Жанр: Электронное издание
1shadow
...га и собственного
профессионализма, теперь надувалась любопытством, как воздушный шар гелием. Того
и гляди, полетит.
- Все в порядке, - уверил ее Данилов холодно, - просто у меня не работает
мобильный телефон. Я хотел узнать, не было ли
чего-то срочного.
От такой прозы жизни воздушный шар лопнул, и любопытство улетучилось в
атмосферу.
- Срочного ничего не было.
- Я уже понял, спасибо.
Итак.
Академик Знаменская. Кажется, как раз в пятницу в Кремле ее награждали
орденом "за заслуги перед медициной и в связи
с шестидесятилетием". Данилову она звонила скорее всего для того, чтобы в
тридцать восьмой раз пригласить на банкет.
Предыдущие тридцать семь приглашений Данилов отверг вежливо, но твердо.
Лида. Лидия Сергеевна. Она вернулась с "просмотра площадок" для
предстоящего папочкиного юбилея и искала Данилова,
чтобы договориться о совместных бальных танцах. Странно только, что она
спрашивала у секретарши о его планах на субботу,
хотя вполне могла спросить у него самого, когда вечером позвонила ему домой.
Вениамин Ковалев.
Данилов достал из холодильника бутылку минеральной воды, налил в стакан и
залпом выпил. Вода была очень холодной.
Такой холодной, что заломило небо.
Значит, звонил Веник, и секретарша Ира рассказала ему, где он сможет найти
Данилова в субботу утром. Отлично.
Данилов аккуратно поставил запотевший стакан в посудомоечную машину, сел к
столу и закурил, подвинув
приготовленный бесполезный блокнотик.
Вениамин Ковалев был братом его жены. Единственный человек из той жизни,
оставшийся в этой. Марта не в счет. Марта
была, есть и будет всегда.
Или не будет?
Марта придумала это дикое имя - Веник, - и Данилов стал звать его Веником.
Вениамина это просто приводило в
бешенство, но ничего поделать уже было нельзя. Он стал Веником на веки вечные.
Хуже всего было то, что это имя ему очень
подходило. Гораздо больше, чем Вениамин.
Семья жены так и не простила Данилова. Но Веник был единственным, кто его
не только не простил, но и не уставал
напоминать, как он виноват.
Конечно, он виноват. Кто же виноват, если не он?
Данилов посмотрел на свою сигарету. Теперь нужно выяснить, где были все
трое подозреваемых в момент совершения
преступления - так положено делать по законам жанра.
Знаменская скорее всего спала после банкета. Лида делала массаж - маникюр,
педикюр, маску из грязи Мертвого моря,
обертывание водорослями Красного моря, - или тоже спала. Она не любит рано
вставать.
Женщина может позволить себе все, что угодно, кроме отсутствия вкуса или
распущенности, так говорила даниловская
мать. Проваляться в кровати до одиннадцати - это верх распущенности. Интересно,
она знает, что Лида спит до полудня?
Данилов с силой вдавил в пепельницу сигарету.
О чем он думает?!
Он должен выяснить, у кого из них есть... как оно называется?.. которое
обязательно должно быть у каждого уважающего
себя преступника из детектива?..
Оно должно быть с самого начала, и только в самом конце выяснится, что оно
подстроенное! Да. Вспомнил. Алиби, вот
что. Лида и Знаменская ни при чем, конечно. Даже если напрячь все имеющееся у
Данилова воображение, невозможно
представить себе Лиду, бьющую по голове здоровенного охранника. Она даже подачу
в теннисе взять не может - такая
нежная, хрупкая и слабосильная. Знаменская и вовсе отпадает.
Остался Веник. Один-единственный из всего "списка подозреваемых".
Если нету денег, вспомнил Данилов незамысловатые утехи "Русского радио",
привяжите сзади веник. Бегите и метите.
Наметете - приносите. "Русское радио" всегда слушала Марта. Нужно звонить. Нужно
взять себя в руки, перестать думать
невесть о чем, снять трубку и набрать номер. Нужно сделать это прямо сейчас и не
малодушничать.
Ах, как Данилову не хотелось звонить!.. Тимофей Кольцов дал ему десять
дней, чтобы разобраться в ситуации. Сегодня
этих дней осталось уже девять, а завтра, согласно законам арифметики, станет
восемь. Тимофею Кольцову нет дела до того,
что Данилов слабак и трус. Если Андрей не найдет человека, который разгромил его
дом, это будет означать, что виноват сам
Данилов. По крайней мере, для Тимофея Кольцова.
Для Данилова это будет означать, что жизнь кончилась, не говоря уж о
работе.
Он решительно вытащил трубку из гнезда и набрал номер. Он знал этот номер
наизусть. Даже если он больше никогда в
жизни его не наберет, все равно будет помнить его - через тридцать лет или
пятьдесят.
Гудки уныло возникали из тишины и пропадали в тишину, и Данилов
приободрился. Может, его дома нет, этого чертового
Веника?!
- Да, - разорвав тишину, сказал заспанный голос, - слушаю, але!..
- Это я.
- А еще пораньше ты не мог позвонить? Часов в шесть?
- Доброе утро, - вежливо сказал Данилов.
- Да пошел ты!
- Веник, зачем ты звонил мне в пятницу? Мне секретарша только сейчас
сказала, что ты мне звонил.
- Ну и дура. Я ей велел, чтобы ты мне сразу перезвонил.
- Я не вернулся на работу, она ничего не могла мне передать. Зачем ты меня
искал?
Что-то засопело и завозилось, как будто Веник на том конце пытался
втиснуться в трубку. Данилов ждал.
- Я... увидеться с тобой хотел, - наконец сказал Веник, - а?
- Что-то срочное?
- Срочное, не срочное, а увидеться надо.
- Веник, что случилось?
- Мать опять в больнице, - сообщил Веник довольно равнодушно, - в четверг
увезли.
- Что нужно? Врачей? Денег? В какой она больнице?
- Ты же знаешь, - ответил Веник вкрадчиво, - что от тебя она ничего не
примет.
- Знаю, - согласился Данилов.
- Тогда чего благородство-то изображать? А?! Это был вечный, нескончаемый,
опостылевший Данилову разговор - все о
том, что он виноват.
- Я не изображаю благородство. Я спрашиваю, чем могу помочь. Ей ведь не
обязательно говорить о моем участии.
Мало того, что он должен был помогать, он еще должен был спрашивать
разрешения, договариваться, умолять, чтобы ему
позволили помогать.
- Давай встретимся, - предложил Веник великодушно, - все обсудим. Ты
подъезжай. Только не сейчас, а так через часок. А
то я лежу еще.
Никто никогда не разговаривал с Даниловым таким тоном. Никто не смел ему
сказать "ты подъезжай". Даже мать, потеряв
к нему интерес, разговаривала равнодушно, но достаточно сдержанно.
Данилов осторожно разжал руку и посмотрел на свои пальцы. Пальцы как
пальцы, ничего особенного.
- Зачем мне приезжать, Веник? О чем ты хотел со мной поговорить?
- Ты приезжай, приезжай. Только не спеши, говорю! И сигарет привези мне.
- Где ты был вчера утром? - спросил Данилов, внимательно рассматривая свои
пальцы.
- Что за вопрос? - удивился Веник. Он снова завозился, утаптывая место для
спячки, и даже как будто зевнул.
В этот момент Данилов его ненавидел.
- Веник, что ты делал вчера утром?
- Не помню, а что? Спал, наверное. Да, точно спал. Мы в пятницу на работе
накатили малость, я и...
Данилов понятия не имел, врет он или говорит правду. И понятия не имел, как
это можно проверить. В кино это делают
как-то очень ловко, а как это сделать не в кино?
Положив трубку, Данилов подошел к высоченному окну и, поднявшись на
цыпочки, открыл форточку. Обрадованный
ветер вломился в комнату, надул штору, бросил ее Данилову в лицо. Он отлепил
штору от лица и посмотрел вниз.
Надо же, сколько снега. Еще только конец ноября, а снег завалил Последний
переулок так по-зимнему безнадежно, что
казалось, он больше не растает никогда.
Неужели весна придет?
Придет весна, и Данилов будет жарить шашлыки в Кратове, на просторном
запущенном участке, где вдоль замшелого
забора растет сирень и бузина, и важная хитрая ворона расхаживает по крыше,
примеривается утащить кусок мяса из
кастрюли, заблаговременно вынесенной на узкое крылечко, - сколько Данилов помнил
себя на этом участке, столько помнил
эту ворону. Марта сидит на лавочке, болтает ногами, рассказывает о работе и о
том, что начальник в последнее время совсем
спятил, и нетерпеливо принюхивается и спрашивает, скоро ли будет готово, а
Надежда Степановна, ее мать, говорит с
террасы: "Андрей, возьмите рукавицы, вы обожжетесь. Марта, помнишь, как Михал
Семеныч привез с охоты какого-то
дикого мяса и варил у нас плов? Воняло ужасно. Потом они с отцом котел
перевернули и сильно обожглись".
Данилов слушает, и солнце греет его ухо, и хитрая ворона боком подскакивает
все ближе, и так ему хорошо, что ничего
лучшего, кажется, и не надо в жизни.
Скорее всего этой весной шашлыки на участке у Марты будет жарить Петрысик,
а Данилова, может быть, даже и не
позовут.
Он засмеялся над собой и захлопнул форточку. Он никогда не умел жалеть себя
и, если случалось пожалеть, сильно этого
стеснялся. Даже перед самим собой' стеснялся.
Значит, нужно ехать к Венику.
Нужно ехать к Венику, но не слишком быстро, потому что тому охота еще
доспать, а по дороге нужно купить ему сигарет.
Очень мило.
Жаль, что нет Марты. Если бы она была, то непременно разразилась бы речью о
том, что Веник - козел и Данилов ничуть
не лучше, раз позволяет какому-то уроду так помыкать собой. Данилов слушал бы
ее, морщился, останавливал, но она бы все
равно долго и запальчиво поносила Веника и тем самым тешила бы даниловскую душу.
Марта Веника терпеть не могла и никогда этого не скрывала.
Как проверить, что делал Веник вчера утром? Как узнать, где он был?
Самое главное - зачем ему громить дом Тимофея Кольцова, а перед этим еще
посылать какие-то дикие записки о том, что
"убийца должен быть наказан"?
Данилов давно и прочно проникся сознанием собственной вины, и Венику было
об этом известно лучше, чем кому бы то
ни было.
Тут неожиданная мысль поразила Данилова. Только он уверился, что вполне
может рассуждать, как заправский детектив, и
даже в роль начал входить, и тут - эта мысль.
"С чего ты взял, - спросил себя Данилов, - что погром на даче мог устроить
кто-то из тех, кто звонил в офис в пятницу?"
Как это вообще связано со звонками в офис? Да, три человека - академик
Знаменская, подруга Лида и родственник Веник -
знали, что Данилов с утра в субботу собирается на дачу Тимофея Кольцова. Нет,
четыре - еще секретарша Ира. Нет, пять - еще
Марта.
А Саша Корчагин? Он приехал в пятницу после обеда и все время оставался на
рабочем месте, следовательно, мог слышать,
что Данилов собирается делать в субботу утром. А Таня?
Весь персонал даниловского офиса состоял из четырех человек - Саша, Таня,
сам Данилов и секретарша Ира, нанятая
потому, что Таня с Сашей, очень озабоченные вопросами собственного статуса,
каждый телефонный звонок, на который они
должны были отвечать, воспринимали как личное оскорбление.
"Я не секретарша", - говорила Таня обиженно, когда Данилов просил ее
напечатать какую-нибудь бумажку.
"Я не курьер", - объявлял Саша, когда Данилов просил эту бумажку куданибудь
отвезти, и усаживался за свой компьютер
с необыкновенно деловым видом.
Данилов сам отвечал на звонки и отвозил бумажки, и его эти несложные
процедуры нисколько не оскорбляли. Он бы и
продолжал в том же духе, но в последнее время ему стало совсем некогда.
Секретарша Ира тоже имела совершенно
определенные понятия о том, что она должна делать, а чего не должна, поэтому
кофе Данилов варил себе сам, мыл каждый
вечер в туалете чашки и пепельницы и после больших проектов ползал по полу,
раскладывая по серому ковролину бумаги -
нужные налево, ненужные направо.
Значит, еще Саша, Таня и Ира.
Звонить им? Спрашивать, что они делали в субботу утром, и потом проверять,
правду ли они сказали? Ире, например, он
только что звонил и, кажется, поверг ее в глубокое уныние, не говоря уж о том,
что семейная яичница явно сгорела. Во что он
повергнет свою бедную секретаршу, если спросит, где она была в субботу и не
писала ли записок о том, что шеф - убийца и
должен быть наказан?
Да как же, черт побери все на свете, работают ловкие до невозможности
детективы в романах?
Иногда Данилов читал детективы. Однажды Марта нашла на полу книжку про
убийства и издевалась ужасно: поминала
Кастанеду, толковала про литературный мусор и "разруху в головах".
Предполагалось, что тонкий и хорошо образованный
Данилов "про убийства" читать не может, а только исключительно "про что-нибудь
высокое", а Марта позволяла себе и
детективы, и любовные романы, и Гарика Сукачева, и сериал "Друзья" по
воскресеньям.
Друзья, друзья... У Данилова нет никаких друзей, кроме Марты. Он и повез ее
на эту чертову дачу потому, что ему больше
некому было показать свою работу, не перед кем похвастаться, и хотелось получить
одобрение именно Марты.
Пора перестать думать о Марте. Пора подумать о том, что у него есть "из
улик", как это называлось все в тех же романах.
Записка - одна, та, что была прислана Марте. Свою - Данилов усмехнулся - он
отдал охраннику Диме для представления
шефу. Видеокассета "Сони", вставленная в магнитофон вместо кассеты "BASF".
Следовательно, "BASF" остался у
преступника - железная логика.
Найдите человека с видеокассетой "BASF" в портфеле, он-то и будет злодеем.
Иронизировать легко, но искать-то все равно придется!
Надпись на стене, сделанная голубой краской:
"Это только начало". Какое начало? Начало чего? Зачем это написали? Для
кого это написали - для Данилова или для
службы безопасности Кольцова? Или Для самого Кольцова?
И еще.
Данилов сел за стол и притянул к себе плоскую деревянную тарелочку,
крошечную, разукрашенную резьбой и узорами, -
родительский подарок то ли к Дню свадьбы, то ли к дню рождения. На желтом дне
болталась янтарная пыль.
Данилов высыпал ее на стол, получилась небольшая горка. Он потрогал горку
пальцем. Откуда на полу в доме Тимофея
Кольцова мог взяться янтарь? У охранника был брелок с янтарем или это потерял
преступник?
Что за машина выехала им навстречу с заброшенной дороги? Имеет эта машина
отношение к делу или нет?
Как же это у них получается, у лихих сыщиков из книжек и кино?
Есть пять подозреваемых. Данилов поморщился и закурил.
Лида, Знаменская, Веник, Ира, Саша и Таня.
Лида и Знаменская не в счет. Или... в счет?
Он очень рассердился на себя, с преувеличенной осторожностью ссыпал крошки
обратно на крохотную тарелочку и вернул
тарелочку на полочку. И аккуратно потушил сигарету, выбросил окурок и ополоснул
пепельницу.
Все должно быть в порядке. Правила есть правила. Пора собираться и ехать.
Данилов собирался к Венику очень долго, старательно растягивая ставшее
резиновым время. Он долго выбирал свитер,
долго надевал его, долго рассматривал свою физиономию в зеркале, прикидывая,
побриться ему или не стоит. По правилам в
воскресенье можно было не бриться, но визит к Венику требовал соблюдения этикета
и нарушения правил.
Бриться Данилов не стал. Пришлось бы начинать сначала всю канитель с
раздеванием и последующим одеванием, а
бриться в свитере было не по правилам.
День только начинался, но когда Данилов вышел на улицу, там совершенно явно
наступали сумерки. Мрачные ноябрьские
сумерки, запорошенные снегом, проткнутые размытым светом автомобильных фар,
промозглые до зубовной дрожи,
мокроногие, отвратительные.
Нужно было сделать над собой усилие, чтобы заставить себя думать, что это
никакие не сумерки, а тихое осеннее утро.
Данилов сделал это усилие и постоял на скользких ступеньках, натягивая перчатки
и заставляя окружающий мир измениться.
Итак, утро. Впереди чудесный воскресный день. Вчера был не менее чудесный
субботний день.
Вчера разгромили дом, который Данилов любил и о котором заботился, как
будто это был ребенок, а не куча кирпича и
досок. Данилов полночи курил, представляя себе, как громили его дом, и ненавидел
себя за то, что разрушения произвели на
него гораздо более сильное впечатление, чем рана на голове охранника, а под утро
ему приснилась ванна с краской, в которой
он должен был утонуть.
Данилов почти дошел до своей машины, зарывшейся в снег, как аляскинская
ездовая собака, когда у него за спиной
негромко скрипнули тормоза. Он оглянулся, делая шаг в сугроб. Грязный бампер
замер в двух сантиметрах от его ноги, и
Данилов посмотрел с удивлением. Сначала на бампер, а потом на плавно
опускающееся стекло.
- Привет, - сказали из машины, когда стекло опустилось до половины, - куда
это ты в такую рань собрался?
- Доброе утро, - вежливо поздоровался Данилов и выбрался из сугроба на коекак
расчищенный асфальт, - ты... ко мне?
Человек в машине усмехнулся.
- Догадливый ты наш. Уезжаешь?
- Уезжаю, - согласился Данилов.
- К любимой или по делам?
- По делам.
- Что за дела в воскресенье утром?!
- У меня разные дела, Олег.
- Ну, конечно. Деловой ты наш. У меня на самом деле к тебе тоже
исключительно деловой вопрос.
- Что же ты не позвонил? У меня встреча в другом месте.
- Да я даже помыслить не мог, что у тебя по воскресеньям с утра куча
деловых встреч!
- Не куча, а всего одна, - поправил Данилов, и они замолчали. Данилов
молчал, стоя на асфальте, а Олег Тарасов - сидя в
своей машине.
- Давай я тебя на твою встречу подкину, - предложил наконец Тарасов, зная,
что Данилов может так промолчать до вечера,
- а то ты сейчас полчаса откапываться будешь, потом еще полчаса греться. По
дороге и поговорим.
- Нет, спасибо, - начал Данилов. Ему вовсе не хотелось, чтобы его подвозили
туда, куда он собирался, то есть к Венику. -
Мне еще нужно сигарет купить, а потом обратно возвращаться неизвестно как...
- Тачку поймаешь, - сказал Олег Тарасов и, перегнувшись через сиденье,
распахнул пассажирскую дверь, - садись,
Данилов, не ломайся. Мне правда с тобой поговорить надо.
- Приезжай вечером, - предложил Данилов, с тоской глядя на распахнутую
дверь, и понимая, что деваться ему некуда. От
Тарасова, как и от Веника, отвязаться было невозможно.
- Куда я еще вечером поеду!.. - возразил Тарасов. - Садись, не ломайся, что
ты как красна девица, Данилов!
Андрей еще потоптался, понимая, что выглядит смешно, снова шагнул в сугроб
и влез в машину.
- Ну вот и славненько, - заключил победитель Тарасов и тронул с места.
- Ты где встречаешься-то, Данилов?
- В Жулебино. Олег присвистнул.
- Не близко. У тебя там кто? Прораб? Или любовницу новую завел?
- Не завел, - сказал Данилов. - Останови где-нибудь на Сретенке, мне
сигарет нужно купить.
- У меня есть сигареты. Можешь пока мои курить.
- Олег, мне нужно купить сигарет, - повторил Данилов ровно, - .останови,
пожалуйста, у любого ларька.
- Да ради бога, - пробормотал Тарасов, - не заводись только.
Это прозвучало глупо, и Данилов, пожав плечами, отвернулся к окну.
Олег Тарасов был его "другом детства". Они вместе учились в музыкальной
школе. Андрей играл на рояле, а он на скрипке.
Потом у Андрея случился нервный припадок, его нужно было лечить, и он перестал
играть. А Олег играет до сих пор.
Олег очень хороший скрипач. Конечно, не Спиваков, но все равно очень
талантливый мальчик. И работоспособный! А
техника какая, а самообладание и дисциплина! Очень достойный мальчик, очень.
Так всегда говорила мать. Из этого Данилов должен был сделать вывод, что
он, Данилов, не талантливый, не
работоспособный, не дисциплинированный и, следовательно, недостойный.
Олегу всегда было труднее, чем тебе, во много раз труднее. Он из самой
обычной, простой семьи. Никто не создавал ему
идеальных условий, как создавали тебе. Ему самому пришлось пробиваться,
устраиваться, доказывать, что он ничуть, не хуже
многих других, И он пробился и преуспел!
Данилов должен был сделать вывод, что он не пробился и не преуспел, хоть и
был из очень непростой семьи.
Иногда ему казалось, что мать сожалеет о том, что ее сын Данилов, а не
Тарасов. Если бы ее сыном был Тарасов, он бы не
обманул ее надежд, не подвел ее, оправдал доверие, отработал вложенные в него
силы и средства. Он очень хорошо смотрелся
на сцене Большого зала консерватории, в окружении блестящих музыкантов,
вдохновенный, отрешенный, погруженный в
искусство. Мать смотрела бы на него и гордилась им, и отец не относился бы к
нему как к постыдной ошибке.
Впрочем, так было всегда, и глупо в тысячный раз думать об этом.
- Мне звонила Светлана Сергеевна, - сообщил Олег, когда Данилов вернулся в
машину и кинул на заднее сиденье блок
"Мальборо", - у них прием в среду. Ты знаешь?
- Это странно, конечно, - сказал Данилов, - но я тоже приглашен. - Да ладно
тебе! - Машина вильнула, объезжая сугроб,
как будто тоже воскликнула "ладно тебе!". - Что ты все подтекст ищешь там, где
его нет! Конечно, тебя пригласили! Ты же их
единственный сын.
Данилов промолчал.
- Слушай, Данилов, мне тоже никакого удовольствия не доставляет с тобой
возиться. Просто Светлана Сергеевна просила
меня...
- Возиться? - переспросил Данилов.
- Твоя мать просила меня встретиться с тобой и еще раз напомнить тебе, что
в среду прием и ты обещал там быть, -
отчеканил Олег, - это раз. Два - она просила меня уговорить тебя выступить на
этом приеме.
Данилов так удивился, что перестал смотреть в окно и уставился на "друга
детства".
- Как выступить? Что значит выступить?!
- Данилов, выступить значит выступить. Подойти к микрофону, взять его в
руку и сказать несколько теплых слов своему
отцу.
От одной мысли о том, что он выходит к микрофону и говорит "теплые слова",
у Данилова взмок висок и шее под
воротником стало горячо. Он потрогал висок и посмотрел на перчатку - на черных
кожаных пальцах остался мокрый след.
- Я не могу, - пробормотал он в панике, - я не могу... к микрофону.
Олег посмотрел на него с высокомерной жалостью и отвернулся.
- Я говорил Светлане Сергеевне, что ты не захочешь, - сказал он,
подчеркивая, что Данилов именно не захочет, - но она все
равно просила. Ты же знаешь, как она мечтает, чтобы вы с отцом наконец-то...
Я не захочу.
Паника не отпускала. Постыдная, гадкая, трусливая паника. Когда Данилову
было шестнадцать, паника его победила. Раз и
навсегда. Шакалы питаются мертвечиной, так и паника грызла мертвого Данилова,
зная, что сопротивляться он не в силах. У
него нервы. Он слаб. Он ни на что не годен.
Я не смогу.
- Я не смогу, - повторил он вслух и посмотрел на Тарасова умоляюще, - я
лучше тогда совсем не приду, Олег. Ты же
знаешь, что я не могу говорить в микрофон. Да еще стоять на... - Слово "сцена"
не выговорилось, застряло в Данилове, и Олег
сжалился.
- Нет там никакой сцены. Нужно просто сказать в микрофон, что ты гордишься
отцом, знаешь, сколько сил он вкладывает
в свою работу, как ему помогает мать и что-то в этом духе. Данилов, хоть раз в
жизни нужно показать родителям, что ты их
тоже любишь.
- Тоже?
- Конечно, они тебя любят, и ты их любишь тоже, - произнес Олег с нажимом,
- ну что ты из всего на свете делаешь
проблемы!
Конечно, он делает проблемы из всего на свете. Он и есть самая большая
проблема своих родителей.
Самое главное - мать так до сих пор и не поверила в то, что тогда он на
самом деле не смог больше играть. Она считала, что
он просто притворялся.
Притворялся, чтобы доставить ей боль и унижение. И еще, чтобы увильнуть от
занятий, которые были ему не по силам,
потому что он оказался лентяем. Лентяем и тряпкой.
"Ты должен взять себя в руки. Ты просто распускаешься, Андрей! Человек
должен контролировать свои поступки".
Теперь она прислала Олега для того, чтобы он взял Данилова в руки. Раз уж
ее сын сам не может.
- Олег, я не стану выступать с микрофоном, даже если там нет... сцены.
Я не могу. Ты прекрасно это знаешь. Ты можешь позвонить матери и сказать,
что ты меня не уговорил, вот и все. На тебя
она не обидится.
- Она хочет, чтобы все знали, что нет никакой ссоры и что все нормально, -
пробормотал Тарасов, сосредоточенно глядя на
дорогу. - Вы же почти не общаетесь! Ты что, думаешь, тусовке это неизвестно?
- Мне наплевать на тусовку, - ровным голосом сказал Данилов. Паника чуть
отпустила его, но совсем не убралась. Данилов
чувствовал ее, свернувшуюся кольцами, - удав приберегал жертву на ужин, только
чуть придушил и отпустил, контролируя,
однако, каждое ее движение.
- Тебе наплевать, а им нет! Твой отец - мировая знаменитость, гений, бог
знает кто! Он в России бывает раз в год, а может,
и реже! Хоть раз в год ты можешь обойтись с ним по-человечески?!
- Нет, - ответил Данилов холодно, - не могу. И они замолчали.
- Ну и черт с тобой, - выпалил наконец Тарасов, - ну и звони сам и говори,
что выступать не хочешь. Я звонить не буду.
- Я не могу, - повторил Данилов, понимая, что это ничего не изменит, - я не
могу выступать. Моя мать об этом отлично
знает.
- Она считает, что ты должен взять себя в руки.
- Я пытался, - сказал Данилов и откашлялся, - но не смог. И сейчас не
смогу.
- Тогда скажи ей об этом сам.
- Она меня ни о чем не просила.
- Она поручила мне попросить тебя. Ты что? На самом деле ничего не
понимаешь?! Она ни за что не станет просить тебя
сама. Она такая же гордая, как ты, Данилов.
От его гордости ничего не осталось, когда он стоял голый посреди комнаты, а
медицинские светила качали головами и
сочувствовали его матери.
- Зря ты так, - помолчав, сказал "друг детства", - родителей, особенно
таких, как твои, нужно любить и лелеять.
- А таких, как твои?
Тарасов улыбнулся холодной улыбкой ящерицы, уставшей ждать свою стрекозу.
- Мои родители тут ни при чем, Данилов. Мои родители всю жизнь в секретном
НИИ просидели, за колючей проволокой.
В полдевятого уходили, в полшестого приходили. По выходным в Егорьевск на огород
ездили. Сначала на электричке, а
потом на "Запорожце". "Хрущевку" на Сиреневом бульваре тридцать лет выслуживали.
- При чем здесь "хрущевка"?!
- При том, что со мной никто так не валандался, как с тобой, Данилов!
Учителей не нанимал, скрипку из Италии не привозил, к профессорам не
устраивал.
И комнаты своей у меня не было, и гувернантки тоже.
- Я не понимаю, - тихо произнес Данилов, - о чем ты.
- О том, что ты на своих родителей молиться должен. - Олег вытряхнул
сигарету и швырнул пачку на щиток. Пачка
подпрыгнула, Данилов поймал ее. - Ты получил все готовое и сразу! Когда ты
родился, Михаил Петрович уже был
знаменитым! Ты же ничего не знаешь про нормальную жизнь, твою мать!.. Как деньги
экономить, как до зарплаты дотянуть,
как макароны ж
...Закладка в соц.сетях
