Жанр: Электронное издание
ТРИ МУЖА И РОТВЕЙЛЕР
Наталья АЛЕКСАНДРОВА
Анонс
Переводчица Лариса мечтала в тишине и спокойствии усесться за перевод
французского романа, но не тут-то было! Она
случайно становится свидетельницей загадочного убийства, и, как назло,
попадается на глаза киллерам. А свидетеля грех не
убрать с дороги. Злоумышленники всеми правдами и не правдами пытаются пробраться
в квартиру Ларисы. Вся надежда -
только на верного ротвейлера и трех бывших мужей, они просто не имеют права
бросить Ларису на произвол судьбы.
Гораций потащил меня в кусты. Я почти не сопротивлялась - попробуйте
сопротивляться, когда вас тащит в кусты
угрюмый ротвейлер шести лет отроду, - а я на вас посмотрю. К счастью, на мне
была роскошная непромокаемая и почти
пуленепробиваемая куртка береговой охраны Лос-Анджелеса - ее подарил мне мой муж
Олег именно для таких случаев - не
для того, чтобы тащили в кусты, а чтобы гулять с Горацием.
Эта береговая куртка была замечательно яркого желто-оранжевого цвета,
который в другое время года виден на
расстоянии сто - сто двадцать километров, потому что для береговой охраны ЛосАнджелеса
это, по-видимому, важно. Но
сейчас, сентябрьским погожим утром в Сосновке все было таким же ослепительно
желто-оранжевым, и мою куртку вполне
можно было считать маскхалатом.
Я нагнулась, чтобы разглядеть, что такого интересного нашел в кустах
Гораций, но не увидела ничего, кроме опавших
листьев, веток и корней. Видимо, он просто обследовал визитные карточки своих
соплеменников - можно так выразиться про
собак?
Я рассердилась на Горация и подняла голову. Недалеко от места, где мы
стояли, была еще одна аллея - не та, с которой
меня уволок наглый ротвейлер, а другая, отделенная от нас густыми, почти
непроходимыми кустами шиповника, но я могла
видеть сквозь кусты все, что там происходило.
А происходило там вот что.
На скамейке спиной ко мне сидела довольно элегантная дама среднего, скажем
так, возраста. Я эту женщину сразу узнала,
точнее, сначала я узнала ее замечательное голландское пальто, темно-серое, с
чуть заметным седоватым ворсом. Это пальто
и эти хорошо уложенные рыжеватые волосы, не короткие и не длинные, я пару раз
видела в своем подъезде. Дама была моей
соседкой, точнее, соседкой Валентина Сергеича. И вот сейчас она сидит утром в
Сосновке, одна...
Впрочем, она всегда была одна. Живет человек один, как я, например... Хотя,
у меня есть Гораций.
Но тут к даме подсел мужчина. Неприятный такой мужчина... Что в нем было
такого неприятного, я бы не смогла
отчетливо сформулировать, но он был неприятный, уж вы мне поверьте. Мне была
видна только его спина и затылок, вот
этот затылок с круглой плешью, как говорят в народе - "от чужих подушек" - и
показался мне неприятным.
Мужчина заговорил с дамой, она повернулась к нему в профиль, и опять я не
разглядела толком ее лица, потому что
волосы были так уложены, что закрывали часть щеки, и виден был только нос. Но
все равно, это была она, соседка
Валентина Сергеевича.
Слов не было слышно, ведь мы с Горацием находились достаточно далеко, но
видно было очень хорошо. Мужчина
поднял руку и как-то слишком фамильярно протянул ее к женщине. Я подумала, что
сейчас эта дама, такая солидная и
чопорная, поставит наглеца на место, но она не шевельнулась.
Я с интересом за ней наблюдала, и мне все меньше и меньше нравилось то, что
я вижу.
Дама совершенно не шевелилась. То есть ну просто абсолютно. Живой человек
не может быть настолько неподвижен.
Неподалеку послышалось тарахтенье мотора, и на аллее, где я видела сидящую
даму, появился мотороллер с прицепом -
такой, знаете, маленький смешной грузовичок, на котором в садах и парках возят
всякий инвентарь - лопаты, грабли, а
осенью увозят опавшие листья и прочий мусор. Водитель мотороллера, молодой
спортивный парень в комбинезоне,
подбежал к скамье... И в это время чертов ротвейлер, который разнюхал в этих
кустах все, что его интересовало, так сильно
дернул поводок, что я не удержалась, шлепнулась на опавшие листья и продолжила
прогулку волоком. Однако что-то
подсказало мне не орать на Горация сразу, а подождать, пока он не оттащит меня
на достаточное расстояние. Наконец я
тихонько шикнула "Тпру-у!" и затормозила. Потом намотала поводок на руку и
осторожно приподнялась. С этого места
видно было плохо, я заметила только, что парень в комбинезоне и мужчина яростно
бросают в кузов грузовичка опавшие
листья. Они быстро закончили свое дело и уехали.
Я стояла как громом пораженная. По всему выходило, что только что на моих
глазах те двое прикончили женщину, да не
просто какую-то постороннюю, а соседку. Правда, я ни разу с ней не разговаривала
и даже не знала, как ее зовут, но все
равно, дело же не в этом.
Гораций вдруг залился приветственным лаем, увидев вблизи какую-то
постороннюю беспородную псину. Все-таки вкус у
этого ротвейлера ужасный! Но, однако, надо уносить ноги. Во всех детективах
пишут, что свидетелей никто не любит
оставлять. Пообещав Горацию дома устроить ему хорошую трепку, стараясь не
шуметь, я пробралась сквозь кусты на ту
аллею, откуда меня утащил наглый пес и устремилась к выходу из парка. Гораций
даже не протестовал, видно понял, что я не
шучу, и мрачно потрусил рядом.
У самого конца аллеи стоял красивый молодой блондин в сером плаще.
Поравнявшись с ним, я опустила взгляд в землю и
постаралась пройти мимо как можно незаметнее. Попробуйте повторить такой маневр
в ярко-желтой куртке с надписью
"Береговая охрана Лос-Анджелеса", и вы поймете всю тщетность такой попытки.
Блондин проводил меня скучающим взглядом и достал из кармана мобильный
телефон. Я, все так же не поднимая глаз и
стараясь слиться с окружающим пейзажем, прибавила шагу. До края парка оставалось
уже несколько метров, когда я
услышала сзади топот бегущего человека. Не тратя времени на раздумья, я тоже
побежала. Гораций воспринял это как
очередное доказательство моего очевидного помешательства, но смирился с
неизбежным и побежал рядом. На выходе я
увидела автобус, который отъезжал уже от остановки, закрывая двери. Совершив
немыслимое, я влетела в него и втащила
несчастного запыхавшегося Горация. Двери захлопнулись, автобус тронулся, и
буквально через секунду на остановку
выбежал блондин в плаще. Он расстроенно покрутил головой, а я на всякий случай
отвернулась от окна.
Мы с Горацием проехали три остановки, а потом пересели на другой маршрут и
подъехали к своему дому совершенно с
другой стороны. Мне было страшно, я знала, что в Сосновку теперь - ни ногой, и
бедному Горацию придется
довольствоваться прогулками во дворе.
Войдя в подъезд, мы на несколько секунд задержались у почтовых ящиков. Мне
писем никто не пишет, но Валентину
Сергеевичу иногда приходит кое-что по старой памяти - открытки, уведомления,
кроме того, он выписывал газеты, и срок
еще не кончился. Так вот, пока я ковырялась, открывая замок, открылась дверь
подъезда и вошла - кто бы вы думали? Та
самая женщина, которую я видела в Сосновке и посчитала убитой. Собственно, лицато
я и сейчас не разглядела - оно было
закрыто волосами, да и лестница наша довольно плохо освещена. Но пальто, то
самое, голландское, с седоватым ворсом, и
аккуратно уложенные рыжеватые волосы...
Очевидно, у меня было такое лицо, какое бывает у лордов в шотландских
замках, когда они вместо любимой жены вдруг
обнаруживают в собственной постели привидение двоюродной бабушки в чепчике и
папильотках. Я поскорее отвернулась к
стене, чтобы женщина не заметила моего перепуганного лица. Значит, вот как.
Значит, пока мы в кустах боролись с
Горацием, дама спокойно встала и ушла. Те двое на мотороллере собирали себе
листики - работа у них такая, а я
навыдумывала черт те что, хорошо, что ни с кем не поделилась, вот была бы
потеха.
И как могло мне прийти в голову такое безобразие - про убийство? Женщина
сидела неестественно неподвижно, так,
может, у нее привычка такая. Может, она медитацией занимается, для того и ходит
одна в отдаленный район парка, чтобы
никто не мешал.
Гораций уже стоял у лифта и посматривал на меня выжидающе: поехали, мол,
скорее, я от тебя сегодня и так уже
утомился.
Я поднялась к себе на четвертый этаж в растрепанных чувствах, полезла за
ключами, а тут как раз на площадку с
мусорным ведром вышла Раиса Кузьминична.
Наш дом, вернее, дом Валентина Сергеевича, в последнее время облюбовали
богатые люди. Дом достаточно приличный,
строился еще в такое время, когда люди умели работать и боялись жульничать.
Планировка квартир - хорошая, потолки
высокие, рядом - чудный парк. И хоть дом раньше считался "профессорским", то
есть жила в нем преимущественно научная
и творческая интеллигенция, но со временем выросли дети, кто-то разменялся, так
что теперь многие обитатели дома легко
согласились выехать в другие квартиры. Приходили и ко мне по поводу обмена, но
об этом после.
А Раисе Кузьминичне повезло. Сын у нее неожиданно разбогател и вместо того,
чтобы выезжать из дома, где они прожили
много лет, он купил еще квартиру рядом, сделал шикарный ремонт и окружил мать
заботой и импортной бытовой техникой.
Однако кое-чего Раиса Кузьминична все же лишилась - общения с соседями. Народ
теперь живет скрытный, понаставили
дверей да замков, в гости на чашку чаю ни к кому не придешь.
Но Раиса не унывает, она ходит сидеть на лавочке к соседним домам попроще,
а дома устроила наблюдательный пункт у
окна. Таким образом она все обо всех всегда знает и, что характерно, охотно
своими знаниями делится. И как-то само собой
у меня с языка сорвался вопрос, кто же такая эта женщина в шикарном сером
пальто, да одна ли живет, и почему никто не
видит ее лица?
- Вот, в самую точку попала! - зашептала Раиса Кузьминична. - Живет одна,
очень уединенно, ни с кем не общается. Да
ведь она совсем недавно сюда въехала, уже после того, как Валентин Сергеевич
преставился. - Раиса перекрестилась. - А ни с
кем не дружит, потому что лицо изуродовано сильно, в аварию она попала, все лицо
изрезано было стеклами.
- Да что вы говорите? - воскликнула я.
- Все точно, она специально и квартиру купила здесь, чтобы в незнакомом
доме поселиться, чтобы никто не знал.
- И гуляет одна в парке...
- Вот именно! - обрадовалась Раиса.
- А что ж, никого у нее нет из близких?
- Вот про родных не знаю, - неохотно призналась Раиса, - врать не буду...
- Н-да, и сильно изуродовано лицо-то?
Такая женщина элегантная...
- Уж не знаю, а видно здорово, раз ни с кем не общается.
- Раиса Кузьминична, а откуда вы все это знаете? - не удержалась и
полюбопытствовала я, но тут же поняла, что допустила
вопиющую бестактность.
В самом деле, ведь не придет же мне в голову спрашивать фокусника, где он
прячет голубей и кроликов, когда показывает
зрителям пустую шляпу? И пока Раиса оскорбление поджимала губы, я протащила
Горация в свою квартиру.
Все говорят, что выгляжу я на тридцать пять, но я-то знаю, что мне скоро
сорок.
И еще много людей про это знают. Но в этом доме, доме Валентина Сергеевича,
я живу недавно, поэтому смело могу
надеяться, что соседи считают меня моложе, чем я есть.
Валентин Сергеевич Запольский был мужем моей матери. Я не могу назвать его
отчимом, потому что женился он на маме,
когда я уже была замужем за Артемом, так что вместе мы никогда не жили. Отца я
помню плохо, мы жили с мамой вдвоем,
пока мне не исполнилось семнадцать. И мать не решила, что настало ей время
заняться своей личной жизнью. В доме
замелькали поклонники, потому что мама была женщиной привлекательной даже в
возрасте, как мне тогда казалось, а ведь
ей было всего сорок, как мне сейчас...
Я была занята учебой и своими ухажерами, а мамулины поклонники понемногу
отхлынули, осталось двое. Один - Игорь,
кинорежиссер, творческая личность... Невероятно талантлив, - шептала мама, - и
потрясающе хорош. Не скрою, было в нем
что-то такое - мужественный профиль, открытая обезоруживающая улыбка, но я никак
не могла отделаться от мысли, что все
свои благородные позы он репетирует по утрам перед зеркалом, а все экспромты
придумывает заранее. Я точно уверилась в
своей правоте, когда как-то во время ужина пролила Игорю на брюки горячий чай.
Он вскрикнул, сумел сдержать готовое
вырваться неприличное слово, но во взгляде не осталось ничего благородного, и
улыбка напоминала волчий оскал.
- Глупости, - возмущалась мать, когда вечером я поведала ей результаты
своих наблюдений, - что же ему надо было
плясать от радости, что ты его обожгла?
Дело было не в горячем чае, просто от неожиданности Игорь забыл про лицо, и
сразу же проступило его хамское нутро.
- Ерунда! - сердилась мать. - Ты просто ревнуешь и не хочешь, чтобы рядом
со мной был приличный человек.
Я возразила, что как раз этого-то я и хочу и поэтому настоятельно
рекомендую ей приглядеться ко второму кандидату,
которым и был Валентин Сергеевич. Человек он был очень приличный, воспитанный,
образованный - профессор, между
прочим, в Технологическом институте, но, как считала мама, обладал очень большим
недостатком - был старше ее на десять
лет.
"Ты хочешь, чтобы я похоронила себя со стариком!" - кричала мать "Тогда
скажи ему об этом прямо, - ехидно возражала
я. - Зачем ты его мучаешь?
Бережешь на черный день?"
Но она, что называется, как с цепи сорвалась. Мама никогда не была
легкомысленной, просто, как я сейчас понимаю, ей
нравилось такое состояние, когда ухаживают, говорят комплименты, ей хотелось
оттянуть окончательный выбор. И чтобы
присутствие Валентина Сергеевича в нашем доме обрело какой-то смысл, она
предложила ему позаниматься со мной химией.
Я в то время заканчивала последний класс и собиралась поступать в
университет на филологический факультет. Почемуто
если ребенок не успевает по физике и математике, принято называть его
истинным гуманитарием. В нашей школе физичка
Кира Борисовна с грустью пожимала плечами, утверждая, что полкласса, входя к ней
в кабинет, оставляют мозги в коридоре,
а математик, как представитель более точной науки, не уставал добавлять ехидно,
что некоторым и оставлять-то нечего.
Скажу не хвастаясь, что на меня их ехидство никогда не распространялось, но вот
химия... Химия - это был кошмар моей
школьной жизни.
Началось все с седьмого класса, когда мы проходили окислительновосстановительные
реакции. Во время опыта я честно
слила вместе кислоту и щелочь и, рассчитывая, что в чашке должен получиться
раствор поваренной соли, как было написано
в формуле, рискнула попробовать его на язык. Язык обожгло кислотой, а когда я,
возмущенно отплевываясь, вскочила и
опрокинула на себя чашку, колготки покрылись множеством дырок. Вот и верь после
этого формулам! И я возненавидела
химию.
Дальше пошло еще хуже - органическая химия наводила на меня ужас. Особенно
возмущало бензольное кольцо. Почему у
всех формулы нормальные, а у бензола - кольцо? - вопрошала я Валентина
Сергеевича.
Он улыбнулся и рассказал, как немецкий химик Кекуле увидел в зоопарке трех
обезьян, сцепившихся лапами и придумал
формулу бензольного кольца. Обезьяны мне понравились, обезьяны - это что-то
конкретное.
После того, как Валентин Сергеевич примирил меня с бензолом, дело пошло на
лад. Он проводил со мной гораздо больше
времени чем с мамой и сумел-таки заставить меня если не полюбить химию, то хотя
бы сдать ее на четверку.
Но с мамой у него не клеилось. Он все больше грустнел, думая, что как
только я сдам выпускные экзамены, он станет не
нужен, и мама даст ему от ворот поворот. Мне было безумно его жалко, и, чтобы
подбодрить, я как-то высказалась, что
всегда была на его стороне и химия здесь абсолютно ни при чем.
Прошло несколько месяцев, я уже была в университете, у меня появились новые
друзья и Артем. Валентин Сергеевич
куда-то исчез, вероятно решил не навязываться, казалось бы, теперь ничего не
должно мешать маминому счастью с ее
ненаглядным Игорем.
Но она все медлила с окончательным решением, пока я не пригрозила, что
выйду замуж раньше нее, у нас с Артемом дело
к тому шло.
Мамуля посмотрела на себя в зеркало, нашла несколько седых волосков,
осознала наконец, что молодость не бесконечна и
надо как-то определяться; после этого она мигом выбросила из головы своего
псевдоромантического Игоря и призналась
мне, что Валентин Сергеевич перед окончательным их расставанием все же пытался
поговорить с ней о любви, но она свела
все на шутку. И теперь он обиделся, и она боится, что он никогда больше не
придет.
Когда я говорила с Валентином Сергеевичем по телефону, он спросил, как я
себя чувствую, потому что от сдерживаемого
смеха у меня началась икота.
- Приходите к нам, Валентин Сергеевич, завтра обязательно. Мама очень
просит.
- Это правда? - спросил он дрогнувшим голосом.
- Правда, правда! - Они мне ужасно надоели: взрослые люди, а ведут себя как
в детском саду.
В общем, они поженились. Жили они...
Мать как-то призналась мне, что она не понимает, за что ее выбрал Бог, что
редко какой женщине выпадает такое счастье.
Валентин Сергеевич относился к ней прекрасно, и часть любви перенес на меня,
потому что упорно считал, что это я их
свела.
Они жили вот в этой трехкомнатной квартире напротив Сосновского парка.
Валентин Сергеевич много работал, стал
директором Института биохимии. Но после того, как ему исполнилось семьдесят лет,
он решил, что института ему
многовато, и по настоянию мамы взял себе кафедру. Из-за этого случился курьез,
потому что раньше по статусу ему была
положена служебная машина с шофером, а потом, когда он перестал быть директором
института, машину отобрали.
"И как тебе это понравится? - возмущалась мама. - Он купил новые Жигули" и
учится водить! Это в семьдесят-то лет!"
Я ответила, что ни минуты не сомневаюсь в том, что через месяц он будет
катать ее на машине. Так оно и вышло.
Мама умерла ночью во сне - обширный инфаркт. Она не страдала. Зато Валентин
Сергеевич... Но держался он здорово.
После похорон я уехала в командировку. Вернулась через месяц. Валентин
Сергеевич очень постарел, но ни на что не
жаловался. Незаметно подошли поминальные сорок дней. Когда мы мыли посуду после
ухода родственников и знакомых,
Валентин Сергеевич в обычной для него суховатой манере сказал, что я могу
забрать мамины вещи, и что все, что у него есть
- эту квартиру, машину, дачу в Вырице и вклад в Сбербанке - он завещал мне. От
неожиданности я чуть не выронила тарелку.
Потом опомнилась и растерянно сказала, что мне вообще-то ничего не надо. На что
он твердо возразил, что у него никого
нет, с моей матерью он был счастлив двадцать лет благодаря мне. И что сейчас его
завещание меня ни к чему не обязывает, и
только потом, когда его не станет, он ждет от меня одной услуги - взять на себя
заботы о Горации. Видя, что я с испугом
покосилась на огромного ротвейлера, который грыз на полу кухни кость, оставшуюся
от бараньей ноги, Валентин Сергеевич
усмехнулся и сказал, что Горацию пять лет, ротвейлеры живут восемь, максимум
девять, и он надеется, что столько-то
протянет, чтобы никого ничем не обременять.
Что-то со мной случилось тогда, я очнулась в комнате на диване, а
замечательный старик еще поил меня чаем и утешал.
Я позванивала ему изредка, он радовался моим звонкам, говорил, что много
работает и гуляет с Горацием. Разумеется, он
страшно тосковал. Надо было навещать его почаще, но у меня тогда был полный
цейтнот. На работе неприятности, и еще мы
разводились с Олегом. То есть сначала мы собирались, потом долго обсуждали
моральный аспект, потом материальный, в
общем, забот хватало.
И однажды мне позвонили из института и сказали, что Валентин Сергеевич
попал в автомобильную аварию и лежит в
тяжелом состоянии в Академической больнице на проспекте Мориса Тореза.
Когда я его увидела, то в первый момент даже испытала облегчение, потому
что никаких особенных повреждений у него я
не заметила. Руки-ноги были целы, и даже капельница не стояла у кровати. А
голова хоть и была забинтована, но не сильно.
Он открыл глаза, но не узнал меня, посмотрел равнодушно. Привезли после аварии,
сказала медсестра, вроде бы столкнулся с
"мерседесом". Все-таки в таком возрасте водить машину рискованно, реакция не
та...
Я поболталась немного возле палаты и ушла, потому что моего присутствия
пока в больнице не требовалось. Звоните,
сказал доктор, узнавайте. Я звонила и добилась разрешения его навещать, потому
что Валентин Сергеевич пришел в себя. Но
в голосе его лечащего врача я не услышала особой радости. Они огорошили меня еще
в приемной: старик потерял память.
Он сидел на кровати, смотрел жалобно и пытался сам есть кашу трясущейся рукой.
Участливый доктор накапал мне
валерианки и разрешил посидеть немного в ординаторской. Он сказал, что функции у
больного восстановятся, но память,
возможно, не вернется никогда.
- Вряд ли вы сможете за ним ухаживать, - предупредил он, - такое под силу
только очень близким людям.
- Идите к черту, - разозлилась я. - Как только будет можно, я заберу его
домой - Ну что ж, - согласился он, - возможно,
дома ему станет лучше.
С работы я уволилась. Просто высказала этим наглым молодым девкам все, что
я о них думаю. И начальству тоже
досталось.
Почему-то в последнее время главным достоинством сотрудника, в особенности
женщины, считается ее возраст. Чем
моложе, тем лучше. Скоро несовершеннолетних начнут на работу брать. Ошибки,
которые они допускают в работе, объяснят
их неопытностью, а если такие же ошибки допускает женщина постарше, считается,
что она уже в старческом маразме. Где
логика, я вас спрашиваю?
В общем, уволилась я, ни капельки не жалея. Что я, переводов не достану,
что ли?
Как-никак два языка В крайнем случае, уроков наберу.
С разводом тоже вопрос решился быстро. Как только Олег, узнав о моем
увольнении, начал упрекать меня, что я
несдержанная, что хорошая работа на дороге не валяется и так далее, я собрала
вещи и сказала, что переезжаю к Валентину
Сергеевичу, потому что хоть он и в больнице, но в квартире остался Гораций. Он
тоскует о хозяине и вообще не любит быть
один. Стало быть, материальный, то бишь квартирный вопрос отпадает, и
препятствий к разводу быть не может. Олег
согласился со вздохом.
Валентина Сергеевича выписали после небольшого улучшения. Он встал с
постели. мог одеваться, есть и еще делать
разные вещи, но, по-моему, до самого конца жизни так и не понял, кто я такая и
что делаю в его квартире. А вот Горация он
несомненно узнал. И все оглядывался растерянно и бродил по трем комнатам, как
будто они пустые.
Когда до меня дошло, что он ищет маму, то слезы хлынули из глаз ручьем, а я
никогда не плачу, это знают все мои
знакомые. Я пыталась объяснить Валентину Сергеевичу, что же случилось, но он не
понимал. А потом привык, что в
квартире с ним только я и ротвейлер. Понемногу старик окреп и даже выходил на
балкон с Горацием. Но в основном сидел в
кресле, бездумно уставившись перед собой невидящими глазами, а Гораций лежал
рядом и дремал. Так мы прожили четыре
месяца, и, скажу честно, старик не доставлял мне особых хлопот. Навещал его
только один человек, старый приятель, тоже
профессор, Юрий Ермолаевич.
- Пропала голова, - бормотал он, - вы себе не представляете, какая у него
была голова, ах ты, Господи!
По поводу аварии звонила мне следователь с грозной такой фамилией,
Громобоева, что ли. Интересовалась, не пришел ли
потерпевший в себя. Я ответила, что у потерпевшего плохо с памятью, то есть он
не только ничего не помнит, но и не
говорит. А когда я, в свою очередь поинтересовалась, почему аварией занимаются
следственные органы, ведь в ГАИ
считают, что виноват Валентин Сергеевич, он не справился с управлением на
перекрестке, следователь хмыкнула и
пробормотала, что ГАИ, возможно, ошибается, потому что машина, столкнувшаяся с
"Жигулями" потерпевшего, оказалась
угнанной, водитель с места происшествия скрылся, но хозяин машины представил
правдивые доказательства, что ее у него
угнали за сутки до этого. Машину нашли через два дня брошенной на стоянке,
следов никаких не осталось.
Откровенно говоря, расспрашивала даму-следователя я просто так, для
разговора. Мне не было дела до того, как
случилась авария, ведь Валентину Сергеевичу это никак не помогло бы.
По прошествии четырех месяцев Валентин Сергеевич умер от кровоизлияния в
мозг.
"Последствия аварии", - сказали врачи.
Олег очень помогал мне с похоронами.
И хотя за это время он успел не то чтобы жениться, но кого-то себе завести,
все равно считал своим долгом меня опекать.
После похорон начались неприятности с Горацием. Не понимаю каким образом,
но, когда Валентин Сергеевич лежал в
больнице, пес знал, что хозяин вернется, и воспринимал мое присутствие
снисходительно. Но после смерти Валентина
Сергеевича, хоть я и врала Горацию безбожно, что хозяин жив, только подлечится и
вернется, ротвейлер все понял и
возненавидел меня ужасно.
"Его нет, а ты здесь, - говорил его взгляд. - Лучше бы тебя не было".
Нервы мои после всего пережитого были не в порядке, я не смогла найти
правильную манеру поведения с собакой. Мы
ссорились, и однажды Гораций меня покусал. Здорово, до крови.
Олег вышел из себя и сказал, что эта последняя капля.
- Так больше продолжаться не может! - кричал он, забинтовывая мне руку. -
Это опасно, наконец.
- И что ты предлагаешь? - устало спросила я.
- Его надо усыпить!
- Да? Вот так просто взять и усыпить абсолютно здоровую собаку! Только
потому, что он мне мешает. И как ты это себе
представляешь? Я сейчас возьму Горация и повезу его в клинику? Или, возможно,
это сделаешь ты?
- Я не могу, - угрюмо произнес Олег, - мне жалко. И вообще, можно вызвать
сюда.
Есть такая служба, приедут и заберут.
- Угу. И кто будет звонить? И кто заведет его в фургон? Ты не можешь, а я,
значит, могу? А ты подумал, каково мне потом
будет жить в этой квартире, если единственную просьбу Валентина Сергеевича я не
выполню? Значит, квартиру и дачу я
беру, а собаку - на помойку?
- Но ведь он загрызет тебя до смерти!
- Да ладно тебе, не пугай.
Когда Олег ушел, я нашла Горация возле пусто
...Закладка в соц.сетях
