Жанр: Электронное издание
Alexnat22
...рческого процесса. А поскольку за творческий
процесс ему вообще ничего не платят, его
опусы пылятся в той же котельной абсолютно никем не востребованные, то он и
выбрал работу в котельной, там надо только
за приборами следить, а голова свободна. Так что рано или поздно Артем к Витьке
попадет, ты не сомневайся.
Неонила записала телефон начальника котельной и отключилась.
Я накормила Горация, вымыла посуду, оставшуюся от Артема и привела квартиру
в относительный порядок. Потом я
приняла душ, накрасилась и уложила волосы. Теперь в зеркале отражалось что-то
вполне приличное. Не могу сказать, что я
красавица, но при хорошей косметике и со вкусом подобранной одежде выгляжу все
еще неплохо.
В середине дня опять позвонила Неонила и радостным голосом сообщила, что
все в порядке, она выдернула Артема от
Витьки, он уже дома и садится за статью. Но все дело в том, что когда Артем
работает, он становится необыкновенно
противным, все время требует, чтобы ему приносили то кофе, то крепкий чай с
лимоном, то бутерброд с ветчиной, то вообще
пирожок с грибами.
- Ну ты его и распустила! - возмутилась я.
- Ага! - она согласилась. - Но делать нечего, теперь его обратно в оглобли
не ввести, так что я просто ухожу из дома, он не
отвлекается на пирожки и спокойно работает.
Дальше она пригласила меня прогуляться. Я подавила в зародыше мысль, что
приглашает она меня по наущению Артема
и согласилась, только просила зайти со мной в тот бутик на Вознесенском.
- Ты что, собираешься покупать то пальто? - встревожилась Неонила. - Такие
деньги!
- Да знаешь, запало оно мне в душу, - тянула я, думая со страхом, что если
пальто все еще висит там, то я буду иметь
бледный вид, не покупать же его в самом деле!
- Ладно, идем, я тебя отговорю! - пообещала Неонила.
Представляете, какое я почувствовала облегчение, когда узнала, что пальто
нет. Его купили дней шесть назад. Такая
шикарная дама, сказала Неонилина племянница, брюнетка, пальто на ней сидело
отлично, - тут она покосилась на меня не без
некоторого злорадства. И машина под стать хозяйке - бежевый "крайслер". На
прощание я выяснила, что воротник у пальто с
изнанки был, и верно, черный.
Неонила решила, что я расстраиваюсь из-за пальто и всячески меня утешала:
- Целее деньги будут!
Но меня волновало совершенно другое.
Если сделать допущение, что дама-соседка - совершенно другая женщина, то,
отставив пока в сторону вопрос, для чего
все это нужно, подумаем, чем это грозит лично мне. Допустим, теперь они уже
знают, что устранили не ту свидетельницу. А
возможно, убийца понял свою ошибку еще вчера, сразу после убийства, и именно
поэтому они прислали ко мне с утра
пораньше телефонного мастера Еремеева? И я, идиотка, сама впустила его в
квартиру. И он собирался меня убить. Я
поежилась, как от холода, Неонила даже забеспокоилась и спросила, как я себя
чувствую.
Пришлось взять себя в руки и распрощаться с ней по-хорошему. Я продолжила
свои грустные размышления в метро.
Этак они меня в покое не оставят. Может, все же поделиться с Олегом? Но уж
очень я была сердита на них на всех за то,
что опекают и держат за чокнутую. Ладно, попробую выкрутиться сама. Выходить из
дома только с Горацием, гулять при
дневном свете и на открытых местах. Открывать только знакомым, никаких
телефонных мастеров и техников из
жилконторы. Если закрыться на все замки, то так просто в квартиру не попадешь -
нужны специальные инструменты. Замки
и двери у Валентина Сергеевича - будь здоров, обстоятельный был человек.
Внезапно я остро позавидовала своей матери, что
она прожила двадцать лет с человеком, который смело брал на себя любые
трудности, встречавшиеся в наше сумасшедшее
время.
Что это со мной? Помню, Олег, когда мы ссорились, говорил, что мне никто не
нужен, что я прекрасно могу жить одна и в
глубине души только об этом и мечтаю. И действительно, одной мне никогда не
бывает скучно.
И с мужьями я каждый раз расставалась довольно безболезненно, поэтому мы и
сохраняем дружеские отношения после
развода. Однако теперь они все почему-то решили, что одиночество действует на
меня губительно.
На этот раз у лифта я столкнулась с тем надменным белобрысым типом,
которого вымазал Гораций. Плащ был тот же
самый, но безукоризненно чистый, видно, успел уже в чистку сдать, за срочность
небось заплатил!
Я не сказала ему ни слова, он тоже посмотрел равнодушно, видно, не узнал
меня в приличном виде.
- Четвертый, - коротко сказала я, когда мы вошли в лифт.
Тип молчал и даже не делал попытки нажать кнопку.
- Четвертый! - громко повторила я и, видя, что он не тронулся с места,
рванулась к панели с кнопками. - Вы что, ехать не
собираетесь? Зачем же тогда в лифт садиться?
- А? - Он очнулся, тряхнул головой и уставился на меня в полнейшей
растерянности.
- Что вы сказали?
- Ничего, все в порядке, - успокоила я его.
Мне стало неудобно. Ну, задумался человек, а я сразу рычу. Подумаешь,
задержался в лифте ненадолго. Он потер виски и
отвернулся. Тут мы приехали на четвертый этаж.
Я вышла и направилась к своей квартире, но, доставая ключи, заметила, что
сосед с шестого и не думает закрывать лифт.
Он смотрел на меня с интересом.
- Простите, вы - родственница Валентина Сергеевича?
- В некотором роде, - неохотно подтвердила я.
Все понятно, он из тех мужчин, которые разговаривают вежливо только с
интересными женщинами, а всяких замухрышек
в старом мамином плащике откровенно презирают, просто в упор их не видят.
Небось, когда на машине ездит, окатывает
бедных старушек грязью из лужи, сволочь!
- Как поживает Гораций? - продолжал белобрысый.
- Вы же видите, прекрасно, - я кивнула на дверь, за которой раздавался
басовитый лай - этот лежебока все же решил
отреагировать на поворот ключа и голоса.
- Привет ему от меня.
- Так вы знакомы? - удивилась я.
- Немножко. Мы общались с вашим.., с Валентином Сергеевичем до того, как..,
случилось несчастье.
Чудно! Сначала четыре месяца больной человек чахнет в четырех стенах в
обществе угрюмой собаки, а после его смерти
начинается форменное паломничество, все вдруг уверяют, что дружили с Валентином
Сергеичем и страшно его любили.
Если провести параллель с Луизой, которая ходила, чтобы пошарить по квартире в
поисках материалов, то что надо от меня
этому белобрысому и явно не бедному типу?
Очевидно, такие нелестные мысли отразились у меня на лице, потому что сосед
пробормотал не то "простите", не то
"всего наилучшего" и уехал наконец на свой шестой этаж.
Гораций встретил меня ласково, я даже удивилась. Возможно, он просто хотел
есть.
Когда вечером мы возвращались с прогулки, у подъезда стоял молодой человек
и под присмотром Раисы Кузьминичны
устанавливал домофон. Раиса рассказала, что последнюю квартиру в подъезде
расселили, теперь живут люди приличные, и
что домофон - мера временная, потом переделают двери и посадят либо вахтершу,
либо настоящего охранника, как жильцы
договорятся. Я сказала, что заранее согласна на охранника, сколько бы это ни
стоило.
Вот и еще один день прошел, а я и не прикоснулась к Бельмону, - с грустью
констатировала я за ужином. Если так дальше
пойдет, то я и за год его не закончу. Еще, чего доброго, меня опередит какойнибудь
ушлый тип, переведет роман кое-как, и
люди его не оценят. Хорошо бы сесть сейчас за перевод, но по ночам я работать не
могу-, так уж устроен мой организм.
Вечер я провела у телевизора, попивая чаек с сахаром вприкуску. И даже фильм
понравился, что-то террористическое в
пустыне и джунглях.
Меня разбудила луна. Она нахально светила в окошко прямо сквозь занавески.
Я села на диване, кутаясь в одеяло. В
квартире была полная тишина, даже Гораций не возился.
И внезапно на меня нахлынула лютая тоска.
Эта квартира, где много лет жили двое любящих людей, сохранила часть их
счастья. Вот на стене висит мамин портрет в
раме, любовно сделанной самим Валентином Сергеевичем, на столе часы с надписью
"Любимому...", весь уют, созданный
мамой не просто так, а для него, единственного, самого лучшего. И я со своими
комплексами и отвратительным характером
никогда здесь не приживусь. Квартира меня не примет. Я здесь только для того,
чтобы опекать Горация.
Раздался не то вздох, не то стон. Я встала и потащилась в кабинет. Там на
полу возле пустого кресла распластался
Гораций. Вся его поза выражала глубочайшее отчаяние. Я нагнулась, и под руку
попался горячий шершавый нос.
- Гораций, миленький, ты не заболел?
Гораций не заболел, он страдал. Луна разбудила его, и он вспомнил, как он
был счастлив здесь, когда были живы хозяева.
Он зарычал на меня низко, утробно: "Уйди по-хорошему". И я подумала, что Гораций
хотя бы знает, по ком страдает. А
отчего же тоскую я? По ком, выражаясь словами Хемингуэя, звонит колокол? Неужели
по мне самой?
Глупости, просто расшатались нервы.
Скоро начнем с Горацием хором выть на луну. Определенно, квартира на меня
плохо влияет. И так ли уж не прав Олег,
когда утверждает, что я изменилась? Разумеется, к худшему, - думает он, но вслух
сказать это боится.
Я совершенно сознательно вызвала в себе мысли о мужьях, чтобы разозлиться.
Немного помогло, но спать по-прежнему
не хотелось. Моя мать абсолютно серьезно утверждала, что лучшее средство от
бессонницы - это плечо любимого человека,
дескать, как только опустишь на него голову, так сразу все неприятности отходят
на задний план, и спокойно засыпаешь.
Подумать только - трое мужей, и ни у одного на плече я не могла спать спокойно!
Однако одной в комнате находиться в эту
ночь было невозможно - проклятая луна действовала на нервы. Горация было не
зазвать, даже если бы я перетащила его
подстилку, он бы все равно не пришел. Поэтому я надела шерстяные носки,
связанные мамой, ее же теплый халат и
расположилась в кабинете за письменным столом Валентина Сергеевича.
Обычно я работаю у себя, в их бывшей гостиной, там стоит мой компьютер. И
сплю я там же, на диване.
Я подвигала ящики письменного стола.
Кое-что я уже разобрала раньше, перед визитами несносной Луизы Семеновны,
не тем будь помянута. Остался один
верхний ящик.
Там лежали какие-то отчеты, отдельные листочки бумаги с тезисами, и между
ними я нашла тетрадь. Обычная такая
тетрадка в клеточку, не очень толстая, сорок восемь листов.
Довольно затрепанная тетрадочка. И нарисованы на первом листке какие-то
каракули, как будто трехлетний ребенок
баловался. Как она здесь очутилась?
Машинально я пролистала тетрадку. Рисунки, сделанные нетвердой рукой,
детские стихи. Все написано крупными
неуверенными буквами, а вот в некоторых местах - четкий, летящий, с наклоном
почерк Валентина Сергеевича. Мне ли его
не знать - вон сколько рукописей пересмотрела опять-таки из-за Луизы! Понятно:
этой тетрадкой Валентин Сергеевич
пользовался уже после аварии. Очевидно, у него бывали просветления, и бедный
старик занимался тогда тем, что привык
делать всю жизнь - записывал свои мысли.
"...раньше, до аварии, синий форд" ехал за мной по улице, их слежка была
совершенно беззастенчивой. И за рулем всегда
сидел Дж. М. Теперь я вижу из окна, как знакомая машина приезжает, Дж. М,
выходит и курит, облокотясь на капот. Не
узнать его невозможно..."
Синий "форд" - это, конечно, плод его больного воображения. Но я так
сочувствовала бедному Валентину Сергеевичу, что
решила честно прочитать всю тетрадку от корки до корки. Тем более что все равно
делать было нечего. Вот именно: в два
часа ночи мне было совершенно нечего делать. Никто не ждет меня, никто не придет
в кабинет и не спросит: милая, что же
тебе не спится, болит что-нибудь или просто грустно? И как дошла я до жизни
такой?
Ну уж это - оборот из моего любимого Бельмона. "Утраченная добродетель"!
Пожалуй, лучше перейти к тетрадке. На первой странице был нарисован домик с
трубой, из которой идет дым, и два
деревца рядом, а под ними подпись детскими каракулями:
"Вот дом, который построил Джек".
М-нда-а, тяжелый случай. Господи, как жалко Валентина Сергеевича! Кстати,
жалость тоже раньше не входила в список
качеств, которыми я обладала. На следующей странице было намалевано нечто и
вовсе несуразное, а внизу опять-таки домик
и подпись:
"А это пшеница, которая в темном чулане хранится, в доме, который построил
Джек".
И в самом уголке домика была стрелочка, обведенная в кружочек. Дальше я
пролистала несколько страниц, где было
сказано и про синицу, и про кота, и опять-таки нарисованы варианты различных
домиков.
Очевидно, в детстве это стихотворение Маршака так глубоко врезалось
Валентину Сергеевичу в память, что он вспомнил
его даже после аварии. Наконец я дошла до ровно исписанных страниц. Было там и
про синий "форд", который часто стоял
под окном, и про таинственного Дж. М.
"...именно они преследовали меня раньше, до аварии. Очевидно, авария - тоже
их рук дело. Но почему они так
поспешили?
Дж. М, даже не делал попытки изменить свою внешность. Но главный в этой
преступной группировке не он, а человек с
нависшими бровями. Брежневские брови"...
Но на этом его сходство с покойным генсеком заканчивается. У этого волосы
достаточно длинные, но жидкие, гладко
зачесанные, глаза маленькие и очень близко посажены, так что иногда кажется, что
они могут скатиться по носу. Нос
длинный, и рот с плотно сжатыми узкими губами. Выглядит он как злодей в
оперетте, но таковым в жизни и является. Теперь
мне уже не страшно.
Что они могут мне сделать? Все плохое уже случилось. Да и раньше я боялся
не за свою жизнь, потому что мало осталось,
и Тебя со мной уже нет... Странно, я всегда думал, что я уйду первым, все-таки
десять лет разницы.
Но Бог рассудил иначе. Но я не отчаиваюсь, все равно, скоро мы вместе. А им
никогда не найти..."
Дальше было такое впечатление, что пишущая рука сделала зигзаг, и потом
опять пошли каракули. Очевидно,
просветление закончилось. Я перечитала несколько листков еще раз. Если это бред,
а это несомненно бред больного
человека, то достаточно логичный. Он вспоминал маму, обращался к ней с такой
любовью и тоской...
Но мания преследования налицо. Кто мог следить за пожилым человеком и
желать ему зла? Особенно потом, после
аварии. Да, кстати, авария. Что-то там говорила следователь про угнанную машину?
Ай, да какая теперь разница. Валентина
Сергеевича все равно нет в живых. И я перевернула страницу. Дальше был опять
сплошной Маршак.
"Вот дом, который построил Джек".
На это раз дом был нарисован другой - двухэтажный, с крыльцом-портиком,
который поддерживали две деревянные
резные колонны, а сбоку была деревянная же башня аж в три этажа. Симпатичный
такой домик.
Дальше опять шли стихи, но дома рядом не было. И все то же самое:
"Дом, который построил Джек, а вот страница, которая в темном чулане
хранится в доме, который..." и так далее.
.Синица, пшеница, страница... - старик определенно заговаривался, если можно так
выразиться про человека, который
вообще молчал четыре месяца. Надо пролистать тетрадь до конца и убрать подальше,
нет сил наблюдать деградацию
личности. Я вспомнила, как профессор, друг Валентина Сергеевича, бормотал со
слезами на глазах: "Пропала, пропала
голова", - и поняла, почему никто из сотрудников не навещал Валентина
Сергеевича: им, кто знал его как человека
блестящего ума, невыносимо было видеть его жалкого, потерянного, не сознающего,
кто он. Так что там дальше про Джека?
"Вот коробка, в которой страница, которая в темном чулане хранится, в доме,
который построил Джек".
Очень складно, не хуже, чем у Маршака;
Я перевернула страницу.
"А вот ленивый и толстый пес без хвоста..."
Дальше были сплошные рисунки, изображающие Горация. Вот Гораций спит,
положив голову на лапы, вот сидит,
улыбаясь слюнявой мордой, а вот ест суп из здоровенной миски, вид сзади.
Действительно, пес без хвоста, потому что тот
симпатичный обрубочек, что у него сзади, хвостом считать нельзя.
И что мы имеем в итоге?
"А вот человек, одинокий и старый,
Который гуляет с псом этим парой,
Который совсем не имеет хвоста,
Но по характеру очень неробкий.
Интересуется желтой коробкой,
В которой находится в папке страница,
Которая в темном чулане хранится,
В доме, который построил Джек".
И дальше опять пошли сплошные каракули. Я посидела еще немного, тупо пялясь
в тетрадку, а потом пошла спать,
предварительно запрятав ее подальше в ящик, решив, что подумаю над этим на
свежую голову.
Разбудил меня телефонный звонок. Хорошо, что не в дверь ломятся, а то я уже
привыкла, что покоя не дают. Телефон
звонил настойчиво, и пришлось встать.
Звонила следователь, фамилия ее была Громова. Она требовала, чтобы я пришла
к ней сегодня в два часа дня на предмет
дачи свидетельских показаний о смерти Плойкиной Л. С.
- А сейчас сколько времени? - слабым голосом спросила я.
- Сейчас восемь тридцать, - железным голосом отчеканила следовательница. -
Я специально позвонила пораньше, чтобы
вы не ушли на работу.
Значит, этот козел Мехреньгин телефон следователю мой дал, а сказать, что я
работаю дома, не удосужился. И теперь ни
свет ни заря... Да ладно, все равно нужно вести на прогулку свое сокровище.
- Буду, - буркнула я в трубку и отключилась.
Выглянув в окно, чтобы узнать, какая нынче погода, я увидела, как из
подъезда выходит белобрысый сосед с шестого
этажа. На улице шел дождь, сегодня на нем было темное пальто, достаточно дорогое
и элегантное.
Но хватит пялиться на чужие пальто', ни к чему хорошему это не приводит.
Настроение было хуже некуда. Во-первых, я
не выспалась, потому что полночи просидела в кабинете, во-вторых - сегодня опять
не удастся толком поработать над
Бельмоном, потому что придется тащиться к следователю Громовой. Я узнала ее по
голосу. Это она звонила мне тогда по
поводу Валентина Сергеевича.
Кстати и выясним, нашли ли ту угнанную машину, так, для разговора. И если
выскочить с Горацием ненадолго, то потом я
смогу выкроить часа два на Бельмона, как раз закончу третью главу. Но и в этот
раз мои намерения пошли прахом, потому
что когда мы с Горацием подходили к дому, то увидели знакомую голубую "девятку",
и из нее вышел мой второй муж
Евгений.
- Редко заходишь! - приветствовала я его, а про себя добавила: "Отлыниваешь
от дежурства".
Евгений не уловил сарказма в моем голосе, он вообще ко всему относился
очень серьезно. Примером тому может служить
его имя. "Меня зовут Евгений", - представился он мне в свое время при первом
знакомстве.
И в дальнейшем вежливо, но твердо пресекал мои попытки называть его Женей,
Женечкой и Жекой.
"Ведь невозможно представить себе, чтобы Евгения Онегина звали Женькой, -
говорил он строго. - Есть имя - Евгений,
запомни, это очень важно".
Я запомнила и так прониклась важностью момента, что даже решила выйти за
Евгения замуж. Скорее всего только
потому, что он был полной противоположностью Артему - невысокий, худой,
безукоризненно вежливый и страшно
серьезный. Он очень любил рассуждать о смысле жизни, о месте человека среди себе
подобных и так далее. А еще он очень
любил выяснять отношения. В течение первого года нашей совместной жизни он так
часто объяснял, что он ко мне
чувствует, что мне это надоело. Однако года четыре мы с ним продержались. После
развода Евгений больше не женился, он
увлекся восточной философией, эзотерической литературой и трудами разных
шарлатанов с индийскими фамилиями.
Евгений запер машину, пренебрежительно отмахнулся от Горация и протянул мне
пачку книг.
- Ты обязательно должна это прочесть!
- Господи помилуй! "Дао самосовершенствования - путь к твоему внутреннему
Катманду"! - прочитала я на обложке. -
Зачем мне это?
- Ты не понимаешь. Это восстановит карму, - твердо ответил он. - У тебя
очень плохая карма, нарушенная, тебе нужна
новая.
- Чем же она так плоха? - Я пожала плечами. - По-моему, еще вполне ничего,
можно немного походить. Знаешь ведь, как я
не люблю резко что-то менять. Я к новой карме могу не привыкнуть.
Видя, что он смотрит на меня по-прежнему строго и серьезно, я рискнула
продолжить.
- К тому же вдруг новая карма будет узка мне в бедрах или жать под мышками?
- Ты все шутишь, - покорно произнес он, - а ведь я говорю совершенно
серьезно.
- Я в этом не сомневаюсь, - кивнула я. - Ты всегда говоришь совершенно
серьезно.
- Да, и вот еще - тибетский чай.
Я понюхала пакетик - пахло ужасно.
- Этим что - тараканов морят?
- Это пьют, - твердо ответил он, - а кофе и чай выброси.
- Да-да, - вздохнула я, - обязательно.
С Евгением лучше не спорить, а то он никогда не уйдет. Он поднялся со мной
наверх, причем не позволил ехать в лифте, а
заставил тащиться пешком на четвертый этаж.
- Ты бы хоть собаку пожалел, - твердила я, запыхавшись, но Евгений был
неумолим.
В квартире Гораций сразу же уполз подальше, а я хотела было прошмыгнуть в
ванную, но не тут-то было.
- Сейчас я помогу тебе снять напряжение! - заявил Евгений. - Нужно еще
карму выправить, но этим мы займемся позже.
Я взглянула на часы - прощай, Бельмон!
- Встань посредине комнаты босиком и подними руки! - скомандовал Евгений и
открыл окно настежь.
Мне было очень стыдно стоять, как дура, босиком, с поднятыми руками, но не
хотелось ругаться с утра пораньше - А
теперь скажи на выдохе "О"!
- О-о! - простонала я.
- Ну что, прошло напряжение?
Напряжение, может, и прошло, но во мне разрасталась жуткая злость. Что же
это такое?
Когда они все оставят меня в покое? Нет, так жить нельзя, нужно срочно
принимать меры.
- А теперь мы выпьем тибетского чаю, - гнул свою линию Евгений.
- Только если потом ты отвезешь меня куда скажу!
- Ладно, - он согласился.
Жидкость была бурого цвета и пахла клопами.
- Ты уверен, что у меня не будет расстройства желудка? - опасливо спросила
я. - Видишь ли, мне сегодня нужно в такое
место... Будет очень неудобно.
- Ты должна выпить! - не отставал он.
Пообещав себе в ближайшее время разобраться со всеми мужьями оптом, я
выпила.
Евгений, кажется, сам удивился, как это ему удалось меня заставить, и пока
великодушно решил не трогать мою карму.
К следователю Громовой я приехала раньше назначенного срока и полчаса
томилась в коридоре.
Кабинет был хорошо проветрен и достаточно просторен. Мебель хоть и старая
советская, но не обшарпанная. Дамаследователь
выглядела очень представительно, в строгом сером костюме.
Приглядевшись, я с некоторым удивлением
обнаружила, что костюм достаточно дорогой и неплохо сидит.
- Меня зовут Громова Анна Николаевна, - сказала она и сняла очки в красивой
оправе.
Обычно очки человека делают старше и солиднее, но тут наоборот. Очки
скрывали морщины и выражение маленьких
глаз. А выражение это было, прямо скажем, не очень приветливое. Но, возможно,
это у нее такая манера.
Громова задала мне дежурные вопросы, для протокола, а потом я сама честно
рассказала ей про Луизу, зачем она ко мне
ходила и почему оказалась в нашем районе довольно поздно.
- Да, вот именно, - оживилась следователь, - почему она пришла так поздно?
Обычно пожилые люди стараются не выходить из дома в темноте. Времени у них
много, стараются все дела сделать днем.
- Вы хотите сказать, что Луиза... Семеновна не работала?
- Она была на пенсии, но, согласно показаниям соседки по коммунальной
квартире, дежурила на телефоне в Речном
экипаже, через два дня на третий по двенадцать часов.
Я помолчала. Обычная работа для нестарой пенсионерки - дежурство на
телефоне.
Но это дежурство как-то не укладывалось в моей голове с написанием
монографии.
- И кстати, - продолжала Громова, - в коммунальной квартире, знаете ли,
телефон стоит в коридоре, и соседи
прослушивают разговоры друг друга. Так вот, соседка Плойкиной утверждает, что
двадцать четвертого сентября утром, в тот
день, когда ее убили, Луиза Семеновна разговаривала с вами по телефону.
- Ну да, - недоумевала я; - я же вам рассказывала.
- Минутку, - строго сказала Громова, - я не люблю, когда меня прерывают.
Так вот, Плойкина хотела прийти к вам сразу
же, с утра, а вы настойчиво просили ее перенести визит на вечер.
- У меня были свои планы. Днем мне хотелось поработать. А она отвлекла бы
меня разговорами.
- Допустим, - зловеще, как мне показалось, произнесла следователь, потом
надела очки и стала похожа на человека.
- У вас есть ко мне еще какие-нибудь вопросы? - спросила я сердито.
Что это за манера, в самом деле, подозревать всех и вся! Ну и методы у них.
- Понимаете, - она заглянула в свои записи, - Лариса Павловна, - убийство
это нехарактерное. То есть нехарактерно оно
тем, что, во-первых, кто бы стал грабить бедную, плохо одетую женщину? Бомж или
наркоман, то есть те, кто уже
совершенно себя не помнит, им хоть сколько денег добыть, и то довольно. А мой
опыт показывает, что такие личности редко
убивают. У старухи-то - выдернут сумку и убегут. Что она им могла сделать, когда
дождь, темно, на улице никого нету? Нет,
бывает, конечно, всякое, но тогда уж ножом полоснут, и то не до смерти - в руку
там, например. Человек от вида собственной
крови пугается и преследовать уже никого не в состоянии. Или по голове стукнут
чем-нибудь. Это - характерно для
деклассированного элемента. А тут металлическим шнуром от телефона задушили! Да
не у всякого бомжа на такое и сил-то
хватит!
Вполне разумно тетка рассуждает, не могла не согласиться я. Неглупая
женщина, следователь Анна Николаевна Громова.
- И вот я вас спрашиваю, гражданка Воробьева, - неожиданно Громова перешла
на официальный тон и сняла очки, - что
вы мне можете еще сказать про тот, последний вечер перед убийством Плойкиной? О
чем вы с ней говорили, не казалась ли
она вам чем-то расстроенной, озабоченной и подавленной?
Интересное дело, да она всегда была озабочена, что бы спереть из кабинета,
сердито подумала я. Глазками так и бегала,
курица-пеструшка. Но если я сейчас стану рассказывать это Громовой, она же меня
в покое не оставит. Начнет
допытываться, что Луиза могла искать в кабинете Валентина Сергеевича, еще, чего
доброго, и с обыском припрется. Откуда
я знаю, как у них там полагается.
- Имейте в виду, отказ в содействии следствию преследуется по закону,
...Закладка в соц.сетях
