мертв.
- Что? А, черт...
- Его убил другой чернокожий. Пьяная ссора.
- Пит собирался встретиться с ним сегодня вечером...
- Тед так и не появился в клубе "Де Лиза". Пит отправился на место убийства.
Нам будет трудно что-нибудь доказать в этом деле...
- Это может испугать других свидетелей.
Он вздохнул:
- Я знаю. А я-то думал, что эти ублюдки уже у меня в кармане.
- Что ты предпримешь?
- Я не собираюсь отступать, - сказал он, словно обиженный тем, что я мог
допустить обратное, хотя у меня и в мыслях этого не было. - Я приставлю к
оставшимся свидетелям охрану, пока мы не схватим Финкеля и Леонарда. Если
свидетели снова укажут на них и мы получим соответствующие показания, то мы еще
повоюем.
- Кто это все-таки? Гузик?
- Или Сигел, как ты сам говорил мне недавно.
- Финкель и Леонард - евреи, - сказал я, размышляя вслух. - Гузик с Сигелом
тоже.
- Но Дэви и Блинки ни с тем, ни с другим особых связей не имели.
- Но в то же время они букмекеры, - заметил я, - это значит, что какие-то
связи они могли иметь.
- Верно.
- Мне очень жаль, что все так вышло, Билл.
- Ничего, - сказал он усталым голосом. - Спасибо тебе за помощь, Нат. Ты
хороший парень, несмотря ни на что.
- Я князь тьмы, - сказал я и повесил трубку.
- Что там случилось? - спросила Пегги.
Я повернулся к ней. Она была в коротенькой голубой ночнушке - совсем юная -
и своими фиалковыми глазами встревоженно смотрела на меня.
Я передал ей наш разговор с Друри.
Ее лицо горело; она сжала кулаки:
- Они хотят замести следы? Да?
Я подошел к ней, обнял ее маленькую, хрупкую фигурку:
- Я так не думаю - я не думаю, что Билл позволит им улизнуть.
Она чуть отступила от меня. Ее лицо выражало волнение.
- Разве ты не сможешь идентифицировать их? Ты же узнал их, не так ли?
- В больнице - да, но не тогда, когда они стреляли. Я уже сделал
соответствующее заявление в прокуратуре. Оно хранится там.
- А ты не можешь изменить свои показания?
- Прийти спустя неделю и сказать, что меня вдруг осенило? После того, как
столкнулся с ними недалеко от больничной палаты Рэйгена? Обвинитель не станет
говорить со мной на эту тему.
На ее лице появилось выражение отчаяния.
- Я хочу, чтобы ты... схватил их.
- Это тебе не Додж-Сити тысяча восемьсот восьмидесятого года. Это Чикаго
тысяча девятьсот сорок шестого года, что намного хуже. И все-таки времена
меняются, и я могу сделать для тебя не так уж и мало. Я думаю, ты знаешь это. Но я не
могу начать отстреливать парней из Синдиката.
- У нас нет никакого правосудия, правда?
- Безусловно, это так. Тут даже не приходится говорить о соблюдении какихлибо
законов вообще.
- Поэтому мы должны сами что-то предпринять.
- Нет, - сказал ей я. - У нас есть честнейший коп, у которого трое живых
свидетелей. Он схватит этих подонков. А мы с тобой сейчас пойдем спать. Это все, что
нам следует делать.
И мы вернулись в спальню.
В темноте она сказала:
- Если даже ему удастся упрятать их за решетку, что будет с теми, кто их нанял?
Я больше не мог говорить на эту тему.
- Девочка, - сказал я, - давай спать!
Не знаю, уснула она или нет. Я уснул, и мои сны были довольно приятными: я
сидел на той самой движущейся платформе, у меня на коленях - Реба. Вернее, это
была и Реба, и Пегги, и красотка из ночного клуба, которая изгибалась, словно
крендель.
Я любил Пегги, но оставлял за собой право обладать во сне любой женщиной,
которая мне нравилась.
Я проспал до десяти часов утра. Пегги к этому времени уже ушла. Я не придал
этому особого значения. Так было не раз. Позже, в течение дня, я пытался дозвониться
до нее. Я звонил ее тете, за которой она сейчас ухаживала, но мне сказали, что она не
может подойти к телефону.
Наконец, в понедельник, моя секретарша, Глэдис, передала мне записку от Пег,
которая все-таки позвонила в офис. Она сообщала, что "к сожалению, ей пришлось
вылететь утренним рейсом в Голливуд".
Красивая обнаженная девушка плескалась в голубой воде бассейна, размеры
которого позволяли проводить в нем Олимпийские соревнования. Если быть точным,
девушка была не абсолютно голая - на голове у нее красовалась белая купальная
шапочка. Она медленно, лениво двигалась в воде, на поверхности которой играли
солнечные блики, слепя глаза, так что приходилось напрягать зрение, чтобы
рассмотреть девушку. Но зрелище стоило того. Была среда, вторая половина дня, я
сидел у кромки бассейна во внутреннем дворике просторной виллы, выложенной из
белого кирпича, в Беверли Хиллз. Ее хозяин, небольшого роста темноволосый
мужчина, сидел рядом. На нем был темно-голубой шелковый халат с вышитыми
инициалами - "Д. Р.". Его слегка поредевшие волосы были зачесаны назад в стиле
Валентине - прическа, которую он носил с тех времен, когда был профессиональным
танцором. Его глаза по-прежнему были выразительны, а сам он - привлекателен.
Хотя, безусловно, годы оставили на нем своей отпечаток. Он набрал лишний вес; его
подбородок несколько отяжелел, появился животик. Он сидел на складном стульчике
рядом с небольшим столиком, закрытым от солнца большим, подобно шатру,
зонтиком, потягивая из бокала чай со льдом, и медленно тасовал карточную колоду, с
легкой улыбкой наблюдая за плавными движениями купающейся девушки. Из дома
доносились звуки джазовой музыки: работал радиоприемник.
- Рад, что ты нашел время заскочить ко мне, - сказал Джордж Рафт в своей
обычной бесстрастной манере.
Я чувствовал себя в своем коричневом костюме так, словно на мне была зимняя
одежда. Мне хотелось расслабить галстук, снять шляпу, вообще раздеться, но я не стал
этого делать, тем более, что моя рука была занята - я держал бокал с чаем со льдом,
который мне вручил телохранитель Рафта - этакий увалень, передвигавшийся тяжело
и неуклюже. Его звали "Киллер". Он был одет в голубую футболку и белые широкие
брюки и смахивал на вышибалу из ресторана. Как бы то ни было, он оправдывал свою
кличку "Киллер", по крайней мере здесь, в Калифорнии.
Я не хотел бы оставаться здесь надолго. Это место было для меня чем-то вроде
заграницы. По мне, эти пальмы и виллы в испанском стиле были уместны для какойнибудь
экзотической страны, но только не для Соединенных Штатов. Здешний климат
располагал лишь к безделью; я имею в виду жару и влажность.
- Мне приятно это слышать, Джорж, - сказал я. - Прошло столько времени,
хотя я, конечно, надеялся, что мое имя тебе кое о чем напомнит.
Он слегка улыбнулся:
- Как я могу забыть о том времени, когда нас связывало общее дело?
Речь шла о работе, которую он однажды поручил мне. Это было в 1933 году.
Правда, говоря откровенно, эту работу я выполнял не для него, а для Аль Капоне,
который в то время сидел в тюрьме в Атланте. Рафт действовал лишь в качестве
посредника; эту роль он исполнял в жизни так же часто, как на экране - роль крутого
парня.
Ни для кого не было секретом, что Рафт в свое время был бутлегером и что его
приятель - гангстер Оуни Мэдден отправил Рафта на западное побережье и с
помощью своих связей помог ему начать карьеру киноактера. Итак, бывший воркарманник
Рафт стал сниматься в фильмах, выступая с танцевальными номерами.
Чарльстон или чечетку он исполнял совсем недурно. При этом он по-прежнему, так
сказать, "на стороне" занимался бутлегерством для своего приятеля Мэддена.
- Ты говоришь, что хотел бы встретиться с Беном, - сказал Рафт. - Я думаю,
что могу устроить это. Но сначала мне хотелось бы узнать, какое у тебя к нему дело.
- Можно сказать, что я хочу встретиться в ним по личному вопросу, - сказал я,
потягивая мятный чай со льдом. - Сюда я приехал по одному делу. Но оно не имеет
никакого отношения к Бену Сигелу. А к нему у меня личный вопрос.
- Да?
- У меня есть подруга по имени Пегги Хоган, которая приехала сюда чуть больше
недели назад. У нее с Сигелом есть кое-какие общие друзья. Ты слышал о ней,
Джордж? Или, может, где встречал ее?
Рафт оторвал взгляд от обнаженного тела в бассейне и посмотрел мне в глаза, как
бы давая понять, что все, что он говорит, правда.
- Никогда не слышал о ней, - сказал он, и это прозвучало в его устах довольно
правдоподобно.
- У меня есть причина думать, что она имеет тесные контакты с Вирджинией
Хилл. Рафт усмехнулся:
- Джинни обладает способностью привлекать к себе самых разных людей.
- И она подружка Бена Сигела?
- Она так считает.
- Что ты имеешь в виду?
- Бен никогда не живет только с одной женщиной.
- Да, это само собой разумеется. Он ведь женат, не так ли?
- Разведен. - Рафт пожал плечами. - Он был женат на сестре Уйти Краковера,
упокой Бог его душу.
Уйти Краковер, кроме того, что он был шурином Сигела, проходил с ним вместе
по одному уголовному делу, связанному с убийством Гарри "Биг Грини" Гринберга.
Уйти был убит в Нью-Йорке в 1940 году после того, как появились слухи, что он
сотрудничает со следствием. Это было убийство, которое, вероятнее всего, подстроил
Сигел. И это, как я понимаю, омрачило супружескую жизнь Бена.
Я уже начинал становиться специалистом по Сигелу. Меня основательно ввел в
курс дела Фред Рубински, бывший полицейский из Чикаго, у которого здесь, в
Калифорнии, было небольшое частное сыскное бюро. Он владел также довольно
приличным рестораном на Солнечном Побережье. Одной из целей моей поездки сюда
было намерение обсудить с Фредом возможность кооперирования наших двух
сыскных агентств; об этом я уже не раз задумывался в прошлом. Фред имел офис в
здании, расположенном в деловой части Лос-Анджелеса. Мы были старые знакомые,
если не друзья, и он встретил меня накануне вечером в аэропорту, после того, как я
почти весь день провел в воздухе, вылетев утренним рейсом из Чикаго.
Это утро мы провели у него в офисе на Брэдбери-стрит, расположенном в здании
довольно причудливой архитектуры начала века. Во всяком случае, я так бы назвал
балконы с лепными украшениями, лестницы, перила которых были выполнены из
ажурной стали, лифты в виде огромных птичьих клеток и застекленную крышу
центрального входа с огромным холлом, пол которого был выложен глазурованной
плиткой.
В офисе Фреда, сорокалетнего мужчины, с большой круглой лысой головой, была
приемная, где сидела его секретарь - довольно миловидная блондинка, рядом с
приемной находился его личный кабинет. К нему прилегала еще одна комната, где
размещались сотрудники агентства - четыре детектива. Дела Фреда шли вполне
успешно. Мы уже обсуждали с ним возможность совместных операций в прошлом
году, когда он приезжал на праздники в Чикаго, чтобы навестить родных и друзей.
Сегодня мы обсудили эту тему более детально.
Но главным образом я надеялся выпытать у него побольше информации, связанной
с Сигелом, для которого Фред выполнял кое-какую аналитическую работу.
- Мы, в частности, выявляем поддельные чеки, - объяснил Фред. - Он владеет
"Гловер клубом", как ты знаешь.
- Это что, ночной клуб?
- Да, с комнатами для азартных игр. Это любимое место кинозвезд, где они сорят
деньгами. Он также является совладельцем ипподрома в Тихуане и ряда заведений в
Лас-Вегасе.
- Чем еще занимается Сигел, кроме игорного бизнеса?
Фред пожал плечами:
- Всем понемногу. Наркотики, проституция, скупка краденого и так далее.
Говорят, что Лучиано отправил его сюда в середине тридцатых, чтобы распространить
здесь влияние чикагских группировок.
Я кивнул:
- Кажется, это было сразу после того, как Нитти послал сюда Бьоффа и Брауна с
тем, чтобы они заставили раскошелиться дельцов кинобизнеса - в обмен на гарантии
защиты от разного рода "непредвиденных обстоятельств".
- Точно, - ответил Фред. - И, как говорят, Бен занял их место, когда их
упрятали за решетку по обвинению в рэкете.
- Как ему это удалось?
- Бьофф и Браун контролировали профсоюз рабочих сцены. Правильно? Ну, а Бен
имел контроль над теми, кто занимал высокие посты в кинобизнесе.
- Я не знал, что Сигел настолько влиятелен. Мне было известно лишь, что он
владеет на Западном побережье филиалами "Транс-Америкэн", информационной
службы о скачках и бегах, принадлежавшей гангстерской организации.
- Верно, он занимается и этим. И еще он создает в пустыне оазис - казино.
Около Вегаса. Что-то вроде сказочного городка.
Я с удивлением покачал головой:
- Я не знал и сотой доли того, что ты рассказал мне о Сигеле. В основном я
черпал информацию о нем в газетах. Если он действительно тесно связан с Рафтом,
как об этом говорят, у меня будет возможность узнать его поближе. Я как-то выполнял
одну работенку для Джорджа.
- Рафт действительно поддерживает тесные связи с Беном. Они близкие
приятели.
Насколько мне было известно, в прошлом году Рафту пришлось выступить в суде в
защиту Сигела, который был арестован вместе со своим приятелем Ален Смили за
букмекерство. Рафт находился у Сигела во время ареста, но его не стали задерживать.
В суде, выступая в качестве свидетеля, Рафт настаивал на том, что все они трое,
будучи в номере отеля, просто делали по телефону ставки в качестве обычных
любителей лошадиных бегов. Рафт вел себя в суде как крутой парень в голливудской
ленте, требуя от судьи, чтобы тот не мешал ему говорить свободно и не перебивал его.
- Почему Рафт привязан к такому парню, как Сигел? - выразил я свое
недоумение.
- Гм, мне Бенни тоже нравится, - сказал Фред, пожав плечами. - Он всегда вел
себя со мной по-джентльменски. И он исправно платит по своим счетам. Ну кроме
того, с ним приятно иметь дело. Он может очаровать кого угодно.
- Ты не возражаешь, Фред, если я временно воздержусь от восторгов? Если даже
"Багси" укокошил лишь только половину из тех людей, которых ему приписывают, не
думаю, что это может вызвать у кого-нибудь умиление и восторги.
- Конечно, это твое дело, как к нему относиться, но, ручаюсь, ты посмотришь на
него другими глазами, когда встретишься с ним лично.
У Фреда была книжка с телефонами различных кинозвезд и других
знаменитостей, которые нельзя было найти в обычном телефонном справочнике.
Номер телефона Рафта также был у него записан. Я позвонил на виллу актера из офиса
Фреда и застал его дома. Рафт тут же вспомнил меня и сразу пригласил к себе.
Фред дал мне один из трех автомобилей, которые принадлежали агентству, серый
"форд-седан", и я вскоре убедился, что не был в Лос-Анджелесе достаточно долго,
чтобы уверенно ориентироваться на местности.
В конце концов я добрался до виллы Рафта. Я свернул в подъездную аллею его
виллы как раз в тот момент, когда мимо проезжал автобус с туристами, которые,
щурясь от солнца, пытались разглядеть во мне какую-нибудь кинознаменитость. Они,
видимо, были разочарованы, когда поняли, что я ею не являюсь.
Рафт, сидевший на складном стуле у кромки бассейна, был такой знаменитостью.
Я, правда, не знаю, в какой степени. Его тесная дружба с Сигелом плохо сказывалась
на его паблисити, во всяком случае их дружба не была секретом для вездесущих
газетчиков. Он также постоянно конфликтовал с кинопродюсерами, отказывался от
предложенных ролей, пропускал киносъемки. Прежде это ему легко сходило с рук.
Сейчас же, будучи в возрасте пятидесяти лет, Рафту трудно было совмещать в себе
крутого парня и страстного любовника - именно такой репутацией он пользовался
все предыдущие годы.
Молодая обнаженная женщина наконец вышла из бассейна, у нее была
великолепная, точеная фигура. Ее тело было смуглым. Голубая вода, из которой она
только что вышла, скрывала это. Она вытянула руки, словно пытаясь обнять
солнечные лучи. Волосы у нее на лобке были светлыми. Она стянула с себя купальную
шапочку, распустила длинные светлые волосы, которые легли на ее влажные плечи, и
улыбнулась улыбкой, похожей чем-то на улыбку Бетти Грэйбл, одной из последних
любовниц Рафта, если верить сплетням газетчиков.
Девушка царственной походкой подошла к нам и остановилась напротив
маленького брюнета в шелковом халате; она была выше его и раза в два моложе.
- Вода была отличная. Спасибо.
- Тебе спасибо.
- Спасибо за все.
- Я рад, что тебе это понравилось.
- Ты не хочешь, чтобы я осталась после обеда?
- Нет, крошка, на сегодня достаточно.
Он сунул руку в карман халата и достал стодолларовую бумажку, согнутую
пополам. Он протянул ее ей, и она, улыбнувшись белозубой улыбкой, быстрым шагом
направилась к дому, покачивая пухлыми ягодицами.
Девушка за все это время ни разу не взглянула на меня, как будто меня здесь
вообще не было.
Рафт, в отличие от нее, не забывал о моем присутствии и, закурив сигарету,
сказал:
- Удобнее всего иметь дело с проститутками. У меня было достаточно любовных
приключений. Послушай моего совета, Нат. Если у тебя будут лишние деньги,
воспользуйся услугами девочки по вызову.
Я не мог понять, почему такой парень, как Рафт, который даже в свои годы мог
позволить себе иметь почти любую женщину, какую бы он ни пожелал, должен был
платить за любовные утехи. Но я не стал спрашивать его об этом.
Он сказал:
- Я приведу тебе один пример. На этой неделе я узнал, что мне нужно явиться в
суд. Певица из ночного клуба, с которой я познакомился в прошлом году, разводится с
мужем, и я фигурирую в этом деле. - Он покачал головой. - Проще иметь дело с
проститутками.
- Возможно, это хороший совет, Джордж. Но меня всерьез интересует эта Пегги
Хоган. Я хочу найти ее прежде, чем Вирджиния Хилли обучит ее ремеслу публичной
девки.
- Кто такая эта Пегги Хоган? Как она попала из Чикаго в Голливуд?
- Она племянница Джима Рэйгена.
- Джима Рэйгена... Это тот парень, который занимается службой информации о
скачках и бегах?
- Да.
- Бен конкурирует с этим парнем. Его не пытались убить? Недели две назад?
Рафт хотел казаться искренним в своем простодушии. "Однако, - подумал я, -
он не слишком хороший актер для этого".
- Да. Ты, наверное, читал в газетах? Помнишь, что там писали о телохранителе
Рэйгена, у которого заело карабин?
Он бросил взгляд в сторону опустевшего бассейна:
- Нет. Я почти не читаю газет. Я только слышал, что Рэйгена пытались убить.
- Ну так вот, я был его телохранителем.
- Ты работаешь на него, Нат?
- Да. Он мне прилично платит. Он очень беспокоится за свою племянницу и
просил, чтобы я вернул ее домой.
Я не счел нужным посвящать его в то, зачем она приехала сюда. Иначе говоря,
рассказывать ему о том, что Пегги (а также ее дядя) желали выяснить, был ли Бен
"Багси" Сигел тем человеком, кто подослал наемных убийц.
- Почему бы тебе не отправиться потолковать с Джинни, - предложил он,
выпуская из ноздрей дым и продолжая смотреть не на меня, а на воду бассейна. -
Она, скорее всего, дома или скоро там будет. Она снимает виллу в Беверли Хиллз.
- Пегги может оказаться там же, - сказал я.
- Разве это не то, что тебе нужно?
Я, откровенно говоря, не знал, что мне было нужно. Я не знал, как начну разговор,
когда встречусь с ней. Там, на борту самолета, я проигрывал разные варианты нашей
встречи, нашей беседы. Я был взбешен ее выходкой и в то же время я беспокоился за
нее. И я чувствовал себя немного не в своей тарелке. Насколько я понимал, она
любила меня, следовательно, она не должна была сбежать от меня, как это могло
показаться на первый взгляд. Я ждал чуть больше недели, прежде чем беспокойство и
бессонница не вынудили меня взять билет на самолет. Она не позвонила и даже не
написала; я находился в полном неведении, и это начинало сводить меня с ума. Кроме
того, как я сказал, я очень беспокоился за нее. Джим тоже был обеспокоен ее
отъездом, он особенно встревожился, когда я рассказал ему, что Пег решила сама
выяснить все о Сигеле, став секретарем у Вирджинии Хилл. Мне не нравилось, что
пациент, безопасность которого я обеспечивал, находится в расстроенных чувствах -
это не шло на пользу его здоровью, хотя доктор Снэйден сказал, что Джим
поправлялся даже быстрее, чем они рассчитывали, и мог выписаться из больницы
через несколько недель. В конце концов я договорился с Друри о том, чтобы усилить
охрану в Мейер Хаусе, возложив руководство агентством А-1 на Луи Сапперстейна, а
сам отправился на Западное побережье.
- Я могу позвонить туда и узнать, дома ли Джинни, - предложил Рафт.
- Лучше не надо, - ответил я. - Я не знаю, считает ли Вирджиния Хилл меня
своим другом. Лучше я сам поеду туда. Ты сможешь объяснить мне, как проехать к ее
вилле?
- Конечно, - сказал он. - Ты можешь также купить карту, где указаны виллы
кинозвезд. Она живет в особняке, который в свое время построил для себя Валентине.
- Сеньора Хилл предпочитает, чтобы вокруг нее все было лишь первого сорта, не
так ли?
- Она, наверное, пользуется тампонами из норкового меха, - съязвил Рафт. -
Иногда я задаю себе вопрос, что Бен нашел в ней - обыкновенная здоровая баба. Она
ругается, как портовый грузчик.
- Я знаю ее, - сказал я. - Какой бы ни был у нее язык, следует признать, что
она красотка или, во всяком случае, была таковой.
Рафт ухмыльнулся:
- Посмотри вокруг себя, Нат. На каждом углу ты сможешь встретить по меньшей
мере четырех симпатичных девиц, а на следующем углу будут стоять еще четыре
такие же симпатяги. Такой парень, как Бен, может выбрать себе любую красотку.
- Тогда почему он так возится с ней?
- Возможно, из деловых соображений. Она имеет тесные связи со многими его
друзьями на востоке страны. У них своего рода партнерство, своего рода брак. И,
конечно, она все еще недурна собой. Я помню, что сказал Бен после первой ночи с ней
в "Шатэ Мармон"...
Рафт посмотрел на небо, как будто плывущие но нему облака могли освежить его
романтические воспоминания.
- ...Джордж, сказал мне Бен, у нее превосходнейшая задница - я такой никогда
не видел.
Хотя я и был под впечатлением от услышанного, я все же задал вопрос:
- Как долго ты знаком с Сигелом?
- Вечность. Еще с того времени, когда он был задиристым мальчишкой с Лауер
Ист-Сайда. Он всегда был упрямым и амбициозным. Он приехал сюда, в Голливуд,
потому что хотел стать влиятельным, заметным человеком. И он добился этого. Он
месяцами отсутствует, но, когда я вижу его здесь, он постоянно находится в обществе
таких известных людей, как Джордж Джессел, Кэри Грант, Марк Хеллинджер и
других.
- Включая тебя.
- Да, я даже не знаю, настолько ли он близок и дружен с ними, как со мной. Я не
знаю тех, кто не любил бы его. Он настоящий парень. - Выражение его лица стало
чуть жестче. - Конечно, некоторые из его друзей покинули его после того, как о нем
стали писать всякие разоблачительные истории в газетах. Бену из-за этого даже
пришлось выйти из членов клуба "Хиллкрест Кантри". - Он печально покачал
головой. - Отказаться от гольфа - это было настоящим ударом для Бена.
- Я видел его фотографии в газетах. Он выглядит на них настоящей кинозвездой.
Рафт широко улыбнулся:
- Он несостоявшийся актер; ему хотелось сделать кинокарьеру. - Он чуть
подался вперед, как бы давая понять, что делится со мной конфиденциальной
информацией. - Бен всегда старался присутствовать на съемках, стоя рядом с
операторами и задавая им самые разные вопросы. У него у самого были десятки
кинокамер, осветительные прожекторы и всякой другой киноаппаратуры больше,
наверное, чем в студиях Голливуда.
- Для чего?
- Для домашних съемок. Однажды я целый день снимал его по его просьбе. -
Рафт засмеялся, видимо вспоминая об этом случае. - Он пытался по-своему сыграть
одну из моих сцен. Хотел показать, где я был неточен.
- Он всерьез занимается кино?
- Это все в прошлом. Правда, кое-какой отснятый материал он показывал. Он
хотел, чтобы кинопродюсеры знали, что он способен сыграть в кино. Но никто так и
не заинтересовался им всерьез - из-за его биографии, надо думать. Я тоже не святой,
но в списке моих судимостей все же нет дела об изнасиловании.
- Он действительно такой сумасшедший, как о нем говорят?
- Я бы сказал, что иногда он бывает несдержан. Что же касается его прозвища,
которое он ненавидит - "Багси", - то история его такова: много лет назад, судья,
выведенный из себя, назвал в суде его и Мейера Лански "парой клопов".
- И эта кличка "Багси" прилипла к нему, хотя никто не называет его так в лицо.
- Никто не называет его так в лицо очень и очень давно, - сказал Рафт, кивнув.
- У него бывает порой несносный характер, все верно. Особенно если его обидеть
или оскорбить. Он очень тщеславен и самолюбив. Он одевается у лучших портных,
ходит каждую неделю в парикмахерскую Дракера в Беверли Хиллз. Он часами стоит
под душем, рано ложится спать, почти не пьет. И очень заботится о своих волосах.
- А это почему?
- Когда он был мальчишкой, его волосы были красивыми - густыми и
волнистыми. Но сейчас он лысеет. Я как-то на этом обжегся: решил подшутить над
ним на его дне рождения в прошлом году и презентовал ему упакованный и
перевязанный лентой парик. Думал, он посмеется вместе со мной. Он разозлился, как
черт, смотрел на меня волком, и понадобился целый час, чтобы как-то успокоить его.
Хорошо, что я знаю его слабое место.
- Какое же, Джордж?
- Я иногда называю его "малышом с голубыми глазами". Это доставляет ему
такое удовольствие, что он тут же забывает о всех обидах. Не думаю, чтобы ктонибудь
еще мог так реагировать на эти слова, как он.
- Насколько я понял, этот парень довольно своеобразный. Мне бы хотелось
встретиться с ним - независимо от того, как у меня сложатся дела с Вирджинией
Хилл.
- Как долго ты собираешься здесь пробыть?
- Трудно сказать.
- Бен сейчас почти не бывает в городе. Почти все время он проводит в ЛасВегасе.
- А... из-за этого казино, которое он там возводит...
- Да, но это будет не только казино, но и обширный курорт - отели, рестораны,
плавательные бассейны. Словом, классное место! Он ведет строительство на полоске
земли между Вегасом и аэропортом и ухлопал уже кучу денег на это.
- Собственных?
- Своих собственных и денег тех, с кем он дружит. Моих в том числе. Все дали
понемногу - парни из восточной части страны, а также твои земляки из Чикаго. Бен
говорит, что место будет настолько сказочным, что сам Де Миль будет выглядеть
жалким биржевым игрочишкой.
- Я не знал, что Де Миль занимается игорным бизнесом.
- Ты не считаешь кинобизнес азартной игрой? Нат, ты не поймешь меня до тех
пор, пока будешь считать, что та же игра в кости - это просто игра, а не бизнес.
Появился "Киллер"; он принес бокалы со свежеприготовленным чайным
напитком. Рафт спросил его, вызвал ли он такси для девушки. "Киллер" утвердительно
кивнул и снова ушел в дом.
Я отхлебнул из бокала.
- Почему Вирджиния не в Вегасе вместе с ним?
- Часть времени она проводит там. Но довольно часто возвращается сюда.
- Почему?
- Она ненавидит пустыню.
- Насколько я понимаю, чтобы встретиться с Сигелом, мне нужно будет
отправиться в Лас-Вегас?
- Не обязательно. Он собирается приехать в город в конце недели. В пятницу
вечером. На презентацию теплохода "Люкс".
- А это что такое?
- Новый теплоход Тони Корнеро, специально оборудованный под казино. Бен
был одним из партнеров Тони, когда у него был другой пароход - "Рекс". Хочешь
побывать на "Люксе"? Ты можешь отправиться вместе со мной.
- Это было бы прекрасно.
- А сейчас, если позволишь, - сказал Рафт, вставая и затягивая пояс халата, - я
пойду немного посплю. У меня сегодня на вечер запланирована одна встреча.
Беверли Хиллз не всегда было таким престижным местом, каким оно стало позже.
На Голливудских холмах селились актеры, которым был закрыт доступ в высший свет
и элитные клубы Лос-Анджелеса. Они строили себе сказочные особняки, выбрасывая
деньги на возведение домов один причудливее другого. Одним из первых таких
голливудских особняков было шестнадцатикомнатное "Соколиное гнездо" Рудольфе
Валентине. Этот дом он построил за год до своей смерти.
Расположенное на склоне холма, это двухэтажное строение впечатляло своими
размерами, но мне оно показалось чем-то вроде большой казармы - с белыми
стенами и украшенной фестонами красной черепичной крышей. Особняк
располагался в живописном месте. Словно зеленым поясом, его окружало множество
деревьев, которые, однако, не закрывали вид на близлежащие холмы, Лос-Анджелес и
даже остров Каталина.
Стоял июльский теплый полдень. Общий вид особняка, утопавшего в зеленом
море, создавал впечатление чего-то нереального, киношного. Это была Калифорния,
где реальная жизнь и кино слились воедино.
Я оставил свой "форд" на открытой бетонной площадке рядом с воротами виллы.
Вокруг не было видно следов каких-либо других автомашин, хотя рядом была
конюшня, переоборудованная под гараж. Я прошел через арочный проход и
приблизился к двустворчатым дверям дома - огромным дубовым плитам, о которые,
наверное, можно было разбить кулаки, пытаясь достучаться до хозяев. Наверное,
благодаря таким дверям и изобрели звонок, и в "Гнезде Сокола" таковой имелся. Я
позвонил.
Затем еще раз.
Рафт звонил сюда по телефону, чтобы предупредить о моем визите, и Вирджиния
должна была знать, что я еду к ней, и быть дома. Прошло всего лишь около пятнадцати
минут после телефонного звонка Рафта, но на мои звонки в дверь никто не
откликался. Я позвонил снова. Звук звонка, похожий на мягкий перезвон курантов,
приглушенно отзывался за массивными дверями.
Наконец они открылись, и между дверными створками появилась она - с
полуулыбкой на лице, с распущенными, длинными до плеч подкрашенными в рыжий
цвет волосами и смеющимися серо-зелеными глазами. Нет, ее глаза, конечно, не
говорили "ха-ха-ха" или что-нибудь в этом роде, но вы, надеюсь, меня поняли.
Я еще не сказал вам, что она была голой? Так вот, она была совершенно голой.
Признаюсь, я слегка опешил. Это уже была вторая голая красотка за сегодняшний
день. Может быть, у них так принято в Калифорнии? Поди разбери!
- Привет, Геллер. Тысячу лет тебя не видела. Проходи.
У нее по-прежнему было ее алабамское произношение, но мне показалось, в нем
стало меньше мелодичности. Голос ее несколько погрубел, но это, может быть,
добавило ей чуть-чуть шарма, и она, как и раньше, произносила слова невнятно,
проглатывая их. Сказать, что она была пьяной, было бы несправедливо, но и назвать ее
трезвой было нельзя.
Я последовал за ней через огромный холл с высоким потолком, где вполне
уместился бы мой номер в отеле "Моррисон" и еще осталось бы место для
танцевального зала.
Внутреннее убранство дома было роскошным - на стенах висели старинное
оружие, гобелены, чеканка. Но я мало обращал внимания на всю эту дорогую утварь. Я
следовал за обнаженной женщиной, чье тело было бело-кремового цвета - такого же,
как у статуэтки из слоновой кости, которая стояла на столике в холле. Покачивая
бедрами, которые явно были не из слоновой кости, она провела меня в большую
гостиную, где подошла к пылесосу, стоявшему у стены, и начала уборку. Эта
штуковина гудела довольно громко, но она все же перекричала ее:
- Я прошу извинения, но я не слышала, как ты позвонил в дверь. Геллер!
- Все о'кей! - прокричал я в ответ.
Она продолжала пылесосить, прочищая восточный ковер с причудливым
орнаментом, расстеленный у облицованного белым мрамором камина. Над камином
висела картина, как я определил, принадлежавшая кисти какого-то старого
голландского живописца. Кажется, это был Рембрандт. Мне было сложно разглядеть
картину из-за пелены табачного дыма, которая заволокла всю комнату.
Она выключила пылесос, резко нажав ногой на выключатель, скорчив
недовольную гримасу, рыча и ругаясь.
- Ненавижу этот проклятый дом, - сказала она.
- Да, - сказал я, сидя на мягком комфортабельном диване, оглядывая дорогую
антикварную мебель, стены, окрашенные в нежные пастельные тона. - Это помойная
яма, иначе не скажешь.
Она сделала такое лицо, как будто собиралась плюнуть на ковер. Пол в тех местах
комнаты, где он не был застлан ковром, блестел как зеркало - хоть катайся на
коньках. Гостиная была безукоризненно прибрана, и, казалось, все в ней было
расставлено как нельзя лучше. Лишь одно вносило дисгармонию в этот идеальный
порядок - голая женщина с электропылесосом.
- Я предупредила эту суку, что пристрелю ее, - сказала она, отставив пылесос и
подойдя к низкому деревянному кофейному столику, стоявшему рядом с диваном, где
я расположился. Она встала как раз напротив меня и зажгла сигарету, взяв ее из
коробки, вырезанной из поделочного камня желто-зеленого цвета и отделанной
серебром. Зажигалка, которой она пользовалась, тоже была сделана из того же желтозеленого
камня. Я мог - не поворачивая для этого головы и не кося глазами - видеть
рыжеватые волосы на ее лобке, подстриженные в форме сердца. И я не стал отводить
глаза в сторону.
Она наклонилась, взяла полупустую бутылку с мятным ликером - при этом ее
полные груди слегка раскачивались - и наполнила бокал с растопленным льдом -
это был далеко не первый ее бокал. Затем она поставила бутылку назад, на столик -
рядом с лежавшим тут же револьвером тридцать восьмого калибра системы "Смит и
Вессон". Она запрокинула голову назад вместе с бокалом и почти осушила его до дна.
Потом снова наполнила бокал, прикончив таким образом бутылку. Затем она с
интересом посмотрела на меня.
- Хочешь чего-нибудь выпить? - спросила она.
- Не откажусь.
- Что?
- Ром.
- Со льдом?
- Почему бы нет?
Вирджиния подошла к встроенному в стену бару; она двигалась так, словно
олицетворяла женское сексуальное начало. Как человек, она мне не нравилась, но
сейчас я смотрел на нее как на женщину. Да, находясь в возрасте тридцати лет, она,
конечно, была уже не первой свежести. Но ее тело было еще молодым; лицо же
Вирджинии Хилл, некогда весьма привлекательное, показалось мне постаревшим по
сравнению с тем, что я видел тогда, на вечеринке в 1938 году. Под глазами у нее
появились небольшие мешочки, а вокруг глаз - морщинки. У рта тоже образовались
заметные складки - свидетельства ее жизненных передряг.
Но ее молочно-белое тело, еще довольно упругие груди и выстриженное
рыжеватого цвета сердечко на пикантном месте могли подарить еще немало сладких
мгновений.
Правда, прямо передо мной на столике валялся "Смит и Вессон" - словно
напоминание о своеобразных представлениях о правилах этикета у его странного
хозяина.
Хозяйки.
Она передала мне через стол широкий бокал с ромом и льдом.
- Пей до дна и будь здоров, приятель, - сказала она, поднимая свой бокал с
ликером. - Завтра не наступит никогда, а если и наступит, тебя уже может не быть на
этом свете.
Я сделал приветственный жест своим бокалом, ничего не сказав, - ибо что можно
было добавить к ее оптимистичному тосту? - и отхлебнул рома.
- Я надеюсь, ты не возражаешь, - сказала она, жестом показав на свое голое
тело. - Сегодня немного жарковато, а у нас не работает кондиционер.
- Я совсем не против, - сказал я, отметив про себя, что в доме довольно
прохладно; я ощущал легкий ветерок, пробивавшийся откуда-то в гостиную. - Я вот
только чувствую себя так, словно надел на себя слишком много.
Она улыбнулась, держа перед глазами бокал:
- Может быть, мы что-нибудь придумаем на этот счет.
- Я думал, что ты подружка Бена Сигела.
- Верно. Он убьет меня, если узнает.
Она сказала это с таким выражением лица, что я подумал, что для нее такая
перспектива была и забавна и волнующа.
- Давай я пока останусь в одежде. Для чего тебе этот револьвер?
- Револьвер? - Ее глаза последовали за моей рукой, направленной в сторону
"Смита и Вессона". - А... это. Я собиралась убить эту суку.
- О какой суке ты говоришь, Джинни?
Она прищурила глаза:
- О моей домработнице, этой мексиканской девчонке. Она не может как следует
убраться в доме. Я вынуждена заниматься уборкой после нее, чтобы навести порядок.
Кроме того, я думаю, что она приворовывает в доме, пока меня нет. - Она обошла
стол и села рядом со мной. Положила ноги на кофейный столик; ногти на пальцах ее
ног были покрыты красным лаком.
- Я, возможно, не произвожу впечатления хорошей хозяйки, - произнесла она с
чувством собственного достоинства, - но я неплохо могу вести домашнее хозяйство.
Ведь я подняла на ноги своих сестер и братьев.
- Большая семья?
- Десять детей, а в доме ни цента. Ты когда-нибудь просыпался среди ночи,
увидев какой-нибудь кошмарный сон, Геллер?
- Конечно. У меня бывают рецидивы после перенесенной во время войны
малярии. Тогда мне снятся кошмары.
- А мне снится один и тот же страшный сон. Я отбываю в камере пожизненное
заключение. Внешне - это тюрьма с решетками на окнах, с высокими стенами
вокруг, а внутреннее убранство - точь-в-точь мой старый обветшалый дом в Алабаме.
Это действительно была тюрьма. Мои родичи постоянно ссорились. Мать убегала из
дома, потому что отец лупил ее. - Она сделала большой глоток из своего бокала.
Это, конечно, была иная история, нежели та, которую она рассказывала
репортерам. Обычно для них у нее было припасено несколько рассказов о ее ранней
жизни, и все они были своего рода прелюдией к ее последующему превращению в
светскую даму, хозяйку салонов и гостиных.
- Моя бабушка, чтобы прокормиться, была вынуждена собирать хлопок на
плантациях в штате Джорджия. Ей было тогда уже восемьдесят лет. Я молила Бога,
чтобы он уберег меня от такой участи.
- Как мне кажется, - сказал я, глядя на ее длинные ноги, покоящиеся на
кофейном столике рядом с револьвером, - хлопковые плантации тебе вряд ли
угрожают.
- Хотелось бы надеяться.
- Ты не собираешься на самом деле пристрелить свою домработницу, - сказал я,
стараясь, чтобы это прозвучало как утверждение, а не как вопрос.
- Возможно, и нет, - согласилась она. Она выглядела несколько протрезвевшей,
несмотря на выпитую бутылку ликера. Наверное, этому способствовали воспоминания
о прошлом. - Думаешь, почему я ничего не надела на себя? Просто у меня сегодня
черт знает какое настроение. Кого-нибудь трахнуть или с кем-нибудь потрахаться.
- Почему бы тебе не накинуть что-нибудь на себя, - сказал я. - Ты выглядишь
потрясающе, но я приехал сюда, чтобы забрать свою девушку, а не совращать ее босса.
Она посмотрела на меня, повернувшись вполоборота; ее улыбка была широкой,
искренней и привлекательной - чуть похожей на улыбку Пегги.
- Ты достаточно мил, Геллер, - сказала она. - Я думаю, что Пегги следовало бы
оставаться в Чикаго, выйти за тебя замуж или что-нибудь в этом роде.
- Или что-нибудь в этом роде, - согласился я.
- Однако тебе будет трудно вернуть назад такую амбициозную девушку, как она.
- Амбициозную?
- Да, у Пегги есть голова на плечах. И не только голова.
- Мисс Хилл, вы несколько своеобразно выражаете свои мысли.
Она поднялась, сказав чуть надменно:
- Прошу извинить меня за мой плохой французский, - и вышла из комнаты. Я
не мог сразу определить, всерьез ли она говорит или подшучивает надо мной. Так или
иначе, у нее был великолепный зад.
Наверное, я по-настоящему любил Пегги Хоган, раз предложил Вирджинии Хилл
одеться, несмотря на то, что с самого начала моего визита к ней мое мужское начало
отнюдь не дремало. К счастью, оно чуть притомилось к тому времени, когда она
вернулась в гостиную, одетая в белую маечку и шорты, как Лана Тернер в фильме
"Почтальон всегда звонит дважды". Я помнил, чем закончился этот фильм, и это
помогло мне утвердиться в решимости до конца оставаться в брюках и держать себя в
руках.
- Не хочешь ли еще рома? - спросила она.
- Я еще не допил свой, спасибо, - сказал я, взболтнув содержимое в своем
бокале и показывая ей, что мне его вполне хватает.
У нее в бокале тоже оставалось немного ликера.
- Я еще собиралась убить своего лакея-китайца.
- О? Где он?
- Он удрал вместе с домработницей и поваром, как только я достала эту
штуковину. - Она показала на револьвер и засмеялась: это было похоже на фырканье.
- Жалкие курицы. Я даже не сделала ни одного выстрела. - Она обвела взглядом
гостиную. - Я ненавижу это жилище.
- Почему?
- Потому что его обставили так, словно собирались открыть здесь публичный
дом.
- Почему бы тебе не сделать перестановку? У тебя есть деньги, как я слышал.
Этот огромный портфель, который ты всюду таскаешь с собой, набит деньгами, если
верить тому, что говорят.
- Правильно говорят. Но я не какая-нибудь шлюха, Геллер. Я никогда не просила
у мужчин денег для себя. Никогда. Они просто дают мне баксы, даже не спрашивая
меня.
- Ну, тогда о торговле телом не может быть и речи.
- Я тоже так думаю, - сказала она без какого-либо намека на иронию. - Но я не
могу сделать в доме перестановку. Хуан убьет меня.
- Кто такой Хуан?
Она пожала плечами; ее волосы блеснули рыжим огнем. От нее исходил приятный
запах - смесь мятного ликера и дорогого туалетного мыла.
- Он мой агент. Он был раньше профессиональным танцором, организовывал
всякие премьеры, презентации, приемы, вечеринки и тому подобное. Сейчас он стал
театральным импресарио и рекламным агентом.
- Он живет здесь?
- Иногда. Сейчас его здесь нет. Он считает себя пылким, неотразимым
любовником. - Она снова засмеялась. - Пылкий любовник: знаем мы, что это такое.
Как звали писательницу, которая написала книгу "Итальянцы - паршивые
любовники"?
- Не знаю. Я давно не читал книг.
- В общем, она права. Эти выпендрежники итальянцы корчат из себя Бог весть
кого. А у самих та самая штуковина, которая у мужиков спереди находится, не больше
наперстка. Я не встречала в нашем бизнесе ни одного приличного мужика, пока
случай не свел меня с Бенни. И он - еврей! Ты ведь тоже еврей, Геллер?
- Наполовину. Но у меня такое подозрение, что это моя верхняя половина.
- Мы сможем это проверить. Не надо быть выдающимся детективом, чтобы сразу
определить по виду - еврейская эта штуковина или нет.
- Мисс Хилл, пожалуйста, уберите свои руки от моей ширинки. Я сам скажу -
мне делали обрезание, если это удовлетворит ваше любопытство.
- По правде говоря, не совсем, - сказала она, отвернувшись в сторону и вновь
разглядывая потолок. - Этот гадюшник выглядит как публичный дом, не правда ли?
А этот Хуан, страстный кавалер, он спит с садовником - вот что представляет собой
этот так называемый любовник. Между прочим, этот дом перешел к нему от
Валентине, которому судьба подставила ножку: он умер почти сразу после того, как
построил этот особняк. Около года он стоял пустой - считалось, что этот дом
приносит несчастья. Хуан решил дать ему вторую жизнь. Он постарался обставить и
украсить интерьер в том же стиле, какой был при жизни Руди. Да-а.
- А мне здесь нравится.
- Тогда сам здесь и живи. А с меня достаточно. Я хочу найти себе местечко
получше.
- А разве Бен Сигел не готовит для тебя апартаменты?
- Да, это, можно сказать, еще один сказочный замок - "Фламинго". Он так его
назвал в честь птичек с розовым оперением. Они живут где-то там, на юге. Он иногда
и меня называет милой маленькой фламинго. А этот домина чем-нибудь напоминает
тебе фламинго?
- Нет, - сказал я.
- Я думаю, мне нужно быстрее съехать отсюда, - сказала она, чуть вздохнув. -
Он готовит в одном из строящихся зданий уютное гнездышко для нас. Там будет
совсем неплохо. Только я ненавижу эту поганую пустыню. У меня там начинает
чесаться кожа. Я схватила сенную лихорадку. Доктора говорят, что у меня аллергия на
кактусы. Моя розовая мечта - это сидеть на раскладном стульчике у порога
собственного маленького коттеджа с бассейном.
- Ну а там тебе просто будет нужно больше находиться дома. Он же будет
оборудован мощными кондиционерами, не так ли? Если там собираются создать
шикарный курорт, как я слышал, то и квартирка у тебя будет что надо.
- Каждый раз, когда я там, я чувствую себя разбитой. Я должна принимать эти
таблетки, а от них меня мутит.
"Особенно когда ты принимаешь их вместе с ликером", - подумал я.
- Я думал, что моя девушка будет здесь, вместе с тобой, - сказал я. - Но
насколько я понимаю, ее здесь нет.
- Она все еще твоя девушка?
- Ты, кажется, сама об этом говорила.
- Ну, так ее здесь действительно нет. Она только один раз заночевала в этом
доме. Мы были вместе в Лас-Вегасе, куда отправились на следующий же день после ее
приезда сюда. Я вернулась в конце недели, а она осталась там.
Я привстал:
- Осталась там?
- Да, в этом чертовом Лас-Вегасе.
- Что она там делает?
- Живет в отеле "Ласт Фронтиер".
- На кой черт ей это?
- Геллер, не надо шуметь, ладно? Она мой секретарь.
- Тогда и тебе следовало бы быть там.
- Она мой секретарь, и она помогает Бену, потому что я его компаньон. Мы
деловые партнеры, я и Бен.
- Ты его партнер по "Фламинго"?
- Да, я внесла кое-какие средства. Мне не нравится там, но вложения в это дело
могут быть очень выгодными. Люди любят хорошие отели. Люди любят играть в
азартные игры. Я сама иногда делаю ставки на лошадиных бегах. А ты?
- Почему Пег все еще в Лас-Вегасе?
- Она выполняет секретарскую работу для Бена.
- Для Бена, для "Багси"? Ее ноздри раздулись.
- Никогда не называй его так. Он убьет тебя за это. Я могу сама тебя убить.
- Ну, что же тебя останавливает? Вот он, револьвер, на кофейном столике. Она
улыбнулась:
- Может быть, я боюсь, что ты зажмешь меня раньше, чем я успею выстрелить.
- Я не буду этого делать, Вирджиния.
- Почему?
- Потому что я подозреваю, что это тебе может понравиться.
Она не стала отрицать этого; она лишь засмеялась и откинулась на мягкую спинку
дивана.
- Пег - хороший секретарь. Мне она нужна для выполнения самых разных
поручений, для просмотра корреспонденции например, - я ведь закончила всего
лишь восемь классов, и мне нужна помощь в составлении документации и т. д. И еще
- она укладывала мне волосы на прошлой неделе. - Она тряхнула копной своих
рыжих волос. - Пег сделала это совсем не плохо, не правда ли?
- Что она делает в Вегасе? Укладывает Бену волосы?
- Этот отель "Фламинго" - грандиозный проект. Это очень смелое,
перспективное предприятие.
- Это очень трудные слова - "перспективное предприятие" - для дамы, которая
закончила лишь восемь классов.
- Закрой свое поддувало, приятель. Там очень много бумажной работы - в таком
деле, каким мы занимаемся. Да, если хочешь, это "предприятие". Только не заставляй
меня произносить это слово по слогам. Бену необходим секретарь.
- Мне это не нравится. Мне это совсем не нравится.
- Ты беспокоишься, что наш Бен соблазнит твою девушку? Не будь дурачком. Бен
никогда не обманывает меня. - Она пожала плечами. - Он знает, что я убью его.
- Ты, крошка, чуть согрела мое сердце, поведав мне о своих пылких чувствах к
Бену, и все же я не хочу, чтобы Пег оставалась там вместе с ним.
- Там, кроме них, еще полно народу. Бен не нуждается в новой подруге. У него
самая лучшая женщина в мире. А кроме того, он очень поглощен этим своим
"Фламинго". Это его любовь.
- Как он и Пег ладят между собой?
- Прекрасно. Я думаю, она восхищается им. Им нельзя не восхищаться.
Я не стал спорить с ней. Я не собирался рисковать и говорить Вирджинии, что понастоящему
меня беспокоит не то, что этот еврейский Казанова сможет соблазнить
Пег, а ее неосторожные шаги с целью восстановить "справедливость". Она, возможно,
была готова, грубо говоря, лизать пятки Сигелу, лишь бы быть к нему ближе и
выяснить, не организовал ли он покушение на ее дядю. Она затеяла опасную игру.
- Я собираюсь отправиться туда, - сказал я.
- Зачем такие хлопоты? Они возвращаются в пятницу, чтобы участвовать в
презентации нового плавающего казино Тони Корнеро. Там ты ее и увидишь. Я могу
сделать тебе приглашение.
- Может быть, мне все же отправиться в Вегас?
- Она в полном порядке. Геллер. Я знаю, что она скучает по тебе, если тебе этого
достаточно.
- Откуда ты знаешь?
- Она мне сама говорила. Она сказала, что ты самый лучший мужчина из всех,
кого она встречала в жизни. Она прямо-таки заинтриговала меня. Думаешь, почему я
хотела увидеть тебя без брюк? Я же не какая-нибудь там дешевка. Или ты думаешь,
что я хочу заранее сделать тебе рождественский подарок?
Я встал:
- Возможно. Но если ты встретишь Санта-Клауса, передай ему что-нибудь от
меня.
- Что именно?
- Скажи ему, что ты. - Вирджиния. - И я вышел из дома. Из этого мертвого
дома, как она его сама называла. Дома, где живет призрак Валентине, перепуганные
слуги и шикарная женщина со смазливым лицом и прекрасным телом, с мозгами,
такими же искривленными, как и дорога в Голливуд.
Огни Санта-Моники скрылись за кормой нашего быстроходного катера, и впереди
на темной поверхности воды мы увидели луч прожектора теплохода "Люкс". Мы были
в море около получаса, мы - это Рафт, его спутница-брюнетка, "начинающая
киноактриса" (кажется, по имени Джуди), шесть-семь пар мужчин и женщин и
рулевой - суровый мужчина лет пятидесяти, явно чувствовавший себя неуютно в
капитанской фуражке и белой капитанской куртке.
Пары были самого разного возраста - от двадцати до шестидесяти лет; все они,
казалось, были заворожены присутствием на борту катера Рафта, одетого в белый
смокинг с черным галстуком и красной гвоздикой в петлице. Остальные пассажиры
были одеты проще: мужчины - в костюмах при галстуках, но отнюдь не в смокингах,
женщины - в вечерних туалетах, но без особой роскоши. Это были представители
среднего класса.
Наш катер гладко скользил по воде - на море был почти полный штиль, но
водяная пыль и влажная прохлада, а также изредка встречавшиеся водяные "кочки", на
которых подпрыгивал катер, напоминали нам, что мы не на суше. И еще этот соленый
свежий запах океана. Это было совсем другое ощущение, нежели то, что я испытывал
у себя на озере, - это было ощущение чего-то безбрежного, бесконечного. Континент
остался далеко позади.
По сравнению с величием океана "Люкс" казался неказистым. Если не считать
светящегося прожектора и голубой неоновой подсветки, он внешне не соответствовал
тем представлениям о плавающем казино, какие должно было бы вызывать это слово.
Единственным напоминанием о том, что "Люкс" предназначался для веселого
времяпрепровождения, были звуки джазовой музыки, несшиеся из динамиков. "Я
люблю тебя, моя крошка..." - слова этой песни звучали невнятно, как в плохо
настроенном приемнике, из-за шума мотора нашего катера. Тот, кто надеялся увидеть
в море сверкающий, переливающийся огнями плавающий остров веселья и
развлечений, не мог не испытать разочарования, глядя на внешний вид корабля, чьи
надстройки были снесены, а на их место возведен своего рода деревянный ангар,
закрывавший почти всю палубу. Лишь с обоих бортов было оставлено немного
пространства для прогулок на открытом воздухе. "Люкс" походил больше на Ноев
ковчег, нежели на корабль, который должен был воплотить в себе голливудскую идею
плавающего казино. Как бы то ни было, мы находились в трех милях от берега, а
вокруг нас - темная вода и рядом - слегка освещенный "Люкс". Корабль, чье
название было выведено на борту огромными белыми буквами, был прикован ко дну
якорной цепью и казался более неподвижным, чем пирс Санта-Моники. Наш катер
медленно проскользил вдоль его борта и пришвартовался у спущенного специального
причального мостика. Несколько мужчин крепкого телосложения, вежливых,
подтянутых, в морских "люксовских" куртках помогли нам подняться на борт.
Рафта, безусловно, узнали сразу же, и перед ним был развернут красный ковер (я,
конечно, выражаюсь фигурально). На крутой лестнице, ведущей на борт, трудно было
что-либо развернуть.
- Ты знаешь, в доброе старое время, - сказал Рафт, когда он, Джуди и я шли по
узкому проходу на палубе, - здесь была целая флотилия самых разных кораблейказино
- "Джоанна Смит", "Монте-Карло", "Панама" и много других. Народ валил на
них валом.
- Что же случилось потом?
- Потом мэр Шоу ушел со своего поста, а новые власти вдруг стали бороться за
чистоту нравов. У нас тут появился неистовый окружной прокурор, которому
захотелось популярности. Он вместе с генеральным прокурором - как его звали?
Кажется, Эрл Уоррен - решил потопить весь флот Тони.
- А как насчет трехмильной зоны? Ведь то, что находится за ее пределами,
кажется, не попадает под юриспруденцию властей?
- Они придумали какой-то закон, который позволяет им добраться и сюда - в
интересах "защиты общественной нравственности".
- Как же тогда Корнеро удалось спустить на воду "Люкс"?
- "Рекс" и другие корабли были до войны, - сказал Рафт, пожимая плечами и
бросая в воду сигарету. - Времена меняются. Появилась возможность дать кое-кому
на лапу.
Мы вошли в главный зал казино, где публика веселилась вовсю. Если внешний вид
этого заведения был довольно убог, то его интерьер резко отличался в лучшую
сторону. Владелец казино, Тони Корнеро, бывший водитель такси, ставший потом, в
двадцатых годах, "королем" среди контрабандистов спиртными напитками, ухлопал
на переоборудование корабля около двухсот тысяч зеленых, как сказал мне Рафт. И
эти затраты себя оправдывали. На корабль толпой устремились любители азартных
игр. Шестнадцать катеров сновали в эту ночь между берегом и "Люксом", и, как я
подсчитал, на его борту вместе с нами находилось около тысячи человек.
Главный, верхний зал казино был обшит дорогим темным деревом; он был
примерно двести пятьдесят футов в длину и около сорока в ширину. По всей длине
одной из боковых стен располагался бар, выложенный зеркальными панелями, отчего
зал казался еще больше. Вдоль другой стены стояли автоматы с прорезями для монет,
которые опускали туда посетители. Сам зал был уставлен столами - их было около
двух десятков - для самых разнообразных азартных игр: в кости, в китайскую
лотерею, в фараона, где к играющим, как говорили, присоединялся сам Корнеро.
Повсюду толпились люди. Стоял шум и гвалт, все было в табачном дыму. Звенели
бокалы, постукивали о стол фишки, кто-то смеялся, кто-то радостно вскрикивал от
удачного хода, кто-то охал, проигрывая. Я не видел, чтобы в этой толпе была какаянибудь
знаменитость, кроме Рафта, - обычные, рядовые американцы, средний класс
- такие же, как и те, что были с нами на катере. Было в этой толпе и несколько
красивых молодых женщин в платьях с глубоким вырезом. Их никто не сопровождал,
и они медленно прохаживались вдоль столов с игроками. Если на каком-либо из
столов игроки редели, то они тут же подходили и включались в игру. Я бы назвал это
утонченным, искусным приемом для привлечения к этому столу новых игроков.
Несомненно, Корнеро знал толк в игорном бизнесе.
Несмотря на огромное скопление людей, несколько стульев в баре было свободно.
Мы направились туда. "Восходящая звезда" уселась на один из них, положив ногу на
ногу, демонстрируя глубокий разрез, шедший вдоль ее вечернего платья. Она казалась
вполне привлекательной, только взгляд ее темных глаз был несколько отсутствующим.
- Ты думаешь, Бен Сигел здесь? - спросил я.
- Да. Или же он скоро будет, - сказал Рафт. - Сейчас десятый час. Он вообщето
не любит азартные игры. Кроме того, он рано ложится спать. Так что нам не
придется долго ждать.
- У него есть своя доля в "Люксе"?
- Не думаю. Он в свое время вложил достаточно денег в постройку "Рекса". Часть
из них он одолжил у меня, а затем вернул этот долг. Несмотря на то, что он делает
кучу денег, ему их вечно не хватает.
- Почему?
- Он играет на бирже и, как правило, не очень удачно.
- Ты вроде говорил, что он не любит азартные игры.
- Он не относит игру на бирже к азартным играм. Он считает это бизнесом.
- Скажи это тем парням, которые, проигравшись в пух и прах, выбрасывались из
окон в тысяча девятьсот двадцать девятом году.
Рафт усмехнулся:
- Ты говоришь это мне! Я, если и возьмусь поиграть, то лишь в лошадки. Сделаю
игру-другую ставок - и с меня довольно.
В толпе показался широкоплечий, коренастый мужчина с мужественным,
привлекательным лицом. Он был одет в смокинг и шел раскачивающейся походкой,
словно наш корабль находился в бурном море. Он подошел к нам и хлопнул Рафта по
плечу. Мужчине было за пятьдесят, его аккуратно подстриженные, зачесанные назад
седые волосы частично сохранили свой изначально темный цвет. Его глаза были
синевато-серого цвета, а их взгляд - твердым и решительным.
- Джордж, - сказал он, широко улыбнувшись; его голос звучал немного
хрипловато, - прекрасно, что ты нашел время навестить меня, и не один, а с
очаровательной леди.
- Тони Корнеро, - сказал Джордж после того, как, будучи джентльменом,
представил ему Джуди. - Это Нат Геллер из Чикаго. Он и Фрэнк Нитти были
приятелями.
Это было не совсем так. Но я посчитал ненужным поправлять Рафта. Я всегда себе
говорю, что раз уж ты хочешь проникнуть куда-нибудь "зайцем", то используй ту
козырную карту, которая у тебя в данный момент есть.
- Рад приветствовать вас на борту "Люкса", мистер Геллер, - сказал он,
засмеявшись при упоминании имени Нитти, и протянул руку.
У него было крепкое рукопожатие, хотя его ладонь была небольшой и мягкой.
- Чем вы занимаетесь?
- Я возглавляю Детективное агентство А-1 в районе Луп, - сказал я.
- Вы знаете Фреда Рубински? Он тоже из Чикаго.
- Да. Я приехал сюда, чтобы встретиться с ним и обсудить наши общие дела.
- Фред хороший парень, - сказал Корнеро. - Он выполняет работу для меня -
отслеживает фальшивые чеки. Как вам это место, мистер Геллер?
- Здесь великолепно. Я желал бы, чтобы у нас в Чикаго было нечто подобное.
- Да, я уважаю своих клиентов. Из каждого доллара, который остается в "Люксе",
девяносто девять центов возвращается к игрокам в виде выигрышей. Попробуйте
найти такие условия где-нибудь в Рено или Вегасе.
- Почему тогда вы держите этот плавающий монетный двор именно здесь?
Корнеро улыбнулся своей широкой улыбкой; он чувствовал себя хозяином бала и
наслаждался этой ролью.
- Потому что, мистер Геллер, - он заговорщически нагнулся ко мне, от него
пахло одеколоном "Олд спайс", - в старые времена, когда здесь плавал "Рекс", мы
считали полмиллиона дохода в год не совсем удачным бизнесом.
- Что случилось со старым "Рексом"? - спросил Рафт. - Я слышал, что ты
проиграл его за карточным столом в двадцать четыре часа.
Корнеро кивнул:
- Да, после того, как этот ублюдок Эрл Уоррен прикрыл мой бизнес. А мой
старый "Рекс" в конце концов отправился на войну. Нацисты потопили его у берегов
Африки.
Он покачал головой, и на его лице появилось выражение такой печали, словно это
было одно из самых гнусных военных преступлений.
- Вы, я слышал, собираетесь открыть ряд ночных игорных клубов по побережью.
Думаете, там дела пойдут неплохо?
- О, конечно, - сказал Корнеро, сделав экстравагантный жест рукой и радостно
улыбнувшись. - Наши двери будут открыты двадцать четыре часа в сутки. А здесь
всегда будут толпы чудаков, которые не дадут моему кораблю пойти ко дну.
- Чудаков? Может, их лучше назвать простофилями?
- Нет. Мои клиенты не простофили. Они - чудаки, которым нужны развлечения,
веселое времяпрепровождение - словом, всякие чудачества. И я даю им это. - Он
вновь протянул мне руку, и мы снова обменялись рукопожатиями.
- Мистер Геллер, прекрасно, что вы посетили наш корабль.
Я улыбнулся:
- Всегда найдется место для еще одного чудака?
- Всегда, - засмеялся Корнеро.
Затем он наклонился к стойке бара и сказал бармену, чтобы тот не брал с нас
платы за напитки. Рафт в этот момент пил содовую воду с лимоном.
Через мгновение этот коренастый, широкоплечий, довольный собой парень
растворился в толпе чудаков.
- Давай посмотрим, может, Бен внизу, - сказал Рафт, поднимаясь со стула. -
Кроме того, мы сможем немного перекусить.
- Хорошая идея, - сказал я и последовал за ним, так же как и молодая
кинозвезда. Мы направились к центральной лестнице, которая вела вниз в столовую,
выдержанную в голубых тонах и богато оформленную. Столы были накрыты
скатертями и украшены темно-голубыми салфетками. На официантах были смокинги,
а на помощниках официантов - белые морские куртки. Здесь было все как в
шикарном ресторане, только воздух казался немного сыроватым. Столовая занимала
примерно в два раза меньшую площадь, чем игорный зал наверху. К ней примыкала
гостиная, там могло разместиться около пятисот человек. Как сказал Рафт, гостиная
была предназначена в основном для тех, кто делал ставки на бегах. Отсюда можно
было связаться с ипподромом. Здесь же выплачивались выигрыши.
Метрдотель встретил Рафта, словно тот был самим Господом Богом, и даже не
моргнул, когда Рафт попросил посадить нас за стол, рассчитанный на восемь персон,
- на тот случай, если здесь появится Сигел. Нас провели к столу, усадили и принесли
коктейли, правда, Рафт снова попросил для себя содовой воды. Нам подали меню, и я
заказал рыбное блюдо - не каждый день выпадает случай ужинать в открытом
океане. Рафт маленькими кусочками поглощал мясное филе, а восходящая кинозвезда
Джуди трудилась над порцией мяса, которого хватило бы, чтобы в течение недели
кормить семью из шести человек где-нибудь в чикагском Саут-Сайде.
Мы раздумывали, заказать нам десерт или нет, когда в столовой появился
одутловатый маленький человек в хорошо сшитом сером костюме и бело-голубом
полосатом галстуке. Его пиджак чуть топорщился сбоку - явный признак того, что он
был при оружии. Он приблизился к нашему столу. Коротышка был плотного
телосложения, его нос носил следы многочисленных переломов. Его рот был
полуоткрыт, словно он говорил: "Я немного полноват, но не более того".
- Мики Коэн, - шепнул мне Рафт.
Я кивнул. Я знал Мики из Чикаго. Он до войны владел там игорным клубом.
Коэн плюхнулся на стул и чуть улыбнулся:
- Привет, Джордж.
- Привет, Мик. Бен здесь?
- Да. Он наверху. Он уже перекусил и хочет, чтобы вы поднялись к нему наверх,
в казино.
- Мы сейчас туда отправляемся. Как ты смог пройти сюда с этой пушкой? Ты же
знаешь: у Корнеро строгие правила насчет этого - никакого оружия.
- Правила придумывают для того, чтобы их нарушать. - Коэн добродушно
усмехнулся. Он был подвижным и энергичным, этаким веселым бодрячком.
- А это, кстати, Нат Геллер, - сказал Рафт, указывая на меня. - Мой приятель
из Чикаго.
- А-а, - сказал Коэн, глядя прищуренным глазом на меня, словно его только что
осенило. - Геллер! Ну и встреча, черт возьми! Как поживает твой приятель Друри?
- Все так же дерется - одни против всех.
- Этот Друри тот еще коп, - ухмыльнулся Коэн. - Ненавидит парней Аль
Капоне почти так же, как и меня. - Он встал и рукой отсалютовал нам. - Ждем вас
наверху.
Он повернулся и зашагал от нас походкой петуха-забияки.
- Этот костюм, который на нем, стоит не меньше двухсот пятидесяти баксов, -
сказал я с удивленной интонацией. - Он раньше никогда так не одевался.
- Он сейчас настоящий франт, - сказал Рафт. - Мики стал таким после того,
как сошелся с Беном. Если Бен принимает душ один раз в день, то Мики - дважды в
день. Если Бен подстригается раз в неделю, то Мики - два раза.
- Когда же эти ребята успевают заниматься своим делом?
- Дни здесь длинные, - сказал Рафт, подписывая чек, затем поднялся и взял под
руку Джуди.
Вернувшись в казино, мы увидели Вирджинию Хилл в облегающем белом
костюме. Кроме того, на ней была белая экстравагантная шляпа и белые перчатки, а
также куча драгоценностей. Ее губы были ярко подкрашены красной помадой. Она
сидела за одним из столов для игры в кости, неистово тряся в руках фишки, и с
сатанинской улыбкой на лице приговаривала:
- А ну-ка, выпрыгивайте, семь очков!
Ей удалось выбросить "семерку", и она начала подпрыгивать и хлопать в ладоши,
словно малое дитя.
Рядом с ней стояла Пегги Хоган и со сдержанным любопытством наблюдала за
игрой. Она выглядела потрясающе - с копной своих темных волос, с огромными
фиалковыми глазами, с вишневого цвета губами. У меня немного защемило в сердце,
когда я ее увидел. На ней был так называемый "эйзенхауэровский жакет" - блузка
кремового цвета с накладными плечиками, приталенная и собранная в поясе, а также
темная юбка. На блузке были большие перламутровые пуговицы, и справа на груди -
украшение в виде военной символики. Я никогда не видел ее в подобном одеянии.
Она держала в руках большой черный портфель - фирменный портфель госпожи
Хилл, набитый, само собой разумеется, баксами. У нее был вид преданного,
исполнительного секретаря, роль которого она исполняла. Ни Пег, ни ее босс не
заметили нас, когда мы проходили вдоль толпы, направляясь к стойке бара.
Там нас поджидал "Багси" Сигел. Он сидел на одном из круглых стульев, с
инфантильным видом наблюдая за игравшими, - худой, красивый мужчина с
апатичными светло-голубыми глазами и темными, чуть поредевшими волосами. Он и
Рафт были чем-то похожи. Можно сказать, что их объединял налет некоей дремлющей
мужской сексуальности. Кроме того, они были почти одинаково одеты: на Сигеле
также был белый смокинг, черный галстук и гвоздика в петлице. Только у Сигела
гвоздика была розового цвета. Я прежде не встречал мужчин, чей гардероб украшала
бы гвоздика, но я подумал про себя: на то он и Бен Сигел, чтобы позволить себе любой
наряд - хоть тюльпан, вставленный в заднее место.
В одной руке у него был бокал с напитком, в другой - сигара, и он даже не
заметил, как мы подошли. Коэн прикоснулся к его плечу и шепнул что-то на ухо.
Сигел, чуть подскочив на стуле, отставил на стойку бокал, широко улыбнулся Рафту и
обнял его одной рукой.
- Как поживаешь, дружище? - сказал он мягким баритоном. - Все в порядке?
- Рад видеть тебя, Бен. Ты совсем пропал в последнее время.
- Я сейчас по горло в работе, превращаем пустыню в райский оазис. Ты должен
приехать и посмотреть, что мы уже сделали; тебе это понравится.
Как сказал мне Рубински, они заложили фундамент под "Фламинго" в декабре.
- А это Нат Геллер, - сказал Джордж, кивая в мою сторону.
Сигел обратил свою улыбку ко мне; она была неподражаемой - ослепительная,
как январский снег, и теплая, как июльский день. Он пожал мне руку и сказал:
- Мне очень приятно, мистер Геллер, - говорю вам вполне откровенно.
- Мне тоже, мистер Сигел, - сказал я, чуть улыбнувшись.
Он похлопал меня по плечу, пыхнул сигарой и снова улыбнулся, как бы давая
понять, что чувствует мою неловкость:
- Если не возражаешь, зови меня Беном, и я буду звать тебя Натом. Пойдет?
- Вполне, Бен.
Он прищурил глаза и сделал притворно-угрожающее лицо:
- Только не зови меня "Багси", иначе ты увидишь, каким я могу быть
сумасшедшим. - Затем он миролюбиво засмеялся и направился к выходу. - Давай
выйдем на палубу, Нат. Я хочу с тобой кое о чем поговорить.
- Хорошо, я только поприветствую одну свою подругу.
- Ты имеешь в виду мисс Хоган? Она никуда не денется. Она в компании Тэбби, а
Тэб не покинет этот зал, пока я силой не вытащу ее отсюда за волосы.
"Тэбби", насколько я понял, он называл Вирджинию Хилл, которая, наверное,
имела такое же огромное количество прозвищ, сколько и сумасбродных выходок,
совершенных ею за всю жизнь.
- Мик, - сказал Сигел своему похожему на бабуина телохранителю, -
передохни, выпей пива или чего-нибудь еще.
- Конечно, Бен.
Рафту не нужно было объяснять, что Сигел хочет поговорить со мной один на
один, он сам отвернулся к стойке за новым бокалом содовой воды. Я надеялся, что
Сигел хотел мирно поговорить со мной, и не более. Он знал, что я сотрудничал с
Рэйгеном, и это могло сделать меня в его глазах врагом. Но я надеялся, что его
приветливость не была маской, под которой скрывалось намерение вышвырнуть меня
за борт. Три мили до берега, да еще со сломанной шеей...
Мы вышли на палубу и облокотились о поручни. Здесь царили полумрак и
прохлада. Из динамиков по-прежнему неслась джазовая музыка. Несколько пар - на
некотором отдалении от нас - также, перегнувшись через поручни, любовались
ночным морем. Сигел улыбнулся в темноту; наши силуэты слабо высвечивались во
мраке тусклым неоново-голубым светом, шедшим с палубной надстройки.
- Я слышал о тебе много хорошего, - сказал Сигел.
- Я удивлен, что ты вообще обо мне что-то слышал.
- Фред Рубински говорит, что ты один из лучших в этом бизнесе.
- Да, я, наверное, не самый последний из частных детективов. Но я не гений,
иначе я был бы богатым.
- Не обязательно. Для того чтобы быть богатым, нужно или родиться им, или
быть готовым ради этого убивать. Ты не похож на выходца из богатой семьи, и ты, как
я полагаю, не любитель при первом же случае доставать свою пушку и палить из нее.
- А кто любит это?
- Ковбои, вроде Мики Коэна. Иногда полезно иметь рядом таких парней, если к
тому же им еще можно доверять. Как бы то ни было, насколько мне известно, ты не
любишь прибегать к крутым мерам, но, если такая необходимость возникает, ты
можешь действовать жестко. Мне также известно, что ты не смотришь на людей
свысока, и не считаешь зазорным выполнять работу для таких парней, как я.
- Это зависит от характера работы и от того, сколько мне платят.
Сигел снова широко улыбнулся. Это была улыбка, которая могла растопить душу
самого строгого школьного учителя.
- Ты мне нравишься, Нат. Сколько я тебя знаю? Всего лишь минут пять, и я уже
чувствую, что ты мне нравишься. Это хороший знак. И знаешь, о чем это говорит?
- Конечно. Это значит, что я целым и невредимым проснусь завтра утром.
Он отмахнулся, стряхнув пепел сигары в воду.
- Не будь наивным. Такие парни, как я и Гузик, убивают лишь друг друга. Ну а
парни вроде тебя, если они не лезут не в свое дело, всегда остаются в стороне от
наших разборок.
- Это звучит для меня ободряюще, Бен. Откровенно говоря, та репутация парня,
который имеет тесные контакты с Синдикатом, мною не вполне заслужена.
Он взмахнул своими длинными ресницами, оттенявшими его полудетски голубые
глаза:
- Как же ты тогда заработал эту репутацию? Я пожал плечами:
- Главным образом это относится к тому времени, когда Фрэнк Нитти попросил
меня сделать кое-что для него. И я сделал. У меня не было другой альтернативы.
Он мягко улыбнулся. Этот сукин сын действительно был очень обаятелен.
- Я полагаю, что ты сделал все, как надо. Но мне еще известно то, что ты знал о
многих вещах, касающихся Синдиката, и никогда никому словом не обмолвился об
этом - ни журналистам, ни полицейским.
- Послушай, - сказал я, стараясь говорить как можно более внушительно и
убедительно. - У меня есть друзья среди копов. У меня даже есть друзья, которых,
наверное, можно назвать самыми честными копами. Поэтому не надо делать из меня
парня, который посвящен во все секреты. И я совсем не стремлюсь, чтобы мне ктонибудь
доверял свои сокровенные тайны, потому что не хотел бы, чтобы меня
шлепнули лишь за то, что я много знаю.
Он снова сделал рукой жест, как бы отметая мои страхи.
- Не беспокойся. Смотри, я говорю вполне откровенно. Все, чем я прежде
занимался на Западном побережье, я сейчас передаю в руки Дране и Коэну. Конечно, я
буду в курсе их дел. Но меня они в данный момент мало интересуют. Я сейчас
занимаюсь законным бизнесом.
- Курортным бизнесом?
- Именно так, - сказал он, помахав в воздухе своей сигарой, словно волшебной
палочкой, как бы желая вызвать на темном небе радугу. - После войны тысячи людей
перебрались в Лос-Анджелес, а это всего лишь в восьми часах езды до Лас-Вегаса. Я
собираюсь превратить "Фламинго" в одно из лучших мест отдыха в мире. - Он
прикоснулся к гвоздике в петлице своего смокинга. - Розовый Фламинго. Это то, что
сегодня всецело меня занимает, и это лишь начало. Это будет место, где люди с
невысокими доходами, желающие отдохнуть, будут иметь хорошие гостиничные
номера, хорошее питание, хорошие зрелища, плавательные бассейны, площадки для
тенниса и гольфа. Там же можно будет сыграть в любые азартные игры или же
воспользоваться услугами хороших девочек. И все это в Неваде будет вполне
легальным. Политики - не бессребреники, а значит, мы сможем получить лицензию
на открытие казино.
- Похоже, это будет идеальным местом для идеального бизнеса.
Он с энтузиазмом продолжал:
- Я скажу тебе, Нат, я многим обязан Тони - немало из того, что я хочу
осуществить, впервые сделал он. Эти его плавающие казино - пример того, как
можно делать деньги не на толстосумах, не на любителях играть по-крупному, а на
обычных, рядовых американцах, представителях среднего класса, которые лишь хотят,
чтобы место, куда они придут, было чистым, уютным и безопасным. Тони давно
понял, что казино - это масштабное предприятие, что большие деньги образуются,
когда тысячи простых питов и джонов с двумястами баксов в кармане хотят отдохнуть
и развлечься.
- Ты и Корнеро тесно сотрудничали в прошлом?
- В свое время я вложил деньги в "Рекс". В этот же корабль я почти ничего не
вложил. Во-первых, все мои средства уходят на возведение "Фламинго", а, во-вторых,
я не очень уверен, что дела у Тони здесь пойдут успешно.
- Ты думаешь, ему придется в конце концов расстаться с кораблем?
- Боюсь, что да. Тони - энергичный, ловкий парень с кучей идей в голове, но
время от времени он попадает в черную полосу. Я лишь на пару дней оставил свое
любимое детище - только для того, чтобы прибыть сюда и продемонстрировать ему
свое дружеское расположение. Он мой старый приятель, и этим все сказано. Если ты
хочешь, чтобы у тебя все шло нормально, ты должен поддерживать дружеские
отношения с людьми. Ты хорошо относишься к ним, - значит, ты можешь ждать от
них такого же отношения и к себе.
Про себя я подумал: "А как быть с твоим застреленным шурином. Уйти
Краковером?"
- Да, я готов согласиться, что твой "Фламинго" станет магнитом,
притягивающим клиентов, - сказал я. - Они выстроятся в длинную очередь среди
песков.
Он кивнул, хитро улыбнувшись:
- Это тот бизнес, где ты и Рубински можете предложить свои услуги. Как я уже
сказал, это дело вполне законное. Фред уже помогает мне кое в чем. Подумай. Какой
из парней, подобных мне, может предложить тебе вполне респектабельную работу?
- Если говорить откровенно, я никогда не думал, что тебе нужны услуги частных
детективов, по крайней мере таких честных, как Фред. Как мне кажется, ты в
основном должен нуждаться в услугах профессиональных костоломов.
- Правильно. Но разве нужны костоломы тому, кто занимается легальным
бизнесом?
- Думаю, нет.
- Вот поэтому мне и необходимы парни вроде тебя и Фреда, ибо если я буду
прибегать к помощи каких-нибудь головорезов или же парней наподобие Мики, у
которого котелок не совсем варит, то это не очень хорошо отразится на моем бизнесе.
- Да, я понимаю.
К борту пришвартовался очередной катер, доставивший новую партию Питов и
Джонов. Потом Сигел сказал:
- Фред говорил, что ты работал в Чикаго в отделе полиции по борьбе с кражами.
Я пожал плечами:
- Да, именно там я начинал свою карьеру сыщика. Большинство людей в моем
агентстве - бывшие служащие этого отдела. Правда, Фред не работал там.
- Прекрасно. Во "Фламинго" я организовал небольшую службу безопасности из
бывших лос-анджелесских и голливудских полицейских. Правда, эти парни пока
мышей не ловят. Мне нужен кто-нибудь, кто обучил бы их азам охранной службы, а
главным образом - натаскал на предмет поимки разного рода жулья.
- Курорт, который ты строишь, наверняка будет привлекать жуликов всех мастей.
Тут и говорить нечего.
- Ты бы мог помочь мне организовать эту работу?
- Мне надо будет тогда найти подходящего человека, который мог бы поехать
туда. Может быть, Фред поможет подобрать его...
Он указал своей сигарой на меня:
- Я хочу, чтобы это был ты. Мне понравилось то, что я о тебе узнал.
- Я польщен, Бен. Правда. Но ведь я тоже бизнесмен, и мне нужно заниматься
делами своего агентства.
- Я знаю, что значит вести свое собственное дело, и могу понять тебя. С другой
стороны, я готов платить тебе пять тысяч в неделю за работу, которую предлагаю.
- Когда бы ты хотел, чтобы я приехал?
Он усмехнулся:
- Ты бизнесмен. Не так ли, Нат? Мне нравится, как ты заботишься о своем деле.
Я рассчитываю открыть отель до конца года. Пока мы не начнем функционировать, я
думаю, тебе нет необходимости находиться там.
- Мне кажется, я должен откровенно кое о чем тебе сказать.
- Да?
- Джим Рэйген - мой друг. А также клиент. Даже за пять тысяч... или даже
больше... Я не могу заниматься тем, что могло бы затронуть интересы Джима.
- Конечно же нет, - сказал Сигел, не выпуская изо рта сигары, - это был бы
негодный бизнес. Но работа с моими людьми, обучение их умению ловить карманных
воров, я думаю, не имеет отношения к Рэйгену?
- Я считал себя обязанным предупредить тебя.
- Я знаю все, что касается тебя и Рэйгена, и скажу, что меня это совершенно не
волнует.
- Не волнует?
- А почему это должно меня волновать?
- Ты имеешь в виду то, что Рэйген лежит на больничной койке с простреленной
грудью?
- Я желаю ему скорейшего выздоровления и возвращения в строй.
Это меня, мягко говоря, удивило. Я сказал:
- Почему же, черт побери?
А сам подумал: "Для того, чтобы твои парни снова устроили охоту за ним?"
- То, что делает Рэйген, идет на пользу моему бизнесу, - сказал он спокойно.
- Каким образом? Мне кажется, что все должно быть наоборот...
Сигел улыбнулся, почти про себя. Он отшвырнул сигару за борт, повернулся ко
мне, посмотрел мне в глаза и положил мне руку на плечо:
- Я не какой-нибудь кретин. Похож я на кретина?
- Нет.
- Ты был телохранителем Рэйгена, когда они попытались его убить. Ты вступил в
перестрелку с теми парнями, которые, будь они моими людьми, довели бы дело до
конца. И сейчас ты несешь дежурство у дверей его палаты. Я прав?
- Полностью, - сказал я, чувствуя себя неуютно под этой дружеской рукой,
лежавшей у меня на плече.
- Само собой разумеется, что Рэйген нанял тебя, чтобы выяснить, кто
организовал покушение. Я имею в виду то, что ты его друг, и ты уже выполнял работу
для него. Кроме того, у тебя есть определенные контакты с парнями из Синдиката, но
ты не зависишь от них. Кого же еще он должен был нанять для этого?
- Пинкертона? - сказал я.
- Нет, Ната Геллера, из детективного агентства А-1 на Ван Берен и Плимут.
Парня, который помог убрать отсюда Бьоффа и Брауна, даже не вызвав гнева у Нитти,
что само по себе чудо. Что, в свою очередь, помогло мне укрепиться здесь, и я
благодарен тебе за это. Ты думаешь - Рэйген думает, - что покушение могло быть
организовано только двумя людьми: мною или Джейком Гузиком. Гузик, возможно,
пытался убедить тебя, что все это устроил я. Между тем, он, наверное, пытался
показать свою готовность договориться о покупке фирмы Рэйгена, одновременно
выискивая возможность подослать кого-нибудь в больницу и разделаться с ним. Я
далек от истины?
- Нет, прямо в точку, - согласился я. Он убрал руку с моего плеча и посмотрел в
темноту.
- Из того, что я слышал о Рэйгене, у меня сложилось впечатление, что он должен
быть сильным, крепким парнем. Мне нравится, как он противостоит этим ублюдкам.
Эти парни из Синдиката, они всегда хотят получить что-нибудь задарма. Впрочем, я
бы солгал, если бы сказал, что мне нравится Рэйген. Я встречал его всего лишь пару
раз, поэтому я даже не могу говорить, что знаю его. Однако я искренне желаю ему
удачи.
- Ты желаешь ему удачи? - сказал я, и моя челюсть отвисла еще больше, чем у
Мики Коэна.
- Конечно. Если он в конце концов сдастся, мой бизнес тоже покатится под гору.
- Я что-то не могу понять. Он ведь твой соперник. Сигел засмеялся:
- Мы с ним абсолютно не конкурируем. Прежде у нас были кое-какие стычки,
действительно. Мики даже помял как-то зятя Рэйгена, Брофи, когда мы стремились
внедриться в лос-анджелесский рынок. Однако с того времени все вошло в свою
колею. Сейчас наши услуги покупают многие букмекеры на Западном побережье.
Здесь никаких вопросов. Если им больше нравится служба, возглавляемая Рэйгеном,
они одновременно покупают и ее услуги. Разве это как-то вредит мне?
- Нет, - согласился я.
- Я имею от "Транс-Америкэн" двадцать пять тысяч баксов в неделю, Нат.
Неплохо, не правда ли?
- Согласен.
- Если Рэйген продаст свое дело или же умрет и его семья продаст фирму, то
Синдикат возьмет ее под свой контроль, и тогда мои приятели, имея деловые
договоренности с Гузиком и компанией, вынуждены будут пойти им навстречу и
закрыть "Транс-Америкэн". И я лишусь своего бизнеса.
- Я никогда не думал, что дело может обстоять таким образом, - сказал я.
- Поэтому я желаю Рэйгену здоровья и долгой жизни, - сказал Сигел с мягкой
улыбкой, - и надеюсь, что он будет продолжать свой бизнес и бороться с этими
ублюдками.
Я покачал головой, задавая себе вопрос, почему я сам раньше не подумал об этом.
- Ты действительно не организовывал покушения на Рэйгена?
- Конечно же нет. Я же сказал, что для меня это было бы совершенно
невыгодным. Бессмысленно. - Он засмеялся. - У тебя здесь хорошая подруга, Нат. Я
уже начинаю думать, что мне будет жалко расставаться с ней.
- Что?
- Пегги Хоган. Она твоя девушка. Я знаю об этом. И не только потому, что
Джордж и Тэб рассказали мне. У меня есть свои источники. Мне будет жаль
расстаться с ней, потому что она знает толк в работе. Я поставил бы ее во главе своего
офиса, если бы она перестала работать на своего дядю и переехала сюда. Но думаю,
что она этого не сделает - так же, как не захочет расставаться с тобой.
- Ты... ты говорил с ней обо всем этом?
- Ха! Конечно же нет! Она даже не подозревает, что я могу о чем-то
догадываться. Что я, к примеру, знаю, как она близка со своим дядей. Она всю неделю
пыталась выудить из меня информацию, наблюдала за мной, старалась находиться
там, где был я. Ты должен взять ее в свое А-1.
- И ты спокойно все это воспринял? Ты не стал возмущаться?
- Кем?
- Пегги. Раз ты узнал, что она... шпионит за тобой.
- Эй, я думаю, что это прекрасно. Она предана своей семье. Разве это плохо?
Забери ее обратно в Чикаго, Нат, и женись на ней прежде, чем она всерьез увлечется
карьерой, и тогда тебе ее трудно будет вернуть. Я знаю своих женщин.
Я готов был согласиться с этим.
- Пойдем, - сказал он, беря меня под руку, - пойдем, и ты заберешь свою
девушку. Мне нравятся любовные истории со счастливым концом.
Сигел вошел внутрь, в зал казино, держа меня под руку, как Рафт свою
кинозвездочку, с победной улыбкой на лице, глядя в сторону стола, где Вирджиния
Хилл ждала начала следующей партии, потягивая виски со льдом, и где стояла Пегги,
вся исполненная сознания долга.
Только сейчас она заметила меня, и ее рот непроизвольно открылся, что вызвало
саркастическое замечание мисс Хилл.
- Что с тобой, дитя мое? - обратилась она к Пегги. - Разве ты не рада видеть
своего приятеля?
- Нат, - сказала Пег, ее обычно бледное лицо стало пепельно-серым, а
фиалковые глаза - круглыми, влажными, полными трагической безысходности. -
Что ты делаешь здесь?
Мисс Хилл, прижав руки к груди, дико захохотала, с трудом выговорив:
- Похоже, она не рада видеть тебя. Геллер! Сигел опустил мою руку и подошел к
Пегги, лицо которой вдруг приняло испуганное выражение. Он слегка прикоснулся к
ней, и она вздрогнула.
- Все о'кей, все о'кей, - сказал он ей. - Нат - мой друг. Не беспокойся. Все
будет хорошо. Он обо всем тебе расскажет.
Он повернулся ко мне и кивнул. Глаза стоявшей у стола публики были направлены
на нас. Я чувствовал себя так, как будто на мне был лишь фиговый листок, да и тот
вот-вот слетит. Тем не менее, не обращая ни на кого внимания, я подошел к ней. Она
смотрела на меня, и в ее взгляде были и гнев, и боль, и смущение. Я обнял ее одной
рукой и повел ее от стола, мимо толпы, в направлении бара, где Рафт, увидев нас,
вскинул брови, но тут же сделал вид, что не обращает на нас внимания, и отвернулся в
сторону.
- Иди со мной, - сказал я. - Не бойся.
- Нат, я... я не знаю, что сказать. Он... знает обо мне?
- Да.
- Ты имеешь в виду то, что я пытаюсь выяснить...
- Да, но не надо переживать. Каждые полчаса сюда приходят катера. Мы сядем с
тобой на следующий.
Следующий катер пришел через пять минут, и мы сели в него, покинув "Люкс",
обрамленный голубым неоновым светом, с лучом прожектора, продолжавшим
медленно шарить по темной воде.
Обратная поездка была не такой комфортной, нас постоянно обдавало брызгами и
из-за шума двигателя нам приходилось повышать голос, чтобы слышать друг друга.
- Я думаю - ты сумасшедший, - сказала Пег, - сумасшедший. Я не виню тебя
за то, но как ты рискнул появиться здесь? Ты же подвергал мою жизнь опасности!
Я засмеялся:
- Девочка, сейчас уже все позади! Помолчи-ка лучше. Я кое о чем тебе расскажу.
Она гневно посмотрела на меня, но, вздохнув, умолкла и стала терпеливо слушать
мой рассказ. Я передал ей мой разговор с Сигелом. Она была тоже ошеломлена.
- Ты веришь ему? - спросила она.
Я вздохнул. Но после минуты колебаний все же сказал "да".
Она, проглотив комок в горле, сказала:
- Я тоже.
- Почему?
У меня было достаточно оснований, чтобы верить Сигелу, а чем же
руководствовалась она?
- Бен - хороший человек, Нат. Он прямой и откровенный. Он не мог этого
сделать.
О! У нее, оказывается, были свои резоны! Она продолжала:
- Он честный человек.
- Ну, это уже чересчур.
- Нет, он действительно такой! Он напоминает мне...
- Не говори. Твоего дядю Джима.
- Да, он похож на него! Я провела много времени с ним в течение этой недели -
в Вегасе, во "Фламинго". Он трудится как вол. Он действительно неплохой парень.
Люди, с которыми он работает, любят его. Он так... всецело поглощен тем, к чему
стремится. Он похож на... фантазера.
- Он похож на гангстера, Пег.
Катер накренился, и я поддержал ее, обняв. Она позволила мне сделать это, хотя,
как мне показалось, без особого восторга.
- Да, я тоже нашел его обворожительным, - согласился я. - Он, может быть,
даже в чем-то мне понравился. Однако его мир - это мир жестокости и насилия.
Никогда не забывай об этом. Он убивает людей.
- Я не верю этому. Это все слухи.
- Я слышал о том - и это вовсе не слухи, - что он любит лично расправляться
со своими противниками. Положение босса, как правило, обязывает ограничить свое
участие в расправах. Он может задумывать, планировать, но никак не осуществлять
их. У него должно быть железное алиби. Но Сигел несколько лет назад сам участвовал
в убийстве одного приятеля, не смог преодолеть искушения, как я понимаю, и сам
нажал курок, чтобы быть уверенным, что дело доведено до конца. В результате он едва
избежал электрического стула.
- Не смеши меня.
- Его спасло лишь то, что один из свидетелей был застрелен, - парень, которому
посчастливилось быть шурином Сигела. Кстати, вот тебе ответ, почему Сигел
разведен. А затем выпал из окна отеля в Кони-Айленде и тот парень, который убирал
свидетеля. Парень по имени Абе Релес. Возможно, ты читала об этом в газетах.
Она скрестила руки на груди и сидела, прищурив глаза не из-за водяной пыли,
которая обдавала нас, а из-за упорного нежелания прислушаться к моим словам.
- Он совсем не похож на того человека, каким ты его представляешь. Кроме того,
мне кажется, он сейчас занят совсем другими проблемами. Тебе следует самому
посмотреть на этот курорт, который он возводит. Это будет что-то сказочное. Сама
мысль о том, что ты являешься маленькой частицей всего этого, не может не
волновать.
- Боже милосердный, ты приехала сюда затем, чтобы выяснить, не пытался ли
этот парень пристрелить твоего дядю, а в результате оказалась президентом клуба его
болельщиков. Что же он такого сделал для этого?
- Что ты имеешь в виду?
- Ты спала с ним?
Она отпрянула, бросив на меня испепеляющий взгляд:
- Как ты можешь говорить об этом?
- Я собирался спросить, не заморочил ли он тебе голову?
Пытаясь перекричать шум двигателя, мы привлекли внимание остальных
пассажиров; некоторые из них с любопытством поглядывали на нас. Я, изобразив на
лице злодейскую улыбку, пристально посмотрел на них в ответ, и они отвели взгляды.
Она сжалась в комок:
- Ты ужасен. Он был истинным джентльменом.
- Ты начинаешь меня доставать.
- Я больше не скажу ни слова.
- Тебя надо вышвырнуть за борт этого чертова катера!
Она смерила меня презрительным взглядом:
- Почему же ты не делаешь этого?
- Тебя надо выбросить!
- Ты, я вижу, знаешь, как вернуть назад девушку, Геллер.
- Я не думал, что потерял ее.
- Ты ее не потерял, но делаешь все, чтобы это произошло.
Мы сидели какое-то время молча, слушая рев двигателя и удары волн о борт
катера. И некоторые из пассажиров продолжали перешептываться, поглядывая на нас.
Давно я не испытывал таких острых ощущений от поездки на катере - со времени,
когда мы в ходе войны с японцами высаживались на Соломоновых островах.
Потом я сказал:
- Дело обстоит так, что мы с тобой оба верим в то, что Сигел не является тем
человеком, который заплатил парням, стрелявшим из грузовика по машине твоего
дяди.
Она кивнула.
- Да, мне это подсказывает моя женская интуиция, - сказала она насмешливо.
- А тебе - нюх сыщика?
Я не обратил внимания на ее тон и ответил:
- Это больше, чем нюх. Сигел довольно логично разъяснил, почему он
заинтересован в том, чтобы Рэйген был жив. Я исхожу из логического умозаключения,
что Сигел - не тот парень, кто нанял убийц.
Она кивнула:
- Значит, это Гузик.
- Да, скорее всего, именно он. Этот маленький толстяк все время морочил мне
мозги. Вошел в контакт со мной - личным телохранителем Джима - и клялся мне,
что Синдикат не причастен к покушению. Гузик подкупил даже одного из моих
людей, но, зная меня достаточно хорошо - то, что я выбью правду из этого парня, -
они контактировали с ним лишь по телефону и перевели ему деньги прямо в банк.
Кроме того, он не стал использовать в качестве наемных убийц своих людей, а нанял
пару букмекеров с Вест-Сайда, чтобы запутать следы. Затем он послал меня к Джиму
с новым, более выгодным предложением, одновременно направив двух киллеров в
Мейер Хаус. Иначе говоря, с самого начала до конца все происходило по сценарию,
подготовленному этим маленьким негодяем. Я должен был раньше догадаться об
этом. Пришлось встретиться с самим Сигелом, чтобы наконец прозреть.
- Что это значит?
- Это значит, что я собираюсь сказать твоему дяде, что за всем стоял не кто иной,
как Гузик, и чтобы он имел это в виду, если будет вести какие-либо переговоры с
Гузиком.
Она посмотрела на меня с выражением сомнения:
- Ты же не думаешь, что мой дядя захочет продать ему свою фирму после того,
как узнает обо всем этом...
Катер подпрыгнул на волне.
- Я не знаю. Я считаю, что это его личное дело. Но, получив эту информацию, он
может потребовать большую сумму и предупредить Гузика, что вступит в тесное
сотрудничество с Друри и направит свои письменные показания федеральным
властям, если Синдикат не заплатит прямо сейчас и не отстанет в будущем.
- Это может сработать?
Я пожал плечами, вздохнув:
- Черт его знает. Как бы то ни было, этот упрямец, возможно, захочет
продолжать борьбу.
Она чуть ближе придвинулась ко мне:
- Ты его осуждаешь за это?
Я обнял ее:
- Нет конечно. Но я и не завидую ему.
Вскоре мы были в теплой постели в моем номере в отеле "Рузвельт". События
этого дня, завершившиеся нашей перепалкой на катере, отступили на задний план,
подобно скрывшемуся за горизонтом "Люксу". Сейчас в этом мире были только мы,
двое влюбленных, обнаженные, сжимавшие друг друга в объятиях, готовые забыть обо
всем и начать новую жизнь.
Было уже за полночь, когда пронзительно зазвонил телефон, возвращая нас в
реальный мир.
- Здесь уже около двух часов ночи, - сказал я Биллу Друри сонным,
недовольным голосом. - Что случилось? Ты потерял еще одного свидетеля?
Я сидел на кровати: телефон стоял рядом со мной на тумбочке. Пегги, которую
разбудил телефонный звонок, в полудреме слушала мой разговор.
- Хуже, - сказал глухим голосом Друри. - Я пытался дозвониться до тебя в
течение всего вечера. Ты не поинтересовался внизу, у дежурного, не искал ли тебя
кто-нибудь?
- Я был очень занят.
На некоторое время на том конце провода воцарилось молчание; телефонные
компании берут деньги за время, а не за разговор, но это были деньги Билла, поэтому я
лишь ждал, когда он заговорит снова.
- Ты забрал ее с собой? Я имею в виду, она там, с тобой?
Я улыбнулся Пег, и она сквозь сон улыбнулась мне в ответ. Я говорил вам, что у
нее фиалковые глаза?
- Да. Билл. Она со мной. И она собирается оставаться со мной и дальше.
- Ты должен будешь проявить о ней максимум заботы.
Я мотнул головой:
- Что, черт возьми, у вас там случилось?
- У ее дяди отравление ртутью. Еще никто не знает, как это произошло.
- Отравление ртутью...
Пег села в кровати, в ее глазах была тревога; она держала у груди одеяло, словно
ища защиты. Голос в трубке произнес:
- Он умирает, Нат.
Было уже поздно, около полуночи, когда я и Пег вошли в коридор, ведущий к
двери палаты Джима Рэйгена в Мейер Хаусе. Дежурство в этот час нес Луи
Сапперстейн, рядом на стуле посапывал полицейский. Луи был в одной рубашке, без
пиджака, и я видел его таким осунувшимся только один раз - когда он получил
извещение с фронта о гибели брата. Правда, сейчас на нем не было траурной черной
нарукавной повязки: Джим был еще жив.
- Там находится его сын, Джим, - сказал Сапперстейн. - Члены семьи
постоянно дежурят у постели Джима, по очереди сменяя друг друга.
- Я пойду к нему, - сказала Пег.
Сапперстейн открыл перед ней дверь. Я остался в коридоре.
- Ты выглядишь очень плохо, - заметил Луи.
- А чувствую себя еще хуже. Если бы Господь знал, что люди захотят летать, он,
наверное бы, позаботился, чтобы у авиакомпаний были нормальные кресла.
- Болтало целый день?
- Да. Слава Богу, Пег почти весь полет спала. Она не могла уснуть всю прошлую
ночь, плакала, говорила со мной о Джиме. В самолете она немного успокоилась и
уснула.
Луи покачал головой:
- Я очень сожалею обо всем, Нат. Мы предпринимали самые строгие меры
предосторожности.
- Что же все-таки случилось?
- Никто точно сказать не может. Врачи говорят об отравлении ртутью. Но это
лишь предположение. В четверг ему сделали операцию на почке, и в последующие
дни его состояние стало ухудшаться.
- Я хочу поговорить с одним из врачей. Кто сегодня дежурит?
- Один из семейных врачей. Граф.
- Где он?
- Он где-то здесь. Посмотри в холле. Возможно, он там перекуривает.
Я прошел в холл и встретил там доктора Графа, небольшого роста полного
мужчину лет пятидесяти, одетого в коричневый костюм. Он сидел и курил. Вид у него
был усталый.
Он взглянул на меня и слегка улыбнулся:
- Мистер Геллер. Прямо с самолета?
Я сел рядом с ним:
- Именно так, доктор.
- Хотите сигарету?
- Пожалуй.
Он дал мне прикурить, и я, глубоко затянувшись, медленно выпустил дым.
- Итак, - сказал я, - есть ли у него шанс?
- Если бы вы спросили меня об этом в прошлый понедельник, я сказал бы - без
всякого сомнения. Я был уверен, что через неделю он сможет полностью оправиться
от ранений и шока. Его выздоровление шло даже быстрее, чем мы предполагали.
- Что же случилось?
Он вздохнул, покачав головой:
- У него почти совсем пропал стул. Снизилось давление мочи. Резко поднялось
давление. Затем у него начался кровавый понос, рвота...
- Все это очень живописно, доктор. Но что из этого следует, не считая, что я
надолго потеряю аппетит?
- Это симптомы отравления ртутью.
- Речь идет о летальном исходе?
- Скорее всего, да.
- Как это могло случиться?
- Об этом можно только гадать.
- Я сам разработал план по обеспечению его безопасности. Мы перекрыли
доступ всем посторонним.
Граф вздохнул:
- Мистер Геллер, ртуть может попасть в организм при спиртовой обработке ран,
которая делалась мистеру Рэйгену ежедневно, через клизму, через внутривенные или
внутримышечные инъекции, или же впитаться через кожу, если мазь, которой он
пользовался, содержала ртуть.
- Но не через рот?
- Это самый простой путь. Таблетка обычных размеров может содержать дозу
ртути, достаточную, чтобы убить человека.
- Таблетка - это единственный способ, с помощью которого ртуть может
попасть в желудок?
- Едва ли. Ртуть можно растворить в кофе, молоке, томатном соке. Ее также
можно впрыснуть в пищу. Она совершенно безвкусна - в той же степени, как и
смертельна.
- Значит, Джим едва ли выживет?
Граф посмотрел в окно и ответил:
- Мы не делаем подобных заявлений, во всяком случае, пока пациент жив.
Скажите мне, мистер Геллер. Если говорить о вашей работе, беретесь ли вы за дело,
которое выглядит безнадежным?
- Никогда, - сказал я, притушив окурок и пожав ему руку.
Сапперстейн стоял, прислонившись к стене, рядом с сидевшим на стуле
полицейским, который уже пробудился ото сна. Откровенно говоря, я больше доверяю
чикагским копам, когда они спят.
- Да, это отравление, - сказал я Луи. - Скорее всего, это дело рук кого-нибудь
из медицинского персонала.
Сапперстейн кивнул:
- Я знаю. Я уже начал проверять людей - у них более тысячи человек в штате.
- Да. Но у нас с тобой есть список тех, кому был разрешен доступ сюда.
Сапперстейн сделал рукой жест в сторону доски с фамилиями, стоявшей у стены.
- Все верно, и я думаю, это поможет нам вычислить того, кто это сделал. Но
насколько я понимаю, поправить уже ничего нельзя.
- Да. Они все-таки добрались до него. Проклятье...
- Он старый крепкий боец, Нат. Он мне понравился. Я бы не хотел, чтобы его
конец был таким...
- Он идиот. Бросить вызов Синдикату и надеяться при этом остаться в живых. Я
тоже идиот. Мне не следовало соглашаться участвовать во всем этом!
Сапперстейн положил мне руку на плечо и сказал:
- Мы сделали все, что было в наших силах, Нат. Я не думаю, что кто-нибудь
сделал бы это лучше. Он твой друг, родственник твоей девушки, и это тяжелая потеря.
Но ты был прав - в этой игре нельзя выиграть. Она была проиграна с самого начала.
Я кивнул. Улыбнулся ему и смахнул рукавом слезы, выступившие у меня на
глазах.
Затем я вошел в палату. Джим спал, но вид у него был как у мертвеца. Он резко
похудел, лицо его было бледным. В комнате пахло смертью. Смертью и цветами.
Пег сидела рядом, склонившись над ним, держа его руку в своей руке. Она плакала
- беззвучно, слезы текли у нее по щекам. В течение всего дня, когда мы находились в
самолете, она не плакала; когда она просыпалась, ее лицо было сосредоточенным и
злым. Она ничего не говорила, лишь сидела молча, сжав руки в кулаки. Выражение
"Ты такая красивая, когда сердишься" не относилось к ней. Симпатичная в обычной
жизни, она становилась некрасивой в минуты гнева.
Сейчас на ее лице были отчаяние и безысходность. Прошло не так много времени
с того дня, как она потеряла отца. Теперь же человек, который занял его место, тоже
покидал ее.
Джим-младший сидел в кресле; его лицо было посеревшим от горя. Он был в
одной рубашке, его галстук чуть ослаблен.
Я подошел к нему и тронул его за плечо:
- Как ты? Держишься?
- О'кей, - сказал он, попытавшись изобразить бодрую улыбку. - Мой отец
подает мне хороший пример. Он никогда не сдается. Верно?
- Да. Это не в его правилах. Давай выйдем в холл, поговорим. Я не хочу будить
твоего отца.
Он кивнул и поднялся, но тут же пошатнулся, и я поддержал его. Видимо, он сидел
в этом кресле, не поднимаясь, часами. Мы прошли в холл. Там было пустынно.
- Как твоя мама?
- Плохо, очень плохо. Она так предана ему. Она и без того чувствовала себя
неважно.
- Ей делают успокоительные уколы?
- Нет. Она отказалась. Она хочет быть рядом с папой, если дела пойдут совсем
плохо.
- Я думаю, ей придется это сделать.
- Я знаю. Он умрет? Да?
- Я думаю, что да. Он крепкий парень, но...
- Его отравили. Врачи лишь витиевато объясняют: "не исключено, что в его
организм попало отравляющее вещество". Они думают, что если скажут об этом
прямо, то это будет выглядеть, как будто они сами это сделали. Это смешно.
- Я очень сожалею, Джим. Эти мерзавцы добрались до твоего отца, а меня даже
не было здесь, чтобы остановить их.
- Геллер, вы сделали все, что было в ваших силах. Вы не раз рисковали жизнью.
А что касается того, что вас не было здесь, - то мой отец сам захотел, чтобы вы
отправились за Пег. Он души в ней не чает. И я его за это не осуждаю. Она для нас как
член семьи, как родная сестра.
- Я сам от нее без ума. Ей будет очень трудно, как и всей вашей семье. Он
покачал головой:
- Даже Дэнни - я не думал, что он способен на такое, - он сидел сегодня днем
у постели отца, говорил ему, как сильно любит его, плакал, как ребенок. Отец
вынужден был успокаивать его. Представляете?
- Да. Я знаю Джима. На тебя будут оказывать большое давление, побуждать к
тому, чтобы ты продал фирму.
Он посмотрел на меня пристально:
- Вы думаете, мне следует это сделать? После того, что случилось с моим отцом?
- Он закрыл лицо руками, склонил голову на грудь. Он не плакал. Он уже выплакал
свои слезы. - Меня это все так пугает, мистер Геллер... Меня это все так пугает...
Я похлопал его по спине. Я не знал, что ему ответить.
- Мы ведь его потеряем, не так ли? И мне придется остаться один на один с
этими людьми. Я снова положил ему руку на плечо:
- Когда твоего отца не станет и вся ответственность ляжет на тебя и твоих
братьев, вот тогда ты и будешь принимать решение.
Он поднял голову и чуть прищурил глаза:
- Вы не советуете мне... продавать отцовское предприятие?
- Я лишь говорю, что, когда ты останешься без отца, вся ответственность ляжет
на тебя, а значит, ты и будешь принимать решение. Никто не мог давать советов
Джиму Рэйгену, как ему следует жить. Я думаю, это будет несправедливо по
отношению к нему, даже мертвому, если я что-либо буду советовать сейчас.
Его лицо посуровело и стало в этот момент очень похожим на лицо отца. Затем он
сунул руку в карман и достал что-то вроде открытки.
- Что вы думаете об этом, мистер Геллер?
Она почти ничем не отличалась от почтовой открытки. На ней была изображена
желтая канарейка.
На открытке не было никакой подписи.
- Откуда ты ее взял? Когда?
- В почтовом ящике. Сегодня. Что это означает?
- А ты как думаешь?
- Я... Я думаю, что на уголовном жаргоне это означает, что моему отцу не
следовать "петь".
- Все верно. Это предупреждение. Чтобы никто больше не смел исполнять
сольную партию. Но не только.
- Что же еще?
- Это означает, что Синдикат подтверждает подобным косвенным путем, что
именно он убил твоего отца. Он еще жив, а они дают тебе ясно понять, что это их
работа.
Я вернул ему карточку. Он хотел разорвать ее на части, но я остановил его.
- Возможно, тебе придется показать ее лейтенанту Друри, - сказал я. Он
вздохнул:
- Хорошо.
- Я полагаю, на ней нет обратного адреса?
Рэйген-младший сумел выдавить из себя улыбку:
- К сожалению, нет.
- Очень жаль, - сказал я с наигранным огорчением. - Работа детектива никогда
не бывает легкой.
Он снова улыбнулся, а я ободряюще похлопал его по плечу и сказал:
- А теперь давай вернемся в палату к твоему отцу.
Мы вернулись назад, и я сменил Сапперстейна, который держался лишь на
крепком кофе. Пег осталась у постели дяди на всю ночь. Несколько раз в палату
входил и выходил доктор Граф, а также ряд других врачей и медсестер. Я, как и
подобает хорошему детективу, сверял их фамилии с теми, что значились в нашем
списке, хотя, казалось бы, в этом уже не было никакого смысла.
Рано утром, около пяти часов, Джим-младший вышел в коридор и сказал:
- Папа проснулся. Он хочет видеть вас.
Я вошел в комнату. Пегги стояла у кровати, держа его за руку. На ее лице была,
как ей, наверное, казалось, ободряющая улыбка. Если бы мне кто-нибудь так
"ободряюще" улыбнулся, я бы не замедлил отправиться в морг, лишь бы не причинять
этому человеку таких мучений.
Я подошел к противоположной стороне кровати.
- Пегги говорит, что ты смог кое-что выяснить, - сказал Джим. Его голос был
слабым, но в нем еще слышались стальные нотки. Хотя, возможно, это была и ртуть.
- Да, - сказал я. - Я встречался с Сигелом. Я убежден, что он не причастен к
покушению.
- Значит, Гузик.
- Гузик.
- А я еще думал о каких-то контактах с этим дьяволом.
Я кратко рассказал ему о событиях последних дней. Он слушал меня внимательно
и, казалось, на время забыл о своих физических страданиях. Но ему, наверное, было
очень плохо, иначе он бы чаще перебивал меня.
- Ты знаешь, дружище, в этом есть резон. Когда Синдикат разворачивал свою
систему информации - "Транс-Америкэн", им нужна была поддержка восточных
парней. Гузик имеет влияние в Чикаго, Милуоки и ряде других районов. Но ему нужна
поддержка Лански на востоке и Сигела - на западе. Вот почему им так необходима
моя служба информации - она общенациональная. Мы - везде.
- Мы можем поговорить об этом позже, Джим.
- Нет, не можем. Я умираю. Никто мне об этом не скажет, но я чувствую. Они
отравили меня. Так?
- Да, - сказал я.
- Сколько мне осталось?
- Разве я похож на доктора, ты, сумасшедший ирландец?
- Ладно, ладно. Выкладывай, Нат, сколько я еще протяну?
- Они ничего не сказали мне. Я так тебе скажу - определи сам, сколько тебе
нужно.
- Я бы хотел, чтобы у меня еще было немного времени. - Он повернулся к своей
племяннице: - Пегги, моя девочка, поцелуй своего дядю.
Она поцеловала его в щеку и продолжала сидеть рядом, склонившись над ним.
Джим сказал:
- Я знаю, что умираю, - это ангел у меня над головой.
- Дядя Джим, пожалуйста, не говорите так...
- Пег, ты хорошая девушка. Я уже говорил сыну Джиму, что ты должна иметь
свою долю в нашем семейном бизнесе. Ты по праву заслужила это, моя дорогая.
- Пожалуйста, дядя Джим. Мне это совершенно не нужно.
- Нет, нужно. Ты для меня не только как дочь; ты - как сын. Ты бы могла
успешно продолжать мое дело.
- Вы будете сами управлять своей фирмой...
- Я хочу... хочу две вещи от тебя, дочка.
- Все что угодно...
- Я хочу, чтобы ты вышла замуж за этого несчастного сыщика. Ему нужна твоя
поддержка. Кроме того, он - хороший парень, хоть и лишь наполовину ирландец.
- Я люблю его, дядя Джим.
- Прекрасно. Мне это приятно слышать.
Признаюсь, и мне не менее приятно было слышать это.
- Еще одна вещь, которая не терпит отлагательств...
- Да?
- Приведи ко мне священника, дочка. Он умер в шесть часов утра. Его сын
позвонил домой и вызвал Эллен Рэйген. Приехали также двое других сыновей и одна
из трех замужних дочерей.
В первоначальном заключении, которое составил следователь, ведущий дела о
скоропостижной смерти, об отравлении ртутью говорилось лишь вскользь. Смерть
Рэйгена объяснялась сердечной недостаточностью и нефритом, осложненным
пулевыми ранениями. Одной строчкой упоминалось о "следах ртути", найденных во
время экспертизы.
Однако лейтенант Друри сделал представление следователю Броди, в котором
потребовал ответить на следующий вопрос: умер ли Рэйген от пулевых ранений, а
значит, необходимо ли возбуждать уголовное дело по факту убийства в отношении
тех, кто находился в зеленом грузовике; или же смерть наступила в результате
отравления ртутью, и это вело к возбуждению еще одного уголовного дела в
отношении человека или группы лиц, которые пока были неизвестны.
В это же время следователь Броди получил несколько телефонных звонков с
угрозами. Ему предлагали отказаться от дальнейших расследований, связанных со
смертью Рэйгена. Броди сменил расположение своего офиса и поставил полицейскую
охрану у своего дома. Он выставил охрану у фамильного склепа Рэйгена, где был
погребен Джим, - до того времени, когда ему удастся получить разрешение суда и
миссис Рэйген на эксгумацию тела.
Миссис Рэйген возражала против этого, но суд не принял ее мнения в счет, и
повторная экспертиза показала, что в теле Джима была такая концентрация ртути,
которой хватило бы, чтобы убить троих.
Что стало с его письменными показаниями? С так называемыми страховыми
полисами? Эллен Рэйген заявила журналистам, что они не будут переданы в руки
властей или кого-либо еще. Не будут, потому что, по словам семейного адвоката
Рэйгенов, они куда-то затерялись.
Расследование, касающееся роли медперсонала в смерти Рэйгена (его вел не
Друри), ни к чему не привело.
К концу августа две вещи были очевидны: Джим умер от отравления ртутью и
убийца никогда не будет найден.
Как и можно было предполагать. Пег никак не могла с этим смириться. Она
пришла ко мне в офис в последнюю субботу августа и сказала:
- Что ты собираешься делать в связи с этим? Я сделал жест рукой, указывая на
стул для посетителей, и она села. На ней был простой черный костюм с
перламутровыми пуговицами и черные перчатки; она была в трауре после смерти
Джима.
- Ты о чем? - переспросил я ее.
- Мики Мак Брайд только что выкупил "Континентэл"!
- Действительно?
На самом деле я знал обо всем этом. Джим-младший поинтересовался моим
мнением, и я сказал, чтобы он поступал, как считает нужным.
Ее фиалковые глаза пылали гневом.
- После всего, что сделал мой дядя, после всех его страданий его семья предает
его! Как они могли пойти на такое!
- Пег, твой дядя был убит потому, что не хотел уступать. Никто в его семье,
может быть исключая тебя, не испытывает особой тяги к бизнесу, связанному с
информацией о бегах и скачках. Кроме того, это занятие отнюдь не престижное и, я
бы сказал, не совсем законное.
- Нет, оно законное.
- Может быть, сейчас. На какое-то время. Но это исключение. Сейчас для твоей
тети и ее детей настало нелегкое время. Я не думаю, что все они обладают какой-то
особой крепостью характера. Но молодой Джим, кажется, неплохой парень, и я
думаю, что он беспокоится о здоровье своей матери и не захочет потерять еще одного
родителя.
- О чем ты говоришь?
- Я говорю о том, что люди имеют право на проявление слабости.
- Но они продали "Континентэл"! С потрохами!
- Да. Мики Мак-Брайду. Но не Джейку Гузику.
- А что может помешать Мики продать фирму Гузику?
- Ничто.
- Черт возьми, Нат, ты невозможен!
Я провел рукой по столу:
- Но если это случится, то не так скоро. В Синдикате понимают, что, если они
приберут к рукам "Континентэл" сразу после убийства Джима, это может иметь
неприятные последствия для них. Они, конечно, могут установить тайные связи с
Мак-Брайдом. Ты должна быть готовой ко всему, что он предпримет в отношении
"Континентэла". Ты также должна подумать о нем как о своем новом боссе.
Она сложила руки на груди:
- Я не буду работать на эту компанию. Никогда. Я не хочу иметь ничего общего с
ней.
- Хорошо. Тогда почему бы тебе не воспользоваться советом своего дяди?
- Каким?
- Выйти за меня замуж. Нарожать маленьких Геллеров.
- Натан, ты несвоевременно поднимаешь этот вопрос.
- Извини. Так что же тогда?
Она тяжело вздохнула:
- Что там с этими парнями из зеленого фургона?
- Друри продвигается довольно успешно, несмотря на то, что он потерял одного
свидетеля. Другие свидетели здорово помогли следствию. Один из них
идентифицировал водителя грузовика - еще одного букмекера с Вест-Сайда, который
случайно был пойман, когда пытался зарыть в Дуглас-парке одну из винтовок.
Она вскинула голову:
- Когда это случилось?
- Прошлой ночью. Друри позвонил мне сегодня утром и рассказал. Так что не
говори, что у меня никогда нет для тебя хороших новостей. Думаю, у Друри не будет
проблем с вынесением приговора этим парням.
Я надеялся, что это чуть поднимет ее настроение. Но этого не произошло.
- Однако не эти парни убили моего дядю. Они пытались это сделать, но не убили.
А как насчет настоящего убийцы, того, кто отравил дядю?
- Полицейские копают это дело. Ты же знаешь.
- Почему не ты занимаешься этим?
- Почему не я?
- Почему ты не пойдешь к Гузику и не вышибешь мозги из его жирной башки?
- Это неплохая идея. И тогда тюремный священник обвенчает нас прямо в
камере. Я надеюсь, тебе нравятся бритые наголо?
- Я не нахожу это смешным.
- Я, между прочим, тоже. В этом мире есть вещи, Пегги, с которыми мы
вынуждены мириться. Есть битвы, которые невозможно выиграть. Иногда человек
чувствует себя счастливым лишь от того, что у него появилось свободное время, чтобы
заняться своей личной жизнью.
- Ты имеешь в виду себя, Нат Геллер? Что ж, у тебя сейчас действительно
появилось свободное время.
- И что в этом плохого?
Она встала:
- Ничего. Возможно, мне нужно большего от мужчины. Возможно, я хочу
большего от жизни.
- И где ты собираешься найти это? В Лас-Вегасе?
Она задрала подбородок и посмотрела на меня сверху вниз; рано или поздно, я
знаю, любая женщина начинает так вести себя со мной.
- Возможно, что и там. Я не люблю этот город. Я думаю, что не смогу оставаться
здесь больше.
- Пег! Почему бы нам сейчас не поговорить обо всем... Подожди...
- Я устала от тебя, я устала от своей семьи, я устала от Чикаго. - И она вышла из
офиса.
Я сначала подумал о том, чтобы задержать ее, но не стал этого делать. Она была, в
конце концов, такой же упрямой, как и ее дядя. К тому же у меня и так было
достаточно проигранных дел.
Но я все-таки подошел к окну: посмотреть, как она будет садиться в такси. Я
думал о том, сможет ли она действительно отправиться в Лас-Вегас, к Сигелу, к
ненормальной Вирджинии Хилл, к тому, что, по ее мнению, было разумной
альтернативой сумасшедшему Чикаго.
Она улетела утренним рейсом.
Книга II
УБИЙСТВО В ВЕГАСЕ
15 декабря 1946 - 20 июня 1947
В то воскресное утро без пятнадцати минут семь я сел в поезд на вокзале Юнион,
расположенном на бульваре Аламеда, и тут же уснул. Я проспал, наверное, часа дватри,
а когда проснулся и посмотрел в окно, то Лос-Анджелес и все, что имеет
отношение к цивилизации, остались далеко позади. Оставшуюся часть утра я созерцал
в окне вагона пустынный пейзаж - огромный, насколько хватает глаз, выцветший
желтый ковер. Я пытался разглядеть что-нибудь похожее на казино посреди песка и
островков полыни, но ничего подобного так и не увидел.
Около двух часов дня поезд подкатил к перрону построенного в современном
стиле застекленного вокзала Юнион Пасифик в западном конце Фремонт-стрит.
Вскоре я стоял со своим небольшим чемоданчиком посреди тенистой аллеи,
наслаждался легким сухим ветерком и смотрел на тянувшуюся передо мной
центральную улицу, вдоль которой один за другим расположились казино: "Лас-Вегас
клуб", "Монте-Карло", "Пионер", "Болдер", "Голден Наггет". Несмотря на то, что мне
не приходилось раньше видеть столько казино, собранных в одном месте, я был
разочарован. И хотя воскресные толпы народа заполнили тротуары, а проезжая часть
была забита автомашинами, Фремонт-стрит никак нельзя было назвать роскошной или
фешенебельной. Возможно, по вечерам, когда неоновые вывески и иллюминация
заливали ее яркими разноцветными огнями, Фремонт-стрит и становилась такой,
какой я себе и представлял центральную улицу игорного бизнеса.
Около половины третьего к тротуару подъехал и остановился черный "Линкольн
Континенталь". Из него вышел лысеющий господин в черном блестящем
трехсотдолларовом костюме с широким красным галстуком.
- Нат Геллер? - сказал он, косо улыбнувшись и протянув руку для приветствия.
Я кивнул и пожал его влажную руку, после чего мне пришлось незаметно вытереть
ладонь о брюки.
- Моу Седвэй, - сказал он, указав большим пальцем себе на грудь и нервно
ухмыльнувшись. Его маленькие, близко посаженные глазки были такими же
влажными, как и его руки, а его нос - большим и бесформенным, словно его вылепил
из глины неумелыми руками ребенок.
Он взял мой чемодан и положил его в багажник "Линкольна".
- Как Лос-Анджелес? - спросил он.
- Прекрасно, - ответил я.
- Как я понимаю, вы приятель Рубински?
- Да. Деловые партнеры.
- Вы говорите это так, как будто это две разные вещи. Там, где деловое
партнерство, там и приятельские отношения. Во всяком случае, так должно быть.
Я лишь пожал плечами в ответ на его доморощенную философию. Он захлопнул
багажник и, подойдя к передней двери, распахнул ее. С той же вымученной улыбкой
на лице он жестом предложил мне занять место. Я устроился на сиденье, он сел за
руль.
- Бывали когда-нибудь в Вегасе? - спросил он, зажигая длинную толстую
сигару, которая была слишком большой для его миниатюрного рта.
- Нет, - сказал я.
- Не хотите сигару? Гаванская. Два доллара.
- Нет, спасибо.
Он включил зажигание, и автомобиль, набирая скорость, двинулся по Фремонтстрит.
Среди туристов, прогуливающихся на тротуарах и по-пижонски разодетых в
ковбойские рубахи и брюки, изредка попадались и местные жители - ковбои с
обветренными лицами и натруженными руками, индейская женщина с ребенком за
спиной, пожилой рабочий с золотых приисков.
За кварталом клубов и казино начинался деловой район с магазинами сувениров,
отделанными в стиле вестерн, и такого же типа ресторанами, чередующимися с
современными офисами и дешевыми магазинами.
- Что вы думаете о нашем маленьком городке? - спросил Седвэй, выпуская
облако дыма.
- Это не Чикаго, - сказал я.
За деловой частью города располагался жилой район - далеко не фешенебельный
- некоторые из зданий были невзрачного вида. Здесь были дома, построенные из
серого шлакобетона, попадались и жилые автоприцепы. На их фоне выделялись
небольшие церквушки и мотели, то и дело встречавшиеся на нашем пути.
- Да, - сказал Седвэй, держа сигару между пальцами, как Черчилль, - наш
Вегас - отличное место. Не так ли?
Я кивнул и посмотрел назад в окно, на стремительно удалявшиеся городские
строения; выехав за пределы города, Седвэй резко увеличил скорость.
- Бен не сказал, для чего он вызвал вас сюда? - спросил он, широко улыбаясь.
"Он чересчур много улыбается. С чего бы это?" - подумал я.
- Я собираюсь подучить кое-чему его людей из службы безопасности, в
частности тому, как ловить воров-карманников.
Он чуть приподнял бровь:
- Мы, как вы знаете, открываемся на следующий день после Рождества.
- Я знаю. У меня будет достаточно времени.
- Как близко вы знакомы с Беном?
- Я встречался с ним лишь однажды. Он производит приятное впечатление.
- О да, - поспешно сказал Седвэй. - Мы с ним старые приятели. Я знаю его
еще с тех времен, когда он был мальчишкой с Лауер Ист-Сайда.
Фред Рубински немного рассказал мне о Маленьком Моу Седвэе. Седвэй и Сигел
действительно знали друг друга давно, но Седвэй упустил кое-какие детали.
- Маленький Моу только недавно вновь завоевал расположение своего босса, -
сказал мне Фред. - Почти в течение трех лет Моу выполнял работу, находясь вдали
от своего шефа. Сигел сказал Седвэю, чтобы тот держался от него подальше, если
хочет остаться цел.
Мало-помалу Седвэй, который никогда не отличался особыми успехами (одним из
последних его "достижений" были провалившиеся букмекерские операции в СанДиего
и Лос-Анджелесе), с помощью своего друга детства Сигела стал большим
человеком в маленьком Вегасе. Будучи представителям Сигела в "Транс-Америкэн",
Седвэй сумел стать совладельцем ряда казино на Фремонт-стрит. Он купил себе
шикарный дом, престижный автомобиль. Он стал приятелем отцов города, делая
пожертвования городским благотворительным организациям и местной церкви. И
когда группа уважаемых представителей города предложила ему выдвинуть свою
кандидатуру на выборах в городской совет, он согласился.
Когда Сигел узнал об этом, то в ярости набросился на Маленького Моу.
- Мы никогда не выдвигаем свои кандидатуры на какие-либо выборные посты в
органах власти, дурья твоя башка! - ревел он, колошматя своего маленького протеже.
- Мы покупаем себе политиков, безмозглый болван!
Моу предпринял все, чтобы снять свою кандидатуру, однако его имя уже было
внесено в избирательные бюллетени. Седвэй стал предметом насмешек в
криминальной среде, персонажем многочисленных анекдотов о том, как он выступал в
роли первого и единственного политика, раздающего взятки только для того, чтобы
его не избрали.
Все это произошло приблизительно года три назад, и сейчас Бен Сигел вновь
призвал под свои знамена Моу Седвэя, которому он, видимо, продолжал доверять.
- Я хотел бы предупредить вас, - сказал Моу, - что Бен в эти дни находится
чуть ли не на грани срыва. Босс в постоянном стрессе.
- Почему?
- Вы слышали, сколько денег ему пришлось вложить в это предприятие?
- Что-то около миллиона?
- Он потратил больше миллиона. Скажу вам, что "Фламинго" будет
фантастическим местом.
- Так чем же объясняется его стрессовое состояние?
- Тем, что туристский комплекс вряд ли откроется вовремя. Я не думаю, что
отель будет готов к сроку.
- Какая необходимость в подобной спешке? Седвэй пожал плечами:
- Бен не любит ждать. Он любит принимать решения сам, без чьей-либо
подсказки. Таковы дела.
Между тем мы подъехали к отелю - нет, не "Фламинго". Это был отель "Ласт
Фронтиер". Об этом свидетельствовала надпись на крыше здания, составленная из
больших перекрещивающихся букв, обрамленных неоном. Сам отель являл собою
невысокое кирпичное здание посреди просторной зеленой лужайки. "Фронтиер" и
соседний с ним "Эль Ранчо Вегас" были единственными отелями со своими казино,
построенными на так называемой Полосе, протянувшейся вдоль шоссе №91, ведущего
на юго-запад, в Солт-Лейк-Сити и Лос-Анджелес.
Седвэй припарковал автомобиль рядом с отелем, недалеко от открытого
плавательного бассейна, где загорали и плескались в воде отдыхающие. Он достал из
багажника мой чемодан, и мы направились в центральное невысокое здание, крыша
которого была покрыта пальмовыми листьями, а стены выложены из саманного
кирпича и выкрашены белилами. Здание поддерживали толстые деревянные брусья.
Его фасад украшали колеса конных повозок времен освоения Дикого Запада, воловьи
рога и другие атрибуты ковбойского быта. Все это напоминало мне кадры какогонибудь
вестерна. Я почувствовал себя здесь не в своей тарелке - в своем сером
костюме, с бледно-серой кожей.
- У вас приличная машина, Моу, - сказал я, когда мы направлялись ко входу в
отель. - Это ваша или один из автомобилей Бена?
- Это моя, - сказал Седвэй с чувством сдержанной гордости. - Бизнес,
связанный с лошадиными бегами, как вы сами знаете, приносит неплохие деньги.
- Да, я знаю, - сказал я, подавляя желание заметить, что в один из жарких
июньских дней за рулем почти такого же "Линкольна Континенталя" был расстрелян
Джим Рэйген.
- Бен снабдит вас автомобилем, пока вы будете здесь. Он примет вас по высшему
разряду.
Я последовал за Седвэем в холл. Интерьер был выполнен в том же стиле вестерна.
Мебель, в которой дерево сочеталось с кожей, камины, сложенные из песчаника,
стилизованные под старину керосиновые фонари-светильники. На стенах, обшитых
грубыми досками, были развешены головы буйволов, индейские головные уборы, а
также гравюры, изображавшие сцены из жизни покорителей дикого Запада.
Выжженные на стенах каленым железом стрелки-указатели показывали, где
располагаются казино, столовая, концертный зал, кафетерий. В холле был только
дежурный по гостинице в клетчатой рубашке с узким галстуком, других служащих не
было видно.
Седвэй с моим чемоданом в руках и я проследовали через холл к небольшой
лестнице, поднялись по ней и оказались у дверей моего номера - 404. Нумерация
здесь не имела никакого отношения к тому, на каком этаже располагался номер. Здесь
вообще не было четвертого этажа.
Моя комната оказалась достаточно уютной - не маленькая и не большая,
современная мебель, грубые деревянные стены и гравюра, изображавшая индейского
вождя. Седвэй поставил мой чемодан на тумбочку, а я сел на край кровати.
- Что теперь? - спросил я.
- Бен, возможно, зайдет к вам сегодня вечером, - сказал он, пожав плечами.
- Где он сейчас?
- Там. Дальше вверх по дороге.
- Дальше вверх по дороге?
- Да. Там, где идет строительство "Фламинго".
- Но ведь сегодня воскресенье, Моу.
- Что касается "Фламинго", то дни недели не имеют к нему никакого отношения.
Там работают почти круглосуточно. И Бен контролирует строительство. Он хочет
быть в курсе всего и вся. Быть на всех объектах одновременно. Он почти не смыкает
глаз и вымотался до предела.
Седвэй поцокал языком и покачал головой, чтобы показать мне, как серьезно его
беспокоит здоровье шефа.
- Иначе говоря, вы считаете, что он должен передать часть своих полномочий
другим? - сказал я.
- Что?
- Он должен больше доверять людям, которые находятся рядом с ним. Передать
им часть своих функций?
- Да, - сказал Моу, улыбаясь и кивая. - Ему следует это сделать.
- Вы по-прежнему занимаетесь делами местного филиала "Транс-Америкэн"?
- Да. Бен предоставил мне полную свободу действий. Это лишь "Фламинго", где
он не хочет, чтобы кто-либо вмешивался в его дела. Он словно художник, мысленно
представляющий перед своим взором чудесную картину и стремящийся воплотить ее в
реальную жизнь.
- Возможно, для него это так и есть. Седвэй пожал плечами:
- Однако это не только его собственная картина. Этим, я думаю, он хотел
сказать, что деньги, которые тратил Сигел, по большей части принадлежали парням с
восточного побережья. Лански и Костелло, Адонису и Лучиано.
- Чем мне можно заняться, пока Бен не появится здесь?
- Развлекитесь немного. Вы можете тратить здесь деньги на все, за исключением
азартных игр. Бен платит. Здесь хорошо кормят. Сходите в бар. Покатайтесь на
лошади. Поплавайте в бассейне.
- Я не захватил с собой плавки. Как-то не подумал об этом.
Когда я уезжал из Чикаго, там было холодно и вся земля была покрыта снегом.
Седвэй направился к дверям:
- Вы можете купить плавки внизу, в магазинчике. А мне нужно отправляться на
стройплощадку, к Бену.
- Почему бы мне не поехать с вами?.. Он остановился, обернулся ко мне и сказал:
- Слушайте, Нат. Вы должны усвоить здесь одну вещь. Пока вы находитесь во
владениях Бена, вам следует поступать так, как этого желает Бен. А Бен хочет, чтобы
вы расслабились после утомительной поездки. Поэтому все, что вам сейчас надо
делать, - это отдыхать!
С этими словами он вышел.
Я проспал около часа, так и не раздевшись. Затем я встал, разделся, принял душ,
одел тенниску и слаксы и отправился на разведку. Я выпил бокал коктейля с ромом в
салуне, отделанном в том же ковбойском стиле: его стены из красного дерева были
выщерблены "пулями", кожаные сиденья стульев у стойки бара повторяли форму
сёдел, а стены - красочно разрисованы и украшены фото обнаженных красоток.
Несмотря на этот отвлекающий фактор, я все же сыграл несколько партий в "блэкджек"
и даже выиграл несколько баксов. Я купил себе плавки в магазине подарков,
вернулся в номер, переоделся и отправился в плавательный бассейн. Пересекая
лужайку с полотенцем на плече, я чувствовал себя не совсем уверенно - мне
казалось, что я одет не по сезону для середины декабря.
Но ласкающий теплый воздух пустыни развеял мои сомнения, и мне даже на
какое-то мгновение подумалось, не продолжаю ли я еще находиться во сне -
настолько все вокруг было далеко от реальной жизни. Я нырнул в голубой бассейн, и
прохладная вода сразу освежила меня. Я был не во сне, а в зеленом оазисе посреди
пустыни. Я выбрался из бассейна и вытянулся на шезлонге, подставив себя солнцу.
Была уже вторая половина дня, но, несмотря на это, я ощущал тепло солнечных лучей.
Я подумал, что моей бледной коже не помешает загар, и когда я войду в офис своего
А-1 бронзовым богом, то сражу наповал свою хорошенькую секретаршу.
Я снова заснул. Это был мой третий короткий сон за этот день. В последние
месяцы я спал больше, чем обычно. Раньше мой ночной сон длился не более шести
часов. Эту привычку я приобрел после войны, одним из последствий которой для меня
стали ночные кошмары. После возвращения из госпиталя я вообще ночами не мог
уснуть, и прошло довольно много времени, прежде чем ко мне вернулся нормальный
сон.
Но в последнее время я спал около двенадцати часов в сутки. И еще дремал днем.
Я работал достаточно напряженно, но никак не до седьмого пота. Почему же я тогда
так уставал?
Да я, черт побери, отнюдь не уставал. Я пытался уйти от действительности,
убежать от себя. Я переживал тот момент своей жизни, когда больше предпочитал
быть во сне, чем наяву. Предпочитал спать и ни о чем не думать, нежели бодрствовать
и терзаться мыслями.
Во сне я был в безопасности. Меня не мучили воспоминания и боль утраты. В снах
я был великодушен по отношению к себе, ко мне приходила Пег и была вновь со мной,
любящая, нежная.
- Нат, - звала она. - Нат, Нат!
Я медленно открыл глаза.
Передо мной, словно в легкой дымке, вырисовывался силуэт Пегги. Солнце было
позади нее, отчего над ее темными волосами сверкал золотистый нимб. Ее кожа тоже
была золотистой. Но ее глаза по-прежнему были фиалкового цвета и ярко-красные
губы расплывались в улыбке. Это была не та Пегги, которая в последний день нашей
встречи закрыла за собой дверь моего офиса, унося в себе ненависть ко мне. Это была
Пег из моих снов. Пег, которую я любил.
- Нат!
Я моргнул. Приподнялся в своем шезлонге.
- Пегги? - сказал я. Во рту у меня стоял вкус горечи после сна...
Она выглядела великолепно. Маленькая, стройная, в темном купальном костюме, с
наполовину открытой грудью. Она по-прежнему улыбалась, правда, не так широко,
как в первый момент. Солнце сделало ее веснушки более яркими. Она чуть похудела,
легкая округлость ее щек исчезла.
Пег присела на край шезлонга.
Я провел рукой по волосам, стряхивая с себя остатки сна и ощущая потребность
почистить зубы.
- Как ты, Нат? - спросила она.
- О'кей, - сказал я. - О'кей. А как ты?
- О'кей, - сказала она. Она слегка улыбнулась. Я тоже чуть улыбнулся ей.
- Я не писал, - сказал я. - Я не знал, куда писать.
- Я знаю. Я тоже не писала. - Она пожала плечами. - Я считала, что раз мы
разорвали отношения, то не надо оглядываться назад.
Я промолчал.
Она сказала:
- Ты, кажется, не удивлен, что встретил меня.
- Я допускал, что ты можешь здесь оказаться, - сказал я.
- Разве ты не знал об этом?
- Откуда мне было знать?
- Ты же детектив, не так ли?
- Да, но я не экстрасенс. Ты даже не сообщила своей семье о том, где ты
находишься. Ты просто исчезла.
Она вновь пожала плечами:
- Я лишь исчезла из Чикаго.
- Не вижу большой разницы. Что бы там ни было, ты выглядишь потрясающе.
- Ты тоже выглядишь неплохо.
- Нет. Я несколько толстоват.
Она улыбнулась одним уголком рта:
- Ты лишь чуть полноват. Какой у тебя вес?
- Почти двести фунтов.
- Ну и как ты к этому относишься?
- Я типичный процветающий бизнесмен. Полный и солидный.
- Точно.
Я вздохнул и тоже криво улыбнулся:
- Все, что я делаю все эти дни, - это ем и сплю. Это мой способ компенсации.
- Компенсации чего?
- Потери моей девушки.
Улыбка на ее лице исчезла. Затем она, чуть усмехнувшись, сказала:
- Я надеюсь, ты приехал не для того, чтобы искать меня?
- Нет. Я приехал сюда поработать.
- Я знаю. Бен пригласил тебя. Заняться организацией Службы безопасности. Я
кивнул.
- Он сделал мне это предложение еще несколько месяцев назад, тогда, на
"Люксе".
- Ты тогда согласился?
- Более или менее. Он затем вновь передал мне свое предложение через Фреда
Рубински, с которым я сейчас тесно контактирую. Он предложил хорошие деньги.
Сейчас в Чикаго холодно. Самое время, чтобы отправиться на запад. Погреться и
расслабиться.
Она покачала головой, печально улыбнувшись:
- Я думаю, ты приехал, чтобы найти меня, Нат.
- Да. Но я приехал также за деньгами и за солнцем.
- За солнцем. Сколько раз за все прошлое лето мне удалось вытащить тебя на
пляж?
Я подумал и ответил:
- Раза три?
- Один раз, - сказала она. - Нат, это ошибка.
- О чем ты?
- Я о твоем приезде сюда. Какая-то частичка моей души все еще любит тебя. Но
это все уже в прошлом. Я не хочу, чтобы кому-нибудь из нас было больно. Прошлого
не вернешь. Ты понимаешь?
- Я не понимаю. Но если ты хочешь, чтобы я держался на расстоянии от тебя, -
пожалуйста. Я, возможно, сегодня несколько одутловат, но мне пока еще не
приходится силой навязывать женщинам свои желания.
- Ты симпатичный парень и можешь привлечь внимание любой девушки. - Она
показала пальцем на свою наполовину открытую грудь, где блестели капельки воды.
- Кроме этой девушки.
- У тебя новый приятель. Я правильно тебя понимаю?
- Насколько я понимаю, это не относится к тому, чем ты должен здесь
заниматься.
- Не надо раздражаться. И не говори мне, Пег, что ты хочешь, чтобы мы остались
друзьями. Меня такая перспектива совершенно не привлекает.
- Я знаю. Меня тоже.
- Наши отношения были слишком глубокими. Они не могут перерасти в дружбу.
Им легче перейти в ненависть. Я могу попробовать, если ты хочешь.
Она проглотила комок в горле. Ее глаза были такими же влажными, как и
купальник.
- Мне кажется, я бы этого не хотела.
- О'кей. Тогда почему бы мне не любить тебя на расстоянии. Ты же можешь
относиться ко мне, как тебе будет угодно. Я буду выполнять свою работу и
постараюсь как можно меньше напоминать тебе о себе.
Она кивнула, вставая:
- Я думаю, что тебе следует отказаться и от работы.
- Почему?
- Потому что я бы не советовала тебе находиться сейчас рядом с Беном - как,
впрочем, и любому другому.
- Я слышал, что он находится сейчас в стрессовом состоянии. Вдобавок на него
оказывают давление.
Она кивнула:
- Он очень смелый и решительный. Но я боюсь за него.
- Послушай, если бы он позвал меня сюда в качестве своего телохранителя, я
улетел бы следующим самолетом. В последнее время, когда я брался выполнять
подобную работу, все заканчивалось довольно печально для моих подопечных.
- Включая... - Она покачала головой, не закончив фразы.
Я сделал это за нее.
- Включая твоего дядю. Ты знаешь, если ты находишься рядом с людьми, так или
иначе связанными с гангстерами, ты должен привыкнуть жить в постоянном
ожидании кровавой развязки.
- Ты иногда можешь быть жестоким.
- Верно. Меня этому научила жизнь. И Чикаго.
- Это плохое оправдание, - сказала она.
- Ты по-прежнему секретарь Вирджинии Хилл?
- Нет. Я работаю на Бена. Я его доверенный секретарь.
- Это звучит! А как поживает госпожа Хилл?
- Она то здесь, то там. У нее аллергия на кактусы. Ей не нравится здешний
климат.
- Но ей также не нравится оставлять своего приятеля одного.
- Да, это так, - согласилась Пег. - Она ездит за разного рода покупками. Она
помогает ему обставлять "Фламинго". Они живут в отеле.
- Она в данный момент здесь?
- Да. Она сейчас там, вместе с ним.
- Это, должно быть, тебе не очень нравится.
- Что?
- То, что она находится рядом с ним.
- Что ты имеешь в виду? - сказала она резко.
- Ну, ты же любишь его. Не так ли?
Она пронзила меня взглядом. Испепеляющим. Но ничего мне не ответила.
- Я так и знал, - сказал я.
- Это не твое дело, - сказала она и, повернувшись, зашагала прочь. Ее ноги были
стройными и загорелыми, а ягодицы - налитыми и округлыми. Я хотел ее - так, как
мужчина всем своим существом может желать женщину.
Я вновь нырнул в холодную воду, но это мне не помогло. Я был плохим
детективом, с плохими инстинктами детектива. Я ухватился руками за край бассейна.
С моего лица стекала вода, и в ней была примесь чего-то соленого.
- Я так и знал, - сказал я самому себе.
Оставшаяся часть дня прошла незаметно. Я вернулся в свой номер, оделся и вновь
оказался в казино, где опять сыграл в "блэк-джек", проиграв те несколько баксов, что
выиграл ранее. Я также выпил несколько коктейлей с ромом, которые поднесла мне
девушка-официантка в ковбойском одеянии. Ей удавалось хорошо поддерживать
игровой задор своих клиентов.
Около семи часов я вернулся в номер и благодаря выпитому, а также не очень
бодрому настроению вновь заснул, и это был уже четвертый мой короткий сон за этот
день.
Когда я проснулся, в комнате было темно, лишь в ванной горел свет, который я
забыл выключить. Было что-то около начала девятого.
Возможно, я проснулся от чувства голода, так как внутри меня сейчас все жгло.
Последний раз я перекусил в вагоне-ресторане. Я не мог заставить себя отправиться на
ужин в тенниске, поэтому я надел костюм, который оказался как нельзя кстати, и
спустился в ресторан. Он был вполне приличным, хотя его интерьер также являл собой
стилизованный вариант ковбойского ранчо. Я, наверное, был единственным
посетителем в костюме. Я подошел к буфетной стойке, ожидая увидеть там чтонибудь
вроде свинины с бобами или жареной бараньей туши. Однако, к моему
приятному удивлению, обнаружил блюда с самыми разнообразными салатами и
холодными закусками.
Я сидел за одним из столов, отделенным перегородкой от общего зала, поглощая
второе блюдо, думая при этом, сколько жареной говядины сможет съесть один
человек. В этот момент в ресторан вошли Сигел и его компания.
Сигел с бронзовым от загара лицом был одет в темно-бордовую спортивную
куртку и синие слаксы. Под руку он держал Вирджинию Хилл. На ней была темная
кофточка и такого же тона темные широкие брюки. Ее темно-рыжие волосы были
собраны и закреплены булавкой. Бледность ее лица подчеркивали ярко накрашенные
губы. Она немного пополнела, но это не портило ее. Чуть сзади шел Седвэй, в черном
костюме и красном галстуке, и Пегги, которая единственная среди них выглядела
отдыхающей в своей белой блузке и бело-голубой полосатой юбке. Пегги не держала
под руку Седвэя, это точно; она стояла в стороне от кротоподобного Моу. Косметика
на ее лице была приглушенных тонов.
Сигел сначала не заметил меня. Зато Вирджиния Хилл сразу меня увидела. Она
потянула его за рукав и показала в мою сторону. Он улыбнулся, словно встретил
своего старого приятеля. Отослав свою компанию к столу, заказанному для них, он
направился ко мне. Я промокнул салфеткой губы, вышел из-за стола, и мы обменялись
рукопожатиями.
- Рад видеть тебя, Нат. Почему бы тебе не присоединиться к нашему столу?
Не дожидаясь моего ответа, он остановил официанта и распорядился, чтобы тот
отнес мои тарелки и стакан с охлажденным чаем (я уже достаточно выпил коктейлей)
к большому столу в противоположной стороне зала, где сидела его компания,
заказывая напитки. Он положил руку мне на плечо, и мы направились к его столу.
- Я рад, что ты решил принять мое предложение, - сказал он. - Не думаю, что
ты будешь разочарован. Мы делаем здесь историю, и ты войдешь в нее.
- Меня совершенно не интересует история, - сказал я вполне добродушно. -
Меня больше интересуют деньги.
- Мы это тоже собираемся делать. Садись. Садись.
Сигел занял место во главе стола. Вирджиния Хилл сидела слева от него. Мой стул
был справа. Рядом с мисс Хилл разместился Седвэй, а напротив него, рядом со мной,
оказалась Пегги. Я кивнул ей и вежливо улыбнулся; она сделала то же самое и
отвернулась в сторону, словно ее заинтересовало, что делает официант, накрывающий
соседний стол.
Сигел потягивал вино и улыбался своей чарующей улыбкой. Он был все тем же
красивым, привлекательным мужчиной, каким я видел его на "Люксе". Правда, ко
всему этому добавился небольшой штрих. Сейчас под его по-детски голубыми глазами
появились темные круги; он, видимо, пытался чем-то замаскировать их - пудрой или
какой-то другой косметикой, - но меня трудно провести. Я все-таки детектив.
- Ты слышал о Тони? - спросил он меня, чуть усмехнувшись.
- Тони?
- Корнеро, - сказал он так, словно я должен был знать об этом. - Береговая
охрана заставила его прикрыть "Люкс" спустя две недели после того, как он спустил
его на воду.
- У тебя было предчувствие, что это случится, - сказал я.
- У всех этих плавающих казино нет будущего. Ты сейчас находишься в центре
легального, законного бизнеса Америки. Да, Нат, я искренне сочувствую тебе в связи
со смертью твоего друга Рэйгена.
Я кивком головы поблагодарил его за соболезнования. Пегги опустила глаза.
- Таков этот ублюдок Гузик, - сказал он.
Я промолчал.
Он хлопнул ладонью о ладонь, как бы подводя черту под этой темой.
- Готов приступить к работе? - спросил он. - У тебя всего лишь десять дней,
чтобы привести в форму мой маленький полицейский отряд.
- Мне не потребуется много времени, - пожал я плечами. - Насколько я
понимаю, сейчас у них не много работы и у меня будет возможность иметь их в своем
полном распоряжении.
- Делай так, как тебе это будет нужно.
- Думаю, особых трудностей не должно быть. Они ведь бывшие полицейские, не
так ли? Они должны быстро войти в курс дела. Возможно, у них уже была кое-какая
практика, связанная с ловлей карманников.
- Они хорошие ребята, - сказал Сигел, кивая. - Они были на моем содержании
в течение долгих лет.
- Никто не будет возражать, если я немного поем? - спросила Вирджиния Хилл,
демонстрируя не слишком светские манеры.
- Ешь себе на здоровье, Тэб, - сказал Сигел чуть грубовато.
- Чем женщина толще, тем больше ее любят, - сказала она, поднимаясь.
Сигел и я остались за столом, тогда как остальная компания направилась к буфету.
Сигел заказал себе бифштекс с кровью и салат. Из спиртного он позволил себе лишь
бокал белого вина. "Тэбби", как он называл мисс Хилл, уже успела осушить два бокала
коктейля из виски и мятного ликера.
- Я бы хотел, Нат, чтобы ты сделал еще кое-какую работу для меня, - сказал
Сигел, когда мы остались одни.
- Да?
- У меня может возникнуть небольшая проблема, связанная с обеспечением
охраны, и я хотел бы, чтобы ею занялся человек со стороны - вроде тебя.
- Я не понимаю. Ты сказал, что твои ребята из службы безопасности - давние,
проверенные кадры, которым ты доверяешь...
- Я что-то не помню, чтобы я говорил, что доверяю им. Не забывай, они бывшие
полицейские и носили полицейскую форму, когда я был замешан в кое-каких мокрых
делах. И еще, не забывай, эти ребята были уволены со службы, когда среди лосанджелесской
полиции провели чистку после снятия с поста мэра Шоу. Остальные
также распрощались с полицейскими фуражками в результате чистки в Беверли
Хиллз.
- Какую проблему охраны ты имеешь в виду?
Он вздохнул, отхлебнул из бокала и пожал плечами.
- Вопрос так называемых приоритетов, - сказал он, поморщившись. - Возвести
Тадж-Махал в чертовой пустыне за восемь месяцев - это уже само по себе требует
адского труда и затрат. А тут еще приходится изворачиваться из-за этих послевоенных
приоритетов. Строительный материал, рабочая сила... все это здесь в большом
дефиците. - Он вновь пожал плечами, - Но я все равно закончу работы в срок.
- Каким образом?
- А как ты думаешь? Нажимая на все рычаги. Платя большие деньги. Ты знаешь,
кто такой Билли Уилкерсон?
Я кивнул. Он был издателем газеты "Голливуд репортер" и владельцем ресторанов
в Сиро и Трокадеро. Я как-то несколько лет назад видел этого низкорослого
господина, готового лизать пятки Вилли Бьоффу и Джорджу Брауну, людям Нитти,
прибравшим к рукам местный профсоюз в Голливуде.
- Уилкерсон - один из моих инвесторов, - сказал Сигел. - Он имеет влияние
на владельцев кинокомпаний. Он поставляет мне бревна, пиломатериалы, брусья,
цемент, трубы, которые - не поверишь - идут прямо со складов киностудий. К тому
же у меня достаточно знакомых политиков в этом штате, чтобы иметь возможность
получать стальные конструкции, медное литье, различное оборудование,
облицовочный материал и т. д.
- Похоже, что ты получаешь все это не вполне законным путем.
Он вздохнул:
- Это требует много денег, но ты прав. Мне приходится выбивать все это через
черный ход. И Моу сейчас вынужден по моему поручению проводить в городе
разъяснительную работу: люди устроили митинг протеста, жалуясь, что они не могут
получить стройматериалы для строительства своих домов, в то время как я получаю
для "Фламинго" все необходимое. Я сказал Моу: объясни им, что благодаря мне в
город хлынет поток денег. Но человек не может увидеть того, что лежит у него перед
носом, не говоря уж о том, чтобы заглянуть в ближайшее будущее. Так или иначе, изза
этих протестов я был вынужден обращаться к разного рода жучилам, чтобы
получить стройматериалы.
- Ты имеешь в виду дельцов черного рынка?
Он кивнул, нахмурившись:
- И у меня есть подозрения.
- Насчет чего?
- Насчет того, что у меня уходят бешеные деньги на эти проклятые материалы.
- Ты думаешь, что тебе приходится платить за одно и то же дважды?
Он наклонился вперед:
- Подъезжает грузовик, полный досок и бревен, и я плачу за этот груз. Но как я
узнаю, где они загрузили все эти доски? Они с таким же успехом могли взять их под
покровом ночи с какой-нибудь другой моей же строительной площадки.
- Это один из распространенных мошеннических приемов, - согласился я. -
Кто ответственный за покупку и получение грузов?
- Я. Один я.
Вся компания вернулась к столу, держа в руках блюда с закусками. Обе дамы
позволили себе довольно скромный ужин, поэтому я предположил, что своей
полнотой Вирджиния Хилл была обязана спиртным напиткам. Они заняли свои места,
а мы продолжили разговор так, как будто по-прежнему были одни.
Я отхлебнул из своего стакана.
- Сам покупаешь и получаешь... Не много ли повседневной, черновой работы для
одного?
Его улыбка была обворожительной и вместе с тем немного безумной.
- Нат, я отвечаю во "Фламинго" за все без исключения. Я контролирую все
строительные циклы от начала до конца. Когда мы начнем функционировать, тогда,
конечно, я найду каких-нибудь управляющих. Когда мы начнем работать в полную
силу. Но "Фламинго" - это моя мечта, и я сам хочу воплотить ее в жизнь. Поэтому я
сам наблюдаю, как работают повара и официанты, набираю персонал в казино,
подбираю цвет для внутренней отделки комнат в отеле... Ни один даже самый мелкий
служащий не может быть нанят без моего личного одобрения.
- Я полагаю, ты уже нанял управляющих отелем и казино?
- Нет. Это все будет позже. Со временем. Сейчас я выполняю их функции.
- У тебя зато есть прекрасный секретарь!
Он улыбнулся Пегги, и она кротко, с выражением неловкости на лице, улыбнулась
ему. Вирджиния Хилл, усмехнувшись, пригубила свой бокал с коктейлем.
- Мисс Хоган помогает мне вести бухгалтерские книги, - сказал он, салютуя ей
своим бокалом. - Позже мы наймем кого-нибудь, а может быть, я сделаю Пег нашим
бухгалтером и возьму себе другого секретаря. Но сейчас я хотел бы выслушать твое
мнение обо всем.
Я вздохнул и сказал:
- Хорошо, мистер Сигел. Только, пожалуйста, без обид.
- Отбрось ты эту официальщину, продолжай называть меня Бен! Итак, я тебя
слушаю, Нат.
Седвэй (поглощенный своей едой, или делая вид, что поглощен) приподнял бровь
и тут же опустил.
- Ты не сможешь заниматься работой таких масштабов один, - сказал я, - и
при этом надеяться еще, что кто-нибудь не попытается нагреть на этом руки. Как
много ты уже потратил?
Официант поставил перед Сигелом блюдо с салатом.
- Что-то около пяти на данный момент, - сказал он, насаживая на вилку листик
салата.
- Пяти? Миллионов?
- Миллионов, - сказал он невозмутимо. - Как ты понимаешь, за здорово
живешь приличный отель не построишь.
- И на что же пошли эти деньги?
- На что они пошли? Черт возьми, я только на одну водопроводную систему
ухлопал миллион баксов.
- Водопроводную систему?
Он ухмыльнулся, зардевшись от гордости.
- Само собой. Каждый из двухсот восьмидесяти номеров моего отеля имеет свою
собственную канализационную систему, свой резервуар с дезинфицирующим
раствором.
Моя челюсть при этом чуть не отвалилась.
- Бен, - сказал я, - лучшие отели в Чикаго не имеют ничего подобного.
- Возможно, это и хорошо для Чикаго, но не для "Фламинго", - сказал он
самоуверенным тоном, продолжая поглощать свой салат. - Этот отель строится
навечно. Никакая песчаная буря или землетрясение не смогут поколебать его. Я
построил его стены из бетона - двойной толщины.
Какая была необходимость в подобных излишествах в условиях здешнего мягкого
климата, где достаточно было возвести стены из фанеры, не опасаясь за них, - этого я
никак не мог себе представить.
Официант убрал недоеденный и отставленный Сигелом в сторону салат и
поставил перед ним блюдо с бифштексом.
- Ты не поверишь, какими вещами мне только не пришлось здесь заниматься.
Они все делали не так... Взять лишь вчерашний день, эти дурацкие портьеры.
Оказалось, что они огнеопасны, и пришлось отправлять их назад, в Лос-Анджелес, на
химическую обработку. Затем они установили систему кондиционирования, у которой
не оказалось выпускных отверстий. Пришлось все ломать и делать заново. А когда
привезли котельное оборудование, выяснилось, что помещение, подготовленное под
него, слишком маленькое, и его пришлось перестраивать. Боже, кажется, этому не
будет конца. Я плачу по пятьдесят баксов в день плотникам, каменщикам,
жестянщикам. Они работают по двенадцать часов семь дней в неделю. Из-за нехватки
рабочей силы я вынужден многих из них доставлять сюда самолетами из разных
концов страны. Это означает выплату премий, аренду жилья для них... - Лицо его
раскраснелось, на лбу выступили капельки пота. Видимо, почувствовав, что он
слишком разгорячился, Сигел замолчал, пожал плечами и добавил уже более
спокойно: - Но работа тем не менее идет, и это самое главное.
- Моу сказал мне, что отель может быть не готов к сроку.
Седвэй мрачно покосился на меня, словно я выдал его самую сокровенную тайну.
- Он будет готов, - сказал Сигел, прищурив глаза и устремив их на Седвэя,
который в этот момент все свое внимание сконцентрировал на тарелке. - Завтра
завезут землю и разобьют парк перед зданием "Фламинго". Все будет сделано в срок.
- А если нет? - сказал я. - Ты не можешь чуть сдвинуть сроки?
- Я потеряю лицо, - сказал Сигел, - а это единственная вещь, которую не
может себе позволить ни один карточный игрок. Слушай, я буду с тобой полностью
откровенным, Нат... - Он понизил голос почти до шепота. - ...Я превысил все
расходные сметы. Мне, как должнику, угрожают наложить арест на все имущество.
Если я открою свой курорт вовремя, использую наплыв праздничных толп и начну
получать доход, то тогда люди, которым я должен, отвяжутся от меня.
Под этими людьми он имел в виду Лански и компанию.
Я сказал осторожно:
- Насколько я понимаю, ты сейчас не можешь просить у своих инвесторов
дополнительные суммы.
- Это только из колодца можно бесконечно черпать воду. - Выражение его лица
стало жестким. - Кроме того, я хочу кое-что доказать этим тупоголовым,
примитивным идиотам. Они думают, что я не знаю, что делаю. Черт возьми, я
прекрасно знаю, что делаю!
- Я не сомневаюсь в этом, - солгал я.
- В этой чертовой пустыне можно будет делать хорошие деньги. Посмотри
вокруг себя. - И он обвел рукой зал. - Это место вполне соответствует своему
предназначению. Но это бедная фантазия. Если ты хочешь, чтобы люди отдавали тебе
свои деньги, нужно сделать так, чтобы они при этом получали радость и удовольствие.
Дай им Голливуд, а не мемориальный комплекс. Дай им сверкающие никелем
лестничные перила, шелковые портьеры, мраморные статуи, греческие амфоры...
- Сколько зарабатывают греки? - спросила невпопад осоловевшая от своих
коктейлей Вирджиния Хилл.
Он проигнорировал ее.
- Представь себе, Нат, - вращающиеся сцены, на которых выступают самые
яркие звезды. Балет на воде. Казино, где круглосуточно вращается рулетка, где
крутится колесо фортуны и где время остановилось. Монте-Карло на этом фоне
покажется жалкой забегаловкой. И это будет не только "Фламинго", нет! Вся
трехмильная полоса вдоль шоссе, ведущего в аэропорт, будет застроена
фешенебельными отелями с роскошными казино. И это все вполне законно. Все, без
исключения. - Он улыбнулся, словно озорной ребенок. - Одно из преимуществ
этого места будет состоять в том, что здесь можно будет отмывать деньги.
Правительство не знает, сколько людей смогут принять местные казино, а, значит, не
будет знать и реальной суммы доходов. Здесь прекрасное место для вложения
капиталов. Место, где все будет делаться в рамках закона.
Помолчав, я сказал:
- Я хочу кое о чем спросить тебя, Бен. Но мне нужен совершенно откровенный
ответ.
- Спрашивай, и я отвечу, - пожал он плечами. - Откровенно.
- Если я вдруг обнаружу, что кто-то надувает тебя - кто-то из дельцов черного
рынка. Что ты предпримешь в этом случае?
- Положу этому конец. Что еще? Ага, понимаю! Ты не хочешь иметь никакого
отношения к жестким мерам воздействия.
- Насколько я понимаю, у мисс Хилл аллергия к кактусам. Ну а у меня аллергия
ко всему, что может иметь отношение к убийству.
Он покачал головой:
- Не беспокойся об этом. Здесь я веду себя вполне респектабельно. В конце
концов, я занимаюсь законным бизнесом. Я строю туристский центр, Нат, и ни я, ни
мои люди не собираются проливать кровь в этой пустыне. Лишь один убийственный
день будет в Вегасе - это день, когда я сразу же после Рождества открою
"Фламинго".
Вирджиния Хилл, покончив с очередным бокалом коктейля, ухмыляясь, сказала:
- Что касается меня, то мне бы хотелось, чтобы ты продал этот дурацкий отель,
пока окончательно не потерпел полный крах.
Сигел повернул лицо в ее сторону; его голубые глаза превратились в две льдинки.
Седвэй продолжал поглощать свою еду, не обращая ни на кого внимания. Пегги
нервно покусывала губы. Что касается мисс Хилл, то она ласково улыбалась Бену, не
обращая внимания на его испепеляющий взгляд.
- Я не собираюсь терпеть крах, и никогда не называй "Фламинго" дурацким
отелем, понятно?
- Конечно, Бен, конечно.
- Потерпеть крах, - повторил он. - Что ты, черт побери, смыслишь во всем
этом?
Весь налет дерзости и высокомерия мгновенно слетел с ее лица. Она посмотрела
на него лучезарными, любящими глазами - я никогда не видел ее такой - и сказала:
- Я лишь считаю, что ты заслужил отдых, милый, только и всего. Я считаю, что
тебе следует подумать о том, чтобы передать "Фламинго" парням, оставив себе долю
его акций, значительную долю, ибо ты вложил в него сердце и душу, и отправиться в
Европу, пожить немного по-человечески. Отдохнуть немного. Ты заслужил это.
Выражение его лица смягчилось, и он улыбнулся ей в ответ.
- Возможно, в будущем, но не сейчас. Сейчас я не хочу думать об этом. Мое дитя
еще не появилось на свет. Но - спасибо, Тэб. Спасибо за заботу.
- Все, что меня заботит, милый, - это лишь ты и твои дела, - сказала она.
Мне показалось, что я увидел, как по лицу Пегги пробежала язвительная усмешка.
Но это длилось лишь мгновение, после чего ее лицо вновь приняло невозмутимое
выражение.
- Итак, Нат, - сказал Сигел, обращая ко мне свой теплый взгляд, - завтра утром
начнем?
- Разумеется, - ответил я. - Но я хочу предупредить тебя. У меня есть одна
проблема, связанная с моим бизнесом, из-за которой мне, может, придется уехать
раньше времени.
- Да?
- Ты же знаешь, как это все бывает, когда занимаешься своим бизнесом. То и
дело возникают ситуации, когда только ты, на месте, и можешь решить их.
Он кивнул понимающе, сказав:
- Но я все же буду очень огорчен, если ты не сможешь остаться здесь.
По крайней мере в его голосе не было угрозы. Я сказал:
- В случае чего я попрошу Фреда Рубински прислать хорошего парня, который
смог бы заменить меня.
- Ты тот, кто мне нужен, Нат.
Я махнул рукой:
- Возможно, мне и не понадобится уезжать, но я хотел откровенно предупредить
тебя о такой возможности, Бен.
- Я это ценю, - сказал он и принялся наконец за свой бифштекс, который, повидимому,
уже остыл.
После того как трапеза была завершена, он рассказал мне, каким представляет себе
торжественное открытие отеля с участием звезд Голливуда, которых должны были
собрать и привезти сюда Джордж Рафт и Билли Уилкерсон.
Компания Сигела продолжала потягивать свои коктейли, когда я, примерно в
начале одиннадцатого, встал из-за стола, собираясь уходить.
- Ты куда? - спросил Сигел.
- К себе в номер. Поездка на поезде была немного утомительной.
- Я провожу тебя, - сказал он.
Мы прошли через холл и поднялись по ступенькам к двери с цифрой 404. Я
собирался отворить дверь, когда он, положив мне руку на плечо, сказал:
- Я хотел бы спросить тебя кое о чем личном, Нат.
- Конечно, Бен.
- Ты согласился на эту работу, чтобы быть ближе к Пегги Хоган?
- Нет, - солгал я.
- Я не хотел бы оказаться между вами, если...
- Между нами больше ничего нет, - сказал я. И это уже не было ложью.
Он убрал руку с моего плеча. Он казался смущенным, когда сказал:
- Я подумал, что, возможно, ты сегодня встретился с ней, и вы поговорили...
Не устроил ли он сам эту встречу? Я сказал:
- Да, я сегодня случайно встретился с ней. Но, как я уже сказал, между мной и ею
больше ничего нет.
- Может быть, ты все еще испытываешь к ней чувства, а она - нет. - Он сделал
паузу. - Я могу понять, как это тяжело. Мне показалось, что именно поэтому ты
сказал, что тебе, может, придется вернуться в Чикаго. Может быть, вся эта ситуация
как-то угнетает тебя.
- Я думал, что Вирджиния Хилл - твоя девушка, Бен.
Он пожал плечами и улыбнулся своей обворожительной улыбкой:
- Она моя девушка. Моя женщина. Это шторм, ураган, стихийное бедствие, от
которого никуда не спасешься.
- А как насчет Пегги?
Он отрицательно мотнул головой, его улыбка сошла с лица.
- Нас ничто не связывает, кроме бизнеса. - И на его лице вновь появилась
улыбка, более сдержанная. - Я думаю, что, может быть, она и испытывает ко мне
какую-то симпатию, но я не собираюсь пользоваться этим. Она может высоко
продвинуться в моей команде, если сама этого захочет. Обычно у меня работает
немного женщин, но у нее настоящая деловая хватка, у нее голова бизнесмена. Может
быть, потому, что в ней есть частица крови Джима Рэйгена.
- А я могу вспомнить о том, что на мне была его кровь.
Его глаза сузились.
- Что ты хочешь этим, сказать, Нат?
- Ничего, я лишь... Я лишь хочу сказать, что не испытываю большого желания
оказаться вовлеченным в твой бизнес, Бен, пусть он сегодня и находится в рамках
закона. Мне бы хотелось отделаться от репутации приспешника гангстеров. Работая
же на тебя, я вряд ли смогу сделать это.
Он смотрел на меня очень внимательно. Как натуралист, изучающий редкий вид
бабочки.
- Ты приехал сюда, чтобы забрать ее домой. Не так ли? Ты выяснил, что она не
собирается возвращаться вместе с тобой, и поэтому выплеснул на меня свое
раздражение?
Я глубоко вздохнул, что, должно быть, выдало мое удрученное и разбитое
состояние.
- Я не знаю, Бен. Это не совсем так. Хотя я не могу сказать, что ты полностью
неправ.
- Оставайся, Нат. Времени у нас мало, и я нуждаюсь в твоей помощи. Как я уже
сказал, я заплачу тебе десять тысяч долларов за проделанную работу.
Это были большие деньги. За такую сумму я в другое время, наверное, не
отказался бы появиться голым в витрине магазина на Маршал-Филдс. Но в моем
нынешнем состоянии мне на эти деньги было наплевать.
Я сказал:
- Я сообщу тебе, Бен, о своем решении завтра утром.
- Я с уважением отнесусь к любому твоему решению. Ты мне нравишься, Нат. Я
думаю, мы могли бы неплохо вместе поработать.
Он протянул руку, вновь улыбнувшись, и мы обменялись рукопожатиями. При
этом я нашел в себе силы слегка улыбнуться ему в ответ. Он развернулся и пошел по
коридору к лестнице - гордой, уверенной походкой, а я, покачав головой ему вслед,
вошел в свою комнату.
Я сел на край кровати. Индейский вождь пялился на меня со стены со злобным
выражением. Пегги сейчас не была предметом моего беспокойства. Меня тревожил
Сигел. Он взвалил себе на плечи непосильный груз. Подобно плохому менеджеру, он
хотел собственноручно проделать всю работу, даже самую мелкую, считая, что лишь
он способен выполнить ее, и никто другой. Для вполне разумного парня подобное его
поведение было действительно глупым.
Возможно, он считал, что его в конце концов поддержат. Шесть миллионов - это
были огромные деньги для того, чтобы потратить их на реализацию фантазий, о
которых вряд ли можно было сказать, что они полностью осуществимы. Я мог воочию
убедиться, что "Ласт Фронтиер", хотя и не пребывал в запустении, но никак не был
местом паломничества туристов и бизнесменов. Сигел смотрел на расстилавшуюся
перед ним пустыню и видел прекрасный мираж, который, по его замыслу, должен был
обрести реальность в обозримом будущем. Я чувствовал, что у меня нет желания
вместе с Сигелом возводить на песке воздушные замки. У меня не было причины или
повода оставаться здесь. Я кивнул сам себе, встал и начал паковать свой чемодан. В
полночь отходил поезд в Лос-Анджелес, где я мог бы поговорить с Фредом, найти
вместо себя человека для Сигела и после этого вылететь самолетом домой.
Я уже собирался закрыть замок чемодана, когда в дверь постучали.
Я удивился, кто бы это мог быть в столь поздний час.
Это оказалась Вирджиния Хилл. Она была чуть-чуть пьяна, но для кого это могло
быть новостью? Она выглядела сексуально привлекательной в своей темной короткой
кофточке, открывавшей часть ее живота, и таких же темных широких брюках.
- Могу я войти? - спросила она и вошла в комнату.
Я закрыл за ней дверь.
- Я надеюсь, ты приехал сюда, чтобы забрать с собой эту маленькую дрянную
девчонку, - сказала она, опершись о дверь.
- Ты о чем?
- Я говорю об этой маленькой ирландской сучке. Если ты по-прежнему
беспокоишься о ней, забери ее ко всем чертям, убери эту шлюху отсюда.
- Это не зависит от меня, Джинни.
- Хорошо, я скажу тебе так: если она и дальше будет липнуть к Бену, я
пристрелю ее. И с пьяной ухмылкой она подняла руку и, имитируя зажатый в ней
пистолет, сказала: - Бах, и ее нет.
Затем она открыла дверь, обернулась ко мне, копируя позу кинозвезды с обложки
журнала, и сказала:
- Информация к размышлению. - И с силой захлопнула за собой дверь.
Я какое-то время стоял, глядя туда, где только что была Хилл.
Затем я стал распаковывать чемодан.
Надпись гласила:
Ф
Л
А
М
И
Н
Г
О - и была устремлена ввысь. На самой верхней ее букве застыл обрамленный
неоном силуэт грациозной и вместе с тем немного неуклюжей птицы - фламинго.
Само здание, названное в ее честь, не имело ничего общего с фламинго: оно было
современной строгой геометрической формы с бледным, оливково-зеленым фасадом.
Комплекс расположился в нескольких милях от Вегаса, среди песка и пустыни, вдоль
темной ленты шоссе, уходившей далеко за горизонт, в направлении Лос-Анджелеса.
Казалось, что это здание выросло здесь вопреки воле природы; в это раннее утро
порывы ветра-суховея гнали перед собой тысячи мелких песчинок и вырванные с
корнем кустики полыни, которые с шуршанием перекатывались через ленту асфальта
и бились о фундамент "Фламинго", словно желая повалить его. Но разве природа
могла знать об упрямстве и упорстве Бенджамина Сигела?
Справа располагалась асфальтированная площадка, где я и припарковал
подержанный "бьюик", который мне выделили. Не было ничего удивительного в том,
что площадка для парковки была почти пустой, за исключением нескольких
грузовичков-пикапов и пары других автомобилей, которые, видимо, принадлежали
местным рабочим. Остальные рабочие, которых Сигел привез сюда из других районов
страны, размещались в мотелях или общежитиях города, и на работу их доставляли
специальные автобусы или грузовики.
Я подошел к входу во "Фламинго", перед которым был установлен причудливой
формы фонтан, и вошел внутрь. Холл был уставлен игральными автоматами - так
называемыми "однорукими бандитами", слева от них расположилась маленькая
стойка дежурного по гостинице, а справа, на несколько ступенек ниже, - просторный
зал казино с двадцатью одним игральным столом. Пустынный зал, пол которого был
застелен ковром и стены обиты зеленой кожей, казался музеем азартных игр. Не было
слышно звуков вращающейся рулетки, металлического грохота "одноруких бандитов",
звона монет, стука фишек и голоса крупье, вопрошающего: "Ставки сделаны,
господа?" Так же, как и шума и возгласов толпы - радостных восклицаний или
вздохов разочарования. Ничего этого не было, кроме разносившегося по зданию эха от
стучавших где-то молотков плотников, работавших над воплощением в жизнь мечты
"Багси" Сигела.
Я нашел его, пройдя столовую и войдя в помещение кухни - довольно
просторной, сверкавшей огнеупорной белой пластмассой и нержавеющей сталью. На
Сигеле был элегантный серый костюм, светло-голубая сорочка и темно-голубой
галстук.
- Намного лучше, - сказал Сигел вслух сам себе. Он стоял, подперев бока
руками и оглядывая помещение кухни.
- Бен? - сказал я.
Он посмотрел на меня, улыбнулся и махнул рукой, подзывая к себе.
- Посмотри сюда, - сказал он, указывая на два настенных духовых шкафа. -
Как думаешь, они неплохо сюда вписались?
- Думаю, да.
- До того как я заставил их все это переделать, эти шкафы размещались так, что
если открывался один, то ко второму подойти уже было нельзя. Я им плачу не для
того, чтобы они подсовывали мне халтуру!
- Во сколько обошлась перестановка?
- В тридцать тысяч, - пожал он плечами.
Загар был ему к лицу, он выглядел подтянутым и бодрым, но нельзя было не
заметить красноту его глаз и небольшие мешочки под ними.
- Пойдем. Тебе кое с кем нужно встретиться.
Он повел меня через ресторанный зал, где стоял запах мастики и где с полдюжины
рабочих в белых спецовках занимались обивкой стен. На роскошном ковре, рядом с
ними, валялись окурки. Сигел резко остановился, нагнулся и с видом Шерлока
Холмса, изучающего следы злоумышленника, поднял несколько из них.
- Эй! - выкрикнул он.
Рабочие, некоторые из которых находились на лестнице-стремянке, тут же
прекратили работу и повернулись в его сторону. Сигел стоял с протянутой ладонью,
на которой лежали окурки.
- Я хочу знать, какая свинья сделала это?! - прорычал он. Он подошел к
мусорному бачку и выбросил окурки.
Рабочие переглянулись, и один из них, видимо бригадир, пробормотал:
- Хорошо, мистер Сигел. - И они вновь принялись за работу.
Мгновенно сменивший гнев на милость, он повел меня через холл с игральными
автоматами, сказав:
- Столовая, как ты сам понимаешь, - один из наиболее важных приоритетов.
Все, что связано с питанием, должно удовлетворять самые изысканные потребности
толстосумов, но в то же время цены не должны отпугивать клиентов с несколькими
долларами в кармане.
- Ты должен особо внимательно смотреть за своим шеф-поваром.
- Почему? - спросил он.
- Шеф-повар, да и не только он, имеет десятки самых разных возможностей
воровать у тебя под носом. Сговариваться за взятку с поставщиками, продавать на
сторону продукты. Много чего.
- Я это возьму на заметку, - сказал он, глядя на меня одобрительнооценивающим
взглядом. - Я вижу, ты знаешь свое дело.
- Обеспечение порядка и безопасности - это моя работа. Я хочу сказать тебе
прямо, что ты нуждаешься в большем числе людей в своей команде, - людей,
которым ты можешь доверять. Иначе каждый будет норовить обвести тебя вокруг
пальца и облапошить.
Он кивнул:
- Конечно, Нат. В дальнейшем я так и собираюсь сделать. Пойдем, я покажу тебе
бассейн.
Мы вышли наружу, и он повел меня к роскошному огромному бассейну, стенки
которого были окаймлены фестонами, а дно выложено мозаичной плиткой.
Внутренний двор отеля, где располагался бассейн, представлял собой оазис среди
бескрайней, бесплодной пустыни. За спиной у нас осталось здание, где разместились
ресторан и казино, а справа стояло строение необычной, модернистской архитектуры,
центральная часть которого имела четыре этажа, а боковые крылья были двух- и
трехэтажными. Оно было самым большим из всего комплекса зданий туристского
центра Сигела. Команда штукатуров и маляров на лесах, опоясывающих здание,
трудилась над его отделкой.
Неподалеку, под большим зонтом, сидел небольшого роста полный мужчина в
шортах. На нем были темные очки. На столике перед ним стояла бутылка пива. Его
обнаженное тело было загорелым и округлым, словно мяч. Его лицо походило на
морду самодовольного бульдога.
- Этого напряженно работающего джентльмена, - сказал, добродушно улыбаясь,
Сигел, - зовут Бадом Куином. Он бывший служащий лос-анджелесского
полицейского управления.
- Не надо вставать, - сказал я.
Куин широко улыбнулся, и его улыбка была бы замечательной, если бы в ней не
чувствовалась фальшь. На самом деле это была не улыбка, а маска, к которой
маленький толстый негодяй прибегал, когда в этом возникала необходимость.
- Ты, должно быть, Нат Геллер, - сказал он, сдвигая на лоб очки и протягивая
мне свою пухлую руку.
С неохотой я пожал ее. Она была такой же влажной, как и у Седвэя, что вызывало
еще большее желание пойти и вымыть руки.
- Я не знал, что ты работаешь на Бена, - сказал я. - Не говоря уже о том, что
возглавляешь его службу безопасности.
Его поросячьи глазки сузились.
- Мы когда-нибудь встречались?
- Нет, я только слышал о тебе. - Я повернулся к Сигелу. - Насколько я
понимаю, ты не говорил Фреду Рубински, что Куин работает у тебя?
- Нет, - сказал Сигел. И затем с легким сарказмом в голосе добавил: - Я не
знал, что мне следует согласовывать свои назначения с Фредом.
Я пожал плечами:
- Я говорю это, потому что лейтенант Куин несколько раз вступал в стычки с
компаньоном Фреда.
Куин ядовито ухмыльнулся:
- Джейку нравилась моя дубинка, я не встречал парней, которые так бы любили
серебряного карася.
Я ткнул его пальцем:
- Будь более уважительным к мертвым. Рано или поздно ты тоже покинешь этот
мир.
- Я не хотел сказать ничего плохого, - ответил Куин, делая примирительный
жест рукой и пытаясь смягчить меня. - Мне нравился Джейк. Он был хорошим
парнем. Я время от времени получал от него свою долю баксов.
Сигел, слегка нахмурившись, сказал:
- Вы, парни, сумеете работать вместе? Я не предполагал, что между вами может
быть вражда.
- Нет никакой вражды, - сказал я. - Мы даже не знаем друг друга. Будем
считать, что я ничего не говорил.
Куин великодушно улыбнулся:
- Никаких обид, Нат. Не возражаешь, если я буду называть тебя Нат?
В душе я возражал, но сказал:
- Конечно, Бад. Мы отлично сработаемся, ты и я.
- Прекрасно, - сказал Сигел, похлопывая нас обоих по плечу. - Бад сегодня не
должен был работать, но я попросил его прийти, чтобы вы могли познакомиться и
договориться о времени проведения занятий с его людьми.
- Я слышал, что ты собираешься подучить нас приемам работы с карманниками,
- сказал он, стремясь казаться дружелюбным, но скрыть до конца свою неприязнь не
мог.
- Да, некоторым маленьким хитростям. Как насчет того, чтобы приступить
сегодня в полдень?
- Нормально, - сказал Куин. - У меня тут несколько парней, которые сейчас
поглядывают за рабочими и за поставщиками материалов. И дураку ясно, что
возможные кражи стройматериалов, который сейчас в дефиците, будут нашей главной
проблемой.
- Все верно, - сказал я. - Что насчет остальных твоих людей?
- Все они сейчас устроились здесь, - ответил он. - Нашли квартиры и дома.
Стали жителями Лас-Вегаса, надеясь на долгое и счастливое сотрудничество со
сказочным, роскошным клубом "Фламинго".
- Отелем, - поправил Сигел.
- Отелем, - согласился Куин.
- Неплохо, если ты свяжешься с ними, тогда мы смогли бы собраться где-нибудь
в половине второго в казино: там все работы уже закончены, и никто нам не
помешает.
- Там еще нужно повесить несгораемые портьеры, - сказал Сигел, улыбаясь
самому себе.
- Да, казино - это лучшее место, Нат, - сказал Куин, вновь опуская темные
очки на глаза. - Поверь, я сожалею по поводу того, что случилось с партнером твоего
друга Фреда. Я никого не хотел обидеть. Тот парень, кажется, попал под машину?
- Фред больше чем друг, Бад. Он - вице-президент моего детективного
агентства, и это делает его покойного партнера моим партнером тоже, хотя мы
никогда и не встречались.
- Мне это немного непонятно, - сказал Куин с оторопелым выражением лица.
- А для меня тут нет вопросов, - сказал я. Сигел искоса поглядел на меня и
потом сказал:
- Ты хочешь пойти со мной, Нат? Я могу кое-что еще тебе показать.
Мы пошли с ним вдоль длинного, разноэтажного здания, на котором трудились
штукатуры, и вошли внутрь, в небольшой холл. Там на полу один из рабочих Сигела,
стоя на коленях, занимался укладкой коврового покрытия. Холл имел форму овала;
почти весь потолок занимала изящная, сверкающая люстра. В здании работали
плотники, звуки их ударов разносились повсюду, заставляя люстру подрагивать и
позвякивать. Рабочий, возившийся на полу, поднял глаза на Сигела, улыбнулся и,
кивнув, сказал:
- Мистер Сигел.
- Что это, черт возьми, такое? - резко оборвал его Сигел.
- Извините?
- Ты сделал это? - он показал рукой на темноватый след ладони на
свежеоштукатуренной стене.
- Нет, мистер Сигел.
- Скажи своему бригадиру, что я намылю ему шею, если еще раз увижу что-либо
подобное. Вы что же, думаете, что работаете в какой-нибудь дешевой забегаловке?
Это - "Фламинго". Зарубите себе на носу! - Он стал подниматься по ступенькам
расположенной рядом лестницы. Я пожал плечами, взглянув на рабочего, и тот, пожав
плечами мне в ответ, вновь принялся за работу, а я стал подниматься вслед за нашим
общим боссом.
- Что здесь будет, Бен?
- Отель. Приезжающих к нам мы будем оформлять в главном здании, но все
гостиничные номера расположены здесь.
Ни на втором, ни на третьем этаже ковров не было видно. Но когда мы поднялись
на четвертый и через боковой вход вышли в холл, там уже лежал роскошный зеленый
ковер. Сигел отворил дверь, и мы вошли в просторные апартаменты, где уже была
завершена отделка и стояла мебель. На полу комнаты тоже лежал зеленый ковер, а
стены были выдержаны в пастельных светло-зеленых тонах. Окна комнаты смотрели
на голубую гладь плавательного бассейна. Комната была обставлена, можно сказать,
со вкусом, но казалась полупустой. Я бы не назвал ее обстановку роскошной; чем-то
она напоминала мне палату Рэйгена в Мейер-Хаусе.
Сигел уселся на обитый тканью диван и усмехнулся.
- В этом логове четыре ванные комнаты, - сказал он.
Я подумал, есть ли в каждой из них свой резервуар с антисептическим раствором.
- Мы переезжаем сюда с Тэбби в конце недели. Надо еще завезти кое-какую
мебель.
- Здесь довольно просторно, Бен.
- В этом номере четыре выхода.
- Они, наверное, не будут лишними.
- Одно плохо, - сказал он, взглянув на потолок. - Эта проклятая балка.
Прямо посередине потолка, деля комнату на две части, проходила массивная
бетонная балка. Она довольно низко нависала над полом: человек ростом шесть футов
мог спокойно до нее дотянуться.
- Я сказал им убрать эту чертову штуковину, - промолвил он, - но они заявили,
что это поддерживающая балка. Ее можно было бы убрать, но пришлось бы выложить
двадцать пять тысяч или что-то вроде этого. Кроме того, у нас не осталось времени. -
Он посмотрел наверх с выражением разочарования на лице и вздохнул: - Черт с ней.
Нужно же когда-нибудь поставить точку.
Он шлепнул себя по коленям, встал и сказал:
- Пошли, Нат, завершим наш обход. Он показал мне, как будут выглядеть
гостиничные номера, познакомил с гостиничным оборудованием и обрисовал планы
ближайшего будущего, в которые он включил строительство небольшой церквушки,
спортивного клуба с гимнастическим залом и сауной, кортов для игры в теннис,
бадминтон, сквош, ручной мяч, конюшни с четырьмя десятками скаковых лошадей,
площадки для гольфа, сеть магазинов.
- Когда ты намерен ввести все это в эксплуатацию? - спросил я его.
- В июне, - сказал он. - В конце июня это все будет закончено.
На площадке, рядом с кухней, стояли грузовики, доставившие из Лос-Анджелеса
посуду и столовое серебро. Сигел подписал накладные, проверив содержимое
нескольких ящиков. Два грузчика переносили ящики из грузовиков в помещение
кухни. Один из людей Куина наблюдал за их работой. Ни он, ни кто-либо другой не
заметили, как я пометил несколько ящиков жирным карандашом.
Затем приехал грузовик с бельем для гостиничных номеров, Сигел закрыл и этот
наряд. Следом за ним прибыл грузовик с пиломатериалами, и Сигел опять погрузился
в накладные.
В полдень он отвез меня вниз по шоссе в "Эль Ранчо Вегас" - еще один
туристский комплекс, построенный раньше, чем "Ласт Фронтиер".
- Что ты думаешь о моем детище? - спросил он, наливая себе в бокал
тонизирующий напиток. Перед ним стояло блюдо с холодными закусками.
- "Фламинго"? Мне он показался довольно привлекательным. Я думаю, что этот
твой туристский комплекс не оставит тебя без денег.
- Я тоже так думаю.
Я поглощал свиной окорок, взятый нами в буфете, и он был совсем неплох.
- Ты действительно рассчитываешь открыть отель к сроку? Я не сомневаюсь, что
казино и ресторан будут готовы, но...
- После того как мы разобьем парк перед зданием отеля, нам останется доделать
лишь кое-какие мелочи. Что ты думаешь по поводу воровства у меня здесь?
- Я думаю, что ты слишком распыляешься. Тебе бы не следовало заниматься
приемкой каждой автомашины и закрытием нарядов на каждую безделушку, которая
приходит на стройплощадку.
- Да уж ладно... Ты думаешь, они растаскивают мои материалы?
- На шефе твоей службы безопасности клейма негде ставить.
- Ты думаешь, я не знаю об этом? Но эти ребята работали под началом Куина...
- Я совсем не хочу навязывать тебе свое мнение. Поверь. Поступай, как ты
считаешь нужным. Сигел улыбнулся, отпил немного из бокала.
- Я знал, что мои догадки в отношении тебя были верными.
- Чем сегодня занимался Седвэй? И я что-то нигде не вижу Пегги Хоган.
- Пегги улаживает по телефону кое-какие дела, связанные с моим бизнесом. А
Моу занимается сейчас вопросами "Транс-Америкэн".
- Понятно.
- Сегодня у "Фламинго" будет немного шумно и пыльно. Я подумал, что Пегги
это не очень понравится. А твоим урокам в школе начинающих детективов это, я
думаю, не помешает.
- Ты о чем?
- Я же тебе уже сказал. Мы сегодня привозим землю и высаживаем деревья и
кустарники перед зданием "Фламинго". - Он взглянул на часы. - Грузовики
выехали из Лос-Анджелеса рано утром. С минуты на минуту они должны появиться
там.
Мы вернулись к "Фламинго" как раз к тому времени, когда первая колонна
грузовиков, натужно ревя моторами, появилась на шоссе. Это были грузовики с
землей, дерном, импортными декоративными деревьями и кустарниками и цистерны с
водой. Машины одна за другой стали подъезжать к отелю и разгружаться. Рабочие в
комбинезонах с лопатами в руках принялись за работу. Сигел руководил этим
действом. Он собрал бригадиров, показывая и разъясняя, как он представляет себе
будущий парк, свою мечту, свою фантазию, которую он жаждал воплотить в жизнь.
Я покачал головой и направился в казино, где нашел Куина, одетого в мешковатый
коричневый костюм и около двадцати его людей, одетых кто во что. Они сидели за
игорными столами.
Я представился и без лишних слов приступил к предмету наших занятий. Я кратко
рассказал им, как работают воры-карманники, описал наиболее часто применяемые
ими приемы. Затем я подобрал трех добровольцев, чтобы на следующий день наглядно
и конкретно показать, как воры-карманники работают в паре, втроем и вчетвером.
Я закончил занятия, когда на дворе был уже ранний вечер. Я поблагодарил трех
своих добровольцев, которые, попрощавшись, покинули казино, и подошел к Куину,
до того внимательно наблюдавшему за моей работой с ними.
- Ты неплохо знаешь свой предмет, - сказал он. Во рту у него была дешевая
сигара.
- Не жалуюсь, - ответил я, - но мне хотелось бы получить от тебя один совет.
- Буду рад помочь.
- Эта проблема хищений, о которой ты упоминал...
Он пожал плечами:
- Я полагаю, что это неизбежно, когда речь идет о таком крупном строительстве,
как это.
- Я тоже так считаю. Но мистер Сигел попросил меня разобраться и, по
возможности, покончить с этим. У меня есть на выбор несколько способов, к которым
я могу прибегнуть. Я могу сидеть где-нибудь ночью и караулить, чтобы выяснить, не
приезжают ли грузовики за материалами, которые они уже раньше выгрузили, чтобы
забрать их и затем привезти по второму разу. Я также могу нанести на барахло,
которое доставляют сюда, медленно сохнущую краску, которая оставляет свои следы
на руках вора. Есть еще краска, которую нельзя заметить невооруженным глазом, а
требуется ультрафиолетовая подсветка, чтобы зафиксировать ее. Она эффективна даже
в случае, если тот, кто соприкасался с ней, вымоет руки.
Куин прищурил свои маленькие глаза, сигара повисла у него на губе.
- Все это сделать совсем не трудно. Я уже пометил кое-какие вещи, прибывшие
сюда сегодня. Одним из упомянутых мною способов.
Его губы изобразили подобие улыбки.
- Что ты предлагаешь?
- Я предлагаю следующее. Заниматься всем этим - слежкой, красками,
ультрафиолетовыми лучами - это большая канитель. Здесь отличное солнце.
Прекрасная погода. Плавательные бассейны, симпатичные девочки. Мы должны
наслаждаться жизнью.
Куин понимающе улыбнулся:
- Ты хочешь сказать, что мы можем иметь с них неплохую дань?
- Нет, я вот что хочу тебе сказать. Если хищения будут продолжаться, то я скажу
Сигелу, что за всем этим стоишь ты.
Его челюсть отвисла, и сигара упала на пол.
- Какие у тебя доказательства?
- Никаких. Но я знаю, что все это делается с твоего молчаливого одобрения, не
бескорыстного, само собой разумеется. Так что я назначаю тебя ответственным за
предотвращение краж.
- А если я не захочу?
- Я сдам тебя Сигелу. Мне не нужно никаких доказательств. Хотя, думаю, если
они мне понадобятся, я найду их. Но мне кажется, он поверит мне и так. И тогда ты
станешь удобрением для этого парка у плавательного бассейна, где любишь
побарахтаться.
- Слушай меня, ты, сукин сын...
- Нет, это ты слушай меня. Я собираюсь проводить выборочную проверку
поступающих сюда вещей и оборудования. И если я обнаружу, что исчезло хотя бы
одно полотенце, одно блюдо или одна ложка, тебе придет конец. Ты понесешь
ответственность за все, что здесь пропало или пропадет. Ты ответишь перед Сигелом.
Он выглядел обиженным.
- Что ты имеешь против меня, черт возьми?
- Фред Рубински считает, что это ты убил его компаньона.
Он хрипло засмеялся:
- Возможно, что и я. Говорят, что он попал под машину, но за рулем, возможно,
сидел я. Может быть, тебе не стоит связываться с парнем вроде меня?
Я толкнул его в жирную грудь:
- Может, тебе не стоит связываться с таким парнем, как "Багси" Сигел?
Он сглотнул слюну и, помолчав, кивнул.
- Я приму к сведению твои слова, - сказал он.
- Думаю, ты это сделаешь.
И я вышел через парадный вход "Фламинго" на улицу, где вечернюю мглу
освещали десятки прожекторов; рабочие трудились над закладкой парка. Они будут
работать всю ночь, разбрасывая и разравнивая землю, сооружая клумбы, высаживая
экзотические цветы и кустарники. Тут же урчали моторами трактора-грейдеры,
грузовики-самосвалы высыпали новые порции земли. Тут же, с других грузовиков,
разгружали деревья. Мимо меня рабочий в комбинезоне провез на тачке маленькое
пальмовое дерево.
Бен Сигел показывал ему, куда оно должно быть посажено.
Я с улыбкой покачал головой и, перешагнув через скопление электрических
проводов, направился к стоянке, где меня ждал мой "бьюик".
На следующий день после Рождества - в четверг - Бен Сигел открыл дверь
своего сказочного "Фламинго" для широкой публики, которая в этот день заполнила
все вокруг. Яркие краски этой ночи словно подтверждали, что "Фламинго" - это
дорогой рождественский подарок, который "Багси" Сигел преподнес миру и самому
себе. Сорок акров бесплодной, песчаной почвы превратились в зеленые клумбы и
лужайки с самыми разнообразными экзотическими деревьями и кустарниками,
подсвеченными красными и синими огнями. Небо расцвечивали сверкающие огни
фейерверка, создавая на "Фламинго" море огня, которое было видно на многие мили
вокруг. Автомобили, двигавшиеся навстречу друг другу с обоих концов шоссе,
вытянулись в длинную мигающую и сигналящую цепочку: два полисменарегулировщика
с трудом справлялись с этим автомобильным нашествием.
Море огней могло быть еще более ярким, если бы Сигелу удалось ввести в
действие фонтан со светящимися струями. Однако в этот вечер фонтан молчал.
Я был вместе с ним в полдень, когда он пришел посмотреть на пуск водяной
установки. Однако рабочий, который должен был запустить фонтан, забравшись в его
чашу и согнувшись в три погибели, что-то высматривал там, внутри.
- Что, черт возьми, здесь происходит? - спросил его Сигел. - Ты готов
запустить эту штуковину или нет?
- Все готово, только вот...
- Что там?
- Понимаете, мистер Сигел, нам нужно сначала вытащить оттуда эту проклятую
кошку.
- Кошку? - Сигел отступил на шаг. - Где она, черт возьми?
- В сточном колодце. Кошка пробралась туда прошлой ночью. Там у нее котята.
Нам надо выкурить их оттуда.
- Слушай, - сказал Сигел, направляя в него палец, словно это был наган, - ты
утопишь эту кошку, или я вышвырну тебя отсюда.
- Вы - босс, мистер Сигел, - наладчик фонтана пожал плечами, - но фонтан
не сможет работать сегодня вечером.
- Черт с ним. Это может подождать.
Когда мы отошли, я заметил:
- Я бы не сказал, что ты большой любитель животных.
- Я ненавижу кошек. От них у меня мурашки бегут по коже. Кроме того, среди
игроков в азартные игры считается дурной приметой прикасаться к кошке.
Несмотря на темный, неработающий фонтан, открытие фантастичного
"Фламинго" Бена Сигела было поистине пышным и грандиозным. Холл, казино были
усыпаны свежими цветами - дар от кинопродюсеров и боссов преступного мира.
Представители последнего должны были прибыть в субботу - на большой галаконцерт
с участием голливудских звезд. Развешанные вокруг "Фламинго" плакаты
обещали присутствие таких знаменитостей, как Вероника Лейк, Ава Гарднер, Уильям
Холден, и других не менее известных звезд.
Единственным известным мне представителем уголовного мира был маленький
темноволосый человек лет сорока, который зарегистрировался в "Ласт Фронтиер" под
именем Джорджа Либермана.
- Ты знаешь, кто это? - Моу Седвэй, облаченный в смокинг, спросил меня,
хитровато улыбаясь.
- Твой брат? - спросил я.
Оба они были евреями, оба маленького роста, с близко посаженными глазами и
крупными носами. Но у того, второго, на лице было выражение уверенности и
значительности, чего никак нельзя было сказать о Седвэе.
- Я бы не возражал, - сказал Маленький Моу. - Мы родились почти в одном и
том же месте. - Затем, выдержав паузу, чтобы произвести большой эффект, он
сказал: - Это Мейер Лански.
Я посмотрел на Седвэя как на сумасшедшего:
- Этот невзрачный коротышка?
- Я бы не советовал тебе называть его так в его присутствии, - сказал Моу.
Лански, в темном костюме и темном галстуке, сдержанно улыбался, беседуя
вполголоса с Беном Сигелом, улыбка которого, как всегда, была широкой и открытой.
Бен выглядел неотразимо в своем белом смокинге с розовой гвоздикой в петлице.
К моему удивлению, я не заметил рядом с Лански телохранителей, впрочем как и
рядом с Сигелом. За исключением собственной службы безопасности, состоявшей из
бывших копов, которые следили за порядком в казино, Сигел не имел вооруженной
охраны, наличие которой можно было бы предположить. Сначала я подумал, что его
телохранителем являлся Седвэй, пока не обнаружил, что тот никогда не носит оружия.
Кроме того, этот хорек вряд ли годился для подобной роли.
Я достаточно имел дела с парнями из уголовного мира, и Сигел не мог не удивлять
меня. Если не считать кратковременных вспышек гнева, он совсем не соответствовал
тем рассказам, которые мне приходилось слышать о нем. Было любопытно наблюдать
за его беседой с Лански. Лански походил на какого-нибудь процветающего владельца
универмага. Сигела же можно было принять за деятеля киноиндустрии - директора
киностудии или кинопродюсера. Неужели эти двое мужчин были основателями
"Корпорации Убийств"? Действительно ли Лански был финансовым гением
уголовного мира, на фоне которого Гузик мог показаться жалким любителем, а Сигел
контролировал наркобизнес на Западном побережье?
Как бы то ни было, сегодня Сигел был обворожительным, приветливым хозяином,
хотя, пока мы с Моу стояли в холле на некотором расстоянии от двух старых
приятелей, наблюдая за набившейся в казино толпой, Сигел успел-таки проявить свой
взрывной характер. Рядом с игровыми автоматами остановился грузный мужчина в
клетчатой рубашке и стал не спеша прикуривать сигару - не гаванскую, которые
предпочитали Седвэй и Сигел. Казалось, этого парня мало волновало происходившее.
Сигел, извинившись перед Лански, подошел к парню.
- Вы загораживаете автомат, - сказал ему Сигел. - Играйте или отойдите в
сторону.
Смущенный гость в клетчатой рубашке отошел в сторону.
Мне показалось, что я увидел на лице Лански выражение неодобрения, но тут он
снова улыбнулся, хотя по-прежнему сдержанно, а Сигел, положив ему руку на плечо,
повел его вдоль холла в сторону казино.
- В субботу, когда здесь состоится шоу в честь открытия "Фламинго", Мейера
Лански ты не увидишь, - сказал Седвэй.
- Почему?
- Потому что сюда приедут репортеры, а мистер Лански не жаждет
популярности.
- Бен, как мне кажется, наоборот стремится к ней.
- Это ты мне говоришь? Бен, наверное, скоро станет, вдобавок ко всему, еще и
агентом по печати и рекламе.
- Согласен. Я его уже достаточно хорошо знаю. Этот человек хочет, чтобы весь
мир знал, какие фантастические проекты он готов предложить ему. Но с другой
стороны, ты разве не согласен, что такое место, как это, может иметь человек,
поддерживающий связи со средствами массовой информации?
- Конечно. Но я не думаю, что некоторые из... гм, инвесторов, предполагали, что
Бен собирается стать таким... известным в связи с этим "Фламинго". Статьи в газетах,
личное участие в приеме гостей, постоянное присутствие на людях...
- Скажи им, чтобы они привыкали.
Седвэй слегка ухмыльнулся. Затем, видимо считая, что он достаточно со мной
пообщался, Моу, извинившись, растворился в толпе.
А толпа здесь была достаточно многолюдная, и в ней можно было раствориться
бесследно.
В начале этой недели Сигела беспокоили слухи о том, что жители Лас-Вегаса
намерены бойкотировать его только что отстроенный дворец. Одной из причин их
недовольства было то, что он использовал связи с политиками, чтобы выбить для себя
необходимые стройматериалы. Кроме того, его конкуренты из деловой части Вегаса
специально распространяли слух о том, что "Фламинго" является, мол, притоном
гангстеров. Эти "близорукие идиоты", по словам Сигела, не понимали, что он лишь
привлечет к ним еще больше клиентов, ибо благодаря "Фламинго" поток любителей
азартных игр хлынет в Лас-Вегас.
И все-таки интерес и любопытство превысили недовольство и слухи. Кроме того,
Бен широко разрекламировал "Фламинго" как туристский центр, "построенный
специально для Лас-Вегаса", что его владельцы "верят в будущее Вегаса как
величайшего центра игорного бизнеса во всей вселенной", что "Фламинго" принесет
Лас-Вегасу деньги и процветание.
Все это, безусловно, было написано самим Сигелом.
Я, оставшись один, получил возможность сконцентрироваться на своей работе. И
сейчас я внимательно наблюдал за парнями из службы безопасности, чтобы выяснить,
достаточно ли хорошо они усвоили мои уроки. Многолюдность делала работу по
выявлению карманных жуликов довольно сложной - и это был хороший экзамен для
моих "студентов". Некоторые из них заняли постоянные места наблюдения, другие
смешались с толпой. Они были в смокингах - это относилось ко всем служащим
Сигела. Сигел лично побеседовал с каждым из нанятых им людей, которых
рекомендовал ему для работы в казино Седвэй, - с крупье, кассирами, персоналом,
обслуживающим игральные автоматы. Все они, если вы спросите меня, выглядели не
очень уверенно в этой непривычной для них одежде.
Бывший полицейский лейтенант Куин, похожий в своем смокинге на загорелого
пингвина, подошел ко мне и с улыбкой спросил, как мои дела. Он пытался выглядеть
дружелюбным, несмотря на нашу недавнюю стычку. Я не стал демонстрировать свою
строгость по отношению к нему, ибо был уверен, что хищения на стройплощадке
прекратились. Это, кстати, подтверждали и результаты моей маркировки прибывших
ящиков с грузом. Куин сделал жест рукой в сторону казино.
- Думаешь, мои ребята смогут сегодня прихватить кого-нибудь там?
- Если они не смогут, то тогда мне останется отправить их к окулисту, чтобы он
выписал им очки. Он не стал скрывать своего сарказма:
- Ты действительно думаешь, что в казино может работать команда
карманников?
- Готов побиться об заклад. - И я покинул его.
Я ничего не имею против полицейского, который немного коррумпирован. Я сам
был полицейским. Но такой парень, как Куин, может дискредитировать даже такое
понятие, как коррупция.
Я вышел во внутренний двор, освещенный мягким светом красных и голубых
фонарей. Вокруг бассейна, "загорая" при свете луны, расположилась группа молодых,
стройных женщин; они сидели и лежали в шезлонгах. Все эти молодые дамы работали
у Сигела, - правда, я не мог точно сказать, чем они конкретно занимались. Они
просиживали у бассейна в течение всей недели, позируя обнаженными перед
фотографами из различных иллюстрированных журналов. Некоторых из этих красоток
я знал как продавщиц сигарет и сувениров. Среди них лишь несколько были
официантками. Сигел предпочитал, чтобы посетителей ресторана обслуживали
официанты в смокингах.
Одна из этих молодых женщин, загоравших под луной, работала доверенным
секретарем у Бена Сигела.
- Ты выглядишь как кинозвезда, - сказал я Пегги.
На ней был темно-синий купальник.
- Спасибо, - сказала она. Ее ответ прозвучал несколько прохладно. Правда, и
воздух был довольно свеж.
Я присел на корточки рядом с ней:
- Мне кажется, это немного несерьезно, быть сейчас здесь, учитывая твой
нынешний статус.
Она посмотрела на меня сверху вниз и холодно улыбнулась:
- Я так не думаю. Бен хотел, чтобы некоторое число симпатичных девушек
побыли здесь, у бассейна, сегодня вечером. Мне кажется, я отвечаю этому критерию.
Я придвинул к себе свободный шезлонг.
- Ну конечно же. Я только подумал, что ты могла бы выступить в более заметной
роли во время сегодняшнего торжественного события.
Она, казалось, изучала разноцветные блики, игравшие на поверхности воды.
- Некоторым особам это не совсем понравилось бы, - сказала она.
- Но в то же время, сидя здесь, полуобнаженной, ты словно показываешь нос
этим "некоторым особам". Это мне нравится. В тебе еще осталась эта чикагская
дерзость. Воздух пустыни пока не высушил тебя до конца.
Ее глаза чуть погрустнели.
- Ты ненавидеть меня сейчас, да?
Я покачал головой, чуть улыбнувшись:
- Нет. Ты все еще злишься на меня?
Она посмотрела на меня горящими глазами.
- Да, я должна быть злой на тебя. Ты не имеешь права вмешиваться...
Мне показалось, что она хотела сказать "в личную жизнь". Но она запнулась на
полуфразе и вновь посмотрела на воду. Она имела в виду тот короткий разговор,
который состоялся между нами в холле "Ласт Фронтиер" на второй день моего
пребывания здесь. Я ей тогда сказал: "Я не знаю, спишь ты с Сигелом или нет, но,
если да, послушайся моего совета: делай это, по крайней мере, когда в городе нет
Тэбби". - "Это все?" - спросила она холодно. "Да, все. Но если ты не можешь
ничего с собой поделать, то занимайся этим тайно и очень осмотрительно". -
"Неужели?" - сказала она, пылая гневом. "Именно так. Твоя подружка, как ты
знаешь, способна на убийство". В какой-то момент мне показалось, что она хочет
ударить меня, но она лишь пронзила меня горящим взглядом, развернулась и ушла.
После этого мы не разговаривали, за исключением случайных, вежливых фраз,
которыми мы обменялись несколько раз за вечерними трапезами в "Ласт Фронтиер",
которые организовывал Сигел.
- Послушай, - сказал я. - Я знаю, что это, наверное, тягостно, знать, что я
нахожусь где-то поблизости. Мне тоже тягостно быть здесь...
Она посмотрела на меня, и выражение ее лица несколько смягчилось. Мне даже
показалось, что я увидел в нем отсвет той любви, которую она раньше испытывала ко
мне. Я подумал, преследует ли ее прошлое так же, как и меня?
- Скоро я отправлюсь домой, - сказал я. - Возможно, в понедельник, когда
завершатся все эти торжественные празднества.
- Для чего ты согласился выполнять эту работу, Нат?
- Деньги.
- Я не верю тебе.
- Ну и зря. Ты же хорошо знаешь меня. Скажи, разве моей серьезности больше
всего не соответствует стремление к деньгам?
Она отвернулась и снова стала смотреть на водную гладь бассейна. Я подумал,
что, может быть, ее губы при этом подрагивали. А может, и нет.
Я поднялся.
Я уже сделал несколько шагов, когда она сказала:
- Я думаю, что ты остался для того, чтобы смотреть за мной.
Я не знал, что ответить.
- Ты... ты думаешь, что охраняешь меня, так ведь?
- Не будь глупенькой.
- Ты смотришь за мной. Я знаю, что это так.
Я ничего не ответил.
Она вновь посмотрела на меня:
- Ты действительно считаешь, что Джинни опасна?
- А ты?
- Нет. Она лишь угрожает на словах. Лишь ругается. Бен с трудом выносит ее.
- Неужели?
- Он лишь по необходимости находится с ней.
- Зачем же ему это нужно?
- Она держит его на крючке. В финансовом плане. Она внесла определенную
сумму в этот проект. Ты знаешь.
- То же сделал и Джордж Рафт, но Сигел же не спит с ним.
Она снова отвернулась и сказала:
- Ты же знаешь, какие у нее тесные связи с людьми Бена на востоке.
- Ты имеешь в виду гангстеров? По-твоему, он вынужден терпеть ее потому, что
она любимое дитя их уголовной организации? Может быть, он держит ее при себе,
потому что знает, что она шпионит за ним в интересах своих друзей?
- Разве такое возможно?
- Конечно же, это полнейшая чепуха. Она была курьером у этих парней, они
доверяли ей. И они спали с ней - большинство из них. Но сейчас она подружка Бена,
и этим все сказано. Ты обманываешь саму себя. Почему бы тебе не вернуться назад, в
Чикаго, где у тебя родные и друзья?
- Нат, не надо...
- Я не говорю о нас. Я говорю о тебе. О том, чтобы ты начала нормальную жизнь,
а не забивала голову какими-то голливудскими миражами, которые, ты надеешься, в
один прекрасный день обретут реальность в этой пустыне.
Она обвела рукой вокруг:
- Я думаю, он сделал это не так уж плохо. - Она чуть усмехнулась.
- Сегодня все это выглядит действительно довольно привлекательно. Эти пальмы,
цветочные клумбы, этот плавательный бассейн. Но тебе лучше, чем мне, известно,
насколько плохи у него дела.
Она проглотила комок в горле.
- Я не знаю, о чем ты говоришь. Я показал на здание отеля:
- Он не закончил его. Не так ли? Не уложился в срок, который сам себе
определил. Этот отель не откроется еще и через несколько недель, а может, и месяцев.
Ему придется арендовать номера в отелях по всему городу, когда к нему начнут
приезжать отдыхающие.
- Ну и что? Ты видишь эти толпы? Казино работает. Рестораны тоже.
Концертный зал.
- Он не собирается делать большие деньги на посетителях ресторана, как он сам
говорил. Ресторан лишь призван привлекать клиентов. То же самое можно сказать и о
концертном зале - он тратит тридцать пять тысяч в неделю, чтобы там выступали
Кугат, Дюран и другие звезды. Выдающиеся знаменитости обходятся недешево.
Значит, остается одно казино. Но эти толпы, собравшиеся сегодня, они здесь не
останутся и до завтрашнего дня.
- Почему же?
- Ты что, меня не слушаешь? Он не успел вовремя открыть отель. "Фламинго"
привлек сегодня людей. Но все они остановились в других отелях, большинство - в
"Ласт Фронтиер" и "Эль Ранчо Вегас", которые имеют свои собственные казино.
Другие отели расположены поблизости от многочисленных казино в деловой части
города. Люди играют в азартные игры там, где они живут, Пег. Они могут приехать из
города во "Фламинго" на час или даже на день, но все равно они главным образом
будут просаживать свои деньги там, где остановились. Это аксиома.
Она отрицательно покачала головой:
- У него все здесь будет так, как надо. Ты можешь остаться и сам убедиться в
этом.
- Не знаю, не знаю. Ты обратила внимание на того маленького парня, с которым
он разговаривал.
- Мистера Либермана?
- Да. Только он Лански. Мейер Лански.
Ее глаза сузились.
- Он не... гангстер?
- Рита Хэйворт - не женщина? Я не думаю, что его присутствие здесь -
хороший знак.
- Может быть, он приехал, чтобы продемонстрировать ему свою поддержку?
- Я так не думаю. Я не думаю, что у Бена осталось много времени, чтобы
показать, что его комплекс - прибыльное предприятие. Он угрохал шесть миллионов
долларов на "Фламинго", и в основном это деньги его партнеров из криминального
мира. И я подозреваю, что ребята хотят увидеть, что их денежки дают отдачу, что он
ведет дело к их полному удовлетворению.
- Ты думаешь, что этот... как его зовут?
- Лански.
- Ты думаешь, что именно по этой причине Лански находится здесь? Проверяет,
насколько хорошо идут дела у Бена?
- Возможно. Возможно, он прибыл, чтобы предупредить его. Они партнеры.
Старые партнеры.
- Ты говоришь все это так, словно... беспокоишься о Бене.
- Мне нравится этот парень. Не спрашивай меня почему. Хотя, как ни крути, он и
убийца, и делец наркобизнеса, и, вдобавок ко всему, спит с моей бывшей девушкой. Я
должен ненавидеть его.
Она чуть моргнула, когда я упомянул о "своей девушке", и сказала:
- Но ты этого не делаешь.
- Нет. Мне чем-то даже импонирует его упрямство. Возможно, ему удастся
добиться успеха. Возможно. Но я не собираюсь ждать, чтобы увидеть это. Я буду в
Чикаго прежде, чем ты сама дождешься этого.
- Я люблю его, Нат.
- Ты влюбляешься не в первый раз. Не так ли, малышка? Что касается меня, то у
меня с этим посложнее.
- Я не собираюсь возвращаться в Чикаго вместе с тобой.
- Что ж, тогда послушай моего совета. Держись подальше от постели Сигела.
Скажи ему, что будешь готова возобновить отношения, когда он вычеркнет из своей
жизни Вирджинию Хилл. Скажи ему, что ты не хочешь играть роль ее
заместительницы.
- Ты жесток.
- Не больше, чем ты. Но тебя это не заботит.
Делай, как я тебе говорю, и ты, возможно, кое-чего здесь достигнешь. Сигел,
кажется, ценит тебя за твою голову - так же, как и за твое тело. Делай карьеру, если
тебе так хочется. Только не витай в облаках, постарайся смотреть на вещи трезво.
- Почему ты... почему ты по-прежнему беспокоишься обо мне?
- Я и не думаю этого делать, - сказал я и пошел обратно в казино.
Там был Бен, и он чувствовал себя как рыба в воде. Он пожимал руки гостям
(которые, кстати, не были в клетчатых рубашках), а рядом с ним была Вирджиния
Хилл, выглядевшая великолепно в своем огненном ярко-оранжевом платье; ее шею
украшало дорогое ожерелье из драгоценных камней. Она также чувствовала себя в
своей стихии, как бы вернувшись к дням своей юности, когда исполняла роль царицы
бала на разного рода приемах и презентациях. На время она забыла о своем
отношении к "Фламинго". Сейчас это была красивая женщина, очаровательная,
обаятельная и - сексуально привлекательная.
Я не стал подходить к ней. Я вновь увидел Лански, он разговаривал - на этот раз
с Моу Седвэем.
Выпускники моей школы детективов сработали вполне профессионально. Они
перехватили одну организованную команду карманников и двух воров-одиночек. Они
следовали моему совету: не брать жуликов на месте преступления, пока те не покинут
зал, чтобы избежать ненужного шума и скандала.
Как я и предполагал, толпа к утру рассосалась, отправившись туда, где можно
было играть и пребывать круглосуточно. В основном, в свои отели.
Примерно около трех часов утра я нашел Сигела в маленькой конторе,
примыкавшей к казино. Перед ним стояли коробки с деньгами. Он и главный крупье
подсчитывали выручку. Увидев бледное лицо Сигела, я понял, что-то случилось.
- Это невозможно, - сказал он упавшим голосом.
Главный крупье пожал плечами.
- Я зайду позже, - сказал я. Сигел посмотрел на меня с таким выражением, как
будто он не мог понять, где находится.
- Мы потеряли тридцать тысяч, - сказал он.
- Что? - сказал я.
- Мы в проигрыше. Как, черт возьми, казино может оказаться в проигрыше?
Я не знал.
Но меня это не удивило, ибо я сам видел, как Сигел вел дела в своем маленьком
королевстве посреди пустыни.
- Не скажу, что здесь полно паломников, - заметил Джордж Рафт, прикуривая
сигарету и поглядывая в зал казино из холла, где мы находились. Была пятница,
раннее утро, и Рафт только что прибыл из Голливуда. Он приехал на своем блестящем
никелем и голубой эмалью "кадиллаке". Правда, после семи часов езды по пустыне
автомобиль покрылся пылью. На Рафте была темно-голубая тенниска и светло-голубая
куртка. Он выглядел несколько уставшим.
- Приезжай вечером, и там будет полно народу, - сказал я. Пока отель не
открыт, казино не сможет работать в полную силу.
Он кивнул:
- Как там Бенни?
- Он немного вымотан. Сегодня ему пришлось поговорить с одним невежливым
клиентом, который имел неосторожность назвать его "Багси".
- Ox, - выдохнул Рафт.
- И еще, вчера вечером казино понесло убыток в тридцать тысяч.
- Убыток?
- Да. Частично это можно объяснить тем, что из города приехали игрокипрофессионалы,
знающие толк в карточной игре. Включая его так называемого
приятеля Гуса Гринбома.
Общительный, упитанный Гринбом управлял филиалом "Транс-Америкэн" в
Аризоне.
- Даже ушлые игроки не могут оставить в проигрыше казино, - сказал Рафт. -
Что на самом деле происходит?
- Мне кажется, я знаю, - сказал я. - Но пока не готов сказать об этом Сигелу.
Рафт снова кивнул:
- Где он сейчас? У меня для него тоже неприятные известия.
- Если дела обстоят таким образом, то я лучше пойду от греха подальше.
- Слишком поздно. Он уже здесь.
Сигел шел по залу казино, в смокинге, с красной гвоздикой в петлице. Он был
весел, пожимал руки, источал оптимизм. Но что-то необычное было в его походке; его
словно пошатывало.
Бен широко улыбнулся, увидев Рафта, и сказал:
- Джорджи, очень рад тебя видеть. Как ты? Спасибо, что приехал.
Он схватил Рафта за руку и стал ее трясти. Он не заметил, насколько вымученной
была улыбка Рафта.
- Нам нужно побеседовать, - сказал Рафт.
- Прекрасно!
- Где-нибудь без посторонних.
Сигел пожал плечами:
- Ну конечно.
- Увидимся, парни, позже, - сказал я.
- Нет, - сказал Сигел. - У Джорджи и у меня нет от тебя секретов, Нат. - И
Сигел повел нас с Рафтом в свой маленький офис, размещавшийся за стойкой портье.
Стол Сигела был завален тетрадями и бумагами, на нем стояло четыре телефона,
отчего эта комнатенка больше походила на контору букмекера, нежели на офис
крупного босса. Розовые оштукатуренные стены были увешаны фотографиями в
рамках, среди которых выделялись фото самого Бена и его голливудских приятелей. И
центральное место среди них занимал Рафт. В частности, на видном месте висело
фото, где Сигел и Рафт стояли плечом к плечу и улыбались друг другу.
Сигел сел за стол, откинулся на спинку своего вращающегося стула и закурил одну
из своих гаванских сигар. Обычно строго следивший за своим здоровьем, Сигел
позволял себе не более одной сигары в день. В последние несколько дней, я заметил,
он курил так часто, словно был заядлым курильщиком.
Рафт сел на стул напротив Сигела, а я остался стоять у стены.
Сигел указал на меня своей сигарой и улыбнулся одной из своих обворожительных
улыбок:
- Я должен поблагодарить тебя, Джордж, за то, что ты познакомил меня с таким
парнем, как Нат. Он едва ли не самый ценный кадр из всех, кто работает здесь.
Я вынужден был проглотить комок в горле. Я не знал, как мне реагировать на это
- то ли небрежно сказать "пустяки", то ли убежать в пустыню и разрыдаться от
счастья.
- Он, можно сказать, избавил меня от проблемы карманных воров. Он превратил
этих недотеп из моей службы безопасности в более или менее нормальных
детективов. Ты, кажется, в свое время был карманным вором, Джорджи? Ну так не
пытайся взяться за старое в моем казино. Нат и его ребята - настоящие
профессионалы. Нат еще не знает об этом, - сказал он Рафту, как будто меня не было
рядом. - Я хочу предложить ему постоянную работу.
- Я польщен, Бен, - проговорил я.
- Я слышал, что вчера вечером у вас здесь было настоящее столпотворение, -
заметил Рафт. Сигел описал сигарой круг.
- В казино было не протолкнуться. О большем нельзя было и мечтать. Правда, -
его лицо мгновенно потемнело, - нам не очень повезло в плане выручки... - Но он
тут же снова повеселел или сделал вид, что вчерашняя неудача его не беспокоит. -
Ничего, мы в последующие дни наверстаем упущенное.
Если он надеялся, что все утрясется само собой, то он глубоко заблуждался.
Конечно, если исходить из той посылки, что дело в его казино было поставлено так,
как надо, то в конце концов потерянные деньги должны были вернуться к нему. Но
весь вопрос состоял в том, кто заправлял в его казино.
- Все готово для завтрашнего вечера, - сказал Сигел. - Я зафрахтовал
авиалайнер, чтобы он доставил сюда твоих друзей. А если кто-то не захочет
путешествовать по воздуху, он может отправиться на поезде - за мой счет.
- Бен, - сказал Рафт, заерзав на своем стуле, - у нас возникла небольшая
проблема.
- Что за проблема?
- Некоторые из приглашенных не смогут приехать.
- Кто, к примеру?
- Ну, почти все.
Рафт почувствовал себя очень неловко.
- Мне очень трудно говорить тебе об этом, Бен.
- Что случилось с этими олухами? С каких это пор голливудские ребята стали
отказываться от участия в грандиозных шоу?
Рафт пожал плечами, не зная, что ответить. Было очень непривычно видеть его в
таком нервозном состоянии. Я почувствовал себя тоже неуютно.
Сигел показал рукой на фотографии, висевшие над его головой:
- Как насчет твоих друзей - Джоан Кроуфорд, Спенсера Трейси, Рональда
Колмана?
- Бен. Послушай. Этот старый Херст побывал на всех студиях. Он против этой
идеи - чтобы звезды приехали сюда. Поэтому всем было сказано отказаться от
поездки.
Сигел со всего размаха ударил кулаком по столу:
- Старая грязная свинья! Что он имеет против меня?
- Я не знаю, Бен.
- Это все из-за этой Лоеллы Парсонс. Она никак не хочет отцепиться от меня,
пишет сплетни обо мне в своей газетенке, называет гангстером!
- Что я могу сказать? Я буду у тебя.
- Кто еще?
- Лон Макалистер, Санни Тафте, Чарли Кобурн... И еще кое-кто.
Лицо Сигела из ярко-розового постепенно вновь стало обычного, нормального
цвета.
- Я здесь вовсю разрекламировал Эву Гарднер, а вместо нее, значит, предложу
публике Санни Тафте. Так, что ли?
- Черт возьми, я думаю, что со стороны Тафте, по меньшей мере, было смело
решаться сюда отправиться, учитывая то давление, которое на них оказывают.
Сигел, смягчившись, сказал:
- Да, ты прав. Я этого не учел. Как насчет Джессела?
- Он приедет.
- Хорошо. Он сможет произнести неплохую приветственную речь.
- Бен. Здесь соберется достаточно звезд, так что твое разрекламированное шоу и
затраты будут оправданы. Уилкерсон сказал, что все репортеры, которых ты
пригласил, приедут.
Сигел ухмыльнулся:
- После того, как я обещал им бесплатный проезд в оба конца, питание и
развлечения, другого и быть не могло! Кроме того, я отправил несколько ящиков
виски этим любителям дармовщины. - Он резко встал и посмотрел на меня: - Ты не
видел поблизости Чика?
Чик был братом Вирджинии Хилл. Этот двадцатилетний, довольно приятной
наружности парень был одним из доверенных людей, которые обслуживали игральные
автоматы - загружали в мешки накопившиеся там монеты и относили их в контору.
- Да, - сказал я. - Он работает. Если он не в холле, то тогда в конторе.
- Ты не мог бы прислать его сюда?
Мне не очень хотелось выполнять роль посыльного при Сигеле, но я также не
хотел говорить ему, чтобы он сам привел Чика. Я нашел его в конторе и вместе с ним
вернулся в офис.
- Что ты хотел, Бен? - спросил он. На нем была белая сорочка и черные брюки
- форма одежды работников казино, помимо смокинга. Чика отличали тонкие черты
лица. Сигел, продолжая стоять за своим столом, порылся в кармане брюк и извлек
пачку купюр. Он отсчитал десять сотенных и бросил их на стол.
- Здесь тысяча, - сказал он парню. - Возьми их и отправляйся в Лос-Анджелес,
купи презентов для репортеров, газетчиков. Галстуков, рубашек, всякой мелочи -
словом, сам знаешь.
- Хорошо, Бен. Мне ехать на машине?
- Нет, я хочу, чтобы ты вернулся завтра к обеду. Вылетай первым же самолетом.
- Он отсчитал еще одну тысячу.
Чик забрал деньги, глуповато улыбнувшись, словно подросток, которому отец
вручил ключи от нового "форда". Он остановился с деньгами в руках, переминаясь с
ноги на ногу, но Сигел слегка раздраженно махнул ему рукой, и парень вышел из
комнаты.
- Мы предоставим этим репортерам возможность хорошо отдохнуть, - сказал
Сигел. Он отбросил сигару в урну и вышел из-за стола.
Рафт поднялся, и они вместе вышли в холл. Я пошел за ними; меня пока никто не
отпускал.
- Давай я покажу тебе бассейн, - сказал Сигел, беря Рафта за плечо.
Я уже было собрался свернуть в сторону, но потом передумал. Я хотел посмотреть,
продолжает ли сегодня Пегги играть роль красотки-купальщицы.
Оказалось, что ее там нет. Но там было достаточно продавщиц, официанток и
проституток, загоравших под зимним солнцем.
Среди них затесался один парень в смокинге. Он расслабленно полулежал в
шезлонге.
Лицо Сигела вновь налилось краской. Он покинул Рафта, подскочил к кромке
бассейна и пнул шезлонг, на котором нежился бледный, круглолицый обладатель
смокинга. Тог, вздрогнув, поднял на Сигела круглые, испуганные глаза.
- Что ты, черт бы тебя побрал, делаешь здесь? - прорычал Сигел.
- Я, я ни... ничего. С-сижу здесь...
- Возвращайся на свое рабочее место, бездельник, пока я тебе не вправил мозги.
Круглолицый мужчина посмотрел на меня, затем на Рафта, которого наверняка
узнал, но был слишком шокирован выходкой Сигела, чтобы проявлять любопытство по
случаю присутствия кинозвезды.
Мужчина лишь смог, заикаясь, пробормотать:
- Н-но... Я г-г-го...
- Катись отсюда!
- Гость!
- Что? - сказал Сигел, отступив назад.
- Я не работаю здесь. Я гость.
Рафт прикрыл рот рукой. Я не стал: моей ладони не хватило бы, чтобы скрыть
ухмылку.
Сигел, очень сконфуженный, начал смахивать со смокинга гостя невидимые
пылинки. Он сделал все возможное, чтобы уладить это недоразумение, вручив
мужчине одну из гостевых визиток, которые получали корреспонденты и по которой
он мог бесплатно отдыхать и питаться во "Фламинго", исключая расходы на казино.
Мы направились обратно в казино, и Сигел сказал, обращаясь к Рафту:
- У меня, наверное, сейчас красное лицо? Мне нужно сдерживать свой чертов
темперамент... Проклятье! Ты видишь этого приятеля?
Высокий, несколько грузный мужчина в полосатом костюме, с густыми
косматыми бровями стоял у игрального автомата, изучая его, словно этнограф жилище
пигмеев.
Рафт ничего не ответил, но его лицо напряглось.
- Пеглер, - сказал я.
Сигел посмотрел на меня с самодовольной, сатанинской улыбкой:
- Пеглер из Вестбрука, ты прав.
Я пожал плечами:
- Ты же любишь, когда у тебя собираются журналисты.
- Этот ублюдок стоит у меня поперек горла. Он повсюду называет меня
мошенником и проходимцем. Называет меня "Багси" в своих пасквилях.
Я увидел, как глаза Сигела налились кровью, а пальцы сжались в кулаки.
Рафт положил руку Сигелу на плечо:
- Бен, он в своих статейках несет и про меня всякую чушь. Ну и что из этого? Это
его занятие. Черт с ним!
- Я хочу прикончить его, - сказал Сигел спокойным голосом и с улыбкой на
лице. - Я хочу прикончить его, хочу прикончить его.
Я подумал, почему я не послушался совета своего отца и не поступил в колледж?
- Ты не будешь никого здесь убивать, - сказал Рафт. - Если ты это сделаешь, то
ты похоронишь сам себя. Понимаешь, голубоглазый малыш?
При этих словах Рафта Сигел сразу же смягчился.
Тем не менее он подошел к Пеглеру, который сунул монету в щель автомата и
теперь дергал его за рычаг, изучая устройство "однорукого бандита".
Рафт и я последовали за ним, словно мы лишь его сопровождали; на самом деле
мы приготовились к тому, чтобы в любую минуту вмешаться и оттащить его от
ненавистного ему журналиста.
Пеглер, с которым у меня была одна стычка в Чикаго, в 1938 году, посмотрел
прямо мне в лицо, но не узнал меня. Как и он, я был сейчас старше и, как и он, набрал
лишний вес.
- Мистер Пеглер, - сказал Сигел.
- Да? - ответил Пеглер, переводя свой взгляд на Сигела. Он произнес это "да"
голосом человека, уверенного в своей значительности и превосходстве. Пеглер сделал
себе карьеру, выступая в своих статьях от имени простого обывателя, хотя на самом
деле он считал себя выше всех и вся.
- Меня зовут Бен Сигел.
Пеглер начал улыбаться, он, видимо, хотел произнести какую-нибудь едкую
остроту, но Сигел остановил его. Тем же оружием, каким пользовался сам Пеглер, -
словами.
- Это мое казино. Если ты через пять минут не выметешься отсюда, я сам
вышвырну тебя. Лично.
Улыбка сошла с лица Пеглера. Он смотрел на Сигела кроткими, послушными
глазами. Сигел стоял ко мне спиной, поэтому я не мог видеть выражения его лица.
Видимо, оно было достаточно убедительным, ибо влиятельный и известный
публицист поджал хвост и ретировался.
Сигел повернулся и продемонстрировал нам раскрытые ладони, словно фокусник,
показывающий, что у него ничего в руках нет.
- Видите? Я могу контролировать себя, когда захочу.
- Прекрасно, - сказал я. - Сейчас самое время кое о чем поговорить.
- О чем?
Я повернулся к Рафту:
- Джордж, может, сходишь, сыграешь партию в "блэк-джек" или что-нибудь еще.
Тебя тут все узнают и пялят глаза на нас. А мне на несколько минут хотелось бы
остаться с Беном наедине для конфиденциального разговора.
Рафт пожал плечами:
- Конечно, пойду покидаю фишки.
- Ну и отлично, - сказал я.
Он ушел, а я взял Сигела за руку.
- Что ты думаешь, - спросил я его, - по поводу денег, которые вы теряете в
казино?
- Что я думаю?
- Что ты намерен предпринять?
Он пожал плечами:
- Ну, мы теперь меняем чаще фишки - так же, как и карты. Сегодня я собираюсь
сделать так, чтобы крупье чаще менялись столами.
- Некоторых твоих крупье вообще нельзя подпускать к столам.
- Ты о чем?
- Если бы ты их обыскал при выходе из казино, то обнаружил бы потайные
карманы, набитые баксами. Его лицо вытянулось.
- Ты это видел?
- Ты можешь держать сейчас себя в руках?
- Нат, я холоден, как рыба.
- Хорошо, ибо мой ответ - "да". Я видел, как несколько крупье засовывали
деньги себе в карман.
- Черт, я же со всеми ими беседовал лично.
- Это неважно. Пойдем посмотрим. Я обратил его внимание на один из столов,
где вращалась рулетка. Мы находились примерно в пяти футах от стола - за спиной и
чуть сбоку от крупье - худого, горбоносого мужчины, который как раз в этот момент
двигал через стол пачку денег в направлении рябого, плотного господина в
коричневом костюме. Весь фокус заключался в том, что этот господин, которому
предназначались деньги, отнюдь не выигрывал.
- У этого парня не выпало ни одного выигрышного номера, - прошептал мне
Сигел, его глаза сверкали от гнева.
- Все верно, - сказал я и кивнул в сторону крупье. - Ты скажешь главному
крупье, чтобы тот без шума вывел его отсюда. А я разберусь с этим господином.
Сигел, прищурив глаза, кивнул.
Я направился к игроку, рассчитывая, что Сигел сделает так, как я его просил.
Однако Бен решил поступить иначе: он уже стоял рядом с горбоносым крупье.
- Я должен был бы пристрелить тебя, как собаку, жалкая тварь! - сказал он и
пнул его ногой в зад.
От удара крупье потерял равновесие и уткнулся носом в стол. Сигел схватил парня
за шиворот и со словами "ты уволен" с силой толкнул его по направлению к двери. Не
оборачиваясь, теперь уже бывший крупье помчался прочь. Изумленные посетители и
удовлетворенный Бен Сигел наблюдали, как он, пронесшись через холл, скрылся в
дверях.
Сигел, сделав успокоительный жест, словно инспектор манежа в цирке, сказал:
- Все нормально, господа. - И улыбнулся своей чарующей улыбкой.
И посетители казино, тоже улыбаясь, покачивая головами и перешептываясь,
продолжили игру.
Сигел подошел ко мне и легко хлопнул меня по плечу:
- Пойдем, мне нужно с тобой поговорить. Мы прошли через зеленую лужайку,
засаженную деревьями и кустарниками, где еще совсем недавно был пустырь, вошли в
холл все еще не достроенного отеля и на лифте поднялись в его апартаменты.
Мы сели на диван. Он потягивал свою газированную воду. У меня в руке был
бокал рома со льдом. Он покачал головой:
- Я сам нанимал этих парней, Нат.
Он имел в виду крупье и остальной персонал казино.
- Большинство из них местные? - спросил я.
- Да. Я со всеми разговаривал лично.
- После того, как Седвэй предложил их тебе?
- Да. - В его глазах появилось выражение вопроса. - Что ты хочешь этим
сказать?
- Я думаю, то, чему мы стали с тобой свидетелями, - широко распространенная
вещь у тебя в казино. И не думаю, что это случайно.
- Ты хочешь сказать, что это все организовано?
- Да, я думаю именно так.
- Моу?
- Кто же еще?
- А что насчет Куина?
Я отрицательно мотнул головой:
- Он не способен на подобное. Кроме того, я предупредил его. Он боится тебя,
чтобы решиться шкодничать за спиной. Он даже побаивается меня. Что касается
Моу... Моу обижен на тебя, и это придает ему смелости.
- Моу обижен на меня?
- Я думаю, это идет с того времени, когда ты дал ему взбучку за намерение
удариться в политику.
Он некоторое время обдумывал мои слова. Я продолжил:
- Мне кажется, он хочет принять здесь командование вместо тебя. И я полагаю,
что он делает все, чтобы выставить тебя в неприглядном виде перед этими твоими
друзьями с Восточного побережья.
Лицо Сигела напряглось от обуревавших его мыслей.
- И если он убедит их, что я плохой менеджер, они попросят его занять мое
место?
- Да. Мне показалось, что он в довольно тесных отношениях с Лански. Сигел
кивнул:
- Да, они близко знакомы. Ты знаешь, что сказал мне Мейер вчера вечером? Он
сказал: "Бен, ты хороший мечтатель, но плохой машинист". Представляешь?
- Бен, все это, по большому счету, не мое дело... Я только сказал тебе то, что
знаю и что думаю.
Мне было немного не по себе оттого, что Сигел посвятил меня в свои личные дела.
Но он продолжил:
- Мейер недавно прибыл из Гаваны. У них там состоялась большая сходка,
вместе с Чарли Лаки.
Он имел в виду Лучиано. Под его председательством в Гаване прошла секретная
встреча главарей уголовного мира.
Я поднялся:
- Бен, ты касаешься темы, которая...
- Сядь, Нат. Я доверяю тебе.
- Этот вопрос не относится...
- Сядь, Нат.
Я сел.
- Мейер сказал, что парни недовольны мною - тем, как много денег я потратил
здесь. Они хотят, чтобы я нашел управляющего отелем, чтобы нанял кого-нибудь из
Вегаса для ведения дел в казино. - Он усмехнулся. В его глазах на какой-то миг
появилось выражение отчаяния. - И знаешь, что еще?
Я отрицательно мотнул головой.
- Тебе, как другу Рэйгена, будет это интересно услышать. Они хотят, чтобы я
прикрыл "Транс-Америкэн". Гузик теперь контролирует "Континентэл", через этого
Мак Брайда. Я сказал Мейеру: хорошо, выкупите у меня мою компанию.
Я ощутил во рту сухость, но все же спросил:
- Сколько ты запросил?
- Два миллиона. Боже милосердный!
- Компания приносит мне еженедельно двадцать пять тысяч долларов, - сказал
он. - Почему я должен просто так отказываться от нее? Они смогут окупить свои
затраты на ее приобретение меньше чем за два года. Это справедливое предложение?
Я ничего не ответил.
- Мне нужны деньги, - сказал он. - Это строительство пожирает огромные
суммы.
Я вновь промолчал.
- Моу, значит? - сказал он. Затем, как бы по инерции, продолжил: - Мейер
сказал, что до них дошли плохие слухи обо мне. Некоторые парни заявили, что они
слышали, будто я похитил часть денег, выделенных на строительство. Черт побери! -
Он мотнул головой, показав рукой в окно, в котором можно было видеть голубую
чашу бассейна и зеленую лужайку с декоративными растениями. - Разве эти
ублюдки не знают, что я вложил сюда все, вплоть до последнего пенни, включая свои
собственные деньги? Всю душу и все сердце? Это мой... это станет моим памятником,
где я буду незримо присутствовать, после того, как покину этот мир. Люди будут
знать, что это оставил для них я.
- Когда твой комплекс заработает на полную мощь, - сказал я, стараясь быть
убедительным, - это будет по-настоящему прибыльное предприятие, я думаю.
- Я тоже так думаю. Но Мейер оказывает на меня давление. Якобы кто-то сказал
им, что я переправил полмиллиона в швейцарский банк. Я посылал Тэбби в Цюрих
подобрать кое-какую мебель для нашего жилища, и из этого они сделали вывод, что я
положил на тайные счета их денежки. Бог знает что!
- Что они хотят от тебя?
Он отпил из бокала, пожал плечами:
- Они хотят, чтобы я как можно быстрее показал им, что комплекс оправдывает
затраты.
Я сдержанно улыбнулся:
- Все ясно. Седвэй не теряет времени.
Он посмотрел на меня и начал медленно кивать головой в знак согласия.
- Верно. Он делает все, чтобы мое казино обанкротилось. Что ж, я наведу там
порядок.
- Это было бы совсем не лишним.
Сигел поднялся и подошел к окну, обозревая с легкой улыбкой свое королевство.
- Я покажу этим ублюдкам, как дурить меня. Я спущу с них шкуру.
Я тоже поднялся:
- Я уверен, что ты это сделаешь. А сейчас я спущусь в казино, посмотрю, как там
работают мои ученики.
Он повернулся ко мне:
- Нат, я всерьез хочу предложить тебе постоянное место здесь.
- И я серьезно говорю, что я - польщен...
- Я знаю, знаю. Но ты не хочешь работать под началом у Куина. Так вот, я хочу
отправить куда подальше этого толстого жуликоватого прохвоста. Ты думаешь, я не
знаю, как тебе удалось в один миг покончить с этими кражами? Тебе хватило всего
лишь одного взгляда, чтобы разобраться, что к чему.
- Ты бы тоже разобрался в этом, если бы не пытался один браться за все сразу.
- Я знаю, знаю. Я, конечно, найму, как этого хотят парни, управляющих отелем,
казино. Со временем. Но я уже с этой минуты начну создавать свою новую команду.
Оставайся и будь шефом моей службы безопасности, Нат. Я буду платить тебе
шестьдесят тысяч в год, не считая разного рода премий. Ты сможешь жить прямо
здесь, во "Фламинго".
- Это хорошие деньги. И твое предложение очень привлекательное. Но у меня
свой собственный бизнес.
Он пожал плечами:
- Тебе не обязательно отказываться от него. Ты по-прежнему будешь владеть
своим агентством, контролировать, как там идут дела, но поставишь во главе человека,
которому ты доверяешь. Например, Фреда, который сейчас управляет твоим филиалом
на Западном побережье.
- Фред мой партнер. Здесь есть разница.
Он отставил бокал с тоником.
- Подумай все-таки об этом. А сейчас давай вернемся в казино, посмотрим,
остались ли там еще жуликоватые крупье, желающие получить пинок под зад.
Я засмеялся:
- Мне кажется, им не захочется мошенничать после сцены, свидетелями которой
они стали.
- Полицейские, кажется, называют это средством устрашения. Не так ли?
- Точно.
Сигел засмеялся, и мы через боковой выход, который находился ближе всего к
главному зданию туристского комплекса, направились в сторону бассейна.
Седвэй стоял рядом с одной из красоток-купальщиц, пухленькой, смазливой
блондинкой, и что-то с улыбкой ей рассказывал. На нем был белый смокинг с красной
гвоздикой в петлице - подобный тому, что был на Сигеле накануне вечером. Но
хорек в смокинге - все равно хорек.
- Моу! - окликнул его Сигел. Моу посмотрел на Сигела, улыбнулся ему и с
видимой неохотой покинул свою собеседницу.
- Да, Бен?
Сигел положил руку на плечо маленького Моу:
- Зачем тебе понадобилось вымазывать меня в грязи перед Мейером?
Глаза Моу забегали.
- Что ты имеешь в виду, Бен?
- Не считай меня идиотом. Ты думаешь, Мейер стал бы утаивать от меня все, что
ему передают? Ты разве не знаешь, сколько лет Мейер и я знакомы?
- Бен, я не знаю, что сказать тебе.
Пальцы Сигела начали сжимать плечо Моу так, как сжимают в руке апельсин,
чтобы выдавить из него сок.
- Скажи мне, Моу. Я уже все знаю, мне просто хотелось бы услышать это от тебя.
Маленький человечек с лицом зверька-грызуна проглотил слюну и сказал:
- Я лишь сообщил им правду, а именно, что ты представляешь угрозу для их
интересов.
- Так. Потому что я не способен управлять таким большим предприятием, как
это?
- Да. Я думаю, что тебе нужна помощь. Я совсем не хочу тебя этим оскорбить.
Сигел продолжал сжимать плечо Моу.
- Ты не хотел меня оскорбить. И поэтому пришел к Мейеру, чтобы наговорить
ему за моей спиной всяких небылиц обо мне. Они там, в Гаване, совещались, следует
меня убрать или нет, Моу. Ты, конечно же, ничего не сказал им, что устроил так,
чтобы мое казино постоянно терпело убытки? А? Или что подсунул мне жуликовкрупье?
Лицо Моу стало бледным, он попытался освободить плечо.
Сигел сказал:
- До свидания, Моу. Если ты еще раз ступишь сюда ногой, я нарушу наше
правило, и в Вегасе произойдет убийство, и убитым будешь ты.
Он отпустил его плечо, и Моу, повернувшись, быстрым шагом пошел прочь,
скрывшись в казино.
Сигел вздохнул, посмотрел на меня, покачал головой.
- Нелегко быть боссом, - сказал он.
И мы направились к "Фламинго".
Но даже и без Седвэя "Фламинго" продолжал нести убытки. И я знал почему:
крупье продолжали мухлевать, но более осторожно. Кроме того, люди из службы
безопасности, которых я обучил и натренировал, могли также находиться в сговоре с
ними. Оставалось лишь одно средство - уволить весь персонал казино, закрыть его и
вновь открыть, набрав новую команду. Но Сигел себе этого позволить не мог. Ночью в
пятницу казино потеряло пятнадцать тысяч.
Внешне казалось, что все шло как надо. Шла полным ходом подготовка к вечерней
"Голливудской премьере", которая должна была завершить торжественное открытие
сигеловского комплекса. Фотографы из различных газет, журналов, всякого рода
популярных изданий вертелись у бассейна с красотками, щелкали затворами, успевая
при этом ущипнуть за коленки резвящихся девочек (Пегги не было среди них).
Обозреватели и репортеры готовили рекламные газетные публикации и хвалебные
отзывы гостей "Фламинго", в том числе звезд Голливуда, прибывших для участия в
гала-концерте. Особой популярностью пользовался Джимми Дюран, немало
позабавивший публику своими эксцентричными выходками.
Несколько голливудских друзей Рафта выдали представление, которое, может, и
не стало таким массовым и сногсшибательным, как обещал Сигел, но было вполне на
уровне. Во всяком случае, публика на "ура" принимала Джорджа Сандерса, Вивиана
Блэйна, Элеонору Паркер, а также уже упомянутых Санни Тафте, Лона Макалистера,
Чарльза Кобурна и других.
Кроме того, сюда приехали крупные голливудские кинодеятели - такие, как
Десси Ласки и Сид Громэн, которых тут же поглотила толпа, состоявшая из
представителей самых разных социальных групп и прослоек Лос-Анджелеса. Сигел
дал указание своему персоналу облачиться в смокинги - большинство гостей в этот
день были в парадных одеждах. Даже на мне был смокинг - мне его выделил Сигел,
- и я уже решил для себя, что это будет мой последний вечер в качестве советника по
вопросам безопасности. Я натаскал его людей, я помог ему разоблачить
мошенничество в казино и избавиться от Седвэя, я, думалось мне, заслужил
обещанный мне гонорар.
Но я не был уверен, что Сигел сумеет противостоять все усиливающемуся
давлению извне. Его приятели с Восточного побережья - Мейер Лански и Лаки
Лучиано, очевидно, желали три вещи: быструю отдачу от их капиталовложений,
уменьшение текущих расходов - и никакой излишней известности. Они также
хотели, чтобы он прикрыл свою информационную службу "Транс-Америкэн", которая
была лишь временной альтернативой рэйгеновскому "Континентэл", перешедшему
теперь в их руки.
Я не был убежден, что Бен Сигел сможет выполнить эти их требования. И я знал,
что с его стороны было большим заблуждением надеяться, что его приятели захотят
выкупить за два миллиона его информационную систему, которая фактически
принадлежала им же. Я был человеком, который ненавидел его приятелей из
уголовного мира и хотел, чтобы он передал им свою "Транс-Америкэн". Я желал ему
удачи, но не хотел быть около него, когда - а это было неизбежно - в него полетят
пули. Шестьдесят тысяч в год, не считая премий, - это было совсем не плохо. Но
жизнь, черт возьми, стоит дороже. И, наконец, Пегги. Вряд ли мне удалось бы забрать
ее домой. Это было ясно, как дважды два.
Я провел вечер, расхаживая по переполненному казино, наблюдая за работой
крупье, и не заметил ничего подозрительного, не обнаружил ни одного карманника.
Возможно, последние события в какой-то степени сыграли свою роль.
Незадолго до полуночи голливудские гости - Санни Тафте и остальные
знаменитости - высыпали в холл, обмениваясь рукопожатиями, шутя и смеясь. Сигел
был во главе всего этого действа, раскланиваясь и величественно улыбаясь. Он вновь
был в своем белом смокинге с розовой гвоздикой в петлице, как и в ту ночь на
"Люксе". (В этот вечер среди гостей я заметил и Тони Корнеро, который выглядел
подавленным. Он стоял у одного из столов в казино, надеясь, возможно, на удачу.
Сомневаюсь, что он ее нашел.)
Рафт и Сигел желали кинозвездам счастливого пути. У входа во "Фламинго"
стояли лимузины, которые должны были отвезти голливудских гостей в аэропорт,
откуда зафрахтованный авиалайнер доставил бы их домой. Рядом с Сигелом стояла
Пегги; она была одета в изумрудно-зеленое, с открытыми плечами вечернее платье, на
котором сверкала дорогая брошь, выполненная в форме фламинго. На ней были
темные перчатки, и она выглядела шикарно. Боже, как это тяжело, любить женщину
после того, как она тебя покинула. Интересно, где в этот момент находилась мисс
Хилл? Я видел ее игравшей за одним из столов. Она выглядела совсем неплохо в своем
белом креповом строгом платье с золотыми блестками. Потом, около часа назад, я
заметил ее в баре в обычном для нее состоянии легкого опьянения, покупавшей
"лучшее шампанское для пары, проводившей медовый месяц". Она вручила бармену
бумажку в тысячу долларов и, взяв бокал с коктейлем, оставила на стойке сдачу в
девятьсот баксов. Она всегда давала большие чаевые, и об этом все знали.
Но после бара мисс Хилл исчезла, и я предположил, что Бен выследил ее и запер в
их номере. Он не хотел, чтобы она была рядом с ним в этот праздничный вечер - в
том состоянии, в каком она находилась. Возможно, Пегги было отдано предпочтение
как ее дублеру, и теперь босса сопровождала красивая женщина, в то время как он
галантно прощался с голливудскими гостями.
Они уже выходили из дверей, окруженные фоторепортерами, когда в коридоре,
выходившем во внутренний двор, появилась Хилл. В этот момент - так уж
распорядился Его Величество Случай - Сигел, обняв Пегги за талию, наклонился и
поцеловал ее в щеку.
Вирджиния Хилл, шедшая по коридору, видела это и, ускорив шаг, расталкивая
попадавшихся на ее пути, стремительно направилась к ним. Ее лицо, красное от
алкоголя, было искажено гневом.
Я стал пробираться через толпившихся в казино в направлении холла.
Я подошел почти вовремя - Тэбби, растопырив пальцы с красными
наманикюренными ногтями, набросилась на Пег. Сначала она сорвала с ее платья
брошь-фламинго и запустила ею в Сигела. Затем она одной рукой царапнула Пегги по
лицу, оставив на нем красные полосы, а другой схватилась за ее темные локоны и с
силой дернула вниз.
Пег вскрикнула, а ошеломленная публика, замерев, завороженно наблюдала за
происходившим. Сигел оцепенело смотрел, как две его дамы, схватившись,
повалились на ковер холла.
Вирджиния оказалась сверху Пег и нанесла ей два удара маленьким крепким
кулачком. Пег не осталась в долгу: вцепившись обеими руками в вырез платья
Вирджинии, она с силой рванула его, разодрав платье на две чести. Затем они стали
кататься по полу, нанося друг другу удары. Пегги при этом вскрикивала, а Тэбби
рычала.
Мы разняли их. Сигел грубо оттащил назад Вирджинию, а я прижал к себе
дрожащую, находившуюся в шоке Пегги; ее лицо было в кровоподтеках и ссадинах.
Пегги обладала сильным характером и поэтому не плакала, но была потрясена и
прижималась ко мне - наверное, даже не отдавая отчета в том, что это был я. Сигел
наотмашь ударил Вирджинию Хилл. Она взглянула на него, придерживая одной рукой
разорванное платье. В ее глазах были и боль и изумление.
- Ты забыла, где ты находишься.
- Бен...
Сигел, понимая, что на него устремлены десятки глаз, тихо, почти шепотом,
который могли слышать только стоявшие рядом, сказал ей:
- Ты выставила меня в их глазах идиотом.
Вся дрожа, закрыв лицо рукой и рыдая, Вирджиния стремглав бросилась прочь.
Он хмуро посмотрел ей вслед. Затем он обратил взор к публике. Сейчас ему было
не так-то просто развеять всеобщую неловкость; на его лице не было его
обворожительной улыбки, и он не говорил, как тогда, в казино: "все нормально,
господа". В его глазах был гнев и, может быть, обида.
Медленно толпа стала расходиться. Появились фоторепортеры, снимавшие
отъезжавшие кортежи; они еще не знали, какое зрелище пропустили.
Сигел повернулся к Пегги, которую я продолжал держать в своих руках. Она еще
не пришла в себя. Он коснулся ее плеча.
- Ты в порядке? - спросил он. Его голос звучал мягко и заботливо.
- Я думаю, что да.
Он нежно погладил ее по плечу:
- Может быть, мы тебя отвезем в больницу?
- Все это пустяки, Бен. Мне лишь немного... не по себе.
- Конечно! - Он улыбнулся. - Я и о себе могу сказать то же самое.
Она, несмотря на свое состояние, все же улыбнулась ему.
- Нат, - сказал Сигел, обратясь ко мне. - Может, ты отведешь мисс Хоган в
"Ласт Фронтиер". Ей нужно прийти в себя, отдохнуть.
- О чем речь, - сказал я. - Если мисс Хоган не возражает.
Она кивнула, улыбнувшись.
Сигел похлопал ее по щеке и тепло улыбнулся. Он едва не подмигнул ей своим
голубым озорным глазом.
Ну и черт с ним. По крайней мере, у меня было больше волос.
Я отвел ее к своему "бьюику", поддерживая за локоть. Я был по-официальному
любезен, как посыльный Сигела, выполнявший его поручение. Но только до
следующего дня. Завтра меня в этом вертепе не будет.
Мы ехали молча; это было недалеко.
Я проводил ее до двери.
Она чуть задержалась, прежде чем войти, и сказала:
- Спасибо, Нат.
- Ты в порядке, малышка?
- Не совсем.
- Я, может быть, предложил бы тебе свою компанию, но, думаю, ты сейчас в ней
не нуждаешься.
- Нет... не нуждаюсь. Но все равно, спасибо. Спасибо, что не говоришь мне
неприятных вещей.
- Не стоит благодарностей.
- Ты мне говорил, что она опасна.
- Она опасна. В следующий раз она может прийти с пистолетом. Она кивнула:
- Я знаю. Я буду осторожней.
- Ты уж постарайся. Хорошо?
Она вошла в свой номер, а я отправился к выходу.
Мгновение спустя она окликнула меня:
- Ты убедился, что я была права?
- В чем?
- Он не любит ее. Он ненавидит ее. Ведь именно обо мне он сегодня
беспокоился.
"Точно. Потому он и попросил своего мальчика на побегушках отвезти тебя
домой".
- Ну конечно, милая, - сказал я и вышел вон. Я вернулся во "Фламинго". Сигел
сидел в баре.
Это не было в его правилах - находиться там. Тем более не в его правилах было
пить двойной джин. Сегодня он нарушил их.
- Ну и дела, - сказал я.
- Да, - согласился он и жестом пригласил меня сесть рядом.
Я сел.
- Как Вирджиния?
Он пожал плечами:
- Она спит в наших апартаментах. Я сходил туда и выпорол ее ремнем.
- Бен, послушай...
- Ты не хочешь принять мое предложение?
Я отрицательно мотнул головой.
- Тебе это не нравится?
- Что?
- Ну, я и твоя бывшая девушка...
- Знаешь, я не собираюсь царапать тебе лицо по этому поводу, Бен. Но, наверное,
это мне не нравится почти так же, как и Джинни.
Он вздохнул. Покачал головой.
- Черт бы побрал этих баб!
- Ты хочешь сказать, что это могло бы стать началом большой, красивой дружбы?
Он ухмыльнулся:
- Что-то вроде того, приятель. - Он поднял свой бокал, салютуя мне.
- Кроме того, - сказал я, не поднимая бокала, - я такой же, как и ты. Мне
нравится иметь свое собственное дело. Свое частное агентство. Я начинал в
маленьком, обшарпанном офисе, четырнадцать лет назад. И теперь у меня есть люди,
работающие на меня, и я переезжаю в большой современный офис. Я тоже люблю
мечтать, Бен. И в моих мечтах нет места для "Фламинго".
Он медленно кивнул головой:
- Я понимаю. Когда ты уезжаешь?
- В понедельник. И у меня нет желания работать завтра.
- С меня причитается. Я ведь тебе еще не заплатил. Не так ли?
- Ты говорил мне о десяти тысячах, насколько я помню.
Он снова кивнул:
- Да. И ты их заслужил. Я должен был бы выплатить тебе еще и премию, но мне
сказали, чтобы я сократил свои расходы.
Я посмотрел на него взглядом, полным сожаления:
- Выходит, мне не повезло, раз я стал первым, с кого ты решил начать.
Конечно же, если говорить о невезении, я находился в лучшем положении, чем
Сигел.
Он сказал мне, чтобы я зашел к нему в контору к трем часам ночи, и он заплатит
мне наличными. Я нашел его с тем же растерянным, окаменевшим лицом.
- Проклятье, - сказал он, сидя за столом, уставленным коробками с деньгами.
Тут же, чуть в стороне от него, находился старший крупье.
- Насколько плохи дела сегодня? - спросил я, наклонившись к нему.
- Плохо. Снова тридцать тысяч.
- Черт...
- Если дела пойдут так и дальше, то к концу недели у меня в пассиве будет сто
тысяч.
- Тебе нужно закрываться, Бен. У тебя здесь работает ворье, за которым
наблюдает такое же ворье. Это ясно.
- Они узнают у меня, что такое Божья кара. Нет, это им так не пройдет! Я им
покажу, кто такой Бен Сигел, - сказал он, мрачно усмехаясь.
Я пропустил его ремарку.
- Я считаю, ты должен закрыть заведение, набрать новых людей и открыть его
вновь вместе с отелем.
- Что ты, черт возьми, смыслишь в этом! - вспылил он.
Я пожал плечами:
- Почему бы тебе тогда не рассчитаться со мной и не отпустить на все четыре
стороны?
Он покачал головой. Его лицо смягчилось.
- Извини, Нат. Извини. Я подумаю над твоими словами. Твой совет довольно
разумный. Я подумаю.
- Ну и хорошо, Бен.
Он отсчитал мне девять тысяч в сотенных купюрах и еще одну тысячу в
пятидесятидолларовых и двадцатидолларовых бумажках.
Я свернул деньги и убрал их. Это была большая сумма, но я заработал ее.
Мы обменивались рукопожатиями с Сигелом, когда в контору вбежал Чик Хилл.
- Бенни! - сказал он, с трудом переводя дух. - Ты должен быстрее бежать туда.
Она покончила с собой! Я думаю, она покончила с собой!
- Тэбби? - сказал он. Его глаза смотрели с тревогой.
Чик кивнул, показывая рукой на дверь.
- Нат, - сказал Сигел, быстрым шагом направляясь к двери. - Ты можешь
оказать мне помощь?
Я кивнул, и мы бегом направились по коридору во внутренний двор, к зданию
недостроенного отеля.
- Она проглотила упаковку успокоительных таблеток, - с отчаянием в голосе
промолвил Чик. - Мне показалось, что она не дышит.
- Как ты там оказался? - спросил я его, когда мы подбегали к лифту.
- Я хотел узнать, как она себя чувствует, - объяснил ее брат. Он посмотрел
затравленными глазами на Сигела. Мы вошли в лифт. - Я слышал, ты избил ее, Бен.
- Заткнись, Чик, - оборвал его Сигел, глядя вверх, словно поторапливая лифт,
чтобы тот двигался быстрее.
Она лежала на спине на широкой кровати, покрытой розовой простыней. На ней
все еще было то разорванное платье. Грудь ее была обнажена, глаза - закрыты. Сигел
склонился над ней.
- Она дышит, - сказал он. - Едва-едва, но дышит. Принеси мне мокрое
полотенце!
Чик намочил полотенце в ближайшей ванной комнате, на полу которой я нашел
пустую упаковку из-под транквилизаторов. Парень передал Сигелу полотенце, и тот
начал шлепать им ее по лицу.
- Просыпайся же! - приговаривал он. - Просыпайся, черт возьми!
Чик стоял рядом с беспомощным видом, готовый разрыдаться.
Я сказал:
- Бен, слушай, давай как можно скорее отвезем ее в больницу; там ей промоют
желудок. Я подгоню сейчас "бьюик" к подъезду. Хорошо?
Он держал ее на руках. Повернувшись ко мне, он кивнул.
- Вы сможете вдвоем донести ее до подъезда? - спросил я.
Сигел, кивнув, сказал:
- Не мешкай. Беги за машиной!
Саут Невада Хоспитэл находился в пяти милях от нас, на бульваре Чарльстоун.
Движение на трассе было интенсивным, и я, выжимая восемьдесят миль в час, был
вынужден делать обгоны и увертываться от встречных машин.
Вирджиния Хилл находилась на переднем сиденье, между мною и Сигелом. Он,
обнимая ее одной рукой и прижимая к себе, шептал ей какие-то успокоительные
слова. Чик сидел сзади с выражением отчаяния на лице.
- Прибавь скорость! - прикрикнул Сигел.
- Попробую, - ответил я.
- Глупая, вздорная девчонка, - сказал Сигел тихо. - Зачем ей это было нужно?
Я гнал "бьюик" под девяносто миль в час. Сзади, в ночи, раздался звук сирены.
- Проклятье, - сказал я, - полицейский.
- К черту полицейского, - сказал Сигел, прижимая к себе Вирджинию. - Гони,
не оборачивайся.
Коп догнал нас, лишь когда мы подрулили к приемному отделению больницы.
Сигел, не глядя на него, машинально вручил ему стодолларовую купюру.
Санитары положили безжизненное тело Хилл на тележку и повезли в палату
неотложной помощи.
Через некоторое время нас допустили к ней. Сигел пожимал руку доктору,
который вернул ее к жизни. Оказалось, что Вирджиния Хилл была миссис Сигел. Под
такой фамилией она была зарегистрирована в приемном отделении.
- Доктор, - сказал Сигел, одаривая его своей лучезарной улыбкой, - огромное
спасибо. Я теперь просто обязан пристроить к вашей больнице еще одно крыло.
Вирджиния Хилл, бледная, еще не пришедшая окончательно в себя, подняла глаза,
и ее первые слова были: "Отдай им этот чертов "Фламинго" в качестве нового
корпуса. Давай, Бен, уедем отсюда, пока ты жив! Пока ты жив..." И она разрыдалась.
Он стал успокаивать ее, а мы с доктором и Чиком оставили их вдвоем.
Я сказал Чику:
- Они обручились?
Чик пожал плечами:
- Да, это не многие знают. Они сделали это, будучи в Мексике, не так давно.
- Почему они это скрывают?
- Они это не скрывают, но, я думаю, что некоторые из друзей Бена на востоке с
неодобрением относятся к моей сестре.
- Черт, я всегда думал, что она поддерживает с ними тесные контакты.
- Это было до того, как она и Бен близко сошлись друг с другом. После этого она
перестала поддерживать какие-либо деловые контакты с ними.
Через несколько минут из дверей больничной палаты вышел Сигел. Он улыбался.
Его улыбка была какой-то беспокойной, и я не мог понять почему.
Потом мне стало все ясно.
- Нат, - сказал он. - Я хочу, чтобы ты забрал свою маленькую девочку с собой.
- Мою маленькую девочку?
- Пегги Хоган. Ты знаешь, ей здесь не следует оставаться. Тэбби настроена
против нее.
Эхо от наших голосов разносилось по коридору.
- Хорошо, - сказал я. - А что, если мисс Хоган не захочет уезжать?
- Я уже позаботился об этом. Тебе сейчас следует отправиться в "Ласт
Фронтиер" и постучать ей в дверь.
- Но сейчас почти четыре часа утра, Бен.
- Делай, как я говорю, Нат. Она не спит. Я позвонил ей. - Он ухмыльнулся, как
смущенный ребенок. - Тэбби сказала, чтобы я позвонил ей.
Но я не стал подниматься в номер Пег. Я отправился в свою комнату в "Ласт
Фронтиер". У меня за этот вечер и без того было достаточно эмоциональных встрясок.
Я был уже под одеялом, готовым погрузиться в сон, несмотря на все происшедшее,
как в дверь кто-то постучал. Я несколько мгновений лежал молча, глядя в потолок. В
дверь опять постучали, еще раз и еще раз. Только после этого я выбрался из постели. Я
был в одном нижнем белье. Впрочем, кому до этого было дело.
Я открыл дверь.
Она стояла на пороге с поцарапанным лицом, без следов какой-либо косметики, ее
волосы не были прибраны. Она посмотрела на меня с выражением полной
безысходности. Я не удержался и нежно прикоснулся к ее щеке.
- Мне очень жаль, Пег.
Она сказала, словно маленькая девочка:
- Ты заберешь меня домой, Нат?
- Конечно, милая.
Ее фиалковые глаза смотрели в никуда.
- Спасибо. Я очень благодарна тебе. Она повернулась, чтобы уйти. Ее походка
была неверной. Я догнал ее. Я вышел в коридор в одном исподнем. Но кому было дело
до нас в этот поздний, а может, ранний час.
- Ты в порядке?
- Не совсем, - ответила она тем же детским голосом.
Затем она схватила меня, прижалась к моей груди и заплакала. Заплакала!
Я довел ее до своей комнаты, посадил ее на край кровати, сел рядом, и она еще
долго плакала, уткнувшись мне в плечо.
- Он... позвонил мне... и сказал, что между нами все кончено.
- Я знаю, - сказал я.
Она подняла на меня заплаканные глаза и спросила:
- Ты... ты знаешь?
Я коротко рассказал ей о том, что произошло с Вирджинией.
- Он... он звонил мне из ее больничной палаты?
- Да.
- И она была там?
- Безусловно.
- Ты знаешь, что он мне сказал?
- Нет.
- Он сказал, что она поставила его перед выбором - или она, или я. - Она
проглотила слезы. - И он предпочел ее.
Я ничего не сказал.
- Как ты это воспринимаешь? - спросила она.
- Нормально, - ответил я. - Ведь они муж и жена.
В ее глазах сначала появилось удивление, а затем - гнев.
Я кивнул:
- Обручены. Они это сделали не так давно. В Мексике.
- Значит, я была... с женатым мужчиной? И даже не подозревала об этом?
- Именно так.
Она сидела и о чем-то думала. Затем она встала. Сбросила с себя халат. На ней
была та самая ее коротенькая голубая ночнушка.
- Сними с себя все, - сказала она сквозь зубы.
- О'кей, - сказал я и сбросил с себя нижнее белье.
Она перешагнула через лежавший на полу халат. Ее тело было смуглым, за
исключением двух белых полосок - тех мест, которые обычно закрывал ее
купальник.
- Сделай это для меня, - сказала она, ложась на спину и раскрывая свои объятия.
Она хотела отомстить Сигелу. Я знал это.
Но я все равно сделал то, что она просила.
Я вонзился в нее, словно нож, и взял реванш за все, и она была в экстазе, когда я
закончил.
Затем я прижал ее к себе и утешал, как Бен утешал находившуюся без чувств
Вирджинию, и она уснула в моих объятиях.
В воскресенье мы несколько раз занимались любовью - в перерывах между
прогулками, покупками дурацких сувениров и игрой с "однорукими бандитами".
А в понедельник, прежде чем сесть в поезд, мы зашли в одну из церквушек Вегаса
и обвенчались.
Это была ее идея, я же воспринял это как игру. Разве Лас-Вегас не место для
азартных игр?
В один из теплых июньских дней - это было в пятницу - я вновь оказался в ЛосАнджелесе.
Мы сидели в офисе моего компаньона Фреда Рубински в Брэдберибилдинг,
обсуждая перспективы нашего дальнейшего сотрудничества. Мы оба были
довольны тем, как идут дела в нашем совместном предприятии. Формально я был
боссом, потому что мне принадлежал пятьдесят один процент акций его агентства.
Вместе с тем я сделал его вице-президентом детективного агентства А-1, и он
возглавлял филиал моей фирмы в Лос-Анджелесе. Словом, два наших агентства попрежнему
были независимы друг от друга, за исключением моего участия в его
бизнесе. Мы теперь намеревались создать общенациональное детективное агентство.
{Я собирался, в частности, открыть филиал и в Нью-Йорке.) У меня в штате работало
десять детективов, у Фреда - шесть.
Обсудив наши дела, мы перешли к другим темам, хотя о чем могут говорить два
детектива, кроме как о проблемах уголовного мира?
- Я так понял, что Билл Друри зашел в тупик в своем расследовании, - сказал
Фред, нахмурившись, отчего на его обветренном лице появились глубокие морщины,
контрастировавшие с его гладкой, блестящей лысиной.
- Как ни печально, но это так, - сказал я. - И это не удивительно. Прокуратура
выдвинула против него обвинения.
- Что за обвинения?
- Сговор с целью добиться обвинительного приговора путем лжесвидетельства.
Двое из негров-свидетелей по делу о покушении на Рэйгена рассказали, что Билл
предложил им в качестве поощрения за дачу показаний двадцать пять тысяч.
- Вот сволочи. Он может как-нибудь выпутаться?
- Я не знаю. Оба этих свидетеля отказались от своих показаний, так что эти трое
букмекеров с Вест-Сайда, которые участвовали в покушении, спокойно отправились
по домам.
- Что за страна, - сказал Фред, покачивая головой. - Друри может отправиться
в тюрьму, а наемные убийцы разгуливают на свободе. Как тебе это нравится?
- Поэтому я и считаю, что лучше заниматься своим частным бизнесом. Если
Биллу удастся выпутаться, я попытаюсь перетащить его к себе в А-1.
- Я бы не возражал против этого, - сказал Фред, кивнув. На его столе зазвенел
аппарат селекторной связи, и он ответил: - Да, Марсиа?
- Вас хочет видеть один джентльмен, мистер Рубински.
- Он предварительно записался ко мне?
- Нет.
- У меня совещание. Запиши его ко мне на прием.
- Это мистер Сигел, мистер Рубински.
- Бен Сигел?
- Да, сэр.
- Скажи, что я жду его.
Вошел Бен, выглядевший, как всегда, элегантно в своем сером клетчатом костюме
с темно-голубым галстуком. Но он похудел и был несколько бледен для парня из
солнечного Вегаса. И он даже не пытался, как прежде, с помощью косметики скрыть
темные круги под глазами. Но его улыбка была все такой же обворожительной, как и
прежде.
- Нат Геллер! Черт возьми, вот приятный сюрприз...
Я поднялся, улыбаясь ему, и мы обменялись рукопожатиями.
- Насколько мне известно, ты собираешься стать папой? - сказал он, продолжая
сжимать мою руку.
- Точно, - сказал я. - В конце сентября, если врачи не врут.
Он придвинул себе стул, и мы сели. Он сказал:
- Маленькая леди в эти дни, наверное, носит широкие платья?
- Это уж точно, - согласился я.
- Ты собираешься назвать младенца в мою честь?
- Только если это будет девочка. Сигел нахмурил брови:
- Значит, ты не назовешь ее "Багси". И мы оба рассмеялись. Фред, улыбаясь,
сказал:
- Что там у тебя, Бен?
Он показал большим пальцем в направлении двери.
- Я заезжал, чтобы повидаться со своим адвокатом, Джо Россом.
У Росса тоже был офис в Брэдбери-билдинг.
- Мы с ним просматривали бухгалтерские книги, - продолжил Сигел, - и
обсудили некоторые проблемы, касающиеся отеля. Джо, кроме того, занимается
делами Вирджинии, связанными с налоговыми вопросами.
- Как поживает Джинни? - спросил я. Он пожал плечами, усмехнувшись:
- Она в Париже. У нас была ссора, и она уехала.
- Надеюсь, что это не очень серьезно?
- Нет, ничего особенного. Я даже остановился в ее лос-анджелесском доме. Ну, а
как у вас, парни, идут дела после того, как вы решили стать сиамскими близнецами?
- Прекрасно, - сказал я.
- Совсем неплохо, - сказал Фред. - Я рад, что ты зашел ко мне, Бен. Ты,
возможно, хочешь узнать, что нам удалось сделать в отношении деловых обязательств
твоих партнеров?
- Да, не помещало бы, - сказал Сигел, улыбаясь, но с выражением беспокойства
на лице.
- Новости не очень утешительные, - сказал Фред, пожимая плечами. - Все, что
мне удалось сделать, - это вернуть тебе пятьсот долларов.
Лицо Сигела выразило разочарование.
- Не густо с сотни тысяч баксов, которые они мне задолжали...
- У нас не очень много возможностей. В этом штате не преследуется законом
отказ от выплаты долгов, связанных с азартными играми. Конечно, эти должники не
могут вернуться назад, в Неваду, но, если они даже там, мы можем позвонить им,
написать письмо, встретиться с ними, но мы не можем прибегнуть к методам угроз и
запугивания. Ты знал об этом, когда обращался к нам.
- Да, крутые меры не идут на пользу бизнесу, - сказал Сигел как-то
отстраненно.
- Более того, в прошлую субботу мне сообщили из Бюро стандартов, что наши
лицензии частных детективов не позволяют нам заниматься долговыми
обязательствами.
- Итак, - сказал Сигел с легким раздражением в голосе, - вы собираетесь
отфутболить их мне?
- Нет, совсем нет, - сказал Фред, успокаивая его. - Мы отправим все
необходимые сведения в агентство по расследованию финансовых нарушений. Есть
возражения?
Сигел отрицательно мотнул головой. Его взгляд потускнел.
- Как идут дела во "Фламинго", Бен? Он повернулся ко мне, на его лице вновь
появилась улыбка.
- Совсем неплохо. Этот твой совет, насчет того, чтобы закрыть казино и провести
там чистку, оказался в самый раз.
Сигел закрыл казино примерно две недели спустя после гала-концерта с участием
голливудских звезд и открыл его вновь в марте, полностью обновив обслуживающий
персонал.
- Мы сумели заработать триста тысяч в мае, - сказал он. В его голосе были
слышны нотки гордости. - Проблема состоит в том, что нас сейчас атакуют
кредиторы. И еще этот ублюдок Уилкерсон. - Он произнес это с горечью и досадой.
- Ему позвонил сам Эдгар Гувер, и этот сукин сын наложил в штаны.
- Что? - сказал я. - Гувер разговаривал с Уилкерсоном?
- Да, - сказал Бен, махнув рукой. - Гувер позвонил Билли и спросил, знает ли
тот, что находится в одной компании с гангстером. Ну, и этот мерзавец заявил, что ни
сном ни духом не знал о моем прошлом. В общем, он решил выйти из числа
акционеров "Фламинго", "чем быстрее, тем лучше", ибо, "как он, издатель "Голливуд
Репортер", будет выглядеть в глазах общественности, водя дружбу с темными
личностями?".
- Боже, он же был одним из твоих самых крупных инвесторов!
- Да, и единственно, что я знаю наверняка, это то, что, прежде чем умру, я убью
двух человек: Седвэя и Уилкерсона, этих самых мерзких негодяев, которых только
знал мир.
Я и раньше слышал от него подобные слова, но все равно мне стало немного не по
себе.
Фред сказал, обратившись ко мне:
- Уилкерсон настоял на том, чтобы Бен за один раз вернул ему все деньги,
пригрозив скандалом в прессе.
- Мне пришлось заплатить больше ста тысяч, - сказал Сигел.
- Как у тебя складываются дела с парнями с Восточного побережья? - спросил я.
- Они знают, что мои дела идут теперь хорошо, - сказал он, словно пытаясь сам
убедить себя в этом.
- Как я понимаю, "Транс-Америкэн" все еще функционирует? - спросил я.
Он кивнул:
- Я пошел на компромисс. Я снял свое требование насчет выплаты мне двух
миллионов долларов в обмен на закрытие моей службы. Вместо этого я попросил их
разрешить мне оставить ее еще на один год. Это позволит мне финансово окрепнуть,
хотя... тут кое-кто ворчит по поводу тарифов, которые я повысил...
- На сколько же?
Он пожал плечами:
- Я удвоил стоимость моей информации для букмекеров. В результате "ТрансАмерикэн"
приносит мне более пятидесяти тысяч в неделю. Один год подобной
работы, плюс доходы от "Фламинго", и я окончательно встану на ноги.
- Как твои клиенты воспринимают повышение тарифов?
- Как бы они ни воспринимали, я своего решения не отменю. У этих букмекеров
полно денег. И у меня скоро будет столько же с их помощью. Да еще плюс к этому
начинается летний туристский сезон.
Я в душе не верил, что букмекеры будут и дальше с радостью расставаться со
своими денежками, как и сомневался в том, что действия Сигела одобрят Лански,
Лучиано и другие парни из их организации. Но это было не моим делом, поэтому я
промолчал.
- Ну хорошо, - сказал Сигел, хлопнув себя по коленям и вставая. - Думаю, мы
все обсудили. Ты собираешься держать меня в курсе относительно всех этих долговых
расписок, Фред?
- Да, мы будем контактировать с тобой, - сказал Фред. Он встал из-за стола, и
они обменялись рукопожатиями с Сигелом.
Сигел взглянул на меня и, сделав приглашающий жест рукой, с улыбкой сказал:
- Проводи меня немного, Нат.
Он вышел в дверь, и я последовал за ним, взглянув на Фреда и пожав плечами.
В холле с застекленной крышей он положил мне руку на плечо и спросил:
- Что ты делаешь сегодня вечером?
- Ничего, - сказал я, вновь пожав плечами. - Может быть, схожу в китайский
ресторан к Громэну.
- У меня есть идея получше. Я хочу пригласить тебя на ужин. Поговорим о том, о
сем.
- Пойдет, - сказал я. - Где мы встретимся?
- Есть хорошее место. Называется "Джек на берегу".
- Где это?
- На берегу, дуралей. В парке "Океан".
- А где этот парк "Океан"?
- В Санта-Монике. Ты сможешь найти это место. Я не сомневаюсь. Ты же, в
конце концов, детектив. - Он улыбнулся своей лучезарной улыбкой и пошел к лифту.
Он был один, без телохранителей, Несмотря на свою бледность, худобу, очевидную
бессонницу, он явно не опасался за свою жизнь. И я решил, что ничем не рискую,
согласившись поужинать с ним.
Вечером мы встретились. Я, он, Чик Хилл и подружка Чика, симпатичная
рыжеволосая девушка, которую взяли на работу в качестве секретаря Вирджинии Хилл
вместо Пегги. С ними еще был седовласый парень по имени Эл Смили - деловой
партнер Бена. На нем были элегантная клетчатая куртка и голубой, с рисунком,
галстук.
"Джек на берегу" оказался уютным заведением, оформленным в морском стиле.
Мы сели у окна, через которое были видны накатывающиеся, пенившиеся на песчаном
берегу волны. Глядя на них, я почувствовал спокойствие и умиротворение. Море и
прибрежная полоса отливали серебристой синевой; был ясный вечер, на небе ярко
светили луна и звезды. Я чувствовал себя как в раю.
- Бен, - сказал я, когда остатки нашего ужина были убраны со стола. - Ты не
обидишься, если я скажу, что ты выглядишь уставшим? Ввести "Фламинго" в строй,
добиться от него прибылей - это все потребовало от тебя немалых усилий. Почему
бы тебе не сделать передышку, отдохнуть где-нибудь?
Сигел, который еще не допил свой единственный стакан вина, улыбнулся чуть
смущенно:
- Да, я устал. Нат. Я собираюсь уехать на несколько дней. Мои две дочери
приезжают поездом из Нью-Йорка, чтобы встретить меня здесь.
- Это прекрасно.
Его глаза потеплели.
- Они чудесные девочки. Я обещал им взять их с собой в Канаду, на озера.
- Вот теперь ты говоришь дело, - сказал я, улыбаясь ему.
Он взглянул на часы:
- Еще совсем рано. Нет и десяти. Может, заедешь к нам домой? Мне бы хотелось
еще кое о чем с тобой поговорить.
- Я не знаю, Бен...
Он встал, выписывая чек:
- Давай поедем. Около одиннадцати обещал подъехать Джордж, и мы сыграем в
покер или во что-нибудь еще.
Я давно не видел Рафта и был не против встречи с ним.
- Хорошо, - сказал я. - Где этот ваш дом, куда мы собираемся ехать?
- Бунгало Вирджинии, - сказал он. - Следуй за нами по Уилширу, мы покажем
тебе дорогу.
Примерно минут через тридцать мы добрались до жилища госпожи Хилл в
Беверли Хиллз. Это было не бунгало, а скорее мавританский замок. Его стены были
выложены из светло-розового кирпича, а крыша - из красной черепицы. Дом
наверняка стоил больших денег. Меня несколько удивило то, что он стоял довольно
близко к соседним домам. И внутренний двор был не очень большим.
Я оставил свой "форд" на обочине подъездной аллеи, в то время как голубой
"кадиллак", которым управлял Смили, проследовал во двор, где находился гараж.
Бен и трое его сопровождающих встретили меня на дорожке, ведущей к дверям
особняка. Сигел достал солидных размеров золотой ключ (подарок от Тэбби). Мы
стояли на крыльце, Чик и Джинни обнимались, Смили держал в руках газету -
ранний выпуск завтрашней "Таймс" - один из видов сервиса в "Джеке на берегу". В
ночном воздухе разливался запах жасмина.
Сигел открыл дверь, вошел внутрь, зажег свет в прихожей, и мы проследовали за
ним в просторную гостиную.
Я бы не сказал, что она выглядела уютной, несмотря на все усилия Вирджинии. Я
сразу же вспомнил, какая классная обстановка была в "Гнезде сокола" (Джинни
называла его борделем) по сравнению с нелепым интерьером этого жилища -
мраморной статуэткой Бахуса, портретом английской королевы, висевшим на стене
над камином рядом с этюдом обнаженной дамы с бокалом, нелепым кофейным
столиком и диваном, обивка которого никак не соответствовала портьерам,
закрывающим окна.
Сигел сел на этот диван, на ту половину, что была ближе к окну, взяв газету из рук
Смили, который сел с противоположного края. Я подвинул себе кресло и устроился
рядом с Сигелом. Он сказал Чику и его девушке:
- Почему бы вам, ребята, не подняться на второй этаж? Нам нужно обсудить коекакие
дела с Элом и Натом.
Чик не возражал против того, чтобы остаться вдвоем со своей рыжеволосой
подружкой, - а кто бы поступил иначе на его месте? - и мы остались втроем.
Бен, глядя в газету, сказал:
- Я бы хотел, чтобы ты пришел ко мне работать, Нат.
- Бен, мы уже обсуждали этот вопрос...
- Нет, не обсуждали. Я говорю не о службе безопасности. - Он посмотрел на
меня. И хотя его глаза были слегка красными и воспаленными, их голубизна, как и
прежде, обладала какой-то магнетической, притягательной силой. - Ты отлично
знаешь свое дело. Ты дал мне дельный совет относительно "Фламинго", тогда как
другие лишь лизали мне пятки или воровали, как Моу.
- Я говорил тебе то, что подсказывал мне здравый смысл.
- Я вижу, как ты ведешь свое собственное дело. Так, как другим еще поучиться
надо. У меня много деловых проектов, связанных с легальным бизнесом, и именно
поэтому я хотел, чтобы ты встретился с Элом здесь. Мы начинаем заниматься
нефтяным промыслом и еще хотим заняться сбором и использованием утильсырья.
Фирма будет называться "Калифорния металз".
Смили, кивая, улыбался. Я почти ничего не знал об этом парне; Фред лишь
упомянул, что этот "деловой партнер" Сигела имел кучу судимостей.
- Словом, я хотел бы, чтобы ты подумал о возможности сотрудничества со мной
на руководящем уровне. На уровне менеджмента.
- Я очень польщен, Бен, но я не хочу иметь что-либо общее с такими парнями,
как Джек Драна или даже Мики Коэн...
- А ты и не будешь. Эти ребята занимаются совершенно другим бизнесом, не
имеющим отношения к тому, что пришлось бы делать тебе, Нат, подумай...
Раздался звон разбитого стекла, послышались звуки выстрелов. Бен дернулся всем
телом; пуля прошла через его глаз навылет, еще несколько пуль попали ему в голову.
Я инстинктивно пригнулся, то же сделал и Смили, который вскрикнул: пуля задела
его руку. Раздались новые выстрелы - по их звуку я определил, что это был карабин,
- пули влетали в комнату, круша все вокруг и вонзались в тело Бена, лицо которого
превратилось в кровавую маску. Смили отползал от дивана, словно краб, и наконец
укрылся в камине. Я пожалел, что мне первому не пришла в голову эта мысль.
Очередная пуля разнесла на куски мраморную статуэтку, заряды свинца прошили
насквозь портрет английской королевы и висевший рядом этюд с изображением голой
красотки. Голова Бена откинулась на спинку дивана, словно он наконец нашел время
для отдыха, но тело его продолжало подпрыгивать, так как все новые и новые пули
вонзались в него.
Наконец наступила тишина. Я, лежа на полу, гадал, последуют ли новые выстрелы.
В комнату, спустившись со второго этажа, вбежал Чик. На нем были футболка и
шорты, в руках он держал пистолет тридцать восьмого калибра.
- Ложись на пол! - крикнул я, и он нырнул вниз.
Затем я, пригнувшись, подскочил к нему и протянул руку.
- Дай мне эту штуковину, я догоню их.
- Кого?
- Тех, кто убил Бена. Давай его сюда!
Он отдал мне пистолет, и я, пригибаясь, добрался до стены, из окна которой были
произведены выстрелы. Затем, выпрямившись, я осторожно прокрался к окну и резким
движением выставил наружу пистолет. Я выглянул в окно: под ним никого не было.
Я выпрыгнул в окно, приземлившись на цемент и битое стекло, захрустевшее у
меня под ногами, и увидел темную фигуру человека, двигавшегося вдоль бассейна к
задней ограде внутреннего дворика. Затем он перепрыгнул через ограду и скрылся в
аллее, где, несомненно, его поджидал автомобиль.
Чик стоял у окна.
- Позвони Коэну, - крикнул я. - Выясни, что он сможет предпринять, и затем
сообщи об убийстве в полицию.
- Почему именно так?
- Потому что так попросил бы сделать Бен. Выполняй!
Я не стал ждать, что он мне ответит, а выбежал за ограду, сел за руль своего
"форда" и завел двигатель. Я не стал включать фары. Я сидел и ждал, наблюдая за
аллеей, выходившей на шоссе. Через несколько секунд на аллее показался
потрепанный зеленый "понтиак". Он двигался не спеша.
Я тоже не стал спешить, а медленно развернулся и пристроился за ним. Я попрежнему
не включал сигнальных огней. Примерно минуты через две машина
свернула направо, на Уилшир-стрит. Я продолжал следовать за ней на довольно
приличном расстоянии. Затем включил фары. Когда они останавливались у
светофоров (я заметил в салоне машины по меньшей мере двоих), я отставал, чтобы не
привлекать внимания, а затем догонял их вновь. Постепенно Уилшир вышла к берегу
океана, вдоль трассы тянулись одноэтажные жилые кварталы и роскошные виллы
миллионеров.
Мне страшно хотелось курить, но у меня не было с собой сигарет. Мы проехали
военное кладбище на пересечении улиц Ветеран и Уилшир. Затем показались
современные здания военного госпиталя. Я продолжал следовать за убийцами. Я
надеялся, что преследовал именно убийц. Инстинкт детектива подсказывал мне, что
это те, кто мне был нужен.
Я порылся в бардачке - может, там были хоть какие-нибудь сигареты? Есть! Я
обнаружил в нем пачку "Кэмел", прикурил сигарету, втянул в легкие едкий горький
дым. Мой лоб был покрыт капельками пота. Эта ночь выдалась очень душной.
Влажный теплый воздух врывался в открытое боковое окно, обдувая лицо, но мое лицо
горело.
Я почти вплотную приблизился к ним, когда мы достигли Санта-Моники. Их было
трое. Три силуэта. Я проверил свой пистолет. Отложив оружие на сиденье рядом, я,
пригнувшись к рулю, продолжал сохранять прежнюю дистанцию. Они выехали на
Пэлисейдс Бич Роуд, а затем на Пасифик Коуст Хайвей. Внезапно стало как-то
пустынно вокруг: огни Санта-Моники остались сзади, мигнув мне на прощание в
зеркале заднего вида. Справа от меня возвышались остроконечные холмы, слева, в
пятистах ярдах, колыхались темные воды океана; я мог слышать приглушенный шум
накатывающихся на берег волн.
Впереди маячили огоньки зеленого "понтиака". Я продолжал сохранять довольно
солидную дистанцию, хотя изредка попадавшиеся на шоссе автомашины позволяли
мне продолжать преследование, не привлекая особого внимания. Но машин было всетаки
немного.
После того как мы оставили позади Сансет-бульвар, "понтиак" стал
притормаживать и съехал на обочину. Там их ждал другой автомобиль. Темно-голубой
"плимут", видимо краденый или купленный на черном рынке.
Я подкатил ближе и увидел их, освещенных светом яркой луны. Один из них был в
гавайской рубахе, двое других в спортивных куртках. Они пересаживались из одного
автомобиля в другой.
Старые знакомые. Мир тесен. Мужчина, который управлял машиной, был Бадом
Куином, бывшим лейтенантом лос-анджелесской полиции, бывшим служащим
Бенджамина Сигела. Это на нем была гавайская рубаха. Двумя его спутниками были
парни из Чикаго, с Вест-Сайда, как и я.
Нет, не совсем, как и я. Они были букмекерами. Их звали Дэви Финкель и Джозеф
"Блинки" Леонард.
На этот раз они стреляли более удачно.
Почти.
Я медленно подъехал к ним. Автомобиль, заскрипев тормозами, остановился
рядом с их автомашиной. Они, готовые уже пересесть в темно-голубой "плимут",
оцепенев, смотрели на меня широко раскрытыми, сверкавшими в темноте глазами,
когда я, высунувшись из окна, сказал:
- Кто-нибудь из вас, парни, знает, как проехать к военному госпиталю?
Финкель находился прямо передо мною, и я, с силой открыв дверцу, ударил ею
его, сбив с ног. Я выпрыгнул на песок с пистолетом в руке, и, прежде чем успел
крикнуть им, чтобы они бросали оружие, и тот и другой попытались выхватить свои
пушки. Я выстрелил Куину в голову, прямо в переносицу, и он упал навзничь на
песок, сжимая в руке наган, который он не успел пустить в ход. "Блинки" замешкался,
пытаясь достать из кобуры, висевшей под мышкой, свой револьвер и, видимо
отчаявшись это сделать, бросился бежать в сторону накатывающихся волн. Финкель,
все еще лежавший на песке, стал тянуться к своему оружию. Я ударил его ногой в
голову, и он замер.
Я пустился вдогонку за "Блинки". Он уже сумел выхватить свой револьвер и
бежал, оглядываясь и стреляя через плечо в меня. Мы бежали с трудом, увязая в песке,
но, когда он оказался на прибрежном плотном влажном песке, он начал отрываться от
меня. На его лице, когда он оборачивался, целясь в меня, было что-то похожее на
сатанинскую улыбку. Я выстрелил и попал ему в глаз. Его крик почти не был слышен
в шуме волн. Он упал головой в воду, и волны, пенясь и бурля, перекатывались через
его неподвижное тело.
Я двигался назад, к своей машине, когда раздался еще один выстрел, и я
почувствовал, как пуля обожгла мне висок. Меня отбросило назад, я сел на песок. По
лицу у меня текла кровь. Я не был ни убит, ни даже ранен. Опершись на одну руку, я
попытался встать и тут увидел силуэт Финкеля. На его уродливом - с кустистыми
бровями, родинками, толстыми губами и гнилыми зубами - на лице была ухмылка.
На нем тоже была кровь от удара, который я нанес ему ногой, и в руке он сжимал
револьвер, направленный на меня.
Я выстрелил ему прямо в лицо, в его зловещую улыбку, и он тяжело повалился на
песок. Я поднялся на ноги, отирая с лица сочившуюся из левого виска кровь, и
двинулся к своей автомашине.
Я сел за руль, отбросил на заднее сиденье пистолет, зажег сигарету. Я сидел, курил
и смотрел на залитый лунным светом песчаный берег с тремя мертвыми телами,
распластавшимися на нем.
Затем я развернулся и выехал на шоссе.
Я ехал на север. По логике вещей, я должен был бы повернуть назад, в сторону
города, но я продолжал ехать на север. По лицу у меня текла кровь. Нет, я не истекал
кровью, просто она текла, и никак не останавливалась, заливая мне глаз. Я прижал к
виску свой носовой платок и продолжал управлять машиной одной рукой. Слева от
меня по-прежнему тянулся океан; гористая местность справа постепенно стала
переходить в равнину. Наконец я подъехал к пересечению дорог, где разместились
закусочная, бензоколонка и телефонная будка. Я вошел в будку, слегка пошатываясь, и
набрал номер домашнего телефона Фреда Рубински.
- Черт возьми, Нат, - сказал он, еще не проснувшись окончательно. - Что
стряслось?
- У тебя есть номер телефона Коэна?
- Ты о чем?
- Я говорю о телефоне Коэна. Ты можешь связаться с ним?
- Думаю, да. В моей черной записной книжке есть и его номер. Но зачем?
- Позвони ему и скажи, что я по этому номеру. - Я назвал номер телефона. -
Скажи ему, что я буду здесь, буду ждать его звонка. Скажи ему, чтобы он позвонил
сразу же.
- О'кей. Но что случилось?
- Они застрелили сегодня вечером Бена Сигела.
- Боже!
- Он сидел на диване в доме Вирджинии Хилл, и кто-то через окно выпустил в
него из карабина весь магазин.
- Господи, Господи. Где ты находишься?
- Чем меньше знаешь, тем меньше волнений. Однако почему бы тебе не одеться и
не отправиться на разведку? Это дело касается меня лично.
- Хорошо, Нат. Но что мне нужно делать, чтобы твои интересы не пострадали?
- Действуй по ситуации, исходя из того, что ты услышишь.
- Где ты был, когда все это произошло?
- Я еще сам не знаю. Это одна из вещей, которую я для себя должен выяснить.
- О, приятель! - Он сделал паузу. - Ты знаешь, твой голос звучит не очень...
бодро. С тобой все в порядке?
- Лучшего и желать не надо. Звони Коэну. - И я повесил трубку.
Я сел прямо на пол в телефонной будке; мои ноги торчали из нее. Никто не
пытался воспользоваться телефоном, а если бы тот, кому пришла в голову эта идея,
увидел торчащие из будки ноги, он, наверное, передумал бы. Мои зубы отбивали
мелкую дробь, а голова гудела. Что это было? Очередной рецидив перенесенной на
фронте малярии? Черт возьми, это было совсем некстати. Вдобавок ко всему, у меня
продолжала сочиться из раны кровь.
Зазвонил телефон.
- Это Геллер.
- Это Мик. Что, черт возьми, произошло?
Я рассказал ему.
- Дьявол! Ты прикончил всех троих?
- Именно так. Какой теперь счет? Мне сдаться копам, Мик, или вы там немного
почистите после меня?
- Никто не видел вас там? Ни одна душа?
- Ни одно живое существо.
- Мне нужно переговорить кое с кем.
- С кем? С Драной?
- Чем меньше знаешь, тем меньше волнений, приятель.
Где я слышал это раньше?
В трубке послышались частые гудки. Я повесил трубку а рычаг и стал ждать. Меня
бил озноб. Был ли я в шоке? Или я был контужен? А может быть, "боевая ситуация", в
которой я побывал, послужила толчком к очередному малярийному синдрому?
Зазвонил телефон.
- Ты никогда не был там.
- Где не был, Мик?
- Нигде. Ни в доме Сигела, ни на берегу океана. Кстати, там вообще ничего не
произошло.
- Ну, если ты так считаешь...
- Ты каким оружием пользовался?
- Пистолетом тридцать восьмого калибра. Я взял его у Чика, в доме Сигела.
- Откуда ты звонишь?
- В точности не знаю. Я же не абориген. Думаю, что где-то в районе Малибу.
Я прочитал ему название закусочной и автозаправочной станции.
- Забрось свою пушку в океан, - сказал Коэн.
- Это само собой. А что затем? Повернуть обратно, в Лос-Анджелес?
- Нет, продолжай ехать дальше на север. Через некоторое время ты увидишь
мотель - "Эль Камино мотел". Не регистрируйся. Седьмой номер будет свободным и
незапертым.
- Я, конечно, не возражаю немного отдохнуть, - сказал я. - Однако мне бы
хотелось выбраться отсюда как можно скорее. В воскресенье утром я должен вылететь
в Чикаго.
- Хорошо. С этой своей дыркой на лбу тебе лучше не встречаться с копами.
- Но, Мик, меня видели с Сигелом в ресторане.
- Верно. Поэтому им, конечно, захочется поговорить с тобой. Ты должен
покинуть город прежде, чем они получат такую возможность.
- Может, мне все же лучше вернуться в город и вступить в контакт с копами?
- Ты только что прикончил трех парней, ты покинул место преступления. Два
места преступления. Ты находился рядом с "Багси" Сигелом, когда тот был убит. Ты
хочешь отправиться на скамью подсудимых? Хочешь попасть на первые полосы газет?
Или желаешь распрощаться со своим бизнесом?
- Нет, - сказал я.
- Ну и прекрасно. Мы послали к тебе доктора.
- Я не нуждаюсь в докторе, - сказал я, вытирая кровь, продолжавшую заливать
мне глаз.
- Джек говорит, что тебе нужен доктор. У нас есть свой парень, который умеет
держать язык за зубами.
- У меня лишь легкая царапина, - сказал я, чувствуя, как дрожат у меня ноги.
- Береженого Бог бережет. Действуй.
- О'кей, - сказал я и повесил трубку. Я пошел назад, к машине, ощущая
навалившуюся слабость и думая о том, что же меня ждет. Собирались ли они убрать и
меня? Готовили мне ловушку?
Нет. На Коэна это было не похоже. Он был не из тех гангстеров, кто любил
кривить душой. Кроме того, он ненавидел парней Аль Капоне. А это убийство было
спланировано аль-капоновскими дружками в Чикаго. Возможно, по просьбе партнеров
с Восточного побережья. Обдумав все это за рулем своего "форда", я почувствовал
себя лучше. Да и ссадина на лбу перестала кровоточить.
Я запустил двигатель и тронулся с места. Мотель располагался справа от шоссе и
представлял собой дюжину коттеджей, над которыми яркими неоновыми буквами
было выведено: ЭЛЬ КАМИНО МОТЕЛ. Я припарковал автомобиль перед домиком с
цифрой "7". Дверь была не заперта, и я вошел в маленькую, чистую комнатку с
оштукатуренными стенами и незатейливой мебелью, выполненной в деревенском
стиле. Здесь были радио, телефон, душ. Такое скопление плодов цивилизации под
одной крышей вызвало во мне ощущение комфорта и уюта.
Я разделся до нижнего белья, зашел в ванную и облил лицо холодной водой. Затем
посмотрел на свою рану в зеркало: она покрылась коркой запекшейся крови. Я сел на
край кровати, все еще чувствуя дрожь в теле, но уже не в такой степени, как раньше. Я
почти пришел в себя. То, что произошло там, на берегу, около сорока минут назад,
казалось чем-то далеким, нереальным.
Настольная лампа, стоявшая у кровати, имела регулировку яркости света. Я
приглушил свет и лег в постель. Я чувствовал себя обессиленным, но сон не шел ко
мне. Я было подумал позвонить Пегги: телефон стоял у меня под боком, но потом
отказался от этой мысли. В Чикаго было уже около двух часов ночи. К тому же я не
знал, что я ей скажу. Конечно, она будет рада услышать, что парни, стрелявшие в ее
дядю, получили свое. Я, возможно, буду героем в ее глазах. Хорошо, когда есть какаято
польза от трех трупов.
Наконец меня сморил сон, но стук в дверь прервал его. Я сел в кровати, взял с
тумбочки пистолет и спросил, кто там.
- Это доктор, - ответил за дверью мужской голос. - А вы, должно быть, мой
пациент.
Он был худым, загорелым мужчиной лет сорока, в очках с толстыми стекламилинзами.
На нем была желтая рубашка с короткими рукавами и коричневые брюки. В
руках он держал черный медицинский чемоданчик.
- Да, я пациент, - сказал я, прищурив глаза и изучая его. Он вошел в комнату.
Я знал его. Я знал этого парня.
- О, Нат Геллер, - сказал он, улыбаясь. - Мир тесен.
Он протянул мне руку, и я пожал ее, переложив пистолет в левую руку.
- Доктор Снэйден, - сказал я, вновь взяв оружие в правую руку, - я и забыл,
что вы собирались перебраться в Калифорнию.
- Да, я решил оставить свою практику в Майами. Удивительно, как мы с вами
снова встретились, - сказал он, покачивая головой и открывая свой чемоданчик.
- Да, любопытная встреча, - сказал я. - Я не видел вас с того дня, когда мы
были в Мейер Хаусе. С тех пор, как умер Джим Рэйген.
Он наполнил шприц какой-то жидкостью из маленькой бутылочки.
- Джим был прекрасным парнем. Это большая потеря для всех нас.
- Я думаю, доктор, что вы теряете со мной время. Я чувствую себя отлично. Это
лишь небольшая царапина. И у меня нет кровотечения. Почему бы вам не отправиться
домой и не лечь в свою кровать? Мне жаль, что вас побеспокоили.
Я встал у двери.
- Чепуха, - сказал он. - Вам необходимо сделать обезболивающий укол, а
также укол против столбняка. Мне дали инструкции на этот счет.
Я направил пистолет на него:
- Не сомневаюсь. А сейчас - убирайтесь отсюда. Иначе вы будете очередным
сукиным сыном, которого я прикончу в эту ночь.
Его глаза казались несоразмерно большими за толстыми стеклами очков.
- Мистер Геллер, что с вами?
- Вы были лечащим врачом Рэйгена в Майами. Черт возьми, я должен был
раньше подумать об этом. Каким же я был дураком! Вы обслуживали парней из
уголовного мира. Вы перебрались туда из Чикаго. Не так ли? Капоне, Нитти,
Фиджетти - это были боссы Синдиката, чьи резиденции на протяжении двадцати лет
находились в Майами. Учитывая контакты Джима с Синдикатом, кто, как не вы, мог
быть его личным врачом?
- Это глупо.
- Положите шприц в свой чемодан.
- Мистер Геллер...
- Положите. Шприц. В ваш. Чертов. Чемодан. Он убрал шприц в свой
чемоданчик.
- Строгие меры предосторожности, - сказал я, горько усмехаясь. - Жесткий
контроль за теми, кто входит и выходит из палаты. Долгие расследования
относительно того, кто мог отравить Джима. Догадки, был ли яд в пище, или, может,
его пронесла в палату медсестра и сделала инъекцию... А все был куда проще. Это,
оказывается, сделал его лечащий доктор.
Снэйден казался спокойным, но чувствовалось, что внутри он весь напрягся.
- Может быть, мне лучше уйти, несмотря на то, что вы, несомненно, находитесь в
шоке из-за вашего ранения...
- Я слышал, что вы переносите свою врачебную практику сюда, в Калифорнию.
Раньше я об этом как-то не задумывался. Теперь же я начинаю соображать. Ваши
богатые клиенты в Майами - Нитти, Рикка и другие - отошли в мир иной или
оказались за решеткой. Я слышал, что многие парни с Восточного побережья сейчас
проводят много времени на Западном - занимаются бизнесом, строят себе особняки.
Так что перенос сюда врачебной практики вполне логичен.
- Вы, очевидно, сейчас не совсем... в себе, мистер Геллер...
- Это, конечно, подстроил не Коэн, не так ли? Тогда Драна? Я знаю о нем
немного. К примеру, то, что он имеет тесные связи на Восточном побережье. Тогда
кое-что становится понятным. Но он просчитался, послав сюда вас. Вы же не знали,
кого ранили там, на берегу? И тот, кто послал вас, не знал, что мы раньше
встречались. Боже, так это вы отправили на тот свет мэра Сермака? Вы были одним из
его врачей.
Снэйден натянуто улыбнулся и сказал:
- Мне, наверное, лучше уйти. Вы сейчас сами не знаете, что говорите. Я
рекомендовал бы вам обратиться завтра же к психиатру.
- Лучше позаботьтесь о себе, доктор. - Я показал пистолетом на дверь. -
Выматывайтесь отсюда, пока я вас не вылечил навсегда...
Снэйден ухватился за свой саквояж, кивнул мне и быстрым шагом направился к
двери. И тут, неожиданно для меня, он резко взмахнул рукой, в которой держал
чемодан, и ударил им меня по голове в то место, где у меня была рана. Пистолет
выскользнул из моей руки, я упал на спину, теряя сознание...
Что-то сдавливало мне руку. Я открыл глаза. Я по-прежнему лежал на спине на
полу. Моя левая рука была перетянута резиновым жгутом, отчего вены на ней
вздулись. Снэйден склонился надо мной, его огромные, увеличенные линзами глаза
казались безумными. В руке у него был шприц. Большим пальцем он надавил на
поршень, и струйка жидкости брызнула с кончика иглы.
Его взгляд был обращен на мою перетянутую шпагатом руку. Другая моя рука
была свободна. Я схватил его за запястье и сжал что есть силы. Он оцепенел от
неожиданности, а я, воспользовавшись этим, нанес ему удар коленом в живот,
отбросив его назад. Он ударился головой о стену, я же, не давая ему опомниться,
схватил шприц и вогнал иглу ему в руку, впрыснув в нее содержимое шприца.
Я не знал, что это была за жидкость.
Ему хватило и трех минут, чтобы затихнуть. Все эти три минуты он причитал:
"Боже, что же ты сделал, что же ты сделал..."
Мне не было его жалко. Он убил Джима Рэйгена и еще Бог знает скольких. Он
пытался и меня отправить на тот свет.
У него были сигареты в нагрудном кармане. Я вытащил пачку, это опять были
"Кэмел". Я сел на край кровати и закурил, чувствуя себя совершенно спокойно; на
моем лице была кровь, но она уже не сочилась из растревоженной Снэйденом раны.
Мой пульс постепенно пришел в норму, и я даже ощутил прилив сил. Я был в полном
порядке.
Притушив сигарету, я пощупал его шею. Он был мертв. Я вошел в ванную и
сполоснул лицо. Затем привел комнату в порядок и положил пистолет в его
чемоданчик: на него можно будет списать то, что я сделал на берегу океана. Или, во
всяком случае, его смерть квалифицируют как самоубийство. Это зависело от
полицейских и от его приятелей из уголовного мира.
Я проехал несколько миль - до другого мотеля, - и проспал там до трех часов
дня. В соседней закусочной, где я попросил, чтобы мне принесли завтрак, я купил
газеты. Все они сообщали о смерти Бена. Ни в одной из них моя фамилия не
упоминалась. Ничего не сообщалось и о смерти доктора Снэйдена. Так же, как и о
двух букмекерах из Чикаго и бывшем лейтенанте полиции из Лос-Анджелеса.
Затем я отправился назад, в Лос-Анджелес, и по дороге остановился там, где это
произошло, - на месте преступления, если вам будет угодно. Никаких следов
вчерашнего там не было видно - ни трупов, ни полицейских. Ничего, кроме шума
волн, пустынного песчаного пляжа да крика чаек.
Я прикоснулся ко лбу там, где на месте раны была засохшая корка, и вновь
почувствовал небольшой озноб. Но теплый бриз успокоил меня. Действительно ли
прошлой ночью здесь что-то происходило? На этой песчаной прибрежной полосе?
Или же это все было миражом? Как "Фламинго" Бена Сигела.
Кое-какие любопытные события произошли почти одновременно с убийством
Бена Сигела. Об этом спустя несколько дней мне рассказал Фред Рубински.
Спустя двадцать минут после того, как тело Бена было изрешечено пулями, Моу
Седвэй и Гус Гринбом вошли в здание "Фламинго" и от имени его инвесторов с
востока взяли его под свое управление. Спустя сутки состоялось собрание акционеров,
на котором Гринбом был поставлен во главе туристского комплекса, а Седвэй стал его
заместителем. Курорт - после того, как в него был вложен еще один миллион, - стал
процветать. Рядом, вдоль шоссе, как грибы после дождя, появились новые отели -
"Сандерберд", "Дезерт инн", "Сэндс", "Сахара". И еще отель "Стардаст", который стал
последней большой мечтой Тони Корнеро. Тони был еще большим фантазером,
нежели Сигел, мечтая возвести крупнейший курортный отель в мире. Начав с
капитала в десять тысяч. Тони построил отель на тысячу номеров, привлекая средства
мелких вкладчиков с помощью широкой рекламной кампании в газетах. К его
несчастью. Государственная комиссия по ценным бумагам и акциям посчитала, что
Корнеро нарушил финансовое законодательство.
- Я выиграю эту битву, или они вынесут меня ногами вперед, - сказал он
незадолго до своей скоропостижной кончины за карточным столом.
"Транс-Америкэн" умерла вместе с Беном. "Континентэл", управляемая Мики
Мак-Брайдом совместно с некоторыми парнями, которые себя не афишировали,
продолжала функционировать, пока сенатская комиссия по уголовным делам не
прикрыла ее.
На похоронах Сигела были лишь его бывшая жена, его брат (респектабельный,
всеми уважаемый врач) и его дочери-подростки. Вирджиния Хилл отсутствовала. Не
было также ни Рафта, ни Коэна, ни Смили, ни Чика, ни меня. Не было никого, кто
работал во "Фламинго".
Я вообще не фигурировал в деле об убийстве Сигела. Мне лишь пришлось один раз
дать показания в полицейском управлении Чикаго, где копы даже не спросили меня,
отчего у меня на лбу красуется повязка. Разговор коснулся лишь нашего ужина в
"Джеке на берегу", и не более того. Как писали в газетах, соседи видели лишь
человека, выбежавшего из дома через центральную аллею и севшего в "форд". Но они
не могли описать его внешности и не заметили номера автомашины.
Смерть доктора Снэйдена была квалифицирована как самоубийство. Трое мертвых
мужчин на берегу океана просто исчезли с лица земли.
И я, конечно, рассказал Пегги о перестрелке на песчаном пляже и "консультации"
с доктором Снэйденом. Она была очень довольна их результатами, хотя и, безусловно,
потрясена жуткими подробностями этих событий.
Судебное дело против Друри было прекращено в силу того, что показания двух
свидетелей были признаны недостоверными. Однако затем он был вынужден
предстать перед Большим жюри, которое потребовало от него рассказа о его
отношениях с этими свидетелями. Билл сказал, что он будет готов рассказать обо
всем, если ему будет гарантирована неприкосновенность. Жюри отказалось это
сделать, Друри не стал давать показания, и ему в конце концов пришлось уйти в
отставку.
Какое-то время Билл работал в А-1 и вел криминальную колонку в "Чикаго
Америкэн". Он должен был выступить перед сенатской комиссией по уголовным
делам, когда его расстреляли из карабина в его собственной автомашине. Знакомый
сценарий.
Билл должен был взять с собой на сенатские слушания Мики Коэна, но после
убийства Билла оказалось, что Мики нечего сказать сенатской комиссии. В те
случайные встречи, которые у нас были, Мики уверял меня, что не имел никакого
отношения к попытке убрать меня в "Эль Камино". И я верил ему. Когда этот
любитель хорошо одеться умер в 1976 году, я искренне сожалел.
Мики умер естественной смертью, в отличие от Бена Сигела. Многие парни из
уголовного мира спокойно, без принуждения, отошли в мир иной, включая Мейера
Лански и Лучиано. Седвэй умер от сердечного приступа в 1951 году. (Правда, его
партнеру Гринбому перерезали горло.)
В один из вечеров, в 1956 году, от инфаркта скончался Джейк Гузик, за столом
Английского ресторана, где он обычно поглощал свою любимую баранью отбивную и
раздавал взятки представителям городских властей. Его хоронили в
пятисотдолларовом бронзовом гробу.
Что касается Вирджинии Хилл, то она тоже выступила с показаниями перед
сенатской комиссией по уголовным делам. Почти ничего не сказав, она тем не менее
приобрела известность. Она вышла замуж и уехала в австрийский Зальцбург, заявив
налоговым инспекторам, что ее нога никогда больше не ступит на территорию "так
называемого свободного мира". В возрасте сорока девяти лет, в 1966 году, она приняла
упаковку снотворных таблеток и заснула вечным сном.
Около года назад я посетил Лас-Вегас со своей второй женой. Мне показалось, что
он был заполнен в основном пожилыми людьми, такими, как я и моя жена. Вегас
выглядел достаточно безобидным, а его неоновые вывески и огни - потускневшими.
Полоса, на которой Бен когда-то возвел свой "Фламинго", сейчас была застроена
отелями, концертными залами - такими, к примеру, как "Цезарь Пэлэс" или "Секус
Секус", и другими фешенебельными заведениями. Бен Сигел, наверное, от одного вида
этих роскошных зданий пришел бы в восторг и, наверное, почувствовал бы гордость за
то, что он положил начало этому великолепию.
Смешно, не правда ли? Партнеры Сигела из уголовного мира беспокоились по
поводу скандальной известности Бена, боялись, что она может оттолкнуть
потенциальных клиентов. Но простых американцев именно это и притягивало в ЛасВегас.
Убийство Бена Сигела вызвало толпу паломников к "Фламинго", желавших
воочию увидеть это легендарное место.
О нем продолжают говорить в "Фламинго Хилтон" - персонал и гости отеля;
пересказывают слухи о том, что цветочная клумба рядом с бассейном является
могилой одного из заклятых врагов Сигела. Большинство приезжающих сюда хотят
посмотреть, или даже остановиться в бывших апартаментах (теперь это
президентский номер-люкс) Бена и Тэбби, где они любили и ненавидели друг друга.
Вы тоже можете побывать там и посмотреть все своими глазами.
Именно смерть (а не жизнь) Бена Сигела принесла известность и популярность
нынешнему Лас-Вегасу.
Закладка в соц.сетях
