Жанр: Электронное издание
evlampia
... вежливо отшили. Задумчиво перелистывая
телефонную книжку, я наткнулась на
фамилию Зайцев. Вечером, когда Катюша, лежа в кровати, читала газеты, я вползла
к ней и заныла:
- Надоело целый день у плиты толкаться, душа просит интересного дела.
- Запишись на курсы вязания, - предложила Катюша.
- Нет, - стонала я, - хочу попробовать себя в журналистике, должно
получиться... Слышь, Катюнь, помнишь Зайцева Юрия
Петровича? Главного редактора журнала "На страже Родины"?
- Ну? - спросила Катерина. - Конечно, до сих пор ко мне на консультации
ходит.
- Попроси его меня принять, дать задание... Катюшка потянулась к телефону и
мигом решила проблему.
Все бывшие пациенты Катерины испытывают к ней настоящую благодарность,
поэтому прием мне в журнале устроили по
высшему классу, даже угостили чашечкой отвратительного растворимого кофе, к
которому интеллигентно приложили кусочек
сахара и крохотную упаковочку сливок.
Юрий Петрович слушал посетительницу, пытаясь изобразить на лице живейший
интерес, но в его глазах застыла
откровенная скука. Очевидно, я была не первой в его кабинете, кто пытался писать
на данную тему.
- К сожалению, сейчас у молодежи не осталось ничего светлого, -
самозабвенно вещала я, - служащие ФСБ полностью
потеряли авторитет. А с газетных страниц, в основном, льется поток грязи: этот
взяточник, тот негодяй. Хочется найти
ветерана, человека интересной судьбы и рассказать о нем. Пусть юные читатели
видят и положительный пример.
- Ищите, - согласился Юрий Петрович. Я надулась.
- Но я не знаю никого в этой структуре, Катя сказала - вы обязательно
поможете.
Редактор тяжело вздохнул. Охотнее всего он вытолкал бы дуру-бабу,
возомнившую себя "золотым пером", за дверь, но
обидеть лечащего врача Зайцев не решался. Поэтому он снял телефонную трубку,
коротко переговорил и протянул листок.
- Вот, езжайте прямо сейчас, она ждет.
На бумажке было написано: "Руднева Нина Антоновна, улица Бельского, 15".
Надо же, женщина! Хотя, если подумать, в КГБ, наверное, трудилось много
баб.
Нина Антоновна меньше всего походила на секретного агента. Аккуратненькая,
пухленькая старушка, ростом чуть выше
сервировочного столика.
- Ну, - приветливо прищурила она выпуклые карие глаза, - о чем беседовать
станем?
Я вновь завела песню о наглой молодежи и поруганном достоинстве ветеранов.
Руднева слушала крайне внимательно, ни
разу не прервав. Наконец мне стало не по себе, и я остановилась. Милая старушка
аккуратно поправила безукоризненно
выкрашенные кудряшки и поинтересовалась:
- Насколько я понимаю, это легенда, а на самом деле что вы хотите?
Я лихорадочно пыталась сообразить, как поступить.
- Лучше рассказать истину, - проникновенно улыбнулась Нина Антоновна.
- Но я говорю правду, - пыталась сопротивляться я. - Я знаю, что в КГБ в
середине 70-х работал некий господин Родионов,
вот и хотела отыскать его следы...
- Иван Сергеевич, - вновь улыбнулась старушка.
- Вы его знаете?!
- В соседних кабинетах сидели, вместе обедать ходили, да и сейчас частенько
встречаемся.
- Он жив! - пришла я в полный восторг. - Подскажите мне адрес.
- Зачем вам Иван Сергеевич?
- Хочу написать о ветеране...
Нина Антоновна весело рассмеялась, но глаза старушки остались холодными и
какими-то неподвижными.
- Уважаемая Евлампия Андреевна, я обладаю удивительной способностью
чувствовать ложь. Даже подследственные в конце
концов понимали это и говорили правду.
- Подследственные? - глупо переспросила я.
- Долгие годы я служила следователем, - спокойно пояснила Нина Антоновна, -
разве Зайцев не сказал? - И, посмотрев на
мое вытянувшееся лицо, добавила:
- Вижу, что нет. А вы полагали, что беседуете с буфетчицей?
Нет, конечно, но в КГБ служили еще телефонистки, переводчицы,
стенографистки, уборщицы, наконец. Но следователь! Эта
милая, пухлая старушка с лицом, похожим на калорийную булочку? Ласковая, уютная
бабушка? Просто невозможно
представить, как она направляет прожектор в глаза арестованному и орет:
"Говорить правду, только правду и ничего, кроме
правды!"
Нина Антоновна встала и зажгла большую настольную лампу на ноге-кронштейне.
От ужаса я вжалась в кресло. Ну вот,
начинается, по профессиональной привычке потянулась к электроприборам. Может, у
нее тут где-нибудь припрятана
резиновая дубинка? Хотя вроде, насколько знаю из художественной литературы,
подследственных били куском шланга или
чехлом, набитым песком...
- Так зачем вам Иван Сергеевич? - повторила Нина Антоновна, садясь напротив
меня на высокий вертящийся стул.
Теперь ее лицо оказалось в тени, моя же физиономия великолепно освещалась
безжалостным электричеством. Понимая, что
она сейчас применит годами отработанную методику допроса, я севшим от страха
голосом пробормотала:
- Наверное, лучше рассказать правду. Наверное, лучше всего говорить только
правду.
Нина Антоновна вновь рассмеялась, встала, зажгла красивую хрустальную
люстру и пояснила:
- Я заработала к старости болезнь глаз, вот и стараюсь не пользоваться
верхним освещением, а правду не всегда полезно
сообщать, иногда лучше соврать. Но вам, если хотите, чтобы я помогла, следует
ввести меня в курс дела.
Под ее откровенно насмешливым взглядом я долго и путанно рассказывала обо
всех событиях и приключениях.
Бабушка слушала молча. Потом, удостоверившись, что гостья выплеснула все,
сказала:
- О деле Платовых я ничего не слышала, но, если вы уверены, будто Иван
Сергеевич в курсе, безусловно, следует обратиться
к нему.
Она подошла к допотопному телефону черного цвета, словно высеченному из
цельного куска мрамора, покрутила диск, пару
минут поговорила и велела:
- Ступайте, он дома.
- Адрес скажите, - проблеяла я, чувствуя себя глупой трехлетней девочкой,
пойманной строгой няней в момент опустошения
коробки шоколадных конфет.
- Соседняя квартира, - спокойно ответила Нина Антоновна, - моя - 120-я, его
- 121-я.
- Соседняя квартира?
- Что вас так удивляет? Дом наш ведомственный, квартиры давали лучшим
сотрудникам, вот мы и оказались соседями.
Почти в полной прострации я двинулась на лестничную клетку и там испытала
еще один шок. Дверь с цифрами 121 была
распахнута настежь, на пороге стоял молодой, подтянутый мужик. В темнокаштановых
волосах ни сединки, спина прямая,
никакого намека на животик, а во рту, когда он улыбнулся, блеснули безупречно
белые зубы.
- Вы ко мне? Проходите; кофеек попьете? Напуганная Ниной Антоновной и
твердо решившая сообщать людям из
"структуры" только правду и ничего, кроме правды, я прошептала:
- У вас небось растворимый, терпеть не могу "Нескафе".
Иван Сергеевич засмеялся:
- Совпали во вкусах. Сам ненавижу химикаты. Знаете, много лет тому назад
один грузин научил меня варить настоящий
напиток, могу поделиться секретом, хотите?
Я не стала интересоваться, в каких казематах Родионов познакомился с
грузином, а просто кивнула.
Довольно просторная кухня поражала чистотой и порядком. Но сразу бросалось
в глаза, что хозяин холостяк. Доски для
хлеба и мяса, несколько сковородок, щеточки висели на кафеле в строгом порядке.
Но крючки были все разного цвета, не было
никаких хорошеньких мелочей, столь милых женскому сердцу, и занавески - без
рюшечек и бантиков. Просто два полотнища,
отлично выглаженных и, кажется, даже накрахмаленных. Такой порядок царит в
солдатской казарме: одеяла натянуты,
подушки углом, в тумбочке все по ранжиру.
- Служба моя, - сказал Иван Сергеевич, вытаскивая большую стеклянную банку,
- отнимала все время, вот я и не женился,
просто не успел, а сейчас кому убогий старик нужен...
Глядя, как под тонкой рубашкой у "убогого старика" перекатываются литые
мышцы, я подумала: "У них в КГБ учили читать
чужие мысли? Или у меня на лбу написаны все эмоции?"
Иван Сергеевич тем временем охотно делился рецептом:
- Запомните, кофе покупаете в пачках с надписью "для кофеварки", там особо
мелкий помол, просто пыль, видите? Потом
насыпаете прямо в чашку ложечку с верхом, дозу экспериментальным путем
вычислите. Затем берете чайник и крутым, особо
подчеркиваю, крутым кипятком заливаете кофе. Кстати, если вы любите сладкий,
сахар следует смешать с кофе до добавления
воды.
Он ловко поднял чайник и пробормотал:
- Все, теперь интенсивно размешиваем и накрываем чашку сверху блюдечком.
Две-три минуты терпения, ну, пробуйте.
Я глотнула и удивилась:
- Потрясающе, но вы же его не варили, а развели, как растворимый!
- Именно, - заулыбался Иван Сергеевич, - в этом-то и основной секрет.
Мы понаслаждались дивным напитком, и Родионов спросил:
- Чем я могу помочь?
- Помните ли вы дело Майи и Валентина Платовых?
Иван Сергеевич побарабанил пальцами по голубому пластику, покрывавшему
стол, и вздохнул:
- А вам зачем?
- Настя умерла, - тихо сказала я, - и оставила Егору большую сумму денег
наличными. Только адреса мальчика у меня нет, а
у вас был. Может, сообщите мне координаты парня?
Иван Сергеевич продолжал хмуриться, я быстренько выложила все, до чего
удалось докопаться. Помолчав, он переспросил:
- Значит, носила Настя фамилию Звягинцева, по первому мужу? Я кивнула.
- Подождите, - велел хозяин и вышел, не забыв плотно прикрыть за собой
дверь.
Его не было минут пятнадцать, и я вся извелась, разглядывая красные
кружочки под чашками и пересчитывая на них белые
горошинки.
Наконец Иван Сергеевич вернулся, достал пачку "Золотой Явы" и сказал:
- Сейчас никакого секрета в этом деле нет, журналисты давным-давно написали
о других, тоже тайных вещах. То, что
тщательно скрывалось коммунистическим правительством, ну, хотя бы дело Бориса
Бурятце, любовника Галины Брежневой,
или случай, когда стреляли в саркофаг с телом Ленина, для людей 90-х годов не
является тайной. История с Платовыми не
выплыла просто потому, что ими занимался я, а Майя очень хочет дожить оставшиеся
дни в тишине и покое...
- Она жива? - ахнула я. Иван Сергеевич кивнул:
- Жива, правда не совсем здорова, впрочем, Валентин тоже не умер.
- Что же они сделали? Родионов вздохнул:
- По мне, так жуткую глупость, они были так молоды, их следовало просто
отлупить по заднему месту да выселить из
Москвы, но прежние власти посчитали, что Платовых надо уничтожить...
- Да в чем дело?
Иван Сергеевич вновь включил чайник и начал рассказ. В 1972 году Майе было
всего двадцать лет, училась она в институте
иностранных языков, веселая, радостная девушка, не слишком обремененная
раздумьями о смысле жизни. На свою беду, на
одной из шумных студенческих вечеринок Майечка познакомилась с Валентином
Платовым, мрачным, если не сказать
угрюмым юношей. Майя влюбилась моментально. Избранник был картинно хорош собой.
Высокий, черноволосый,
черноглазый, к тому же подавал большие надежды как поэт, учился в Литературном
институте и даже ухитрился издать
сборничек стихов, что в советское время сделать тому, кто не являлся членом
Союза писателей, было крайне трудно. Да еще
вирши его переполняли мистические идеи и образы, строки о близкой смерти и своей
особенной роли на земле.
Майя моментально поняла, что их разъединяет пропасть. Валентин с легкостью
цитировал Тацита и Сократа, мог часами
декламировать Брюсова, Ахматову и Соллогуба... Майечка же ничего, кроме
литературы, рекомендованной по школьной
программе, не читала. Валентин, воспитанный одинокой матерью, имел самооценку
размером с Останкинскую телебашню;
Майечка, у которой в семье, кроме нее, имелось еще двое детей и крепко пьющий
папа, смотрела на избранника снизу вверх,
сразу делаясь ниже ростом, когда тот начинал рассуждать об агностицизме.
Но, наверное, такая обожающая женщина и нужна непризнанному гению. Во
всяком случае, сокурсницы по Литературному
институту, томные девицы, обмотанные янтарными бусами, не вызывали у Валентина
добрых чувств. Слушать других они не
умели, норовя моментально начать читать собственные творения. А кое-кто из
девчонок оказался образованнее Платова, и
Валентин ощущал неловкость за свою "умственную отсталость". Майечка же слушала
парня, разинув рот. В конце концов он
милостиво разрешил ей выйти за себя замуж и не прогадал. Верная Майечка
оказалась идеальной женой и отличной хозяйкой.
Этот факт признала даже свекровь, изредка ронявшая сквозь зубы: "Все-таки у
Валечки отличный вкус, хорошую супругу
выбрал".
Валентин был старше Майи на четыре года. В 1973-м он закончил институт и
осел дома. Кроме стихоплетства, парень ничего
не умел, работать в школе учителем литературы не желал и жил за счет жены,
подрабатывающей переводами. Целыми днями
он валялся на диване, поджидая вдохновения, но оно, как назло, не спешило.
Толстые журналы отвергали произведения
Платова, и Валентин постепенно становился желчным, злобным. Он регулярно
устраивал Майе скандалы, обвинял ее во всех
своих неудачах, но жена лишь вздыхала, быть супругой гения - тяжелый крест.
Невесть каким образом парня занесло в кружок диссиденствующих писак. По
вечерам, собравшись на кухне, "писатели" и
"поэты" самозабвенно ругали коммунистов. Вывод был только один - кабы не
социалистический строй, их творения выходили
бы миллионными тиражами. Дальше болтовни дело не шло. Никто из этих
"диссидентов" не хотел идти по лагерям и тюрьмам,
как Буковский, Марченко или Богораз... Нет, их стезя - необременительный треп
под рюмку коньяка.
На беду, Валентин был слишком увлекающимся человеком со слабым психическим
здоровьем. В начале 1976 года он был
абсолютно уверен - если Брежнев умрет, в стране сменится власть, произойдет
революционный переворот. Отчего подобное
должно случиться, Валентин не задумывался, просто знал - жизнь изменится, надо
только подождать. Но шло время, стихи не
печатали, а Брежнев и не думал умирать... И тогда Валентин, возомнивший себя
вторым Александром Ульяновым, решил
лично расправиться с Генсеком.
Валя тщательно разработал план. Нападение он совершил ранним утром, в
десять часов. Именно в это время, по пятницам,
кортеж черных машин с мигалками замирал у входа в серое здание Госплана, и
Леонид Ильич бодрым шагом преодолевал сто
метров, отделявших автомобиль от подъезда. Приезд Генерального секретаря ЦК КПСС
не являлся секретом. Вальяжную
фигуру великолепно видели москвичи, торопящиеся на работу. Рядом с тогдашним
Госпланом находится Колонный зал дома
Союзов, метро "Охотный ряд" и гостиница "Москва" - шумное, бойкое место. Охрана,
естественно, отсекала людской поток, но,
честно говоря, делала это без особого рвения. В 1976-м году власть коммунистов
казалась абсолютной, и покушаться на жизнь
обожаемого лидера никто не собирался. Напротив, из толпы, бывшей свидетельницей
приезда, неслись крики "Ура!" и "Да
здравствует КПСС!".
Один раз бойкая девчонка, студентка факультета журналистики МГУ, поспорив с
сокурсниками на крупную сумму,
прорвалась сквозь оцепление из крепких мужиков и, размахивая букетом, завопила:
"Леонид Ильич, подождите!"
Брежнев, обожавший красивых женщин, притормозил. Охрана вырвала букет и
собралась наподдавать девице, но хозяин
повел знаменитыми бровями, и в мгновение ока растрепанный веник, проверенный
чекистским глазом, вернули девчонке и
разрешили ей вручить помятые цветочки главе государства. Студентка вмиг стала
героиней дня и даже попала в
информационные выпуски новостей. Кстати, она до сих пор со смаком рассказывает
эту историю своим коллегам по
телевидению.
Валентин решил действовать тем же путем. Завидя Брежнева, идущего к
подъезду, парень ринулся сквозь кольцо охраны, а
поняв, что прорваться не удается, метнул в Генсека самодельную "бомбу", бутылку,
наполненную смесью серной и соляной
кислоты. Все произошло так быстро, что окружающие ничего не поняли. Леонид Ильич
скрылся в подъезде, "девятка" скрутила
Валентина, вызванная немедленно специальная служба вычистила асфальт, и по
Москве пополз слух, будто помощник
генерального уронил портфель, а там, представьте себе, была бутылка коньяка...
Глава 27
К полудню в большое здание на Лубянской площади доставили Майю. Дело
поручили Ивану Сергеевичу. Чуть меньше часа
хватило следователю, чтобы понять - перед ним не террорист, не организатор
преступной группы, не теоретик бомбизма,
решивший на практике претворить в жизнь идеи, а идиот, захотевший привлечь к
себе внимание. К тому же у Родионова
появились сомнения в психическом здоровье мужика. Не секрет, что кагэбешники
частенько выставляли диссидентов
душевнобольными, твердя постулат: только сумасшедший недоволен социалистической
системой. Но Валентин и впрямь
выглядел не совсем обычно.
Еще более тягостное впечатление произвела на Ивана Сергеевича Майя.
Следователь был готов отдать правый глаз, что жена
ничего не знала о замыслах мужа. Но сидевшая перед ним женщина, почти девочка,
хрупкая и болезненная, упорно твердила:
- Это я хотела убить Брежнева, а Валя ни о чем не подозревал, это я дала
мужу бутылку и сказала, будто там коньяк, это я...
Слушая идиотические речи, Родионов лишь морщился, а потом попробовал
вразумить Платову:
- У вас ребенок, подумайте о дочери, ее отдадут в детдом, не оставят даже
вашей матери...
- Это я виновата, моя идея, - бормотала Майя.
- К женщинам, как правило, не применяют высшую меру, но здесь могут сделать
исключение, - пугал следователь.
- Пусть меня расстреляют, как организатора, - не дрогнула Майя, - муж не
виноват.
- Тебя следует подвесить за глупый язык, - обозлился Иван Сергеевич и
устроил супругам очную ставку.
Родионов надеялся, что муж придет в ужас и попытается взять вину на себя,
спасая ни в чем не виноватую жену, но вышло
иначе.
Валентин, испугавшийся до потери пульса, моментально согласился:
- Да, это она придумала, ей-богу, я ничего не знал.
У Ивана Сергеевича просто начинался гипертонический криз, когда он
вспоминал о той беседе.
Следствие велось в сжатые сроки, собственно говоря, расследовать оказалось
нечего. Вызванные на допрос мать Валентина,
Серафима, и дядя. Лев Константинович, моментально потеряли сознание, узнав, в
каком преступлении обвиняют их сына и
племянника.
Во избежание ненужных разговоров судили Платовых выездной сессией, прямо в
тюрьме. Валентин был признан
душевнобольным и отправлен на принудительное лечение. Майечке определили высшую
меру. Иван Сергеевич надеялся, что
она зарыдает, начнет каяться и рассказывать перед лицом смерти правду, но нет!
Платова стояла абсолютно спокойно между
конвойными, только скованные наручниками за спиной руки мелко-мелко дрожали.
Просто Жанна д'Арк, готовая сгореть на
костре за идею.
В жизни Ивана Сергеевича было много подследственных, некоторых он на дух не
переносил, с другими устанавливал
хороший, даже душевный контакт. Но Майечка оказалась совершенно особым случаем.
Несколько ночей следователь провел
без сна, выкуривая одну за другой сигареты на кухне. Родионов в 1976 году был
еще молод, ему только исполнилось сорок.
Худенькая, с огромными голубыми глазами и каким-то неземным лицом, Майечка
понравилась мужику необычайно.
И еще очень горько было от простой мысли - его, Ивана Родионова, никогда
так не любила ни одна женщина. Нет, бабы
случались, некоторые даже жили вместе с ним больше года, но вот такая, чтобы
согласилась пойти за него на смерть, не
дрогнув, не нашлась.
"И как она может любить этого негодяя? - мучился Иван Сергеевич, вновь и
вновь прокручивая в голове воспоминания. -
Как можно сделать такое - разрешить жене взять всю вину на себя".
Следствие шло всего ничего по времени, но, готовя бумаги в суд, Родионов
понял: он влюблен, и что самое неприятное - в
подследственную. Конечно, Иван Сергеевич слышал истории о следователях,
завязывавших "неформальные" отношения с
"контингентом", но до сих пор безоговорочно осуждал подобное поведение. И вот
пожалуйста, сам влип. Доходило до
смешного: готовясь к допросу Платовой, Иван Сергеевич приносил из дома разные
вкусности и угощал Маейчку... Но она
ничего не замечала, а может, просто не хотела замечать...
В те годы все расстрельные дела просматривало самое высокое начальство,
визируя их. Майечкин приговор попал на стол к
Брежневу. О Леониде Ильиче много можно рассказать хорошего и плохого, как,
впрочем, и обо всех нас, но близко знавшие
Генсека люди в один голос твердили одно: жалостлив он был безмерно, любил
красивых женщин и совершенно не переносил
слез. Высшую меру заменили на двадцать пять лет одиночки. Находиться Майе
предписывалось в закрытой тюрьме, ее лишили
передач и права переписки. Более того, у несчастной отняли фамилию. Заключенная
номер пятнадцать - так стали звать теперь
Майечку. В отличие от остальных зэков, ее не водили на работу, она не шила белье
и распашонки... Почти полная изоляция.
Валентина отправили в печально известную психиатрическую больницу города
Владимира. Его содержали не в такой
строгости. Ну начнет мужик болтать, будто решил убить Генсека, и что? Да тут в
каждой палате по Наполеону сидит, что с них
взять?
- Значит, это правда, - пробормотала я.
- Что? - удивился Иван Сергеевич.
- Ну то, что Майя родила Егора не от Валентина, - сын появился на свет уже
в заключении...
- Вообще говоря, она могла попасть под стражу, будучи беременной, -
вздохнул Родионов. - Но вы правы, дата рождения
Егора - октябрь 77-го, а арестовали их в ноябре 76-го...
- Так кто отец мальчика?
- Конечно, Валентин.
- Но как же... - забормотала я, - ведь их, очевидно, рассадили по разным
камерам.
- Да уж, - усмехнулся Иван Сергеевич, - семейных камер нет.
Потом он помолчал немного и добавил:
- Дело давнее, да и я пенсионер, чего уж там! Нарушал я все инструкции,
какие есть, ради Майи. К беременным женщинам
на зоне и в тюрьме отношение особое, могут даже срок сильно скостить. Некоторые
бабы ради этого ложатся в койку с кем
попало - охранниками, отрядными, лишь бы забеременеть. Вот я и устроил Майе
свидание с мужем, просто запер их вдвоем в
одном тайном местечке.
Только в судьбе Майи это ничего не изменило.
Три месяца ей приносили в камеру младенца на кормление, а потом объявили,
что мальчик отдан в дом малютки. И здесь
Иван Сергеевич сделал невероятное: нашел мальчика и проследил за тем, чтобы у
того в метрике четко стояло - Платов Егор
Валентинович. Опекал Родионов и Настю. Девочку собирались отправить в Можайскую
область, но Ивану Сергеевичу удалось
пристроить ребенка не куда-нибудь, а в экспериментальный детский дом.
- И как у вас только все получилось! - изумилась я.
Родионов крякнул:
- Да уж, и не спрашивайте, сделал и сделал.
О Майе следователь имел скудные сведения - знал только, что она жива.
Впрочем, и Валентин вполне благополучно
существовал в больнице.
В 1986 году из лагерей стали возвращаться первые политические заключенные,
на страницы газет и журналов хлынул поток
доселе тщательно скрываемой информации. Вот тут-то Иван Сергеевич и встретился с
матерью Валентина, рассказав той о
судьбе внуков.
Серафима бросилась к брату.
Дурацкий поступок, совершенный младшим Платовым, испортил судьбы всех
членов семьи, никто из них не смог
продвинуться по службе, и Лев Константинович, честно говоря, терпеть не мог
племянника. Но 1986-й - это не 1976-й год,
Настю вернули бабушке.
- А Майя, что с ней?
- Их с Валентином освободили, признав "узниками совести", - вздохнул Иван
Сергеевич. - Сейчас они проживают в Москве,
на Самсоновском валу. Общество "Мемориал" выбило им однокомнатную квартиру.
- Почему же они не захотели поселиться вместе с Серафимой? - изумилась я. -
Там огромные апартаменты! Столько
страдать вдали от детей, семьи, вот и объединиться бы всем.
Иван Сергеевич начал крутить в руках спичечный коробок.
- Все не так просто. Во-первых, Серафима, твердо уверенная, что идея
покушения принадлежит невестке, категорически
отказалась впускать ту даже на порог.
Старуха вообще боялась всех и вся. Десять лет жизни в качестве матери
государственного преступника превратили ее в
полусумасшедшую развалину с манией преследования. Бедняге повсюду мерещились
следователи, переодетые агенты и
подслушивающие устройства. На входной двери у нее красовалось штук пятнадцать
замков, и в свою квартиру она не
разрешала заходить даже слесарю из жэка.
- И родного сына не захотела видеть?
- Валентин, к сожалению, слегка тронулся умом, - пояснил Родионов. - Уж не
знаю, в чем там дело, то ли в дурной
наследственности, то ли в тех препаратах, которые ему кололи в больнице...
Он не стал психом в примитивном смысле этого слова. Нет, он не ел
бритвенные лезвия и не выскакивал голышом на улицу.
Так, всего лишь небольшие личностные изменения, так называемая вялотекущая
шизофрения, но ни о какой работе речь,
естественно, не шла. Валентину требовался уход, и человек, который бы его
содержал. Серафима не хотела исполнять эту роль,
попросту боялась, вдруг власть вновь переменится, и тогда уже в тюрьму попадут
все: и она, и Настя... А внучку старуха
любила без памяти, рассказывая той сказку о погибших родителях.
- А Егор, с ним что? - подпрыгивала я на стуле от нетерпения.
- Да ничего, - пожал плечами Иван Сергеевич. - Вот уж кому не повезло, так
это ему. Жил в детдоме до 1986 года...
- Почему же бабушка не взяла внука? Родионов печально улыбнулся.
- Серафима всю жизнь ненавидела невестку. Знаете, так бывает у женщин,
поднимавших в одиночку сына. Вроде растила,
растила, вкладывала душу, а тут, бац, появляется свиристелка и уводит за собой.
А уж когда история с покушением
приключилась! Да она безостановочно твердила у меня в кабинете: "Знаю точно.
Майя придумала, Валечка тут ни при чем!"
Когда Иван Сергеевич сообщил Серафиме Константиновне, что есть еще и внук,
та, моментально сопоставив кое-какие
даты, заявила:
- Родила Майка от кого угодно, только не от Валентина!
Родионов попытался объяснить ей, что знает точно про отцовство Вали, но
Серафима лишь морщилась и поджимала губы. В
конце концов Иван Сергеевич заставил бабку съездить в детдом, поглядеть на
мальчика. Но из приюта та вернулась
совершенно уверенной в своей правоте. Егор, как на грех, был материнской копией
- блондин с яркими голубыми глазами.
- Нет в нем крови Платовых, - к
...Закладка в соц.сетях
