Жанр: Электронное издание
fantom
...миротворенно повернулся на другой бок и поуютнее завернулся в одеяло с твердым
намерением доспать.
Намерение свое я осуществил, но через какое-то время проснулся уже от
других звуков: мне послышался
плавающий, бьющий по нервам звук милицейской сирены. Не успел я подумать, что
подобные слуховые галлюцинации
являются прямым следствием моей работы над книгой о милиции, как в открытое окно
влетели голоса. Слов я не разобрал,
но интонации показались мне испуганными и тревожными. В течение нескольких
секунд физическая лень истошно
боролась во мне с любопытством и позорно проиграла битву: я откинул одеяло,
сделал два шага к окну и выглянул. По аллее
от корпуса в сторону домика для техперсонала быстрым шагом шли дежурный врач и
две медсестры, а за ними, чуть
поодаль, семенила группа обитателей санатория. Я бросил взгляд на часы -
двадцать пять минут седьмого. Значит, и в
самом деле что-то случилось, и крик тот страшный, душераздирающий мне не
послышался, он разбудил многих, не одного
меня. А спустя полчаса подвалили стражи порядка.
А что? Не пойти ли и мне вместе со всеми? Не так интересно, что там
случилось, как любопытно посмотреть на
работу милиции вживую, на реальном, а не киношном месте происшествия. Для книги
пригодится. Как следовало из
собранных мною материалов, такого рода фактуры у меня не было, а ведь это может
оказаться любопытной изюминкой,
тем, что я называю "розочкой на торте". Тесто для торта есть, а вот крема для
розочек пока маловато.
Быстро натянув джинсы и джемпер, я спустился вниз и зашагал в ту же
сторону, куда ушла основная группа. Так и
есть, все они толпились перед входом в знакомый трехэтажный домик, белые халаты
перемешались с милицейской формой
и гражданской одеждой. Одно из окон на первом этаже распахнуто настежь и
вызывает повышенное внимание
присутствующих, среди которых я заметил Риту, до невозможности хорошенькую
медсестру своего отделения, которая в
каждое дежурство отчаянно строила мне глазки, что, как мне казалось, давало мне
право на приватную информацию.
- Ритуля, - я аккуратно взял ее за предплечье и потянул в сторону, -
что случилось?
- Фомич с Мишей водкой отравились, - шепотом сообщила Рита, не сводя
испуганных глаз с распахнутого окна. -
Насмерть. Представляете, Андрей Михайлович? Тамара пришла рано утром, кухню
открыла, чтобы завтрак готовить,
остальные повара подтянулись, а грузчика нет, некому продукты из холодильника
притащить, ну она и пошла Мишку
будить, думала - проспал. Мишка-грузчик на первом этаже живет, она в окно
заглянула - а там... Ой, ужас! Она как
закричит, весь санаторий перебудила.
- Ну, положим, не весь, всего-то человек двадцать, - машинально ответил
я, пытаясь совладать с тоскливо
сжавшимся сердцем. Фомич... Только вчера вечером я разговаривал с ним, а сегодня
его уже нет. Господи, ну зачем он пил
вместе с грузчиком какую-то паленую водку, ведь вчера я подарил ему целых три
бутылки высококачественного продукта!
Пожадничал, хотел хорошую водочку сам выпить, ни с кем не делиться? Или до более
торжественного случая берег? А
может, тут что-то другое?
- А откуда известно, что они именно водкой отравились? - спросил я
Риту. - Может, их убили?
- Да ну что вы, Андрей Михайлович, кому они нужны, два алкаша? И крови
нет, я сама видела, я в окно
заглядывала. Лица синие, почти черные, распухшие, и рвота на полу. Типичная
картина острого отравления. А на столе
бутылка и закуска какая-то.
- Какая бутылка?
Вопрос пришел мне в голову неизвестно откуда, я так и не понял, почему
задал его. Но услышать ответ мне отчегото
хотелось.
- Ой, да я не знаю, - отмахнулась Рита, по-прежнему глядя не на меня, а
на суету перед крыльцом домика. - Я как
лица эти страшные увидела, так больше ни на что уже не смотрела.
- Откуда же ты знаешь, что бутылка стояла?
- Да все говорят.
- Кто - все? - не отставал я.
- Ну кто заглядывал... У кого нервы покрепче, тот и рассмотрел. Ой,
смотрите, выносят!
Смотреть я не хотел. Вернее, хотел, но не на мертвых Фомича и Мишу, а
на то, что стояло на столе, за которым они
выпили свою последнюю рюмку. Мне казалось жизненно важным посмотреть самому и
убедиться, что несчастные
отравились не той водкой, которую Фомич вчера взял у меня. Да нет же, нет, не
могло этого быть, никто не будет дарить
мне фальсифицированную водку. Этого просто некому сделать. Люди, которые
поздравляют меня с днем рождения, не
забулдыги и не бомжи, они покупают напитки в проверенных местах, в дорогих
магазинах или привозят из-за границы. И
потом, кому придет в голову фальсифицировать напитки, которые в силу своей
немалой стоимости продаются редко?
Левый товар всегда дешевый, потому что деньги делают на больших объемах, а какой
смысл вкладывать силы в подделку
водки, если ее покупают раз в неделю, а то и реже?
Тела погрузили в санитарную машину, и я подошел поближе с намерением
заглянуть в окно.
- Вам что? - строго спросил меня грузный милиционер в форме с погонами
старшего лейтенанта, пресекая мою
попытку удовлетворить свое любопытство.
- Можно посмотреть? - неожиданно робко попросил я.
- Нечего там смотреть, - отрезал тот и многозначительно добавил: -
Место происшествия. Не мешайте.
- Я не буду мешать, я только хочу посмотреть, какой водкой они
отравились.
- Зачем? Нехорошо. Люди погибли, а вы интересуетесь. Отойдите.
- Тогда вы хотя бы скажите мне, какой водкой они отравились. Хочу
знать, какой сорт покупать нельзя. А то вдруг
я тоже...
Пузатый старлей презрительно оглядел меня с головы до ног.
- Такие, как вы, в таких местах не отовариваются, - изрек он. - Так что
не волнуйтесь, вам ничего не угрожает. И
вообще, с чего вы взяли, что они водкой отравились?
- Все говорят, - повторил я слова медсестры Риты.
- Кто - все? - на этот раз старлей повторил мой собственный вопрос, и,
несмотря на трагизм ситуации, мне стало
смешно.
- Те, кто заглядывал в окно.
- Никогда не верьте тому, что говорят, пока сами не увидите.
- Они что же, не отравились?
- Нет, почему, отравились, - мне показалось, что эти слова милиционер
произнес с каким-то особым
удовольствием, словно речь шла о его злейших врагах. - Только не водкой, а
коньяком.
- Коньяком?!
- Ага, "Хеннесси". Уж не знаю, из какой лабуды они эту отраву гнали,
но, видно, ядреная получилась штука.
Бутылка едва начатая, по первому стопарю приняли - и с приветом. Даже на помощь
не позвали, сначала блевать начали, а
потом и задохнулись. Да козлы же, мать их так, ну видят же, что бутылка без
акцизной марки, значит - паленая, значит,
любая гадость может быть налита, так нет же, покупают, радуются, что по дешевке,
- в сердцах бросил старлей и тут же
напустил на себя вид деловитый и озабоченный. - Все, гражданин, идите отсюда, не
мешайте.
Вот, стало быть, как... Не пожалел Фомич коньячку для Миши, принес с
собой подарок известного писателя,
похвалился, наверное, что бутылка из международного аэропорта, из магазина
"дьюти-фри". И как же это понимать
прикажете? Либо действительно кто-то из поздравляющих лажанулся и купил мне в
подарок фальсификат, либо... Да, либо
коньяк был специально отравлен. Мой любимый сорт. Я бы наверняка выпил его, если
бы не травма головы и не запрет
врачей. Потому и нет акцизной марки, ее наверняка повредили, когда вливали или
всыпали внутрь яд, вот и сняли ее совсем
и все ее следы стерли. А может, и в самом деле, бутылка из аэропорта, тогда
коньяк на сто процентов не может быть
паленым. Он может быть только отравленным.
Я отошел подальше и присел на лавочку. На ту самую, где вчера вечером
сидел Фомич. Нет, больше никак не
получается убеждать себя в том, что звук выстрела мне почудился. Пора взглянуть
правде в глаза и признать, что меня
хотели сначала застрелить, потом отравить. Одним словом, кто-то очень хочет меня
убить. И понять, кто и почему, я смогу
только в том случае, если сам все вспомню. Потому что при моей проклятой
скрытности и привычке к одиночеству нет ни
малейшей надежды на то, что мне кто-нибудь все расскажет. Никто мне ничего не
расскажет, никто ничего не знает. Знаю
только я сам. Но где я, тот Корин, который прожил год и девять месяцев с июля
девяносто девятого до апреля две тысячи
первого? Я там, за высокой каменной стеной, окружившей маленький участок
размером в двадцать один месяц и десять
дней. И я, Корин, стоящий по эту сторону стены, не могу до себя докричаться, не
могу ничего спросить и получить ответ, я,
как бессмысленная маленькая шавка, бегаю вокруг этой высокой гладкой стены и
наивно пытаюсь взобраться по ней
наверх, чтобы увидеть, что там, по ту сторону. Но ничего у меня не получается.
Ну что ж, решение принято. И я немедленно начну воплощать его в жизнь.
ГЛАВА 7
Я называл его Бегемотиком. Или - по настроению - Бегемотищем. Или
просто Бегемотом. Нет, в самом деле,
трудно найти на нашей планете человекообразное существо, до такой степени
похожее на это животное. Найти-то трудно, да
вот мне удалось. Вернее, не мне, а Мусе Беловцевой, которая вообще-то всегда
найдет все, что угодно, для нее нет
неразрешимых задач.
Три недели назад я принял решение прекратить прятаться от
неустраивающих меня выводов, которые неумолимо
вытекали из неустраивающих меня мыслей. Меня хотят убить, и пора уже перестать
валять дурака и с милой улыбкой
засовывать голову в песок в надежде на то, что все как-нибудь само рассосется и
обойдется. Если бы не мое великодушное
обещание на халяву напоить Фомича, умереть пришлось бы мне. А вместе со мной - и
еще кому-нибудь, потому как я всетаки
не алкоголик и в одиночку не пью, даже и свой любимый "Хеннесси".
Пришлось вспомнить добрые советы Голой Мексиканской Собачки Эммы -
моего лечащего врача - и обратиться к
психоаналитику. Коль мне не удалось восстановить память собственными усилиями,
буду обращаться к специалисту.
Поговорить на эту тему с Эммой мне даже в голову не пришло, за много лет я
привык, что все мои проблемы решает Муся,
вот ей я и поручил найти мне хорошего психоаналитика, который, к тому же, не
будет настаивать на том, чтобы я побежал к
нему в кабинет, а посещал бы меня здесь, в санаторной клинике.
Честно признаться, после смерти Фомича и грузчика я еще пару дней
колебался. Есть у меня такая особенность:
быстро принимаю решение, но если так случится, что нет возможности выполнить его
немедленно, сию же секунду, пока
еще в запале и не приступил к тщательному обдумыванию - потом наступает период
сомнений. Поскольку, решение
принято ранним утром на скамейке возле домика техперсонала и до приезда Муси
прошло несколько часов, я успел как раз
впасть в привычные для меня размышления.
Разумеется, весь тот день я провел в разговорах об отравлении Фомича
подаренным мне коньяком и беспрестанно
долбил Мусю с требованиями вспомнить, кто именно принес бутылку. Но Муся только
растерянно моргала, горестно
вздыхала и огорченно повторяла, что вспомнить не может. Дарящие шли сплошным
потоком, и то, что они приносили, мой
агент сразу же раскладывала на три кучки: цветы - в наполненное водой ведро,
пакеты и свертки - на диван, бутылки - в
коробку. Кроме того, она несколько раз отлучалась, бегала в положенное рядом с
офисом кафе перекусить, отъезжала
примерно на час, чтобы встретиться с автором и взять у него исправленную
рукопись, ездила на бензозаправку. В ее
отсутствие подарки поступали через секретаря, которая, следуя полученной
инструкции, принимала "товар" и раскладывала
в ведра, на диван и в коробку. Муся пообещала спросить у своей сотрудницы,
может, она обратила внимание на
безакцизную бутылку.
На следующий день моя Кошечка-Гепард принесла два известия, одно
плохое, другое - очень плохое. Плохие
известием было то, что девушка-секретарь насчет коньяка "Хеннесси" ничего не
вспомнила. Очень же плохим известием
было сообщение о трагической смерти генерала Маслова, того самого Маслова, с
которым я где-то ухитрился
познакомиться, который снабжал меня взрывоопасной информацией и которого я
совершенно не помнил. Маслов погиб
две недели назад в результате банальнейшей уголовщины: ехал ночью на дачу по
пустынному шоссе, увидел на дороге,
прямо перед собой лежащего неподвижно человека, асфальт вокруг головы весь в
крови. Остановился, как поступили бы
девять водителей из десяти, вышел из машины, подошел к телу. А тело в этот
момент ожило и дальше действовало вместе с
выскочившими из придорожных кустов подельниками. Генерала, который ехал на дачу
в штатском, убили, машину угнали.
Вот такая вот история...
- Думаешь - совпадение, случайность? - осторожно спросил я Мусю. -
Смотри, что получается: сначала в меня
въехал этот козел на джипе, но я выжил. Потом в меня стреляют, но неудачно.
Потом убивают Маслова, который дает мне
информацию о злоупотреблениях милицейского генералитета. А меня пытаются
отравить.
- Мне кажется, нужно заявить в милицию, - твердо ответила Муся. - Пусть
они разбираются, а ты в целях
безопасности пока здесь отсидишься. Это будет разумно и правильно.
- Разумно? - я расхохотался, несмотря на всю напряженность ситуации. -
Правильно? Мусенька, золотце мое, да ты
просто не видела те материалы, которые есть в моем компьютере! Ты даже не
представляешь себе, что такое наша милиция!
И как это я пойду к ним с просьбой разобраться? С кем разобраться? С их же
генералами, засевшими в министерстве? С их
начальниками? Им собственная задница дороже.
- Тогда в ФСБ, - не сдавалась Муся. - Пойми, Андрей, нельзя сидеть
сложа руки и ждать, когда снова что-нибудь
произойдет. В ФСБ сидят крепкие профессионалы, они знают, что нужно делать в
таких ситуациях.
- Все они одна шайка-лейка, друг друга прикрывают. Нет, Муся, я должен
сам все вспомнить, чтобы понять, кому я
мешаю со своей книгой. Или без книги, мешаю по каким-то другим причинам. Может
быть, Маслов мне говорил что-то,
называл конкретные имена, тогда я по крайней мере буду точно знать, кого нужно
опасаться, и выстрою свое поведение
таким образом, чтобы этот человек или эти люди не видели во мне опасности.
Чайником прикинусь. С врагом лучше
помириться, чем пытаться его уничтожить. Попытка ведь может и провалиться, а мир
- это хоть какая-то гарантия.
- Как знаешь, - в Мусиных глазах читалось нескрываемое неодобрение. -
Стало быть, тебе нужен психиатр?
- Самый лучший, - подтвердил я. - Сколько бы ни стоили его услуги. И
такой, который не будет в целях
саморекламы трепать на каждом углу, что у него лечится сам Корин. Я могу на тебя
надеяться?
- Корин, - Муся тепло улыбнулась, - на кого ж тебе еще надеяться, если
не на меня? Ты целиком состоишь только
из головы и сердца, а твои руки, ноги и речевой аппарат - это я.
И через очень короткое время в моей жизни появился Бегемот. Я не
страдаю излишним оптимизмом и верой в
людей, поэтому отдавал себе отчет, что психиатр-психоаналитик, представившийся
Михаилом Викторовичем, вполне
вероятно, не самый лучший специалист из имеющихся в Москве. И не надо мне
рассказывать про несгибаемых
блюстителей врачебной этики. У меня самого родители-врачи, матушка - хирург, а
отец был известным на всю столицу
гинекологом, и все их окружение сплошь состояло из людей, связанных с медициной.
С самого детства я прочно усвоил,
что очень хорошие диагносты частенько не в ладах с этикой, запрещающей им
упоминать о том, кто и от чего у них лечится,
и наоборот, врачи, свято соблюдающие этические принципы, далеко не всегда
блестящи как профессионалы. Конечно же, я
хотел, чтобы специалист, которого найдет Муся, отвечал обоим требованиям, то
есть одинаково хорошо умел и лечить, и
молчать, но, как человек разумный, я понимал, что вряд ли это возможно. Каким-то
одним из перечисленных качеств
придется пожертвовать, и я решил пожертвовать, так сказать, медицинским
критерием. Пусть уж лучше он будет не самым
выдающимся психоаналитиком, но сможет гарантировать мне сохранение врачебной
тайны, нежели наоборот. Может быть,
мой случай не такой уж тяжелый и сложный, и с моей капризной памятью сможет
справиться даже середнячок. Именно так
я и заявил Мусе.
Михаил Викторович обладал внешностью поистине выдающейся. Огромный, с
выпуклыми глазами и густым
ежиком волос, он был толст во всем, начиная от живота и заканчивая губами и
языком. И даже голос у него был толстым и
жирным. Образ бегемота сложился у меня в голове еще до того, как он полностью
внес свое тело через порог комнаты. Надо
честно признать, что Бегемот обладал немалым внутренним обаянием (кажется, в
умных книжках это называется
магнетизмом), по крайней мере, через десять минут после начала разговора я
перестал замечать и его малопривлекательную
внешность, и его жирный, какой-то лоснящийся голос, и его странную привычку
поправлять руками необъятную складку
живота, словно пытаясь поудобнее уложить ее на пухлых бедрах.
- Давайте сразу договоримся об исходных посылках, - сказал он в первый
свой визит. - Есть все основания считать,
что у вас диссоциативная амнезия. Это означает, что в, вашей жизни произошло
некое событие, которое оказало на вас
чрезвычайно сильное психотравмирующее воздействие. Вашей психике тяжело было
справиться с этим переживанием, и,
как только подвернулась подходящая возможность, психика от этого неприятного
воспоминания избавилась. Ей стало
легче, теперь можно не помнить об этом и не расстраиваться из-за этого. Я
понятно объясняю?
- Да, вполне, - рассеянно кивнул я. В его словах не было ничего нового,
все это я уже слышал от Голой Собачки
Эммы.
- Идем дальше, - Бегемот удовлетворенно покивал головой на толстой шее.
- Психика - субстанция разумная, она
лишнего не возьмет. Иными словами, она стерла из вашей памяти только само
событие и вас самого как субъекта,
знающего и помнящего об этом. Это означает, что травмирующее событие произошло,
скорее всего, именно
восемнадцатого июля девяносто девятого года, а не на следующий день, не через
неделю и не через месяц после этого. Вы
ведь, насколько я понимаю, уже неоднократно спрашивали у своих близких, не знают
ли они, что это могло быть.
- Спрашивал. Никто ничего не знает. Я в тот день ехал на дачу, где
планировал пробыть в полном одиночестве дветри
недели, поработать над книгой. Жена утверждает, что через три недели с
небольшим я вернулся и ни о чем таком ей не
рассказывал.
- Стало быть, можно сделать вывод, что вы стыдитесь этого события.
Стыдитесь настолько, что даже жене ничего
не сказали.
- Не обязательно, - усмехнулся я. - Я не веду праведный образ жизни, у
меня были и другие женщины, кроме
жены. Не могу утверждать, что я этого стыжусь, но жене о них, само собой
разумеется, не рассказываю. Я вообще не оченьто
с ней делюсь, я человек замкнутый, привык все переживать в себе, в одиночку.
- Голубчик, вы же сами только что сказали, что у вас были и другие
женщины, кроме жены. Стало быть, в самом
адюльтере для вас нет и не может быть ничего особенного, ничего такого, что
могло бы так сильно травмировать вашу
психику. Даже если речь идет об отношениях с какой-то женщиной, то в этих
отношениях должно быть нечто такое, что
совершенно выбило вас из привычной колеи. Такое, чего раньше никогда не было. И
наша с вами задача - постараться найти
в вашей душе именно те струны, которые могут дать такой болезненный, такой
невыносимый для внутреннего слуха аккорд.
Для этого мы с вами вместе должны покопаться у вас внутри и выудить для начала
все ваши страхи, как явные, которые вы
прекрасно осознаете, так и скрытые, спрятанные на уровне бессознательного.
- А потом что? - заинтересовался я.
- А потом мы будем работать над тем, чтобы эти страхи уничтожить.
- А потом?
- Когда страхов не будет, ваша психика поймет, что можно выходить из
подполья, образно выражаясь. Она ведь не
дает вам сейчас вспомнить, потому что вы снова будете переживать и страдать. Как
только она убедится, что страдать вы
больше не будете, потому что вам на это событие, прошу прощения, наплевать с
высокой колокольни, она с удовольствием
вернет вам воспоминания, если ей хотя бы чуть-чуть помочь, дать маленький
толчок. Таким образом, на первом этапе
наших с вами занятий мы будем вылавливать из потомков вашей души страхи, на
втором этапе мы будем их стирать и
уничтожать, а на третьем - подталкивать память. Стратегия лечения ясна?
Куда уж яснее, хотя не могу сказать, чтобы я был в восторге. Я почемуто
был уверен, что присланный Мусей
специалист будет работать только, выражаясь его же языком, по третьему этапу.
Гипноз, внушение, транс, всякие там
специальные психологические приемчики для стимулирования памяти. К этому я был
готов. Но позволять чужому
человеку копаться в моей душе я вовсе не собирался. Однако пути назад не было. Я
мог отказаться от услуг Михаила
Викторовича, но придет другой специалист и предложит мне то же самое. Другого-то
способа нет, это я уже понял, пока
Бегемот со свойственной ему обстоятельностью и неторопливостью излагал мне
основы своей специальности и нашей с
ним общей работы. Отказавшись же от услуг психоаналитика полностью, я не решал
главную задачу: получить знания,
позволяющие мне продолжать жить в покое и безопасности. И получить их как можно
скорее, пока эту безопасность не
разрушили самым грубым и беспардонным образом.
И я впрягся. Бегемот приходил ко мне через день, мы занимались по тричетыре
часа, иногда дольше. В памяти
всплывали какие-то детские впечатления, обиды, слезы, ссоры, и каждое из них мы
тщательно обговаривали и
анализировали. Мне было интересно, я так втянулся в эти разговоры, что в
свободное от сеансов время самостоятельно
копался в собственной жизни, выискивая то, что, на мой взгляд, тоже было
достойно обсуждения. В какой-то момент я
поймал себя на мысли, что этот Бегемот с безразмерным животом и тягучим липким
голосом стал для меня самым близким
человеком. Никогда и ни с кем я не обсуждал свою жизнь так подробно. Никогда и
ни с кем я не был так откровенен. Даже с
Борькой Викуловым, потому что Борька всегда был сильнее, я психологически
зависел от него, для меня было важным
заслужить его одобрение, и уж Борьке-то я точно ни за что не рассказал бы о том,
чего испугался, на что обиделся или из-за
чего расплакался. К тому же Борька довольно рано осознал себя сильной и
независимой личностью и перестал
деликатничать с людьми, считая душевную мягкость и тактичность проявлениями
трусости, дескать, правду-матку резать в
глаза боятся те, кто не хочет наживать врагов, а тот, кто врагов не боится,
смело говорит правду. Не знаю, может, он и прав,
но только для меня его правда-матка регулярно оборачивалась обидами и тоскливыми
злыми слезами в подушку по ночам.
С возрастом я постепенно стал избавляться от угнетавшей меня психологической
зависимости от Борьки, я перестал
нуждаться в нем как в единственном и самом близком друге, поэтому наше общение
со временем сократилось до тех двухтрех
десятков минут, в течение которых Борька ухитрялся ничем меня не задеть.
При более длительном контакте срыв был
неизбежен, и я предусмотрительно сворачивал разговор, не дожидаясь опасного
рубежа. Правда, другим близким другом я
так и не обзавелся, не случилось его в моей жизни, зато весь не растраченный в
пустом трепе внутренний потенциал я
выплескивал в книгах, и это давало свой результат.
А вот Бегемотик совершенно неожиданно для меня стал близким другом, в
котором я, в сущности, и не нуждался.
Главное было даже не в том, что он, в отличие от Борьки, ни при каких
обстоятельствах не критиковал меня, какие бы
истории я ему ни рассказывал. Он слушал меня. Слушал внимательно, не перебивая и
не сводя с меня добрых выпуклых
глаз, иногда лишь задавая уточняющие вопросы. И у меня возникло необыкновенно
радостное ощущение, что я кому-то понастоящему
интересен. Уверен, если бы я начал рассказывать все это матушке, она
бы выслушала меня с не меньшим, если
не с большим вниманием, но потом непременно принялась бы объяснять мне, как я
был не прав, как плохо я поступил и
вообще какой я козел, и было бы куда лучше, если бы я сделал так-то и так-то.
Матушке я интересен не как личность, а как
потенциальный объект перевоспитания и улучшения. Борьке я был бы интересен как
несомненный объект желчной критики
и унижения. Лине просто скучно было бы меня слушать, ибо она, как всякая
женщина, искренне полагает, что за
четырнадцать лет совместной жизни узнала меня как облупленного и ничего нового в
смысле моей личностной
характеристики из моих сопливых детских воспоминаний не почерпнет. Всем же
прочим, включая любовниц и приятелей,
мне и в голову не пришло бы ничего рассказывать. Во-первых, нет у меня такой
привычки, а во-вторых, существует масса
журналистов, обожающих брать интервью не у самих знаменитостей, а у их знакомых
и выспрашивать подробности из
жизни звезд. Подставляться подобным образом я в любом случае не хотел.
Мои регулярные занятия с Бегемотом привели к значительному сокращению
контактов с внешним миром, в том
числе с Линой, матушкой и моими товарищами по лечению - Чертополохом и Мимозой.
Разумеется, никто из них не знал,
что я работаю с психоаналитиком. Павлу Петровичу и Елене знать об этом было не
нужно, незачем выпускать наружу
информацию о том, что у Корина с головой беда. Матушке я ничего не говорил,
чтобы не пугать: она легко может
запаниковать при мысли, что я все вспомню и ее обман раскроется. Не нужно
попусту волновать немолодую женщину. Что
же касается Лины, то тут я промолчал по причине совершенно противоположной. Лина
всегда была умным человеком, и
она с недавнего времени, как мне кажется, стала отдавать себе отчет, что я не
могу отвечать на ее любовь такими же
пылкими чувствами, ибо не помню ни самих чувств, ни себя как их носителя. Она
стала приезжать куда реже и уже не
пыталась уложить меня в постель, ограничивалась лишь регулярными звонками. Если
я признаюсь, что обратился к
специалисту, чтобы восстановить память, это вселит в нее надежду, более того,
она начнет предпринимать все, по ее
мнению, необходимое, чтобы
...Закладка в соц.сетях
