Жанр: Электронное издание
idealman
... царила некая паника.
Дима изложил менеджеру целую историю о том, что хотел бы попробовать
вложить деньги в какие-нибудь ценные
бумаги, котирующиеся сейчас на бирже, но менеджер его едва слушал.
Диме было обидно, потому что он весь вечер потратил на добычу сведений
о ценных бумагах у своего давнего
приятеля, который уже года два работал брокером и в ценных бумагах все понимал.
В конце концов Дима не выдержал и спросил, что случилось.
- Да понимаете, наш генеральный сейчас в командировке, - доверительно
сообщил менеджер, - а мы только что
узнали, что умер один наш клиент. Сердце... Он председатель одной
благотворительной организации, которая тоже
вкладывала деньги в ценные бумаги.
- Крупный клиент? - спросил Дима, и в тоне его чувствовалось
корпоративное сочувствие.
- Крупный, - согласился менеджер с тоской. - Крупный и... давний. И
генеральный, как назло...
- А что за фонд? - спросил Дима. - Известный?
- Довольно известный, - согласился менеджер. - "Русский меценат"
называется, Они всякие благотворительные
акции проводят, концерты... Слышали, наверное, да?
- Какие солидные у вас клиенты, - сказал Дима, не имевший ни малейшего
представления - солидный клиент фонд
"Русский меценат" или нет.
Менеджер польщенно улыбнулся и предложил Диме ознакомиться со всеми
возможными вариантами обогащения
с помощью ценных бумаг. Чувствовалось, что ему до смерти хотелось выбежать из
комнаты и наконец поговорить с кемнибудь
обо всех невиданных и неслыханных событиях.
Вооружившись десятком различных рекламных бумажек о деятельности
компании "Интер трейдинг", Дима вышел
из бетонно-стеклянного офиса и втиснулся в телефон.
- Игорь, - сказал он, когда Полевой снял трубку, - а майора нет?
- Вечером будет, - сказал Полевой. - Передать чего?
- Основной клиент нашего друга Бойко, - сказал Дима, пытаясь говорить
так, как всегда говорил майор, - помер от
сердечного приступа. Вчера. Какой-то благотворительный фонд "Русский меценат".
Знаешь такой?
- Не-а, - сказал Игорь. - Да это очередная отмывочно-полоскательная
контора скорее всего.
- Как ты думаешь, сходить мне туда?
- Куда? - не понял Игорь. - В фонд?
- И в фонд, и к этому, который помер. Проясню, от чего он на самом деле
помер...
- Попробуй, - сказал Игорь задумчиво. - Попробуй. Вот интересные дела,
а? Еще и меценат помер... Только когда
пойдешь, придумай чего-нибудь поумнее, ладно? В том смысле, зачем пришел и все
такое.
- Ладно, - сказал Дима, слегка уязвленный. - Придумаю.
Он повесил трубку, кое-как вылез из будки и вытянул за собой портфель.
Эта деталь мужского туалета очень
мешала ему. Он не знал, как с ней обращаться, и все время боялся где-нибудь ее
оставить. Мама надерет ему уши, если он
потеряет этот треклятый портфель. Подумав об этом, он засмеялся и пошел к
машине. Адрес благотворительного фонда
"Русский меценат", записанный на бумажке, лежал у него в кармане.
Дача Сергея Мерцалова в Ильинском ничем не отличалась от окружающих ее,
точно таких же "новорусских"
домов.
Красный и розовый кирпич, башенка с флюгером, стеклопакеты, матовые
шары фонарей вдоль желтой дорожки,
засыпанный листвой газон. Дождь шуршал по опавшим листьям, барабанил в крышу
Андреевой машины, поливал
забытого на лужайке пластмассового коня.
При виде этого коня у Андрея стало противно в животе и очень захотелось
курить.
Ворота были открыты настежь, но на участок майор Ларионов заезжать не
стал, оставил машину по ту сторону
забора.
Может, все-таки покурить, пока его никто не заметил, подумал он
воровато. Или воздержаться?
Дверь распахнулась, и он увидел Ирину Мерцалову.
- Здравствуйте, - сказала она сквозь дождь. - Проходите.
Он был уверен, что женщина не может выглядеть страшнее, чем выглядела
Ирина Мерцалова в тот первый день,
когда Андрей ее увидел. Оказалось, что может. У нее было даже не бледное и даже
не синее, а изжелта-зеленое лицо с
коричневыми тенями вокруг глаз и висков. Как будто за два дня она заболела
какой-то тяжелой болезнью, и эта болезнь
вот-вот убьет ее. Волосы заложены за уши, как у девочки из приюта. Свитер
болтался и шевелился на ней так, как будто
внутри его никого не было.
- Что же вы остановились? - спросила она. - Дождь ведь. Проходите в
дом.
Он остановился потому, что ему было страшно. Страшно смотреть на нее,
страшно разговаривать, страшно думать
о том, что будет с этой женщиной дальше.
- Я иду, - сказал он глухо, - спасибо.
Он долго снимая ботинки в просторной передней. Такая вдруг навалилась
тоска, что он никак не мог с ней
совладать.
- Кофе будете? - спросила она издалека. - Впрочем, зачем я спрашиваю...
- Ирина Николаевна, - сказал Андрей, и собственный голос показался ему
фальшивым от избытка сочувствия. - Я
не смог вчера поговорить с вами потому, что ваша свекровь....
- Лидия Петровна - человек мнительный, - перебила Ирина. - Как
большинство врачей. Если вы хотите спросить, не
свихнулась ли я, то нет, не свихнулась. Садитесь. Я только забыла, как вас
зовут.
- Ларионов Андрей Дмитриевич, - представился он омерзительно-казенным
тоном.
Эта кухня вся была из желтого солнечного дерева. Деревянные стены,
деревянные полы, деревянные потолки,
лавки и стол. В глиняной пепельнице лежали запонки. Тяжелые, явно золотые
запонки с черным камнем. Очевидно, Сергей
когда-то снял их и бросил в то, что было под рукой. В пепельницу. Покосившись на
выпрямленную, как будто застывшую
спину, Андрей быстро вынул эти запонки и сунул на стеллаж, за книги. Подавая ему
пепельницу, она неизбежно нашла бы
их, и хотя бы от этого Андрей мог ее избавить.
- У меня же дети, - не поворачиваясь к Андрею, вдруг сказала Ирина
Мерцалова. Она равномерно мешала в турке
кофе. - Дети. Нет, я не свихнусь.
Кофе стремительно поднялся ноздреватой коричневой шапкой, перевалил
через край турки, залил плиту, загасил
газ.
- Я теперь все так делаю, - сказала Ирина. - Давайте лучше вы. Умеете?
Андрей молча вытер с плиты кофейные лужи, вымыл турку, снова насыпал
кофе и поставил его на огонь.
- Я только не очень понимаю, зачем вы это делаете? Она сидела за
столом, зажав коленями руки.
- Что? - спросил Андрей, глядя в кофейную черноту.
- Ищете кого-то. Время тратите. Его все равно не вернешь обратно. Вы
понимаете? Он ушел и сюда больше не
вернется. Все. Конец истории. Я опять забыла, как вас зовут.
- Андрей. Меня зовут Андрей Ларионов.
- Как вы думаете, мы с ним еще увидимся? - И посмотрела на Андрея с
заинтересованной надеждой, как
потерявшийся спаниель смотрит на человека, чем-то напомнившего ему хозяина.
Только одно ее интересовало, только об одном она думала неотвязно,
постоянно, истово... Как будто это думанье
могло что-то изменить.
- Я никак не могу понять, почему же он ушел? - Она потерла лоб, как
будто пыталась ответить на сложный
научный вопрос. - Почему он посмел уйти, когда он так всем нужен? И мне, и Ване,
и Грише, и... людям, которых он лечил?
А? Как вы думаете? Разве человек может позволить себе уйти, когда он так нужен?
- Он просто не смог остаться, - сказал Андрей, наливая кофе. - Выпейте.
- И еще я думаю о том, как я буду его ругать, когда увижу. - Она
блаженно улыбнулась. - Он даже представить себе
не может, как я буду его ругать! За все, что он со мной сделал. За то, что
бросил нас одних. За то, что дети еще маленькие,
они его просто обожают, а он?! Взял да и ушел... Вы верите в загробную жизнь,
Андрей?
Он смотрел ей прямо в лицо, внутри у него все корчилось от сострадания,
и глупо было в тысячный раз спрашивать
себя, почему это перестало быть работой.
- Мой дед был сельский священник, - сказал он. - В Фирсановке. А
прадед, отец моей бабки, всю жизнь служил у
Николы на Курьих Ножках. Тот вообще был батюшка, на всю Москву знаменитый. К
нему народ за сто верст шел за
советом и добрым словом. Бабушка рассказывала, что к нему даже Лев Толстой
обращался, пока в свое отступничество не
ударился...
Ирина слушала, как будто он рассказывал ей волшебные сказки о драконах,
феях и живой воде.
- Поэтому в загробную жизнь я верю, Ирина Николаевна, - продолжал он,
понимая, что ему повезло и он знает
теперь, как можно ненадолго сдвинуть эту женщину с ее чудовищных мыслей. - Я
верю в нее так же твердо, как в то, что
завтра снова будет восход, а сегодня вечером - закат. Иначе все это и вовсе
бессмысленно...
- Да-да! - сказала она почти человеческим голосом. - Вот именно! Если
нет, так это действительно совершенно
бессмысленно...
- Вы только не проговоритесь моим коллегам, - попросил Андрей. - Меня в
управлении засмеют.
- Нет, - сказала она, как будто и впрямь у них была теперь общая тайна.
- Не проговорюсь. Надо же, как вам
повезло. У вас в семье священники были. А у меня мама - кондитерша с "Красного
Октября", папа - инженер с ЗИЛа, и
никаких священников. И никаких надежд. Маме плохо все время... Отец в ванной
запирается и плачет. Ребята тоже чуть что
- ревут. Не столько от горя, сколько от того, что понять ничего не могут, где
отец, где мать, где прежняя хорошая жизнь,
почему мы в отпуск не едем...
Она замолчала надолго. Андрей не хотел ей мешать.
- И мне совсем не с кем поговорить про него, понимаете? - сказала она,
глядя на Андрея с надеждой. - Моя сестра
кое-как управляется с родителями и детьми, своими и моими. Свекровь...
- Я видел вашу свекровь, - перебил Андрей осторожно. - Я все про нее
понимаю.
- Да? - спросила Ирина. - Ну, тем более. Мила Гольдина приехать и
сидеть со мной не может. У нее тоже дети, да и
вообще она человек очень... нежный. Слишком нежный... Поговорите со мной,
пожалуйста. Поговорите со мной о Сереже.
Вы не бойтесь ничего, я про все вам расскажу, просто мне нужно, чтобы кто-нибудь
со мной о нем поговорил. Пусть даже
вы.
"Пусть даже я, - подумал Андрей. - Пусть".
- Вы поэтому просили меня приехать? - спросил он, как будто пытаясь
нащупать твердую почву в зыбкой болотной
топи.
- Нет! - сказала она. - Не только поэтому. Сейчас, одну минуточку...
Она вышла и быстро вернулась.
- Вот, - сказала она и протянула ему маленькую кассетку. Две точно
такие же лежали у него в кармане джинсов.
- Что это? - спросил он изумленно.
Что за чертовщина? На сегодня с него вполне хватит кассет, своих и
ворованных.
- Это я услышала вчера вечером. Дома, в Москве. Понимаете, все звонят
каждую минуту - и родственники, и
пациенты, и кто занимается Сережиными бумагами, и... - она запнулась, -
похоронами. Я не подхожу к телефону. Я потом
буду подходить, - вдруг прошептала она, оправдываясь, - но сейчас - не могу.
Андрей взял кассету.
- Там говорят, что я - сука и что я получила по заслугам, - продолжала
Ирина ровным голосом. - Вы потом
послушаете, хорошо? Не здесь. Это можно сделать не здесь?
- Можно, - сказал Андрей мрачно. - Голос мужской или женский?
- Голос... не знаю. Скорее мужской. Какой-то он непонятный, этот голос.
- Вам угрожают?
- Нет, что вы! - сказала она удивленно. - Говорят, что просто я
наказана недаром. Как вы думаете, Андрей, его
могли убить из-за меня?
- Что за ерунду вы несете, Ирина Николаевна! - сказал Андрей с досадой.
- Вы лучше знаете что мне скажите...
- Что? - спросила она с проблеском интереса.
- Почему пятнадцать лет назад, когда вы поженились, вы прожили у свекра
со свекровью всего два месяца, а потом
переселились в общежитие? Чего вам в апартаментах-то не жилось?
Это было как раз то, что нужно. От воспоминаний она даже покраснела
слегка.
- Ой, ну что вы... У них совершенно необыкновенная семья. Такая...
аристократическая, докторская семья, а я была
совершенная дурочка и простушка. Папа инженер, а мама кондитерша. Когда я
впервые поговорила с Лидией Петровной,
мне показалось, что это чуть ли не преступление, иметь таких... простых
родителей. Я даже стала их стесняться, понимаете?
Ну, и конечно, она очень быстро указала нам на дверь. Мы обижались сначала, а
потом перестали. Как Сережа говорит,
хорошо, что выгнали, я от этого только злее стал... А потом он очень быстро в
гору пошел. То есть мы по-настоящему
тяжело жили недолго. Лет... пять, пожалуй.
Пять лет, всего ничего, подумал Андрей. Подумаешь, пять лет в общежитии
на две стипендии!
- Он подрабатывал. И я тоже подрабатывала. И мои родители нам все время
давали какие-то деньги. Нет, с голоду
мы не умирали, но бедствовали, конечно. Все это в последние годы только
появилось - и дом, и квартира, и отпуска за
границей. Господи, как же я люблю поехать в отпуск! У нас каждый отпуск, как
медовый месяц. У вас есть жена, Андрей?
Очевидно, она забыла, что он и есть тот самый бывший милицейский муж,
который ничем ей не помог.
- Нет, - сказал он. - Мы развелись давно.
- Нет, - сказала она. - Это не то. Тогда вы вряд ли меня поймете.
Он понимал ее.
Он как раз и мечтал о том, чтобы у него была именно такая семья. Чтобы
пятнадцать лет - как один день. Чтобы
каждый отпуск - как медовый месяц. Чтобы поругаться - а потом бурно помириться в
постели. Чтоб непременно был
толстый щенок по имени Тяпа. Чтобы прийти ночью с работы, обнять ее и ни о чем
не думать, и знать, что ты - самый
важный, самый главный, самый нужный человек. Что без тебя пропадут. Что тебя
ждут, любого и всегда. Что ты - центр
маленькой и бесконечно громадной собственной вселенной.
Мужчина, отвечающий за все. За женщину, за детей, за дом, за работу. За
собственную вселенную.
Без "неумения жить в социуме". Без нескончаемых разбирательств, кто
прав, кто виноват. Без грандиозной
теоретической базы, подведенной под очередной отказ от секса. Без всей этой
ерунды, что замучила его во время его
недолгого брака.
Не то чтобы он мечтал как-то конкретно. Просто думал иногда. Может, и
впрямь они были похожи с Сергеем
Мерцаловым, и именно поэтому это больше не было работой?
Но у Сергея-то как раз была собственная вселенная. А у Андрея нет и не
было ничего подобного.
- Сейчас я вам покажу... - Она поднялась из-за стола и пошла гостиную,
отделенную от кухни низкой широкой
деревянной стойкой с резными колонками.
Андрей внимательно следил за ней, боясь, что она налетит на стул и
упадет или упрется в стену и не будет знать,
как повернуть обратно.
- Вот, - она вынула из комода несколько альбомов и положила их перед
Андреем. - Это наши фотографии. Здесь,
конечно, только часть, в основном все дома, в Москве. Мы много фотографировали
друг друга, даже когда камера
появилась. Ну, такая, знаете, для съемок. Зато здесь старые фотографии. Детские,
его и мои. Свадебные наши тоже, помоему,
здесь, хотя там особенно нечего смотреть. Мы такие глупые были и
молодые...
Альбомы действительно были старые, очень непохожие на современные
целлофановые книжки с розами или
яхтами на верхнем листе. Это были настоящие альбомы для фотографий, упитанные,
бархатные, с вытертым золотым
тиснением на крышке. Андрей наудачу открыл один из них. Вихрастый мальчишка с
удочками и ведерком серьезно смотрел
в объектив. За ним рябило мелкой волной какое-то озерцо.
- Это на даче. А это в школе. Кажется, это Сережа в третий класс пошел.
Это его в пионеры принимают, а это уже
институт.
Маленького Сергея Мерцалова в альбоме было совсем мало, и на всех
фотографиях он был серьезен и задумчив.
Интересно, над чем он тогда так напряженно думал?
Попалась еще какая-то старая открытка с женщиной необыкновенной,
неестественной красоты и еще открытка с
лютиками и ромашками - поздравление маме с Восьмым марта...
Потом начались развеселые студенческие лица, лаборатории, белые
халаты...
- Это мы около трупа снялись, - сказала Ирина. - В анатомичке. Нас
тогда это страшно веселило.
Она не смотрела на фотографии, но почему-то точно знала, что именно
Андрей смотрит. Нет, это невозможно.
Андрей закрыл альбом. Они помолчали.
- Он... хороший врач? - спросил Андрей, пропустив слово "был".
- Да, - сказала Ирина. - Очень хороший. Он классный хирург прежде
всего, это нечасто встречается. Конечно,
собственную научную школу он не создал, но я уверена, что создал бы, если бы у
него хватило на это времени. Ему же
нужно зарабатывать, а не только заниматься чистой наукой. На чистой науке мы бы
очень быстро протянули ноги. Хотя в
мире его знают и уважают, не только у нас... Он увлекался часто, но не так,
чтобы это вредило делу... Я его всегда за это
ругала. Разве можно так бешено, безумно увлекаться?
- Чем? - спросил Андрей осторожно.
- Новыми теориями, идеями, методами лечения. Но он... гений. - Она
улыбнулась. - Гениям свойственны всякие
штуки, недоступные нашему пониманию.
- Почему брат ушел из его института, Ирина Николаевна? Ведь он начинал
работать у него?
- Ушел?! - Ирина посмотрела на Андрея с изумлением. Теперь она
разговаривала, как совершенно нормальный
человек. Теперь она говорила о том единственном, что было ей интересно. О том
единственном, о чем вообще могла
говорить. - Да Сережка выгнал его! Вы разве не знали? Это все знают!
Андрей вдруг понял, что она вряд ли отдает себе отчет в том, с кем
именно разговаривает. Ей было все равно. Лишь
бы - о муже. Лишь бы на несколько секунд обмануть себя. Вернуть его, хотя бы
просто в разговоре с посторонним
человеком.
- Нет, - сказал Андрей. - Я не знал.
- Ну господи, ну конечно, он его выгнал. Петя - очень сложный человек.
Они все сложные, Мерцаловы, а Петя,
наверное, самый сложный... Он учился не бог весть как, а когда Сережа его взял,
он решил, что можно вовсе не работать.
Он, видите ли, думал, что Сережа его возьмет на место Гольдина, но это же
идиотизм! Гольдин в медицине двадцать лет,
специалист замечательный, они с Сережей отличная команда, и Петя здесь, в общемто,
совсем ни при чем...
- И он его уволил? - спросил Андрей.
- Да, - подтвердила Ирина. - Это было ужасно. Лидия Петровна, по-моему,
Сережке так этого и не простила. Они с
нами год не разговаривали после этого... А Сережа переживал. Очень.
- Что он переживал?
- Ссору. - Она вся была там, в этих воспоминаниях, которые раньше,
наверное, были не самыми приятными, а
теперь казались ей чудесными. - Он же... Для него семья была всем на свете. Он
готов был умереть за них. За нас... Он
принадлежал к совершенно особенному типу мужчин, я вам говорю как психолог. Он
был просто помешан на семье. Все,
что он делал, он делал для того, чтобы его семья была самой лучшей. Самой
крепкой. Чтоб ни мы, ни родители ни в чем,
боже сохрани, не нуждались. Кстати, у таких мужчин не бывает друзей. И у Сережки
нет никаких друзей, кроме Гольдина.
Не сойдись он с Гольдиным на работе, у него вообще никого не было бы... Налейте
мне еще кофе, Андрей.
- Может, вы поесть хотите? - спросил Андрей, чувствуя себя кретином. -
Приготовить?
- Поесть? - переспросила она. - Нет, я не хочу есть. Может, вы хотите?
Господи, а я даже не предложила...
Боясь, что она вот-вот вернется из своего счастливого мира в реальный,
он торопливо уверил ее, что есть не хочет.
- А что было потом? - спросил он. - После того, как он уволил Петю?
- Он сам его и пристроил к Тихонову, в Медицинский центр. Рядовым
врачом. Ну, у Пети не было выбора, и он
согласился. Пришлось работать, конечно. Но отношения стали... хуже. А Сережка
очень это переживал. Очень.
Андрей бесшумно встал и подошел к желтому холодильнику.
Ты не святой Серафим, сказал он себе. Успокойся. Садись и слушай, что
говорит тебе вдова потерпевшего. Садись
сейчас же.
Он вытащил из холодильника копченую колбасу и вялый огурец. Огурец он
помыл, а колбасу нарезал тоненькими
лепесточками.
- Он, знаете, все время пытался им доказать, что они могут им
гордиться. Несмотря на то, что они были
недовольны его женитьбой и тем, что он Петю выставил... - говорила Ирина. - Он
был просто чудовищно внимательный
сын. Я ревновала его ужасно. Он тратил на родных столько денег, что на них мы
вполне могли бы купить замок в Гааге...
- Почему именно в Гааге? - спросил Андрей. Хлеба не было, но он нашел
открытый пакет с хрустяшими хлебцами.
Он навалил на хлебец колбасы и огурец и сунул ей в руку. И, тоскуя от
собственной неуклюжей услужливости, подогрел
кофе.
- Ешьте и пейте, - сказал он, втискиваясь за стол. Она послушно
откусила.
Когда она ела в последний раз?
Когда ее муж приехал домой и велел ей собираться к теплому морю? Или
позже, когда они уложили детей и пили
чай перед телевизором?
- Да он так острил все время. И все время почему-то про Гаагу. Он был
там однажды. Его ван Вейден приглашал.
Ну вот. И всех его усилий все равно было мало. Все равно он делал что-то, что не
позволяло ему стать "идеальным сыном".
Вот на мне женился. Петю уволил. И так далее... Господи, он так хотел, чтобы они
его любили, а они им... пользовались.
Слезы полились сразу и так обильно, что ей пришлось поставить чашку и
прижать руки к глазам. Слезы текли изпод
ее сжатых пальцев и капали с подбородка.
- Он так хотел, чтобы его любили... Я любила, конечно, его за всех.
Если бы он только знал, как сильно я его
люблю... Я ему каждый день говорила, как я его люблю. Он меня просил: расскажи,
как ты меня любишь, и я рассказывала.
В общежитии было холодно, мы лежали под тремя одеялами и все равно мерзли, и я
рассказывала ему, как я его люблю.
Мне было всего двадцать лет, но и тогда я понимала, какой он одинокий, страшно
одинокий мальчик. Он так и не стал для
них своим, а он так старался. Господи, как он старался... Он все время искал им
какие-то подарки, он приглашал их на все
банкеты, покупал им мебель...
- Кому - им? - спросил Андрей осторожно. - Родителям?
- Ну конечно, - кивнула она с горечью. - И ничего не помогало. Он даже
сказал как-то, что никакими деньгами тут
не поможешь, и званиями, и успехами...
- У него были вы, - сказал Андрей. - И дети. Этого должно было
хватить...
Она взглянула на Андрея и, кажется, даже улыбнулась.
- Спасибо, - сказала она. - Вы добрый и все хорошо понимаете. Конечно,
когда появились мы, все это стало не
таким острым. В нашей любви он никогда не сомневался.
- Вы... доверяли ему? - спросил Андрей.
- Что значит - доверяла? - не поняла она. - Как человеку? Как врачу?
- Как мужу, - бухнул Андрей, ожидая чудовищного всплеска эмоций. У него
засосало под ложечкой. - Он был вам...
верен?
Ничего не произошло. Она смотрела точно так же, очень благодарная ему
за то, что он разговаривает с ней о муже.
И лицо не дрогнуло. И голос не изменился.
- Как он мог быть мне не верен? - спросила она и, кажется, даже
повеселела. - Вот и видно, что вы разведены. У вас
собственный отрицательный опыт. Или... - она улыбнулась. Совершенно точно:
теперь она улыбнулась. - Или вы узнали
про... Элю. Угадала?
- Угадали, - сказал Андрей.
Может, она все-таки не в себе? Найти спиртного? Вызвать врача?
- Эля - Петина любовница, Андрей. И всегда была Петиной любовницей.
- Так, - сказал Андрей и закурил. - Понятно.
- Тогда, давно, именно Петя уговорил Сережу взять Элю на работу. Петя
был в нее влюблен, хотя сперва, на
курорте, ей нравился Сережка, и это было очень смешно. Так она на нем висла...
Господи, да она была совсем девочка, лет
девятнадцать! Ну, двадцать, может быть. А Сережа в таких вопросах был
удивительно толстокожий. Он никогда ничего не
замечал или не хотел замечать. Может быть, поэтому мы как-то удачно избежали
обычных скандалов и ссор, которые
бывают, когда люди не доверяют друг другу... Он никого не замечал.
Хотя были девицы, которые... Которым он нравился, так, скажем. Молод,
богат. Длинный, тощий, дорого одетый. -
Она улыбнулась, легко и любовно. - А Пете эта девочка сразу понравилась, и она
как-то быстро взяла себя в руки и
перестала за нами бегать. Уезжали они уже вместе с Петей, он ее провожал. И в
Москве все развивалось очень бурно. Потом
она ему надоела, и он ее бросил. Она осталась одна с ребенком и быстро поняла,
что сможет тянуть из Сережи деньги.
Сережа чувствовал себя ответственным за всех. За всю семью. За Петю особенно,
ведь он его младший брат. Ну вот он и
содержал ее и племянника. Петин ребенок - Сережин племянник, понимаете?
- Понимаю, - согласился Андрей. Оказывается, святым Серафимом оказался
вовсе не Андрей Ларионов, а Сергей
Мерцалов.
- Они очень из-за нее ссорились. Сергей считал, что, если уж получился
ребенок, непременно нужно жениться. У
него, конечно, были несколько... консервативные взгляды. А Петя не хотел ни в
какую. И родители не хотели.
- А Эля?
- А Эле это было очень удобно. Вряд ли Петя смог бы давать ей столько
денег, сколько Сережа. Он чувствовал себя
виноватым и денег давал много... Он все время пытался заставить их выяснить
отношения и пожениться. Он понимал, что
не сможет везти на хребте еще и Петину семью до бесконечности. Но у него не
получалось...
- Вы не знаете, он не был у нее в тот... день? - спросил Андрей.
Так. Нужно быстро нарисовать картину заново. Это все меняет. Абсолютно
все.
- Был, конечно, - сказал Ирина. - Он к ней поехал из министерства. И
звонил мне с мобильного, но у меня был
пациент, и я трубку не взяла.
- А зачем он к ней поехал?
- Деньги повез, зачем же еще? Осень началась. Наверное, ребенку
понадобились вещи какие-нибудь. Или Эле... -
Она улыбнулась презрительно.
- А Петр не приезжал к ней в тот день, не знаете?
- Нет, - она покачала головой. - Сережка не говорил ничего. Наверное,
не приезжал. Он редко у нее бывал. Его
раздражало, что Сережка пристает к нему с какой-то бабой... Несмотря на то, что
у этой бабы от него ребенок...
- Так, - сказал Андрей. - Так.
Ему нужно было быстро все проверить.
- Ирина Николаевна, вы здесь останетесь или в Москву вернетесь?
- Я пробуду здесь до пятницы, - ответила она твердо и взглянула Андрею
в глаза. - В пятницу Сережины похороны.
Вы придете?
День клонился к вечеру, и от холода и дождя очень хотелось спать.
Клавдия деликатно зевнула в воротник свитера.
Аптечная бабулька Наталья Ивановна, пришедшая сегодня без подруги, улыбнулась ей
из-за стеллажа с косметическими
препарата
...Закладка в соц.сетях
