Жанр: Электронное издание
fantom
... проконсультировал спортивный
врач и назначил разрешенную дозу
физических нагрузок. А сегодня пойду посмотрю на их хваленый тренажерный зал.
Раз уж я все равно здесь отсиживаюсь,
то надо этим воспользоваться.
И еще: хватит изображать затворника. До сегодняшнего дня завтрак, обед,
полдник и ужин мне приносили в
палату. С завтрашнего дня начну питаться в общей столовой, иначе мне грозит
полная утрата навыка общения с
незнакомыми людьми.
ГЛАВА 4
"Если не можешь изменить ситуацию, измени отношение к ней. Если не
можешь восстановить свое место в
окружающем мире, создай его заново. Кого - его? Мир? Невозможно. Он таков, каков
есть. Речь может идти только о
создании своего места. О его формировании и укреплении".
Мысль казалась мне вполне конструктивной, и зародилась она в моей
голове к концу первой недели интенсивных
занятий по приведению в порядок собственного бренного тела. За эту неделю я еще
раз перечитал обе книги - "Время
дизайна" и "Треугольный метр" - и не открыл ничего для себя нового, кроме того,
что написаны они очень недурственно и
читаются с неослабевающим интересом. Заодно мне удалось набрести на одно, на мой
взгляд, довольно толковое
соображение: мне нужно было собирать материал для "Треугольного метра", а это
означало, что я, как и всегда, как
минимум на три-четыре месяца погружался в среду. Искал риэлторскую фирму,
которая согласилась бы выделить мне
уголок в своем офисе и терпеть мое присутствие и бесконечные дурацкие вопросы.
Разумеется, и речи не было о том, что я
там обзавелся друзьями, это не мой стиль. Но я же общался с этими людьми, причем
ежедневно, и если какое-то событие
существенно выбило меня из колеи, они должны были заметить перемену в моем
настроении. Правда, радоваться этой идее
мне пришлось недолго, от силы минут пять, ибо я быстро сообразил, что сидеть в
фирме должен был весной прошлого года,
летом и осенью я уже писал книгу, собираясь в январе сдать ее в издательство, а
обещание, данное дочери, имело место
именно осенью, то есть уже после того, как я перестал общаться с торговцами
недвижимостью. Однако даже в разрушенной
надежде всегда прорастает новое зерно: в январе я сдал книгу, а дальше что? Без
дела сидел, что ли? Не похоже на меня.
Наверняка я начал над чем-то работать, может быть, уже подыскал себе место
предстоящего "погружения", и вот там-то и
следует поискать сведения о моем поведении и душевном состоянии.
С другой стороны, я обещал матушке начать писать книгу о Верочке, а для
этого мне никакого погружения не
требовалось, о жизни сестры я и так все знал. Так начал я книгу или нет? Судя по
словам мамы, пока что все дело
ограничивалось только обещаниями, иначе она выложила бы передо мной наброски и
предварительные наработки как
козырную карту. Так что же я делал целых три месяца, закончив "Треугольный
метр"? Баклуши бил? Маловероятно. Только
Муся может мне ответить, но она по уши занята канадским "безумцем", и у меня не
хватает наглости звонить ей и
требовать внимания. Ведь такой разговор - не на две минуты, а она постоянно
рядом с гостем, синхронит для него. Ничего,
подожду еще немного, "безумец" отвалит на свою историческую родину, и у Муси
будет достаточно времени для
неторопливого и долгого разговора со мной.
Однако с каждым днем стремление восстановить память и, следовательно,
окружающий меня мир становилось все
слабее, уступая место замечательной идее выстроить свое место в этом мире
заново. Почему я должен беспокоиться о том,
не испортил ли я отношения с тем или иным человеком? Не стану я тревожиться об
этом, куда проще забыть о нем и
перестать с ним общаться. Сделать вид, что такого человека в моей жизни вообще
не было. Или, наоборот, выбросить из
головы подозрения по поводу того, что я кого-то обидел, и вести себя как ни в
чем не бывало. Ведь ежели я сам не помню
своего свинского поступка, то какой резон на меня обижаться?
Логики в таком подходе было маловато, и я это отчетливо сознавал,
однако на уровне эмоций испытывал сильный
соблазн поддаться. Интересно, как отреагирует матушка, если я ей заявлю: "Я не
помню своего обещания написать книгу о
сестре, и поэтому не буду ее писать. Я не могу выполнять обещания, которых не
помню и за которые не отвечаю. В моем
нынешнем состоянии слова "не помню" синонимичны словам "этого не было".
Наверное, в ответ я услышу, что Верочка
никогда так себя не повела бы и почему господь забирает к себе самых достойных,
а всякая безответственная мразь
продолжает коптить небо. Под безответственной мразью в данном контексте
подразумевался бы, естественно, я. Апофеозом
могла бы стать фраза, которую мне приходилось уже слышать: "И почему умерла она,
а не ты?! Уж Верочка нашла бы
способ увековечить твою память и успокоить мать". Конечно, мама была не в лучшем
душевном состоянии, когда
произносила такое, но мне-то от этого не легче, ведь я это слышал и помнил, эти
слова оседали на дно души и постоянно
зудели и пульсировали, как гноящаяся ранка. Вообще-то моя Ольга Андреевна
человек деликатный, но не от природы, а от
ума, от понимания, как надо себя вести в приличном обществе. Однако, выведенная
из состояния душевного равновесия,
она нередко позволяла себе такое, что, не будь я ее сыном, - хлопнул бы дверью и
навсегда прекратил бы всякие контакты с
ней.
И тем не менее, чем больше времени проходило с того момента, когда я
столь неосмотрительно вышел поздним
вечером в больничный парк, тем менее реальным казался мне звук выстрела. Выстрел
- то единственное, что на уровне
здравого смысла не позволяло махнуть рукой на амнезию. Я должен все вспомнить
или восстановить искусственным
путем, чтобы понять, кому я мог насолить или помешать и кто пытается меня убить.
Но если оставить неудачное
покушение за рамками рассуждений, то ничто не мешает мне плюнуть на коварную
память и на эти несчастные два года,
которые на поверку оказались не таким уж катастрофически большим сроком, чтобы
из-за них стоило так напрягаться и
ломать копья. Ну не помню - и не помню, и хрен с ним со всем. Буду жить дальше.
И, вполне вероятно, буду жить подругому.
Чем плохо? А переживания человека, в голове которого таинственные
биохимические процессы растворили, как
серной кислотой, почти два года жизни, - прекрасный материал для следующей
книги. И погружение имеется в полном
объеме, осталось только интригу соорудить.
В первые два дня занятий в фитнес-центре от меня буквально не отходили
три врача сразу: спортивный, терапевт и
Голая Собачка Эмма. Через каждые десять минут измеряли давление и проделывали
еще какие-то манипуляции, чтобы
выяснить, какую нагрузку можно мне разрешить. В конце концов все трое облегченно
вздохнули, велели запомнить одноединственное
число - сто десять, и оставили меня в покое. Я должен был следить
за показаниями на мониторе тренажеров и
при частоте пульса свыше ста десяти немедленно снижать нагрузку или делать
перерыв. Во всем остальном никаких
ограничений не последовало, и я, перепробовав все, остановил свой выбор на
велоэргометре, беговой дорожке, комплексной
доске и бассейне. Наверное, я наделен излишним воображением, но занятия на
тренажерах помогали мне еще и
психологически, я постоянно представлял себе, как уезжаю на велосипеде, ухожу,
убегаю, уплываю от того времени и места,
где слышал выстрел. И сам выстрел словно таял в тумане, становился расплывчатым,
терял очертания и превращался в сон,
в бред, в плод воображения...
Я удивительно быстро набирал форму, если в первый день занятий мне
удалось проработать на велоэргометре
только пять минут при минимальной нагрузке, после чего сердце заколотилось с
непозволительной частотой, то сегодня, на
седьмой день, я легко справился с двадцатью минутами и вот уже двадцать пять
минут шагал по беговой дорожке со
скоростью шесть с половиной километров в час и подумывал о том, не увеличить ли
мне угол наклона. Никогда не думал,
что физические нагрузки могут приносить моральное удовлетворение, но мне
казалось, что я крепну, наливаюсь силой и
выносливостью прямо на глазах, и меня это ужасно радовало. Словно помешанный, я
дважды в день вставал на весы и
готов был прыгать как ребенок, увидев, что во мне стало на сто или двести
граммов меньше. Однако же за неделю эти
ежедневные смешные граммы сложились в целый килограмм, что, конечно же, не
оставило меня равнодушным.
После тренажеров я отправлялся в бассейн и начинал неторопливо водить
руками в голубой воде, изображая
плавание брассом. В отличие от тренажерного зала, где я накачивался здоровьем в
гордом одиночестве, в бассейне всегда
было много народу, и за неделю я успел перезнакомиться практически со всеми
любителями водных процедур. Публика
разномастная, разновозрастная и разнопроблемная, объединенная лишь одним: тугим
кошельком, своим или чужим,
позволяющим здесь находиться. Из всех болезных пловцов я особо выделял только
двоих, остальные слились для меня в
кашеобразную массу.
Пожилого Павла Петровича я заприметил в первый же день. Вообще-то
лечился он от какой-то болезни
позвоночника, посему по совету врачей торчал в бассейне целыми днями. Но, на мой
непрофессиональный взгляд, ему не
помешал бы и психиатр, хотя тогда Павел Петрович утратил бы всю свою прелесть,
состоявшую в том, что он пытался
научить всех окружающих бережно относиться к словам. "Бережно" в его понимании
означало "экономно", то есть
произносить следовало только те слова, которые несут полезную информационную
либо эмоциональную нагрузку. Причем
старикан особо настаивал на соблюдении принципа полезности. По-моему, он уже
достал своими нравоучениями всех, кто
посещал бассейн. Я же от души развлекался общением с ним и даже специально
провоцировал на очередную менторскую
тираду. Павел Петрович являл собой яркий типаж, и просто грех было бы упустить
возможность понаблюдать за ним, чтобы
потом вставить в книгу.
Наше знакомство началось с моего опрометчивого возгласа, случайно
совпавшего с брошенным на проходящего по
бортику бассейна пожилого человека взглядом:
- Какая вода теплая!
Он тут же остановился и вперил в меня небольшие серые глазки, уютно
устроившиеся между старческими
складочками на лице.
- Молодой человек... не имею чести знать вашего имени...
- Андрей.
- Очень приятно. Павел Петрович, - представился он. - Вам кажется, что
я в костюме от Сен-Лорана?
Вопрос показался мне более чем странным, и я даже не нашелся, как
ответить, чтобы получилось в том же стиле.
Просто я в тот момент стиля еще не понял.
- Да нет, - простодушно брякнул я, - по-моему, вы в плавках.
- И как вам кажется, мои плавки мокрые или сухие? - Только тут до меня
дошло, что идет некая игра, и мне стало
интересно и весело. Но я решил пока не выпендриваться, все-таки пожилой
человек...
- По-моему, мокрые, - честно сказал я, - с них вода капает.
- Совершенно верно, - Павел Петрович назидательно поднял палец. - Из
чего можно сделать вывод, что я уже
плавал и имел возможность лично ощутить, какова температура воды в бассейне. Так
зачем же вы мне это сообщаете? Для
чего вы тратите слова на то, чтобы проинформировать меня о факте, который мне
заведомо известен?
В первый момент я собрался было огрызнуться, дескать, с чего он взял,
что я собирался ему что-то сообщать, да я
просто сам с собой вслух говорил, и произнес-то я всего три слова, пусть и
ненужных, на его взгляд, а он в ответ сколько
слов потратил, дабы разъяснить мне мою тупость? Но чисто детский порыв удалось
вовремя усмирить, и слава богу. Дядька
показался мне забавным, и я решил продолжить игру.
- Согласен с вами, вы совершенно правы, - мне не совсем удалось
справиться с эмоциями, и хоть я и старался
подпустить в голос побольше раскаяния, все равно наружу выперло лукавство. А
Павел Петрович, не будь дурак, это сей же
момент заметил и не замедлил отреагировать:
- Не лгите, молодой человек. Если бы вы были согласны со мной, то
постарались бы сделать выводы из только что
преподнесенного вам урока и следить за своей речью, а вы снова допустили ошибку,
потратили лишние слова. "Согласен с
вами" - вполне достаточно, вторая часть фразы была совершенно излишней.
Он спустился по лесенке в воду, продолжая читать мне лекцию об
экономном и бережном отношении к словам, и
мы медленно поплыли рядышком. К концу первого сеанса плавания я уже знал, что
Павел Петрович страдает болями в
спине, находится в клинике уже два месяца, а лечение оплачивает его
состоятельная дочь - бизнес-леди. С того дня
проводимый в бассейне час превратился для меня в неиссякаемый источник
развлечений. Павел Петрович вещал, а я
слушал, наслаждался и запоминал, чтобы по возвращении в палату записать наиболее
яркие его высказывания.
Вторым человеком, который оказался мне симпатичен среди больничной
публики, стала молодая женщина по
имени Елена. Ну, во-первых, она была очень красивой. Конечно, дожив почти до
сорока шести лет, я стал понимать, что
понятие красоты весьма и весьма относительно и кто-то готов заплатить миллион
долларов за обладание Клаудией
Шиффер, а кто-то пройдет мимо нее и даже не обернется, поэтому, когда я говорю о
том, что какая-то женщина красива, я
имею в виду, что лично для меня, в моих глазах она обладает несомненной внешней
привлекательностью. Хотя вкус у меня,
как утверждают очевидцы, весьма специфический, как человек с художественным
вкусом, я способен оценить изящество
форм хрупкой блондинки или огненную грацию гибкой брюнетки, но как мужика меня
всегда привлекали
представительницы того типа, который я сам для себя называл "славянскодеревенским":
рослые круто-бедрые женщины с
небольшой грудью, стройными сильными ногами, мягкими лицами и волосами темнорусыми
или каштановыми. И
желательно с небольшим избыточным весом, дабы мне не чувствовать себя рядом с
ними огромным и толстым. Кто-то из
знакомых мужиков однажды пошутил, что во мне силен инстинкт самца-производителя,
потому что широкие бедра у
женщины - это залог легких родов без риска травмы у младенца, а маленькая грудь,
как правило, дает больше молока, чем
пышная. Не знаю, может, он и прав, я как-то не задумывался над тем, почему мне
нравится именно этот женский тип. К
нему, кстати, относятся обе мои жены, и первая, и вторая, а также основная масса
тех, с кем я крутил романы.
Елена была тихой и какой-то забитой. В отличие от Павла Петровича,
который воспринимал меня просто как
некоего Андрея, попавшего в автомобильную аварию, она сразу узнала писателя
Корина, и порой я ловил на себе ее взгляд,
в котором явно просматривалось обожание и восхищение. Но в разговорах она ничего
такого себе не позволяла, просто в
первый же день попросила разрешения взять автограф и принесла на подпись все мои
книги. Все до единой. Сказала, что я
ее любимый писатель и она, ложась в больницу, взяла с собой любимые романы.
Конечно, я был растроган до глубины
души и постарался для каждого автографа найти теплые, недежурные слова.
Общаться с Еленой было легко, она словно бы каким-то невероятным чутьем
угадывала темы, которые я обсуждал
с удовольствием, и темы, которые были мне неприятны. Кроме того, она, в отличие
от всех остальных, не раздражалась от
бесконечных поучений Павла Петровича и, казалось, получала от разговоров с ним
не меньшее наслаждение, чем я.
Впервые она появилась в бассейне три дня назад, и к сегодняшнему дню мы втроем
составили маленький коллектив, не
только вместе плавая, но и гуляя в парке, и занимая один стол в столовой. Меня
все время подмывало спросить, чем Елена
больна, но что-то меня удерживало, а сама она молчала. Однако если исходить из
того, что она лежала в том же отделении,
что и я, то есть в неврологии, то кое-какие предположения можно было строить,
особенно учитывая ее поведение. Какая-то
она была робкая, напуганная, что ли. В бассейне, например, никогда первой не
подходила ко мне, терпеливо ждала, когда я
сам ее замечу и поздороваюсь. Не проявляла инициативы в плане прогулок, просто
соглашалась на мои или Павла
Петровича предложения. И даже когда общительный и разговорчивый, постоянно
нуждающийся в слушателях Павел
Петрович стал уговаривать меня занять вместе с ним и Еленой один стол в общей
столовой, Елена хранила молчание, ничем
не выдавая своих желаний, так что я до конца и не понял, хотела ли она, чтобы мы
трижды в день встречались еще и за
трапезой, не хотела ли или ей это было абсолютно безразлично.
Мысленно я называл их обоих "мой букет", ибо Павел Петрович напоминал
мне высохший колючий чертополох, а
Елена была похожа на мимозу, такая же нежная и боязливая, готовая увянуть от
малейшего неосторожного прикосновения.
Сегодня половина букетика уже мокла в воде, когда я появился в бассейне после
занятий на тренажерах. Половина - потому
что я заметил только Елену, жавшуюся в углу бассейна и тихонько перебиравшую
ногами в воде. Бравого блюстителя
чистоты речи нигде видно не было. Бросив полотенце и махровый халат на
пластмассовое креслице, я скинул резиновые
шлепанцы, нырнул в воду и подплыл к мимозе, одновременно думая о том, что же
должно случиться в жизни молодой
женщины, если при таком роскошном теле и привлекательном лице она производит
впечатление хилого, жалкого,
сломанного цветка.
- К Павлу Петровичу дочь с мужем приехали, он просил передать вам, что
сегодня не составит нам компанию, -
пояснила Елена в ответ на мой вопрос.
- Я надеюсь, это не означает, что мы с вами будем нарушать режим, - во
мне тут же проснулся кобель. - Мы вместе
обедаем, а в четыре часа идем гулять вдвоем.
Будь на ее месте не мимоза, а хотя бы василек, я бы не удержался от
скабрезной шутки и между обедом и
прогулкой вставил: "вместе проводим тихий час". Но с мимозами так шутить нельзя,
того и гляди от ужаса все свои
пушистые шарики посбрасывает. Мы мило болтали, Елена расспрашивала меня о
европейских городах, куда я часто ездил, и
об азиатских, в которых мне тоже довелось побывать. И даже смеялась, когда я
рассказывал ей о Китае, об общественных
туалетах без закрывающихся дверей и без унитазов, о непонятной европейцу манере
являться без приглашения в
гостиничный номер и о других вещах, удивлявших и забавлявших меня во время
поездки по провинциям Куэньминь и
Юньнань. Я был благодарен ей за то, что она ничего не рассказывала о себе, о
своей личной и семейной жизни, потому что
мне пришлось бы это слушать, а потом не нашлось бы приличного повода отвертеться
от вопросов на аналогичные темы. Я
совершенно не собирался обсуждать свою амнезию ни с Павлом Петровичем, ни с
Еленой, ни с кем бы то ни было
посторонним.
Закончив плавание, мы стали выползать на бортик. Я пропустил Елену
вперед на лесенку и снизу смотрел на
поднимающиеся из воды красиво очерченные плечи, вызывающие в памяти описание
Элен Безуховой, сильную спину,
пышные округлые ягодицы, мускулистые ноги. Такую женщину при других
обстоятельствах я видел бы в образе
породистой кобылы. Надо же, я и не обращал внимания, какой у нее красивый
купальник! И те формы, которые он влажно
и туго обтягивал, будили в моем воображении совершенно недвусмысленные фантазии.
Но... Она сошла с последней
перекладины, ступила на бортик, обернулась ко мне лицом, и я снова увидел перед
собой хрупкую мимозу, готовую
скончаться от грубого прикосновения. Все фантазии тут же свяли.
Мы разошлись по палатам, чтобы переодеться, и встретились за обедом.
Елена пришла в столовую в свитере
изумительного фиолетового цвета, который ей совершенно не шел, но сам по себе
был чудо как хорош. Возможно, я судил
необъективно, просто я этот цвет очень люблю.
- У вас красивый свитер, - заметил я, желая быть любезным.
Она долго молчала, глядя мне в глаза, словно я сказал нечто несусветное
или уж слишком заумное, требующее
тщательного обдумывания.
- Он мне не идет, я знаю, - тихо ответила она наконец. - Но я все равно
его ношу, потому что мне цвет очень
нравится.
Потрясающее единомыслие! А может, она экстрасенс? Точно, экстрасенс.
Или телепат. Короче, она умеет читать
мысли. И из-за этого у нее не складываются отношения с людьми, отсюда и нервные
болезни. Вот почему мне так
комфортно с ней общаться, вот почему она не затрагивает темы, которые мне
неприятны или неинтересны. Теперь все
понятно, теперь я знаю, от чего она здесь лечится и почему не рассказывает о
себе. Ай да Корин, ай да молодец, дотумкал
все-таки, своим умом дошел, знаток человеческих душ, любимец публики! Умница.
Но не будем делать скоропалительных выводов, надо все перепроверить.
- А вы знаете, как характеризуются люди, которым нравится фиолетовый
цвет?
- Знаю, - кивнула она. - Они хотят взаимопонимания, доверия, ласки. Я и
не скрываю, что хочу этого. И вы тоже
этого хотите, верно?
Ох ты какая! Разве я говорил, что мне цвет нравится? Я сказал, что
свитер красивый, а о цвете и речи не было. Но
она права, эта Мимоза с дрожащими шариками, я действительно хочу, чтобы рядом со
мной был человек, который понимал
бы меня и которому я мог бы доверять, и не в данный конкретный момент, а вообще.
Я всегда этого хотел, всю жизнь. Я
выбрал одиночество и карьеру писателя, но бывали моменты, когда меня мой выбор
не просто не радовал - ужасал. И когда
я общался с психологами, работая над книгой о спасателях, мне рассказывали о
цветовом тесте Люшера и о том, как он
работает. Вот тогда-то я и узнал, откуда у меня такая любовь к серому и
фиолетовому цветам.
- С чего вы взяли? - фальшиво удивился я. - Почему вы решили, что мне
не хватает ласки и взаимопонимания? Я
ведь не ношу фиолетовых вещей, в отличие от вас.
- Вы носите серые, - мягко улыбнулась Елена. - А фиолетовые вам
нравятся. Вы слышали про тест Люшера?
Да что ж это такое?! Стоит только подумать о чем-то, она тут же это
улавливает, как будто я сам с собой вслух
разговариваю. Неужели и в самом деле телепатка? Вот весело-то будет! Придется
прекращать контакты с ней, а то буду
чувствовать себя голым на всеобщем обозрении.
- Слышал, - я постарался быть сдержанным, не говорить лишнего и тем
паче не думать. Хорошо бы и тему сменить
как-нибудь поизящнее. - Вы, вероятно, психолог?
- Вовсе нет. Вам не кажется, что суп островат?
- Кажется, - с готовностью согласился я. Она сама сменила тему, и
хорошо. Интересно, это было ее собственное
решение или Елена подслушала мое желание?
Солянка и в самом деле была приготовлена по всем правилам, со специями
и оливками. Но я не любил острую
пищу. Однако как быстро она сориентировалась и перевела разговор на более
безопасный для меня предмет! О кулинарии
можно рассуждать спокойно и себя особо не контролировать. Спасибо тебе, чуткая
Мимоза. Или все-таки телепатка?
До конца обеда мы деловито прообсуждали местную кухню, но, когда дело
дошло до десерта в виде запеченных с
вареньем яблок, я подумал, что не хочу идти гулять с Еленой без Павла Петровича.
На меня снова наехал страх. В компании
с Чертополохом разговор носил характер безличностного, ибо начинался с
очередного монолога по поводу лишних слов,
сказанных мной или Мимозой, и далее двигался по той же колее, опираясь на анализ
классических текстов, хорошо
известных и Павлу Петровичу, и мне. Кстати, на прогулки Засохшая Колючка являлся
непременно с томиком кого-нибудь
из известных писателей, который и подвергался уничтожающей критике. Я мысленно
благодарил судьбу за то, что старикан
меня либо не узнал, либо и не знал вовсе такого автора Андрея Корина, а Елена
деликатно молчала. Могу себе представить,
как бы дед меня уделал! Как бог черепаху.
Но Чертополоха сегодня с нами на прогулке не будет. И о чем у нас с
Еленой пойдет разговор, сказать заранее
трудно. А вдруг она действительно читает мысли? Может, лучше не рисковать?
- Андрей, вы не обидитесь, если я не пойду гулять с вами? - прожурчал
ее голосок. - Очень голова болит, хочу
поспать после обеда.
Я с облегчением перевел дух и тут же испугался. Нет, так не бывает, так
просто не может быть.
К себе в палату я возвращался одновременно обрадованный и озадаченный.
Но времени и возможности
немедленно покопаться в ситуации и проанализировать все, что за несколько дней
нашего знакомства сказала и сделала эта
странная испуганная женщина, мне не предоставили. Потому что, открыв дверь, я
обнаружил сидящую на диванчике мою
жену Лину.
Ужин в общей столовой я, естественно, пропустил. Потому что сначала
были слезы и очень короткий разговор,
потом долгое совместное стояние под душем, потом постель, потом снова разговор,
на этот раз длинный и неторопливый.
- Господи, я так этого боялась, - по щекам Лины то и дело скатывались
слезинки. - Знаешь, когда твоя мама мне
сказала, что за твое здоровье можно не беспокоиться, но ты потерял память, меня
как обухом по голове стукнуло: а как же
мы с тобой? У нас был такой прекрасный год, мы вдруг будто опомнились и начали
все заново, мы влюбились друг в друга,
гуляли по Москве, взявшись за руки, говорили какие-то милые глупости, занимались
любовью почти каждый день. А
теперь ты этого не помнишь, а раз не помнишь - значит, этого для тебя не было. Я
для тебя по-прежнему та Лина, которую
ты знал два года назад. И я просто не представляю, что нужно сделать, как
сделать и вообще можно ли что-нибудь сделать,
чтобы это вернуть. Андрюша, я так тебя люблю!
Ураган эмоций и страсти обрушился на меня совершенно неожиданно. Я мог
предполагать все, что угодно, только
не это: мой уход от Лины, уход Лины от меня, взаимное охлаждение и отдаление
друг от друга - все в такой теме, но уж
никак не всплеск романтических чувств. Господи, да что ж такое произошло со мной
за эти два проклятых года?!
Я волновался, недоумевал и в то же время искренне радовался словам и
поведению жены. Она потрясающе
выглядит, намного лучше, чем та Лина двухлетней давности, которую я помню.
Помолодела, посвежела, подтянулась.
Наверное, и впрямь положительные эмоции красят женщин, а уж любовь и подавно.
- Я ведь от страха даже не позвонила тебе ни разу, хотя Ольга Андреевна
знала твои телефоны, и б
...Закладка в соц.сетях
