Жанр: Электронное издание
fantom
...верен, что все происходило
именно так и за всем этим стояли именно такие мотивы. Однако Муся мои сомнения
развеяла, объяснив мне, что я
оторвался от жизни, живу в башне из слоновой кости, передоверив окружающим все
организационные моменты своего
существования, и просто не имею представления о том, какой бардак, безобразие и
беззаконие царят сегодня в
правоохранительных структурах. А когда я заговорил о том, что, может, мне
попробовать об этом написать, Муся горячо
меня поддержала, высказав со своей стороны ряд вполне разумных аргументов,
которые она мне сегодня снова повторила.
Мои последние книги - о дизайнерах и о риэлтерах - рассказывают о жизни "новых
молодых русских" и, соответственно,
интересны в первую очередь именно этому социально-биологическому слою. Людей,
которым сегодня за пятьдесят, мои
герои с их бизнес-проблемами, фьючерсными сделками, консалтингами и лизингами не
очень-то волнуют. Пора написать
книгу, обращенную к старшему поколению, чтобы завоевать и эту часть читательской
аудитории. А старшее поколение в
нынешнее время весьма обеспокоено именно проблемами беззакония и произвола. Ведь
они, в отличие от молодых, очень
хорошо помнят то время, когда звание милиционера звучало гордо, работать в
милиции было престижно и считалось, что
"она их бережет". Кроме того, на фоне моей демонстративной аполитичности неплохо
бы хоть как-то высказаться
критически в отношении существующих порядков, чтобы у читателей не возникло
ощущения, что я зажрался и, получая
высокие гонорары, живу в полном ладу и согласии с тем самым миром, в котором
столько нищих, голодных, безработных,
разоренных и несправедливо обиженных. Я, по мнению многоопытной Муси, много лет
эксплуатирую жанр
производственного бытописательства, и пришло уже время впустить в свое
творчество свежую струю, дабы не быть
однообразным и не надоесть читателям.
Мусе я верил, у нее действительно был и огромный опыт и фантастическое
чутье. Ну и кроме того, в глубине души
я не мог не признать, что она права. Впрочем, как всегда. Моя Пушистая Кошечка
никогда не ошибалась, во всяком случае,
за те годы, что работала со мной.
Так вот, приняв принципиальное решение о том, что по завершении
"Треугольного метра" я возьмусь за роман о
безобразиях, творящихся в МВД, я стал потихонечку собирать материал. Не
целенаправленно, чтобы не отрывать внимание
от книги о риэлтерах, а от случая к случаю, используя для этого всяческие
удобные оказии. Например, когда ездил во
Франкфурт или в Париж, попутно заезжал и в другие города Германии или Франции и
встречался с людьми, которые могли
бы рассказать кое-что любопытное. Откуда я узнавал об этих людях? Оказывается,
среди моих многочисленных знакомых
были и некоторые чиновники Министерства внутренних дел, и один из них, горячо
болеющий душой за утрату любимым
ведомством своей безупречной репутации, вызвался поделиться тем, что знает сам,
и найти надежные источники
информации о том, чего сам он не знает или знает не точно. Кстати говоря, моя
новая пассия из Франкфурта как раз и была
из числа тех людей, которые должны были помочь мне установить контакт с кем-то,
проживающим в Кельне. И пока Муся
оттаптывала огромные павильоны книжной ярмарки, выполняя поручения российских
издателей и отдельных авторов, я
успел не только дать все запланированные интервью и поучаствовать в мероприятиях
ярмарки, но и смотаться в Кельн.
Прыткий какой, однако...
Мы проговорили с Мусей до позднего вечера, я даже ужин пропустил, чтобы
не прерывать разговор. Благо
холодильник в палате оказался забит фруктами и деликатесами, принесенными мамой
и Линой. Муся заверила меня, что
займется моим раненым автомобильчиком, до сих пор скучающим возле здания
талдомской милиции, и завтра же
постарается заехать ко мне домой, переписать из компьютера на дискету все
наработки к новому роману, а также привезти
мой ноутбук, чтобы я смог эти материалы посмотреть. Что же касается грядущего
дня рождения, то самым оптимальным,
по ее мнению, было бы оставить все как есть. Пусть те, кто захочет поздравить
меня, приносят цветы и подарки либо ко мне
домой, либо к Мусе в офис, а она потом привезет мне все скопом.
Напоследок я после некоторых колебаний все же задал ей вопрос, который
продолжал раздражающе зудеть в моем
сознании:
- Ты не знаешь, что могло выбить меня из колеи настолько, чтобы я
поддался на матушкины уговоры написать
книгу о сестре?
Муся глянула удивленно и недоверчиво.
- Неужели ты согласился? Ты же так не хотел, ты много раз мне об этом
говорил...
- В том-то и дело, - я удрученно вздохнул. - Не хотел - не хотел, а вот
сломался. Знать бы, на чем именно. Может, я
был чем-то расстроен, удручен или, наоборот, сильно радовался, пребывал в
радужном настроении. А? Не знаешь?
- Когда это случилось? - Муся слегка нахмурилась, снова открыла свой
органайзер, приготовилась листать.
- Не могу сказать точно, но судя по всему, в феврале или марте. То есть
после того, как я закончил "Треугольный
метр".
Муся пошелестела страницами, побегала глазами по строчкам, усеянным
плотными мелкими буковками, покачала
головой.
- Ничего такого... В феврале у тебя было пять интервью газетам, еще два
для журналов, два выступления по
телевидению и три по радио. В марте поспокойнее, всего четыре интервью для
прессы, одна запись на телевидении, и,
насколько я помню, никто тебя не разозлил и не расстроил, никаких скандалов. Еще
мы с тобой ездили в Лейпциг на
книжную ярмарку, у тебя там были две встречи с читателями, все прошло очень
спокойно и достойно. Между прочим, в
Лейпциг приезжала твоя дама из Франкфурта, повидаться. Ты был очень доволен.
Плохих рецензий на твои книги тоже не
было. Нет, внешне ничего такого, что могло бы тебя подкосить, я не нахожу. Но,
Андрей, - Муся закрыла органайзер, сняла
очки, аккуратно вложила их в дорогой кожаный футляр с эмблемой Версаче, - я не
могу быть авторитетным источником
информации в таких вопросах. Твоя внешняя жизнь проходит на моих глазах, но что
происходит у тебя внутри, знаешь
только ты сам. Со мной ты не делишься. У тебя нередко бывает плохое настроение,
ты впадаешь в депрессии, но ни разу за
все годы, что мы с тобой работаем, ты не поделился со мной, не сказал о
причинах. Ты это не обсуждаешь. Ради бога, пойми
меня правильно, это не в упрек я говорю, я только констатирую, что мы с тобой
добрые товарищи, деловые партнеры, но не
друзья. Может быть, тебе лучше поговорить об этом с Линой?
- Не хочу, - разочарованно буркнул я.
- Почему же?
- Потому что как только Лина узнает, что я согласился работать над
книгой о Верочке, она меня поедом съест. Лина
- нормальная баба, тем более крутится в бизнесе. Она прекрасно понимает, что
книга о сестре не будет иметь и не может
иметь коммерческого успеха. И потом, Лина не только нормальная баба, но и
нормальная невестка. Она не придет в восторг
от того, что матушка имеет на меня влияние большее, чем жена. Одно дело, если я
скажу, что принял решение сам. И
совсем другое - если придется признаваться, что маман мне это решение навязала,
и при этом я даже не представляю, каким
образом.
- Сочувствую, - Муся кивнула, но губы ее не смогли скрыть своего
намерения растянуться в насмешливой улыбке.
- Когда свекровь и невестка не пылают друг к другу нежными чувствами, мужчина
всегда оказывается крайним. Ему
приходится выбирать, кого из них двоих он любит больше. Если сможет выбрать -
навлечет на себя гнев отвергнутой
стороны. А если не сможет, будет вертеться, как уж на сковородке, чтобы для
обеих быть хорошим.
- То есть ты считаешь, что я веду себя неправильно? - с сарказмом, как
мне показалось, спросил я. - Верчусь, как уж
на сковородке, чтобы всем угодить?
- Что ты, Корин, как я могу тебя осуждать? - рассмеялась она. - Ты
такой, какой есть, и я тебя таким полностью
принимаю. Если бы ты был другим, если бы у тебя был другой характер и другой
менталитет, ты бы писал совсем другие
книги, и совершенно неизвестно, были бы они такими же популярными и любимыми или
нет. Ради бога, не вздумай
меняться, иначе читатели потеряют своего любимого автора, а я - основной
источник материальных средств.
Вот что меня всегда умиляло в Мусе, так это ее умение быть циничной с
такой неподражаемой и интеллигентной
откровенностью, что даже обижаться невозможно. Ну скажите, кому вы позволили бы
сказать, что вас любят и ценят
только за то, что вы даете заработать?
Я пошел провожать Мусю к воротам больничного парка, рядом с которыми
она оставила машину. Задумчиво
постоял пару минут, глядя вслед ее тающему в сумерках белоснежному авто, и
прислушался к себе. Может, прогуляться,
сделать пару кругов по аллеям? И снова нахлынул страх. Если бы рядом были Павел
Петрович и Елена - тогда другое дело. Я
только-только восстановил душевное равновесие, убедил себя в том, что никто в
меня не стрелял и убить не пытался. А
вдруг снова что-нибудь случится? Пусть даже и не в самом деле, пусть мне только
померещится, но я опять начну
волноваться, дергаться и психовать. А ведь основания, если вспомнить Мусин
рассказ, у меня есть. Я собирал материал о
преступлениях, совершаемых чиновниками МВД. И чего я там насобирал? Завтра Муся
привезет мне ноутбук, и многое
прояснится. А пока не буду рисковать и тихо-мирно отправлюсь прямиком в корпус
по ярко освещенной дорожке.
- Лето опять жаркое будет, - послышался рядом чей-то хрипловатый голос.
Я вздрогнул, обернулся. Но это был всего лишь Фомич, местный сантехник,
перманентно поддатый, но аккуратный
и мастеровитый. Всеведущий блюститель экономности речи Еж Петрович рассказывал,
что Фомич на самом деле имеет
совсем другое отчество (я забыл, какое именно), а вот фамилия у него - Фомичев,
работает он здесь с незапамятных времен
и помнит многих именитых пенсионеров, поправлявших здоровье после долгих лет
многотрудного служения отечеству в
аппарате ЦК партии всей страны и союзных республик. На вид Фомичу было лет
семьдесят, но я подозревал, что ему куда
меньше, ведь постоянное употребление горячительного не способствует цветущей
внешности. Был он общительным, но
ненавязчивым, выдрессированным жесткими требованиями, предъявляемыми к
дисциплине допущенного к важным
особам персонала. Ежели гуляющему экс-руководителю захочется поболтать - мы
всегда с нашим удовольствием, а ежели
человеку помолчать охота - мешать не станем. Думаю, что и выпивать на работе
Фомич начал только в последние несколько
лет, иначе в санатории не удержался бы.
Насчет "поболтать" я был не против, учитывая недавно пережитый приступ
страха: лучше дойти до корпуса в
обществе Фомича, так оно спокойнее. Обменявшись дежурными репликами о погоде, мы
плавно сползли на политику, с нее
- на экономику, а с экономической тематики оказалось рукой подать до проблемы
акцизов на спиртное и сигареты, на фоне
чего немедленно возникла проблема хорошего, но дорогого и дешевого, но
поддельного. В данном вопросе Фомич оказался
крупным специалистом, и я с любопытством слушал его печальную повесть о
мучениях, связанных с тем, что в тех
палатках, до которых он может дойти пешком, продается черт-те что, а в Москву
выбираться ему сложно. Своей машины
нет, до платформы, с которой можно уехать на электричке, идет автобус, но в
выходные дни в него не втиснешься, а в будни
- по времени неудобно, вечером рейсы редкие, пока дождешься, пока доедешь до
платформы, пока до Москвы да пока еще
до толкового магазина доберешься, ведь в палатках возле вокзала еще больше
паленой туфты продается, чем даже за
городом, а потом еще обратный путь... Фомич легко оперировал минутами,
интервалами между электричками, километрами
и названиями магазинов, и было понятно, что тема эта у него наболевшая и хорошо
"обтоптанная" собственными опытом и
ревматическими ногами. В какой-то момент я до такой степени проникся сочувствием
к пожилому сантехнику, что
предложил ему поделиться имеющимися у меня запасами хорошего спиртного. Фомич
поломался для виду, ловко
вворачивая в свое благодарное бормотание словечки вроде "неудобно" и "не
положено", но терпеливо ждал на скамеечке
возле корпуса, пока я поднимался к себе и выбирал бутылки.
- Спасибо, Андрей Михалыч, - прочувствованно сказал он, с трепетом
глядя на плотный пластиковый пакет, в
котором нежно позвякивали три бутылки - финская водка, французский коньяк и
итальянское красное вино. - Дай вам бог
здоровья и невесту хорошую.
- Зачем мне невеста, у меня жена есть, уже даже вторая, - улыбнулся я.
- Ну, где вторая, там и третья, - философски заметил Фомич. -
Зарекаться от такого дела не следует. К вам две
разные приезжают, а с третьей в парке гуляете, стало быть, все еще впереди.
Ух ты! Ну и глаз у нашего вечно пьяненького сантехника! "Две разные" -
это, надо полагать, Лина и Муся, а гуляю
я с Мимозочкой. Это что же, он про всех обитателей санатория информацию
собирает? Впрочем, чего удивляться, при
прежних-то порядках здесь небось все, включая сантехников и кочегаров, работали
или в КГБ, или на КГБ, вот навык и
остался. Крепкий, видать, навык, даже алкоголь его не берет.
Внезапно меня посетила мысль абсолютно, на второй взгляд, дурацкая, но
на первый - показавшаяся мне
правильной и перспективной. А если со мной снова случится неприятность вроде
той, когда в меня не то стреляли, не то
нет? Фомич - прекрасный наблюдатель, у него всегда можно будет узнать, не видел
ли он чего-то странного, необычного,
может, незнакомого человека, чужую машину... С Фомичом надо дружить.
- У меня скоро день рождения, - сообщил я, - много выпивки привезут,
сами знаете, мужикам всегда в подарок
бутылки носят. А мне здесь много не нужно, сам-то я не пью, пока болен, только
гостей угощаю. Так что где-то через
недельку с удовольствием с вами снова поделюсь.
Глаза у Фомича маслянисто блеснули, после чего мы и расстались, вполне
довольные друг другом.
Несмотря на обилие полученной от Муси информации, спал я на удивление
крепко, зато утром, едва проснувшись,
чуть не рухнул под глыбой всяческих соображений и новых вопросов. Кто такой этот
человек из МВД, снабжавший меня
сведениями? У меня действительно было несколько знакомых в милицейском
ведомстве, все как один - генералы,
тусующиеся среди журналистско-писательской братии. Собственно, на этих тусовках
я с ними и познакомился. И что-то ни
в одном из них не заметил душевной боли по поводу развала милиции и утраты ею
своих позиций как в плане
общественного мнения и престижа, так и в плане реальных результатов в борьбе с
преступностью. Генералы были сытыми,
откормленными, одетыми в непомерно дорогие костюмы или даже (в особо
торжественных случаях) смокинги. Неужели
среди них оказался один ловкий притворщик? Вполне возможно. Но кто из них?
Валяясь в постели, я старательно
вспоминал каждого, пытаясь восстановить в памяти их лица, жесты, манеры, голоса,
слова, а также должности. Никто из
них вроде бы не тянул на роль, и в то же время каждый мог оказаться моим
добровольным информатором.
Мысли о милицейских генералах периодически перебивались мыслями о моей
франкфуртской любовнице. Какая
она? Какой у нее рост, фигура, какого цвета глаза и волосы, какова она в
постели? И, между прочим, как ее зовут? Сколько
ей лет, замужем ли она, есть ли у нее дети, чем занимается фирма, в которой она
работает? Отчего-то вчера я не удосужился
спросить об этом Мусю, хотя она, конечно, знает все, кроме интимных
подробностей. Но вчера я был так ошеломлен ее
рассказом о моей новой книге, что на деталях не заострялся. А вот сегодня поутру
детали-то и выплыли. До завтрака еще
оставалось немного времени, и я торопливо принялся набрасывать на листе бумаги
вопросы, которые нужно не забыть
задать Мусе, когда она сегодня приедет. Правда, появится она еще не скоро, с
утра она собиралась ехать в Талдом
разбираться с моей машиной, благо генеральную доверенность я на нее оформил
осенью девяносто восьмого года, так что
бумажка пока еще действительна. Потом ей нужно связаться с Линой и договориться
насчет моего компьютера. Я, конечно,
дал Мусе свои ключи от квартиры, но все равно она не станет лезть в дом без
ведома хозяйки. Лина нормальная баба,
излишней подозрительностью не страдает, и я был на двести процентов уверен, что
она не будет настаивать на своем
присутствии и разрешит Мусе самой все сделать, но кто знает, какая шлея может
вдруг ни с того ни с сего попасть под хвост
моей супруге. А уж если попадет, то Мусе придется ждать часов до девяти, а то и
до десяти вечера, пока Лина вернется с
работы, накормит Женьку ужином, сама поест, тщательно приберет во всех комнатах
и кухне и только после этого
соизволит допустить моего агента в квартиру. Прецедентов пока, правда, не было,
но, зная характер Лины, можно было
вполне ожидать чего-то подобного. При таком развитии событий наработанные
материалы к новой книге мне придется
ждать до завтра. Опять ждать, опять проволочки!
Не желая пускать дело на самотек, я тут же позвонил домой, надеясь, что
жена еще не ушла на работу.
- Конечно, пусть Мария заезжает в любое время, если у нее есть ключи, -
спокойно отозвалась Лина, из чего я
немедленно заключил, что в квартире идеальный порядок, нигде ни пылинки, каждая
вещь находится на своем месте и
можно без стеснения впускать посторонних в дом. - Даже хорошо, что она заедет, я
оставлю для тебя пакет с чистым бельем
и пирожками, у меня вчера получились дивные пирожки, и я так жалела, что не
успеваю до тебя доехать. Ты не
обижаешься, что я вчера не приехала и сегодня не успеваю?
- Ну что ты, - великодушно откликнулся я, - я же не на смертном одре, а
ты действительно очень занята, я
понимаю.
На самом деле я даже обрадовался, что Лина сегодня не приедет. Все-таки
странно устроены мужики! Или, может,
не все мужики, а только я один? До тех пор, пока я был уверен, что "вернулся" к
Лине, я относился к ней как к своей
единственной (на данный момент) женщине, со всем доступным мне пылом и посильной
жадностью. Стоило только мне
узнать, что у меня, оказывается, есть подруга, как интерес к жене заметно притух
и стремление сладострастно помечтать о
незнакомке, в которую я, как выяснилось, был влюблен, пересилило желание
обладания реальной женщиной.
На завтрак я явился, все еще пребывая в легком недоумении по поводу
собственного непостоянства. Павел
Колючкович встретил меня радостными возгласами, а Елена затравленно глянула
запавшими глазами и уткнулась в свою
тарелку.
- Куда вы запропастились? Вас вчера опять не было на ужине, мы с
Леночкой уже начали беспокоиться.
Павел Петрович умел одновременно жевать и говорить без малейшего ущерба
для дикции, чем постоянно повергал
меня в изумление. На этот раз я решил развеять их тревогу раз и навсегда, хотя
прежде, когда старикан наседал на меня с
вопросами по поводу пропущенной трапезы, предпочитал отмалчиваться или уклончиво
врать насчет головной боли или
внезапно накатившей сонливости. Но Муся освободилась из канадского плена, отныне
она будет приезжать ко мне
регулярно, и я подумал, что пора поставить моих сотрапезников в известность о
моей, с позволения сказать,
самостоятельности.
- Вчера приезжал мой литературный агент, нам о многом нужно было
переговорить. Вы же понимаете, мне
неудобно было оставлять человека в комнате, а самому идти на ужин.
Мне показалось или щеки Елены слегка покраснели? Наверное, показалось.
- О, у вас есть свой агент! - Павел Петрович от этого сообщения
возбудился до чрезвычайности. - Насколько я
знаю, в нашей стране это не было принято, во всяком случае при советской власти.
А сейчас у каждого писателя есть свой
агент или только у вас?
Завтрак, таким образом, прошел под лозунгом "Каждому автору - свой
литагент". Я подробно рассказывал
Чертополоху все, что знал, отвечал на его пытливые вопросы, краем глаза наблюдая
за трепетной Мимозой, которая, как мне
казалось, по ходу разговора оживала, расправляла листики и даже начала
улыбаться.
- Она была очень занята, но теперь освободилась и будет приезжать ко
мне часто, может быть, даже каждый день.
Так что не обессудьте, Павел Петрович, Елена, - я изобразил полупоклон в сторону
каждого из моих сотрапезников, - но мне
придется порой пропускать обеды и ужины. Вам не следует из-за этого тревожиться.
- Позвольте! - Старикан, похоже, решил вцепиться в меня мертвой
хваткой. - Вы сказали, ваша дама-агент была
очень занята. Из-за кого же вы пропускали ужины?
- Ко мне приезжала жена.
Я ответил спокойно, но в душе был несколько покороблен такой
бесцеремонностью со стороны Павла Петровича.
- Я не понимаю! - Он театрально воздел вверх сухонькие ручонки, что,
вероятно, должно было выражать крайнюю
степень возмущения. - Когда к вам приезжает человек по делу и вы из-за этого не
можете выйти к ужину - это разумно. Но
как ваша жена могла спокойно смотреть на то, что вы остаетесь голодным? Она же
не может не понимать, что она-то
вернется домой и покушает, а вам придется ждать до утра. Поразительный эгоизм!
Просто поразительный! Вы меня
простите, Андрей, я знаю, что вас регулярно навещает ваша матушка, но из-за нее
вы ни разу не пропустили ни обед, ни
ужин. Она этого просто не допустила бы! Она - мать, и для нее на первом месте вы
и ваши интересы, ваше здоровье.
И в этот момент я рассвирепел. Что на меня нашло - не знаю, ведь
выходил к завтраку я вполне благодушным. И
вроде бы Чертополох ничего плохого мне не сделал, ничего обидного не сказал. Не
могу объяснить, из-за чего я взорвался,
но факт остается фактом.
- Павел Петрович, - негромко начал я, - вот уже сколько дней вы
постоянно учите меня быть экономным в своих
словах, не говорить очевидных, банальных и хорошо известных всем вещей. Позволю
себе заметить, что сами вы нарушаете
свои же собственные принципы и позволяете себе рассказывать мне о моей жене и
моей матери вещи, которые, как вы сами
должны понимать, мне прекрасно известны. Если бы я нуждался в ваших оценках
поведения моих близких, я поставил бы
вас в известность и с удовольствием выслушал бы ваши суждения. И последнее: я
люблю свою жену, я люблю свою мать, и
мне крайне неприятны любые критические замечания в их адрес. Мою матушку вы пока
еще не критиковали, но я хотел бы,
чтобы вы имели это в виду на будущее. Я ясно выразил свою мысль?
Закончил свою тираду я так же тихо, как и начал. Более того, я,
кажется, даже улыбался, пока произносил ее.
Поэтому меня очень удивило, что Елена взглянула на меня полными слез глазами и
внезапно сорвалась с места и выбежала
из столовой, словно я на нее накричал. И не кричал я вовсе. И вообще, мои слова
были адресованы не ей.
Павел Петрович, видимо, не ожидал от меня такой прыти, привык,
наверное, что все пригибаются под его натиском
и боятся лишнее слово произнести. Во всяком случае, в открытую конфронтацию он
решил не вставать.
- Ну вот, снова Леночка расстроилась, - огорченно пробормотал он. - Ей,
бедненькой, и так тяжело, а тут еще мы с
вами ее до слез доводим. Нехорошо получилось.
Мне понравилось это "мы с вами". Неизвестно еще, кто именно или что
конкретно заставляет нежную Мимозу
впадать в рыдания. С одной стороны, вроде бы она болезненно отреагировала на мои
последние слова, адресованные
Колючкину, так что винить следует меня. Но с другой стороны, стоило мне
пропустить ужин (а Лина приезжала ко мне
четыре раза), как к завтраку Елена выходила вся сжавшаяся, какая-та забитая и
несчастная. Из чего вполне закономерно
можно сделать вывод, что за минувший вечер Чертополох ее по-настоящему доставал
своими нравоучениями. А уж до
какой степени неуместными и болезненно воспринимаемыми могут оказаться
нравоучения, когда человек лечится от
депрессии, я-то хорошо знаю. Ведь в моей жизни была сестра Верочка, которую
депрессия довела до самоубийства.
ГЛАВА 6
Оставшаяся до дня рождения неделя была посвящена изучению и обдумыванию
материалов, которые Муся скачала
из моего домашнего компьютера. Оказалось, с февраля по конец апреля я неплохо
поработал. Конечно, основную массу
фактуры мне удалось собрать, как я теперь понимаю, пока я еще дописывал
"Треугольный метр", но за три месяца,
прошедших после сдачи романа о риэлтерах в издательство, я набросал фабулу и
прорисовал портреты основных
персонажей. Это мой обычный стиль работы: сперва придумывается костяк сюжета,
главные линии и повороты, потом под
этот сюжет конструируются действующие лица со своими характерами и биографиями.
И только потом я начинаю писать
собственно текст. Но до всего этого, до фабулы и характеров, я собираю фактуру.
Вот этой самой фактуры в моем
компьютере оказалось более чем достаточно, чтобы довести до широкой
общественности неприглядную картину
существования нашей родной милиции.
У меня, честно признаться, волосы на голове зашевелились от
прочитанного. Конкретные имена, звания и
должности, названия банков и фирм, денежные суммы (ох, немалые!), преступные
группировки и их лидеры, известные
политики, беспрестанно мелькающие на телевизионных экранах, - все это оказалось
сплетенным в тесный клубок взаимных
связей, услуг, обязательств, как выполненных, так и невыполненных, расчетов,
конфликтов и разборок. Хотелось бы
понимать, эти имена и названия - настоящие или у меня хватило ума при записи
заменить их на вымышленные? Если
настоящие, то я не уверен, что моя жизнь стоит хотя бы три доллара. Наверняка
меньше. За этими сведениями должна идти
охота сразу с двух сторон: одни наверняка захотят их уничтожить, а другие -
приобрести. Ну и что мне теперь со всем этим
делать?
Да нет же, нет, не мог я оказаться полным идиотом и записывать в
стоящий дома, в неохраняемой квартире,
незащищенный компьютер подлинные имена и названия. И вообще, чего я зря страх на
себя нагоняю? Я попал в больницу
в конце апреля, Лина вернулась из-за границы только спустя две недели, и все эти
две недели квартира стояла, как девушка
на панели, доступная и одинокая. Если бы кому-то понадобились собранные мою
сведения, их за две недели
...Закладка в соц.сетях
