Жанр: Электронное издание
Conand07
...тернета статьи Харитоновой. Он удовлетворенно
кивнул и сказал, что я - птица на ветвях его души. В устах Спозаранника этот
лингвистический изыск означал высшую похвалу и конец аудиенции, но я продолжала
в растерянности стоять перед ним, словно ждала чего-то.
- Глеб, ты думаешь, что смерть Харитоновой не была случайностью?
- Скорее это похоже на четко спланированное убийство,- не отрываясь от чтения,
ответил он.
- Я хорошо знала Ольгу, мы учились с ней на одном курсе. Кому и зачем
понадобилось убивать ее?
- Вот это нам и предстоит выяснить,- многозначительно изрек Спозаранник.- И
вместо того, чтобы стоять здесь, обратившись в соляной столб, именно вам,
Валентина Ивановна, следовало бы поехать в "Пальмиру" и уточнить обстоятельства
смерти вашей сокурсницы.
Я ощутила мерзкий холодок где-то внутри, и первым моим желанием было немедленно
отказаться от этого предложения. Но Глеб испытующе смотрел на меня сквозь очки,
и под этим взглядом я внезапно ощутила себя трусливой дрянью, готовой предать
Хлою. Именно поэтому я согласилась поехать в заповедник.
В коридорах "Золотой пули" сновали киношники. Режиссер Худокормов распоряжался
операторами, которым предстояло снимать интерьер кабинета Обнорского.
Мимо меня пробежал актер, приглашенный на роль Спозаранника, который был
удивительно похож на Глеба. С тех пор как начались съемки фильма, актеры
появлялись здесь часто, стараясь лучше узнать тех, кого им предстояло играть.
- Может, покурим?- подскочил невесть откуда взявшийся Модестов.
- Да отстань ты,- отмахнулась от него я.- И без тебя тошно. Иди вон лучше к
жене, она с утра тебя ищет.
Обиженный Миша подошел к окну и галантно поднес зажигалку Асе Барчик. Этой
роскошной девице предстояло воплотить на экране Снежану Прибрежную, от лица
которой писала Завгородняя. Я искренне пожалела актрису, которой суждено было
исполнять роль моей героини, Куницыной, и направилась в буфет.
Там сидели Завгородняя и Железняк, они пили морковный сок и о чем-то оживленно
сплетничали. При моем появлении Нонка дернулась и, прихватив с собой недопитый
стакан полезного напитка, демонстративно удалилась. Я взяла горячий беляш и
молоко, пить которое приучил меня Скрипка, и подсела к Завгородней.
- Слушай, что у тебя с Модестовым?- спросила Светлана.
Отметив про себя, что Железнячка успела поплакаться ей в жилетку, я поковыряла
свой любимый беляш, есть который мне почему-то расхотелось, и с раздражением
ответила:
- Да ничего нет, на фиг он мне сдался.
- Ну на фиг не на фиг, а помнится, когда-то давно ты жалела о том, что выбрала
Скрипку, а не Модестова,- сказала Светка.
- Нашла о чем вспоминать,- фыркнула я.- Надеюсь, ты не поделилась этим фактом
моей биографии с Железняк?
- Нет, конечно, но все-таки зря ты ее дразнишь.
- Да Нонка сама заполошная!- взорвалась я.- Вспомни, как она домогалась
Спозаранника.
- А что, Скрипка опять взял таймаут?- задала вопрос Завгородняя, оставляя без
внимания мою реплику.
Светкина проницательность делала ей честь, но обсуждать с ней наши со Скрипкой
взаимоотношения мне не хотелось. Поэтому я встала из-за стола, сказав
Завгородней, что уезжаю в "Пальмиру".
В автобусе меня неожиданно укачало, и я подумала, что не следовало запивать
молоком беляш. Почему-то вспомнился прошлый год, когда я отравилась в буфете, и
Скрипка отвез меня домой, а потом, вместо того, чтобы посидеть со мной хоть
полчасика, помчался к своему мальчику-стажеру из Эстонии, который потом оказался
девочкой, что не помешало им с Лешкой целый месяц спать валетом на одном диване.
Этот ни слова не говорящий по-русски мальчик-девочка поссорил нас тогда в
очередной раз. Хотя надо признать, что стажер был любимцем всего Агентства и
здорово помог тогда Скрипке, который занимался делом об отравлениях в буфете.
После ночного происшествия заповедник был закрыт для посетителей, и, чтобы
попасть туда, мне пришлось предъявить удостоверение "Золотой пули". Оперативники
уже разъехались, и единственный, кого я встретила в злополучной оранжерее, был
высокий парень в комбинезоне, который наводил здесь порядок. Он недовольно
посмотрел в мою сторону и вновь принялся складывать в пластиковый мешок бутылки,
недоеденные бутерброды и пластиковые стаканчики, в избытке валявшиеся среди
пальм и цветов. Я подняла голову вверх, туда, где рядом с банановой пальмой
зияла огромная дыра, оставленная выпавшей рамой, и невольно содрогнулась. "Нет,
это не могло быть убийством",- думала я, стараясь не смотреть на осколки стекла
и примятую влажную зелень. Было душно, неприятные цветы, похожие на огромные
хищные кувшинки источали слабый аромат, и я вновь почувствовала тошноту. Потом
со мной начало происходить нечто странное: в ушах загудели тысячи сирен, а земля
стала стремительно уходить из-под ног.
- Вам лучше?- донесся до меня чей-то голос.
На корточках передо мной сидел парень в комбинезоне. У него были синие глаза,
какие бывают только на картинах художника Глазунова.
Мне действительно было лучше, и о недавнем обмороке напоминал только слабый шум
в ушах.
- Долго я так провалялась?
- Не больше минуты,- сказал синеглазый парень, помогая мне подняться.
- Ты давно здесь работаешь?
- Третий год.
- И часто в оранжерее проходят презентации?
Его голос стал суровым:
- Такого безобразия, как прошлой ночью, на моей памяти еще не было. Мало того,
что оранжерея превращена в свинарник, так еще и рама со стеклом упала прямо на
хризантемы и погубила новые сорта.
К тому же все эти любители халявной выпивки растоптали несколько кустов орхидей.
Вот взгляните.
Он поднял с земли цветок с черными, уродливо изогнутыми лепестками и посмотрел
на него с видимым сожалением.
- Вчера здесь погибла журналистка,- попыталась я придать его мыслям другое
направление.- Ты не знаешь, как это случилось?
Но, похоже, что сломанная орхидея интересовала парня куда больше, чем бедная моя
Хлоя. Он насупился и забормотал, что устраивать пьянки среди редких растений -
кощунство, затем понес какую-то околесицу про то, что каждому грешнику своя
кара, и, схватившись за мешок, вновь принялся швырять в него остатки ночного
пиршества.
- Скажи хотя бы, кому в голову пришла мысль устроить в оранжерее это безобразие?
- Это вы у начальства поинтересуйтесь, а я - человек маленький, что велят, то и
делаю.
Он поднял с земли кусок белого мрамора, который показался мне подозрительно
похожим на кисть человеческой руки, и, сокрушенно покачав головой, отправил его
в свой мешок. Судя по всему, этот странный уборщик не был настроен на
продолжение разговора. "Псих какой-то",- подумала я и вышла в сад.
После душной оранжереи оказаться на свежем воздухе было наслаждением. Осень
только начиналась, и заповедник еще не утратил своей пышной красоты. Я медленно
пошла по пустынным дорожкам, думая о Хлое и этом странном парне, как вдруг
услышала чьи-то приглушенные рыдания.
На скамейке под сенью огромного дерева сидела девушка и плакала, уткнувшись
лицом в колени. Так безнадежно и горько умеет плакать Манюня, когда ей
отказываются покупать очередную Барби. Внезапно под моей ногой хрустнула ветка,
девушка подняла голову, и на меня глянуло симпатичное зареванное личико с
черными дорожками слез. Чтобы не смущать эту юную особу, я поспешила уйти.
В дирекции "Пальмиры" мне сообщили, что в связи с ночным происшествием увидеть
сегодня кого-либо из тех, кто имеет отношение к презентации, невозможно.
Услышав это, я с облегчением вздохнула: события этого дня вымотали меня
настолько, что больше всего на свете мне хотелось лечь и закрыть глаза, а может
быть, плакать, как эта девушка в парке.
Выслушав мой отчет о поездке, Спозаранник поморщился и сказал, что из меня
никогда не выйдет хорошего расследователя.
Сам он за то время, что я была в заповеднике, успел не только изучить статьи
Харитоновой, но съездил в морг, выяснил имена учредителей Фонда в поддержку
биологической науки и поговорил с журналистами "Зелени лета".
- Ну и что тебе удалось узнать?- спросила я.
- А то, что председатель Фонда - Эраст Бамбук, личность одиозная и сомнительная,
а Харитонова сумела вскрыть серьезные нарушения в его работе,- с этими словами
Глеб положил передо мной Ольгину статью "Бизнес на соцветиях".- Между прочим, в
момент наступления смерти в крови Харитоновой содержалось большое количество
алкоголя. Не иначе, как ее специально заманили на презентацию, напоили и
подстроили убийство - в этом убеждены и в "Зелени лета".
- На презентациях не пьешь только ты,- заметила я.- Что до сотрудников "Зелени",
то гибель любого журналиста всегда пытаются преподнести как убийство борца за
правое дело. Пойми, Глеб, я хорошо знала Ольгу. Она могла быть какой угодно -
бесшабашной, веселой, язвительной. Могла выпить столько, что тебе и не снилось,
сплясать канкан на столе, выкинуть любой финт.
Единственное, чего она категорически не могла, так это быть борцом против
коррупции в биологической науке.
Мой вдохновенный монолог, конечно же, не убедил Спозаранника, который с
маниакальным упорством отстаивал версию убийства. Согласились на том, что завтра
я снова поеду в заповедник и поговорю с организаторами презентации. Выйдя от
Глеба, я схватилась за сигарету, но после первой затяжки почувствовала, что
курение не только не доставляет мне привычного удовольствия, но напротив -
вызывает отвращение.
- Валентина, ты плохо выглядишь,- сказала Агеева, когда я вошла в нашу комнату.
- Устала, как собака,- пожаловалась я.- Да еще мутит целый день.
- Меньше надо беляши в буфете лопать,- резонно заметила Марина Борисовна.- Выпей
вон лучше кофе, я только что заварила, и собирайся, пора идти.
- Куда идти?- спросила я, думая о том, что кофе мне почему-то тоже не хочется.
Не иначе, как меня сразила неведомая болезнь.
- Ты что, забыла о сегодняшнем празднике?- возмутилась Агеева.
Тот факт, что "Золотая пуля" отмечает сегодня свой очередной день рождения,
действительно вылетел из моей головы.
- Я не пойду, сил нет, да и настроение совсем не праздничное.
- Не выдумывай, пожалуйста,- сказала Марина Борисовна,- тебе надо развеяться, а
то совсем захиреешь в ожидании Скрипки.
Она закрутилась перед зеркалом, оглаживая длинное черное платье, и, глядя на
нее, я подумала, что лучшим лекарством от любви является другая любовь.
В маленьком кафе было шумно и весело. Звучали здравицы в честь "Золотой пули",
хлопали пробки шампанского. Приглашенные на праздник актеры создавали забавную
неразбериху, где реальные люди путались с вымышленными персонажами, и все это
тонуло в оглушительном хохоте.
- Куницына, иди к нам,- кричала Ася Барчик, которая сидела радом с Завгородней,-
выпьем за успех нашего предприятия.
Видеть их вместе было странно, наверное, одна красавица - хорошо, а две рядом -
это уже много. Я поискала глазами Агееву. В толпе любителей пения она стояла у
караоке и отчаянно фальшивила в микрофон: "Я отдала тебе, Америка-разлучница,
того, кого люблю". Стоявший рядом с ней Гвичия всем своим видом показывал, что
готов заменить Марине Борисовне не только американцев, но и всех прочих
иностранцев взятых вместе.
- Зурабчик, посмотри, как я похудела,- жаловалась она.- Ничего от бедной девушки
не осталось.
- Асталось, очень асталось,- с придыханием говорил Гвичия, смыкая руки на ее
тонкой талии.
Они пошли танцевать, и в объятиях грузинского князя Марина Борисовна забыла
своего неверного Марка. Понаблюдав за ними некоторое время, я почему-то
вспомнила стихи Хлои: "...только эта радость для чужого глаза, только этот голос
слишком преднамерен, я сама не знаю, где себе поверить". Мне было грустно, и,
чувствуя себя больной и усталой, я пошла домой.
Сашка сидела на кухне, уткнувшись в учебник по хирургии.
- Ужин на плите,- буркнула она.
- Не хочется,- сказала я и достала из холодильника пакет молока.
Зная, что обыкновенно я не страдаю отсутствием аппетита, сестра покосилась на
меня и спросила:
- Что-то случилось?
Благоразумно умолчав об утрате очередного кошелька, я рассказала ей о
Харитоновой и о том, как грохнулась в обморок в оранжерее, и что, наверное,
заболела, потому что весь день отвратительно себя чувствую. В глазах сестры
вспыхнул профессиональный интерес. Она измерила мне давление и тут же принялась
собирать анамнез, задавая идиотские медицинские вопросы.
Выслушав симптомы, Сашка полезла на антресоли и извлекла оттуда детский
микроскоп, который мать подарила ей в школьные времена.
- Это еще зачем?- испугалась я, подумав, что сейчас она начнет колоть мой палец.
Мне уже приходилось бывать подопытным кроликом, когда сестрица отрабатывала
технику внутривенных вливаний. К счастью, до иглы дело не дошло. На сей раз
Сашке потребовалась от меня всего лишь слюна, которую она стала изучать под
микроскопом.
- Ну что, Склифосовский, каков диагноз?- ехидно поинтересовалась я.
Сашка оторвалась от окуляра и, внимательно посмотрев на меня, сказала:
- Твоя болезнь называется ранний токсикоз беременности.
- Ты с ума сошла,- выдавила я, когда после минутного шока обрела дар речи.
- Если из нас двоих кто и сумасшедший, так это ты,- обиделась Сашка.- Можешь для
верности сходить к гинекологу, но, если учесть объективные симптомы, сомневаться
не приходится. Видишь, глыбки?
Я посмотрела в окуляр микроскопа и не увидела там ничего, кроме голубоватосерых
разводов.
- И что ты собираешься делать, если мой диагноз подтвердится?- спросила Сашка.
- Рожать, конечно. Пусть у Машки будет братик...
- У которого тоже не будет отца,- продолжила сестра.- Насколько я понимаю, отец
ребенка - Скрипка, который жениться на тебе не собирается.
- Ты правильно понимаешь,- сказала я.- Но это ничего не меняет, у меня будет
ребенок.
Так закончился этот сумасшедший день.
Директор заповедника Станислав Петрович Вересов встретил меня с великой
симпатией. Это был высокий, хорошо сложенный мужчина, не старше сорока лет, с
тонкими чертами лица, тонким запахом дорогого парфюма и светлыми, слегка
вьющимися волосами. Его костюм был безукоризненным, манеры - тоже.
- Чем "Пальмира" смогла заинтересовать ваше уважаемое Агентство?- вежливо
поинтересовался он и, перехватив мой взгляд, устремленный на крупные гроздья
диковинных цветов, пояснил: - Этот сорт орхидей называется фаленопсисы. Они
названы так за свое сходство со стайкой летящих бабочек.
Название показалось мне неблагозвучным, никакого сходства с бабочками я не
увидела, но Станислав Петрович тут же спросил:
- Вы любите орхидеи?
Сказать по правде, я не люблю орхидей.
Мое отношение к ним сформировалось под впечатлением прочитанного в детстве
рассказа Уэллса "Цветение странной орхидеи".
С тех пор эти причудливые цветы вызывают во мне неприятное чувство. Но Вересов
уже забыл о своем вопросе и заговорил о том, сколько новых открытий сулит
научная орхидология. В течение нескольких минут мне пришлось слушать его
вдохновенный рассказ о количестве тычинок в орхидных, успехах гибридизации и
прочем, пока, наконец, воспользовавшись возникшей паузой, я не смогла объяснить
Вересову цель своего визита.
- Это ужасно,- произнес Станислав Петрович, и лицо его потускнело.- Конечно, не
следовало устраивать презентацию в оранжерее, но Бамбук надеялся с ее помощью
привлечь журналистов и инвесторов.
Заповедник очень многим обязан этому человеку. Именно благодаря Эрасту
Леонидовичу "Пальмира" смогла получить гранты и выбраться из экономической ямы.
Ведь и Фонд этот Бамбук создавал для того, чтобы помочь нам. Потому что совсем
обнищал заповедник, вот уже и рамы вываливаются прямо на людей. И это, заметьте,
не первый случай: несколько дней назад рама уже падала, правда, тогда пострадала
только мраморная статуя. Бедная девушка... Мы, разумеется, возьмем на себя все
расходы, связанные с ее похоронами, но поверьте - и я уже говорил это, давая
объяснения милиции,- в том, что случилось, бессмысленно искать виновных. Это
рок, фатум.
Я верила Станиславу Петровичу. Этот обаятельный интеллигентный ученый был мне
симпатичен, несмотря на свое пристрастие к орхидеям и парфюму, от запаха
которого меня мутило.
В отличие от элегантного Вересова председатель Фонда в поддержку биологической
науки Эраст Бамбук был коренастым и плотным, с явно наметившимся брюшком и
примечательной прической: волосы, подстриженные спереди "под ежик", оставались
длинными на затылке. Экстравагантная стрижка удивительным образом шла ему.
Вообще во всем его облике чувствовалась некая притягательность. Обычно мужья
ревнуют таких к своим женам. Кабинет Эраста Леонидовича был увешан всевозможными
дипломами, благодарственными письмами и фотографиями. Очевидно, Вересов успел
предупредить его о моем визите, потому что Бамбук заранее приготовил папку с
учредительными документами Фонда.
- Прошу вас,- сказал он, подавая ее мне.- Вы журналисты - люди дотошные и
привыкли во всем сомневаться.
Я листала папку, заранее зная, что найду в этих аккуратно подшитых бумагах лишь
свидетельство того, что руководимый Бамбуком Фонд может отчитаться в каждой
копейке, поступившей на его счет.
- И все-таки проводить в оранжерее презентацию было нельзя,- сказала я,
возвращая ему документы.
- Видите ли,- начал Бамбук,- мне казалось, что необычность обстановки позволит
приглашенным журналистам увидеть проблемы нашего заповедника иными глазами.
Наверное, меня подвела некоторая склонность к зрелищности. Мои родители были
провинциальными актерами, и детство прошло рядом с театральными подмостками.
Своим именем я обязан матушке, которая обожала Гарина. Вы помните короля в
"Золушке"? Как он просил доброго волшебника сделать что-нибудь этакое, приятное
всем присутствующим...
- Ваша любовь к необычному стоила человеческой жизни.
- Я глубоко сожалею о случившемся,- развел руки Эраст Леонидович,- но если вы
пришли затем, чтобы обвинить кого-то из организаторов презентации в смерти
журналистки, то это полная чушь. Сегодня в Интернете уже появился пасквиль,
который порочит Фонд и называет гибель журналистки убийством. Харитонова
приходила ко мне брать интервью, и, насколько я успел заметить, проблемы
биологии ей глубоко безразличны. Ее статья "Бизнес на соцветиях" содержала массу
нелепостей, и мы пригласили на презентацию Ольгу Харитонову специально для того,
чтобы она поняла это и увидела, как увлекателен может быть мир растений.
Слова Бамбука падали на почву, взрыхленную моими собственными мыслями.
Оставалось убедить Глеба, но это было самое трудное.
- А что за парень убирал вчера оранжерею?- спросила я, разглядывая фотографии на
стене.- Мне он показался немного странным.
- Это Сергей Логинов, он учится в Лесотехнической академии и подрабатывает у
нас. Немного странный, но исполнительный и влюбленный в заповедник юноша.
Неожиданно мое внимание привлекла фотография, на которой я увидела ту самую
оранжерею, где проходила презентация. Те же дорожки, орхидеи, пальмы, только
стеклянные рамы все в целости, и в центре стоит мраморная скульптура девушки с
венком на голове.
- Скажите,- обратилась я к Бамбуку,- эта та самая статуя, на которую тоже упала
рама?
- Да, "Хлоя" была ее первой жертвой,- с пафосом сказал Эраст Леонидович.
- Хлоя?- по вполне понятной причине вздрогнула я.
- Это мраморная копия знаменитой греческой пастушки. Помните Лонга?..
Дальнейшие слова Бамбука словно тонули в моем сознании. Я не воспринимала их, и
лишь резкий телефонный звонок вывел меня из этого полубредового состояния.
Бамбук снял трубку, выслушал невидимого собеседника, потом извинился и сказал,
что срочно должен уйти.
- Вы удовлетворены?- спросил он на прощание.
- Вполне,- сказала я, чувствуя, как мои уши снова наполняются противным звоном.
На улице мне стало лучше, но я решила не возвращаться в Агентство, тем более что
сегодня была пятница. Но не успела я сесть в электричку, как в сумке запищал
мобильник, и Глеб поинтересовался моими успехами.
Чтобы не расстраивать его сразу, я солгала, что жду аудиенции у кабинета
Бамбука.
- Хорошо,- сказал Спозаранник,- сегодня можешь не возвращаться, но постарайся
выжать из него как можно больше. Сдается мне, что этот Бамбук - форменный
негодяй. И вот еще что, позвони в "Зелень лета" и узнай про похороны Харитоновой
- тебе надо там быть.
Разговор с Глебом оставил в душе неприятный осадок. Мне было стыдно за свою
маленькую ложь, а еще за то, что я поймала себя на мысли: не хочу видеть мертвую
Хлою.
О том, что мне "надо там быть" я прекрасно знала и без Спозараника, который
наверняка имел в виду какую-нибудь чушь вроде той, что убийцы имеют обыкновение
приходить на похороны своих жертв.
Узнав о том, что Ольгу Харитонову будут хоронить в воскресенье, я стала звонить
сокурсникам, чьи телефоны сохранились в моей записной книжке. Те, кого мне
удалось застать, ужасались страшному известию, но, ссылаясь на неотложные дела,
говорили, что не могут прийти на похороны.
"Хреновая у нас была группа,- подумала я,- всего-то пять лет прошло, а все уже
стали чужими друг другу". Вечером я перечитала Ольгины статьи. Они были написаны
хлестко и содержали множество литературных реминисценций и прямых цитат из
Библии. С точки зрения стилистики статьи были превосходны, но никаких
сенсационных разоблачений в них не было, так - туманные намеки на аферы с
участием Бамбука: отмывание бюджетных денег и сомнительный договор с
арендаторами ресторана "Орхидея", расположенного на территории заповедника. В
этом была вся Хлоя: она никогда не давала себе труда копаться в том, что ей было
не очень интересно.
Потом я подумала о том, что совсем не знаю, как Ольга жила все эти годы. За все
это время она позвонила мне лишь однажды, сказала, что была замужем, но ей это
не понравилось, и вдруг спросила:
"Горностаева, ты помнишь, как зимой мы сидели с тобой в кафе?"
В тот день я сказала ей, что ни одного мужчину в жизни не любила сильнее, чем
ее. И это была истинная правда.
Ольгу отпевали в маленькой церкви на Пороховых. Из присутствующих я знала только
Вересова и Бамбука. Они стояли рядом, держа в руках зажженные свечи, и явно
чувствовали себя здесь не в своей тарелке. Впрочем, остальные тоже испытывали
дискомфорт и робко поглядывали в сторону открытого гроба. Лицо Хлои казалось
удивительно спокойным. Мертвые губы застыли в некоем подобии улыбки и словно
спрашивали: "Ах, зачем свечи?..." Крещенная в детстве, Ольга называла себя
атеисткой и никогда не ходила в церковь. Странно поэтому было видеть иконку в ее
восковых пальцах и бумажный венчик на лбу. "Упокой, Господи, душу рабы твоея..." -
звучало в храме. Присутствующие неумело крестились. "Вот ты и убежала в
радость",- некстати подумала я.
На кладбище сотрудники "Зелени лета" устроили гражданскую панихиду. Но то, что
говорили они, не имело отношения к той Ольге, которую знала я, и вызывало
раздражение.
Начался дождь. Бамбук раскрыл зонт, и вместе с Вересовым они укрылись под ним.
Рядом с ними стоял Сергей Логинов, и я подумала о том, что не видела его в
церкви. Могильщики быстро делали свою работу. Комья мокрой глины с омерзительным
стуком падали вниз. Худенькая девушка с белыми хризантемами в руках плакала
навзрыд. "Наверное, она хорошо знала Хлою",- машинально отметила я, удивляясь
тому, что не могу плакать. Было холодно, и среди этих чужих мне людей я
чувствовала себя крайне неуютно. Казалось, что кто-то из них пристально
наблюдает за мной. Ощущение было не из приятных, поэтому я с облегчением
вздохнула, когда все наконец закончилось.
Нет ничего более грустного, чем возвращаться после похорон по размокшей
кладбищенской дороге. Впереди меня шли Вересов и Бамбук. Черный купол зонта
походил на огромный нелепый цветок, а фигуры ботаников выглядели под ним, словно
тычинка и пестик.
- Эраст! Я боюсь,- донесся до меня голос Станислава Петровича.- Сначала Хлоя,
теперь - Харитонова. Может быть, кто-то охотится за нами? Наверное, все же не
следовало устраивать презентацию в оранжерее.
Мало того, что теперь меня упрекают в халатности, так некоторые не стесняются
говорить о преднамеренном убийстве. Еще немного - и я начну верить в то, что
действительно виноват в смерти девушки.
- Успокойся, это простое совпадение,- говорил Бамбук.- Не бери в голову, ведь ты
же знаешь, что у нас и в мыслях не было убивать журналистку. Единственное, чего
мы хотели - это пустить ей пыль в глаза, чтобы она перестала копать под
заповедник.
Услышать продолжение этого разговора мне помешала странная сцена, которая
разыгралась на дороге. Логинов что-то сказал девушке, которая принесла Ольге
хризантемы, и попытался надеть ей на голову венок из кладбищенских восковых
цветов.
- Не смей!- закричала я.
Увидев меня, он странно ухмыльнулся и пошел вперед, унося с собой свой жуткий
венок.
- Он что, ненормальный?- спросила я, подходя к девушке и узнав в ней ту, которая
плакала на скамейке в заповеднике.
Она молча кивнула.
- Больше всех цветов на свете Ольга любила белые хризантемы,- сказала я.
Девушка внимательно посмотрела на меня.
- Ты хорошо ее знала?- спросила она.
- Я любила ее,- просто ответила я.
- Тогда, может быть, пойдем и помянем Ольгу вместе?
И мы пошли.
Фаина - так звали девушку - привела меня в ту самую комнату, где мы собирались
во времена студенчества. Здесь все напоминало об Ольге и осталось таким же -
мебель, стильные безделушки на книжных полках, подсвечник, который мы подарили
ей на день рождения. Единственным новым предметом был компьютер. Фаина
придвинула к дивану низкий столик, зажгла свечку и разлила водку в рюмки.
- Ты долго была с ней?- спросила она после того, как мы выпили.
Вопрос показался мне несколько странным, но, сосчитав годы, проведенные в
университете, я ответила:
- Пять лет.
- Странно,- сказала Фаина.- Ольга говорила мне, что я у нее первая женщина.
- В каком смысле?- спросила я, чувствуя легкое головокружение от выпитой водки.
То, что прозвучало в ответ, походило на сон или фантасмагорию. Фаина была
лесбиянкой и работала стриптизершей в ресторан
...Закладка в соц.сетях
