Жанр: Электронное издание
idealman
...лову.
- Наденешь мою. - Почему-то его очень разозлило то, что ей даже в
голову не пришло, что она может остаться
ночевать у него. - Джинсы веревкой подвяжем, свитеры до колен сейчас как раз в
моде, если я не ошибаюсь. Куртку я тебе
дам. Будешь вся такая стильная до невозможности...
В сильном раздражении он встал и бахнул на огонь чайник. Ручка жалобно
звякнула.
- Безопасность я тебе гарантирую, - злобно проговорил он, не
поворачиваясь. - Твоя девичья честь останется в
полной неприкосновенности. Твоя стыдливость не будет оскорблена, а невинность
поругана...
Он нес еще какую-то, должно быть, довольно оскорбительную ахинею и
остановился, только когда почувствовал,
как она обняла его сзади и прижалась пылающим лицом к его свитеру.
В одну секунду он позабыл обо всем - о работе и не просто работе, о
необходимости думать, соображать,
контролировать себя. О том, что он не должен так яростно целоваться с Клавдией
Ковалевой, потому что она - девчонка,
мартышка, почти сестра и еще потому, что она пережила сегодня сильное потрясение
и, может быть, вовсе не хочет его,
Андрея Ларионова, а просто стремится забыть обо всем, освободиться от страха,
перестать вспоминать, как она вылезала из
лужи, уверенная, что ее вот-вот прикончат.
Однако соображения высшего порядка моментально утратили всякое
значение. Он целовался с Клавдией
Ковалевой, и это было так хорошо, так по-молодому упоительно, так правильно, что
он даже застонал слегка, прикусив ее
нижнюю губу. Он совершенно не думал о том, что может напугать или оттолкнуть ее.
Они целовались так, как будто делали
это уже много раз, всю жизнь, но с неистовым пылом первооткрывателей, которые
после долгих лет плавания наконец-то
высадились на земле обетованной, и эта земля оказалась даже лучше, чем они
представляли себе во время трудного,
полного опасностей путешествия. Она оказалась лучше, чем баллады, которые были о
ней сложены, чем пророчества и
предсказания. Она была самой лучшей, единственной наградой.
Андрей перевел дыхание и сказал, не отрываясь от нее:
- Я тебя хочу.
Клавдия слышала, как сотрясается под свитером его сердце.
- Я тоже, - сказала она и улыбнулась ему. Так это было просто. Так
легко. - Я хочу тебя уже много лет.
- Неужели? - переспросил он, не слыша себя и не понимая, о чем она
говорит. - Я умру от разрыва сердца, если не
получу тебя немедленно.
- Ты все выдумываешь, Андрюша, - сказала она нараспев и осторожно
провела губами по его шее. - Тебе просто так
кажется...
- Мне ничего не кажется. - Он зарычал, когда она прикусила его ухо. Ее
затылок лежал у него в ладони, волосы
струились и просачивались сквозь пальцы, рыжие, как морская вода, зажженная
закатным солнцем. Он не мог на нее
смотреть и поэтому закрыл глаза.
Она что-то шептала около его уха, он не мог понять - что, только
чувствовал, как шевелятся ее губы, и смутно
удивлялся, почему столько лет эта женщина не принадлежала ему. Он готов был
проклинать ее за это.
Где он был?!
Он больше не может ждать, будь оно все проклято.
Он подхватил ее под худенькую попку, облаченную в его собственные
джинсы, притиснул к себе и пошел в
спальню, чувствуя руками только грубую ткань, и от мысли, что там, под этой
тканью, у него темнело в глазах.
И ничего она его не боялась. Он был прав, когда думал, что не может
напугать ее.
Она хотела его так же сильно, как он ее, и это было самое лучшее, что
она могла для него сделать.
Ни о чем не думать, ничего не анализировать, не вспоминать, не
сравнивать, как это было у него раньше, потому
что ничего подобного раньше не было. Она как-то в одно мгновение стала его
собственностью, его частью, его неожиданной
удачей.
Ведь бывает иногда так, что просто везет.
Не было никакой романтики. Потом, немножко опомнившись, он еще выругает
себя за это. Разве так соблазняют
девиц тридцатишестилетние опытные мужики?
Не было никакой игры. Разве он не знает, как важна и необходима
утонченная прелюдия?
Даже слов никаких не было. Он не мог заставить себя произнести хоть
что-нибудь внятное.
Ему не хватало времени. Никогда в жизни он еще так не спешил, боясь,
что весь его опыт и самообладание
подведут его.
Но и она спешила, он точно знал и чувствовал это, он не мог ошибиться.
Она рвалась вперед так же самозабвенно,
как и он, и не было на свете ничего лучшего, чем сознание этого.
Составив кулачки - один на другой - и пристроив их под подбородок, она
лежала на нем и смотрела ему в лицо.
Глаза у нее сияли.
Он пребывал в совершенном блаженном покое и в полном согласии с самим
собой. Жизнь была прекрасна.
Клавдия хихикнула.
- Ты чего? - спросил он. Говорить ему не хотелось. Так хорошо было
лежать, чувствуя ее во всю длину и остывая от
недавнего штурма.
- У тебя потрясающе глупое выражение лица.
- Я не могу сейчас сделать его умным, - сказал он. - На это требуются
силы, которых у меня нет.
Широкая, жесткая ладонь легла ей на попку и слегка ее сдавила. Клавдия
моментально покраснела. Он понял это,
даже не открывая глаз. Странное дело - ему, оказывается, очень нравилось ее
смущать.
- Как это у нас вышло? - спросила она, и Андрей почувствовал, как
шевелятся у него на груди ее волосы. - А,
Андрюш? Как?
- А почему у нас могло... не выйти? - спросил он и засмеялся, потому
что она опять смутилась. - Ты что?
Сомневалась в моих способностях?
Она шлепнула его по бедру.
- Ну... мы же не собирались... - Она сбилась и замолчала, и он открыл
глаза, серые, сытые и ленивые, как у кота. Она
собралась с духом и продолжала: - И ты... никогда... даже когда мы молодые
были... А я...
- А ты? - спросил он нежно.
Она разрушила свою пирамиду из кулачков, уткнулась мордочкой ему в
подмышку и вцепилась в его руку,
свободную от ее попки.
- Тебе доставляет удовольствие меня смущать? - почти сердито спросила
она из-под мышки.
- Огромное, - признался он честно. - Гигантское. Почему, черт побери,
он водил к себе совершенно чужих, не
нужных ему девиц, вроде этой... как ее... Галки, и женился на Жанне, и
валандался с ней, пока тихое бешенство не стало его
ежедневным состоянием, и ни разу в жизни даже не подумал о Клавдии, которая была
рядом?! Стоило только протянуть
руку. А он не протягивал и тратил время на невозможные, изматывающие отношения,
в которых он увязал и из которых
вынужден был потом выбираться, проклиная себя.
Я мог бы прожить с ней жизнь, вдруг понял он совершенно отчетливо.
Только теперь, наверное, уже... Что?
Поздно?
Он взял в горсть ее волосы - их было очень много, и они были
восхитительно рыжими - и спросил, стараясь, чтобы
вопрос прозвучал, как шутка:
- Почему ты никогда мне не говорила, что я тебе... нравлюсь?
И сам вопрос, и это слово - "нравлюсь" - были из какой-то совсем другой
жизни. Как из кино про
старшеклассников семидесятых годов.
- Хороша бы я была, - сказала Клавдия и перевернулась на спину, но руку
его не отпустила. - Ты меня в упор не
видел. Представляю, что бы с тобой было, если бы я начала объясняться тебе в
любви. Ты бы умер от смеха.
Я мог бы умереть, так и не узнав, что такое любовь Клавдии Ковалевой,
вдруг подумал он. Это было бы обидно.
Но это была слишком серьезная мысль, чтобы додумывать ее, лежа рядом с
ней на диване и радуясь тому, что
впереди у них еще вся ночь.
"Может, она и вправду меня любит? Нет, пожалуй, я не умру от смеха".
- Я только Тане сказала, - добавила Клавдия, подумав. - Да и то
случайно. После того дня рождения, на котором
была твоя Жанна.
- Что? - спросил он и, подсунув руку под ее затылок, приподнял голову
так, чтобы она смотрела ему в лицо. - Что
ты сказала Тане?
Она заметалась, судорожно пытаясь не смотреть ему в глаза, но он держал
ее крепко. У него были здоровенные
сильные ручищи с надутыми, как веревки, венами. Самые прекрасные руки в мире.
- Нет, ты отвечай, - приказал Андрей Ларионов, - Что ты сказала Таньке?
После какого дня рождения?
Пришлось отвечать.
- Она меня застукала в ванной, - призналась Клавдия обреченно. - У тебя
был день рождения, тридцать лет, и
пришла Жанна, на которой ты собирался жениться. Понимаешь, как будто жизнь
кончилась. Я у Тани ночевала, ну и...
плакала в ванной, а она меня застукала.
И я ей сказала. Мне пришлось ей сказать, иначе она от меня не отстала
бы...
- Что сказать? - потребовал он.
- Ну, что я... Я... - Она старательно пыталась выговорить это, но у нее
не получалось. Она вырвалась из его руки,
отвернулась и тогда выговорила: - Что я влюблена в тебя. Давно, всю жизнь.
Значит, Танька знала.
Его сестра знала, что Клавка влюблена в него, и за шесть лет ни слова
ему не сказала.
Кто еще знал? Мама? Папа? Павлов? Все, кроме него?
Ну, погоди, сестрица, приедешь ты из своего Сергиева Посада, я с тобой
еще поговорю по-родственному...
- Ты не пугайся, - попросила Клавдия. - Я, честное слово, не буду к
тебе приставать. И навязываться тоже не буду.
- Я не пугаюсь, - возразил он, досадуя на нее, что она может
заподозрить его в такой глупости, и потеснее прижал
ее к себе. Становилось холодно.
- Давай одеяло достанем, - предложил Андрей. - Ты не замерзла?
- Не-ет, - протянула она. - Ты очень теплый. Как печка.
Он засмеялся, но все-таки достал одеяло. И постелил простыню, и положил
подушки.
- Я думала, что этого никогда не будет, - сонно сказала Клавдия,
устраиваясь у него под боком. - Но я мечтала о
тебе, Андрюшка, как я о тебе мечтала...
- Нашла, о ком мечтать, - сказал он растроганно и натянул на нее одеяло
повыше. - Поспи.
- Мне жалко, - пробормотала она, засыпая, - мне жалко тратить время на
спанье. Это же в первый раз... и может
быть, больше никогда...
- Не выдумывай, - сказал он и поцеловал ее за ухом. И - не удержавшись
- еще и еще раз. - Спи.
Она ровно задышала ему в бок, и он почему-то опять вспомнил деда с
прадедом.
Небось они все придумали. Точно, это они. Два неугомонных старикана
подсунули ему Клавдию и заставили десять
лет бегать по кругу, как припадочная коза, чтобы в конце концов оказаться на том
же самом месте.
Единственно правильном месте, где они лежат, тесно прижавшись друг к
другу, и она ровно дышит ему в бок.
Клавдия проснулась от того, что рядом с ней что-то изменилось. Она
проснулась, очень свежая и прекрасно
выспавшаяся, и долго лежала, не открывая глаз и с удовольствием вспоминая сон,
который ей приснился. Под одеялом
было тепло, а вокруг холодно. У нее даже нос замерз, и она сунула его под
одеяло.
Сон был изумительный. Как будто Андрей Ларионов занимался с ней
любовью. И это было... необыкновенно. Не
зря она ждала так долго. Она, наверное, интуитивно знала, что Андрей из тех
мужчин, которых можно ждать сколько
угодно.
Зато уж когда дождешься, жизнь становится совсем другой. Особенной. Не
похожей на прежнюю.
Она забралась поглубже под одеяло. Может, удастся еще немного поспать и
она увидит продолжение? Как в
сериале.
Одеяло было легким и теплым и просто громадным, как десантный парашют.
Под ним слегка пахло Андреем и еще
чем-то, и Клавдия быстро открыла глаза.
Это было не ее одеяло. У нее такого отродясь не было. Это даже не
одеяло, а целая перина. И комната не ее. Она
села, придерживая на груди перину. Внутри ей было немножко больно, и она
наконец-то сообразила, что ей ничего не
приснилось.
Она в комнате у Андрея, на диване Андрея и под его одеялом.
Она охнула и зажала рот рукой. Господи, что она наделала?!
Ничего особенного. Просто только что переспала с Андреем Ларионовым.
Она посмотрела на часы. Начало второго.
Спала она от силы час.
Как же это получилось? Зачем они сделали это?! Ему-то ничего, он завтра
все забудет, а она как будет жить, зная,
что это такое - заниматься любовью с Андреем Ларионовым?! Как завтра она
вернется в свою пустую квартиру, к своему
Сене и капусте, как будет работать, зная, что больше никогда...
Она даже заскулила от ужаса.
Пусть бы все оставалось по-прежнему. Пусть бы она только мечтала о нем,
потому что, неосуществленная, эта
мечта не могла ее убить. Осуществленная, она была по-настоящему опасна.
Он ни в чем не виноват. Он пожалел ее, бедную и несчастную, прибежавшую
к нему среди ночи в мокрой и
грязной куртке, в джинсах, порванных на коленях, трясущуюся от страха и холода.
Он пожалел ее, как жалеют брошенных
собак и выносят им остатки от ужина, но мало кто берет их к себе, спасая понастоящему.
Клавдия выпрямилась на постели и, сколько могла, расправила плечи. Она
не станет навязываться. Она не даст ему
никакого повода для жалости. Один раз пожалел - и хватит. Она уберется из его
жизни, она никогда больше не напомнит
ему о себе, она...
- Я тебя разбудил? - приглушенно спросил он от двери.
Она сильно вздрогнула и оглянулась. Свет из коридора бил ему в спину,
поэтому она видела только силуэт -
широченные, в дверной проем, плечи, могучая шея, ежик волос на голове, рельефные
ноги.
- Прости, - сказал он, подошел и сел на диван. - Я не хотел. Я думал,
что тебя теперь пушкой не разбудишь.
Она молчала, и в темноте он не мог рассмотреть выражение ее лица,
поэтому он просто потянулся, легонько
толкнул ее на спину и навалился сверху.
- Я не могу дышать, - пискнула она.
- Я тоже, - признался Андрей и поцеловал ее. - Как, черт возьми, нам
теперь быть?
Он начал свои дьявольские поцелуи от макушки и уже дошел до шеи.
- Как нам быть? - переспросил он и поднял голову. Его глаза в темноте
казались совершенно черными. - Как нам
быть, если мы оба не можем дышать?
- Слезь с меня, - попросила она, боясь, что сейчас заплачет и убежит.
Все это было как в сказке. Все это было лучше,
чем в сказке.
Он чуть подвинулся, но Клавдию не отпустил.
- Я встал потому, что мне еще нужно поработать, - сказал он с
сожалением. - Если я засну рядом с тобой - все.
Пропала моя работа. А мне нужно, понимаешь?
- Понимаю, - ответила она осторожно. Он как будто извинялся или
оправдывался, и это ее смущало.
Теперь он целовал сгиб ее локтя, и она готова была плакать от
удовольствия. Ни в одной медицинской книге
Клавдия не читала, что сгиб локтя - это исключительно чувствительное место.
Потом он переместился на ее живот, и
оказалось, что живот тоже исключительно чувствительное...
- Перестань! - Она дернулась и попыталась освободиться. - Прекрати
сейчас же!! Перестань, я тебе говорю,
Андрюшка!
Он щекотал ее, а она хохотала и извивалась, пытаясь стукнуть или хотя
бы лягнуть его, но у нее не получалось. Он
был гораздо сильнее и как-то... ловчее, что ли.
Она уже почти не могла дышать, когда он отпустил ее и, опасаясь
возмездия, отпрыгнул от дивана, как очень
большой и тяжелый, но все же тренированный зверь.
- Лежать! - сказал он. - Лежать и спать.
- А ты? - спросила она, задыхаясь. - Ты будешь спать, стоя в коридоре?
- Я буду работать, Клава, - повторил он отчетливо. - Тебе придется к
этому привыкнуть. Жить со мной трудно. Я
или все время на работе, или все время думаю о работе. Конечно, иногда я о ней
забываю, - и он ухмыльнулся так, что
Клавдия покраснела в темноте, - но чаще все-таки помню. Постарайся уснуть. Я
тебя растормошил, конечно...
И он тихо прикрыл за собой дверь.
Она осторожно, как стеклянная, легла на диван, как будто боялась, что
стекло разобьется и драгоценные слова
вырвутся наружу, разлетятся и больше никогда не вернутся.
Он сказал - тебе придется привыкнуть.
Он сказал - жить со мной трудно.
Тебе придется привыкнуть. Жить со мной трудно.
Он собирается с ней жить?! Он хочет, чтобы она к нему привыкла?!
Она перевела дыхание и подняла к глазам руку, чтобы удостовериться, что
это действительно она и что она не
бредит. Потом пощупала перину. Рука была настоящая, и перина тоже казалась
настоящей.
Так не бывает, сказала она себе. Не бывает.
Так не бывает, но так есть.
Она полежит и тихонько все обдумает. Времени у нее полно, и Андрея, в
присутствии которого думать она
совершенно не способна, рядом нет. Она все-все обдумает и поймет.
Как он сказал?
Он сказал: привыкай. Жить со мной трудно.
- Я привыкну! - пообещала она вслух и сморгнула слезы, от которых
дрожал и двоился свет уличного фонаря.
Сосредоточиться было очень трудно. Нет, сосредоточиться было совершенно
невозможно. Такое неукротимое
чувство победы он испытывал в жизни всего раза два, и тогда, кажется, оно было
как-то бледнее.
Он не будет думать о Клавдии, которая лежит в двух шагах от него,
укрытая по шею его одеялом, теплая, сонная и
розовая от любви, которой они занимались с таким студенческим пылом.
Да нельзя об этом думать, черт тебя побери, если ты хочешь сегодня еще
заниматься работой! Или не хочешь?
Может, ну ее к бесу, эту работу, а? Сейчас я выключу свет, тихонько
открою дверь, заберусь под одеяло и...
Очень решительно Андрей Ларионов прошагал в выстуженную ванную и сунул
голову под холодную воду. Вода
была не просто холодной, вода была совершенно ледяной, и это немного помогло.
Вытирая полотенцем покрасневшую шею, он решил, что сейчас быстренько
прослушает кассеты, все обдумает, и у
него останется еще полночи на Клавдию. Часа три, не меньше.
Повеселев, он поставил чайник, насыпал в кружку растворимого кофе и
закурил.
А почему, собственно, три часа? Завтра, или нет, уже сегодня вечером,
она приедет из аптеки прямо к нему, и они
смогут заниматься любовью хоть всю оставшуюся жизнь, прерываясь только для того,
чтобы сходить на работу. Он не
отпустит ее домой. Убедить ее будет нетрудно, повторное нападение очень ее
напугало, она согласится пожить у него, а там
видно будет... Андрей самодовольно улыбнулся. Он сумеет ее убедить в чем бы то
ни было. Она в него влюблена. Эта мысль
доставляла прямо-таки чувственное удовольствие. Она в него влюблена уже десять
лет. У нее никогда не было мужа,
потому что она была влюблена в Андрея Ларионова.
Чувствуя, что нужно снова совать голову в раковину, он глупо помахал
руками. Почему-то ему пришло в голову
разогнать сигаретный дым, а то он помешает Клавдии спать. Она же не курит...
Он все время улыбался и, ловя в темном кухонном стекле свое отражение,
вдруг не узнавал себя. Ему не было
холодно, хотя он натянул только джинсы. Стена, к которой он привалился, приятно
холодила голую спину.
Не простыть бы, подумал он озабоченно, как будто думал не он, а кто-то
другой.
Чайник вскипел, и Андрей налил кипятка в кружку.
- Успокойся, - сказал он себе вслух и не узнал своего голоса. - Ты что?
В первый раз, что ли?
Но счет - в первый ли, во второй или в пятнадцатый раз - не имел
никакого значения, и он тотчас же почувствовал
это. Имело значение только то, что произошло, и то, что еще произойдет. Почему
же у него ушло десять лет на то, чтобы
догадаться, что ему нужна именно Клавдия Ковалева? Это было очень глупо потому,
что он уже спрашивал себя об этом и,
понятное дело, никакого ответа от себя самого не получил.
- Ладно, - сказал он себе, - давай поработай немножко. Раньше сядешь,
раньше выйдешь.
Наверное, Клава за стенкой решит, что он ненормальный. По ночам не
спит, а разговаривает вслух сам с собой.
Еще минуточку, попросил он себя жалобно. Только одну...
Он поставил на стол кружку, подкрался к двери в спальню и приоткрыл ее.
Клавдия спала, уличный фонарь
освещал ее диким синим светом. По крайней мере, она на месте. Он ничего не
придумал, и ему ничего не показалось.
Чувствуя себя идиотом, он захватил из большой комнаты "Панасоник" и
вернулся на кухню. Налил себе еще кофе и
достал из куртки кассеты.
Послушаем сначала, что там у Ирины...
Сигнал, шуршание пленки, рыдающий голос: "Ира, девочка, это Таня
Маркова, мы только что узнали о Сережке...
Если нужна помощь... Марков прилетит из Парижа только утром, мы сразу..." Андрей
прислонился затылком к стене и
прикрыл глаза. Сигнал, шуршание пленки. "Ирина Николаевна, это Лев Антонович,
директор школы. Мы с женой готовы
взять детей на время к себе. Перезвоните. Глубоко соболезную". Сигнал, шуршание.
"Ир, это я. Я не еду потому... потому..."
Сдержанный плач, какое-то движение. Андрей открыл глаза и покосился на аппарат.
"Я приеду, как только приду в себя. У
меня была дама из милиции, спрашивала про нас и про вас. Ничего особенного я ей
не сказала, да и говорить нечего, кроме
того, что мы все сто лет дружим... Ирка, я не знаю, что теперь делать. Прости
меня". Опять всхлипывания и короткие гудки.
Это нежная Мила Гольдина, все ясно. Сигнал, шуршание пленки. Продолжительное
молчание. Трубку повесили. "Ирина,
это Лидия Петровна. Ты должна немедленно вернуться в город. Если ты не способна
заниматься Сережиными делами,
пусть ими займется кто-нибудь другой, но я считаю, что твое бегство на дачу
просто неприлично. Академик Виноградов,
например, сегодня весь день искал тебя, чтобы выразить соболезнования. Кроме
того, мальчикам нельзя так долго
оставаться с твоими родными. Это их полностью дезорганизует". Короткие гудки.
- Вот сволочь, - пробормотал Андрей, не открывая глаз.
Сигнал, шуршание пленки. Долгое молчание.
"Ты получила по заслугам, сука. Все вы получили по заслугам. Особенно
твой гениальный муженек. Ты думала,
что всю жизнь сможешь упиваться его успехами и ни черта не делать? Жизнь еще
тебе покажет, какая ты мелкая, слабая,
никому не нужная дрянь. А как же теперь твои драгоценные детишки, которых ты
каждый год по два раза за границу
таскала? Придется в Москве сидеть, а? Ты его держала в своих ручках и думала,
что так будет всегда, и ничего у тебя не
вышло. И мне тебя не жалко, сука. И никому тебя не жалко. Таких сволочей никто
не жалеет. В электричках побираться
будешь, сука. Так тебе и надо".
Монолог оборвался, кончилось время, отведенное на один звонок.
Андрей перемотал на начало.
"Ты получила по заслугам..."
На слух невозможно было определить, женский голос или мужской. Скорее
действительно мужской, как и сказала
Ирина Мерцалова. Впрочем, нужно отвезти пленку Семенычу, авось, он чего
расслышит, чего не может расслышать Андрей
Ларионов.
Он прослушал запись еще раз, снова закрыл глаза и вытянул ноги. По
бессмысленности этот звонок мог быть
сравним разве что с попыткой украсть из "Мерседеса" пачку сигарет. Шума много,
поймают - бить будут, а смысла... Нет
никакого смысла. Чепуха какая-то. Вариантов, с точки зрения майора Ларионова,
могло быть только два - или это
настоящий убийца пытается ввести в заблуждение уголовный розыск, заставить
поверить, что смерть Сергея - это месть его
жене, или же звонил кто-то, не имеющий отношения к убийству, но люто
ненавидевший мерцаловскую семью. Звонил
просто так, ублажал собственную ненависть.
И пожалуй, в этом случае Андрей точно знал, кто это.
Если это убийца, то придется копать еще и связи Ирины. Чем черт не
шутит, может, все дело в ней, а не в Сергее.
Просто это такая изощренная месть. Психоз, что ли... Но в это майор Ларионов
верил мало, как и в то, что Мерцалова
задушили какие-то никому не нужные бандиты.
Но черт побери всех на свете бандитов, все это придется проверять, а
времени у него совсем нет.
Он поставил на голый живот остывающую кружку с кофе.
Нужно искать где-то совсем не там, где они ищут. Нужно завтра с утра на
свой страх и риск снимать ребят с
бандитов и начинать разбираться с Клавдией Ковалевой, которую неизвестно зачем
пасут день и ночь и еще регулярно
отнимают сумки.
Да. Сумки.
Для чего нужно два раза подряд отнимать у человека сумку? В первый раз
ее вернули. Это вообще клиника какаято.
Белые Столбы называется. Во второй раз почему-то не вернули. Почему? Почему
вернули первый раз и назавтра всю
процедуру повторили сначала?
Андрей, дотянувшись и чуть не свалившись со стула, поменял в
"Панасонике" кассету. Эта кассета была из дома
родителей Сергея Мерцалова. На ней было всего три сообщения. Два из них от
пациентов Мерцалова-папаши, третье - от
того самого академика Виноградова, которым свекровь попрекала Ирину. Дальше
только тихое шуршание пленки.
Зря ты старался, майор Ларионов. Все чисто. Даже если что и было,
аккуратные родители Мерцалова, конечно же,
все затерли. Зачем он врал? Зачем папаша Мерцалов врал, что у него не работал
телефон? Ну, соврал бы, что они ничего не
слышали, автоответчик что-то там такое записал, и ладно. В конце концов никто
никогда не докажет, что человек слышал
сообщение, если он говорит, что он его не слышал.
Андрей снова поменял кассету и сразу понял, что здесь ему повезло
больше. Сообщения были разнообразные и
явно более ранние, чем ночь, когда произошло убийство. Очевидно, у Петра не было
привычки затирать сообщения.
Мышиный писк, шуршание пленки, задыхающийся голос: "Петя, немедленно
возьми трубку. Слышишь? Петенька,
я прошу тебя, немедленно возьми трубку!"
Пауза. Андрей выпрямился и с изумлением посмотрел на "Панасоник".
"Петя, да где же ты?! Там что-то стряслось у Ирины. Сергей пошел с
собакой и не вернулся домой. Петя!
Перезвони нам, как только вернешься".
Этот задыхающийся, дрожащий, умоляющий голос принадлежит самой царице
Тамаре - Лидии Петровне
Мерцаловой?!
Андрей перемотал пленку.
"Петя, немедленно возьми трубку. Слышишь? Петенька, я прошу тебя,
немедленно возьми трубку! Петя, да где же
ты?! Там что-то стряслось у Ирины. Сергей пошел с собакой и не вернулся домой.
Петя! Перезвони нам, как только
вернешься".
Итак, Пети не было дома в ночь убийства. Вряд ли, услышав такое
сообщение от матери, человек спокойно
завалился бы спать дальше. Очевидно, телефон у него работает таким образом, что
автоответчик включается после
нескольких звонков, ведь Мерцалова несколько раз повторила, чтобы он взял
трубку, значит, была уверена, что он слышит.
Снова писк и тот же умоляющий, полный сокрушительной паники голос:
"Петенька, да где же ты?! Господи, там
что-то ужасное. Петя, я не могу тебя найти, твой мобильный не отвечает" Отец
поехал туда. Господи, Петя, что нам делать?!
Позвони немедленно, как только прослушаешь сообщение".
Отец поехал... куда?!
Это Гольдин поехал, а не отец Мер
...Закладка в соц.сетях
