Жанр: Электронное издание
1shadow
...анилов. Из решетки отопителя несло ровным теплом, и
он грел над ней руку.
- Да-да, Лобов, точно! - воскликнула Ира радостно, и Данилов вдруг пришел в
раздражение - зачем ему секретарша,
которая не помнит никаких фамилий?! - Еще кто-то звонил, вот только вы ушли, но
я по голосу не узнала. Я спросила, что
передать, а там... ничего.
- Знакомый голос?
- Вроде да, - раздумывая, сказала Ира, - вроде знакомый. Он мне - начальник
на месте? А я ему - портфель на месте, а
начальника нет.
- Что?! - вскрикнул Данилов.
- Ничего, - испугалась Ира, - портфель, говорю, на месте, а начальника
нет...
"Как все просто, - подумал Данилов. - Он позволил и спросил. Секретарша ему
сказала. Вопрос-ответ. Никаких
трудностей".
- Хорошо, - пробормотал Данилов, - до завтра, Ира.
Мотор урчал, из отопителя все дуло усыпляющим теплом. Данилов держал
телефон в руке. Сзади посигналили - будешь
выезжать или нет? - он не обратил внимания.
"Ты не справишься один", - сказала ему Марта.
Она права. Один он, пожалуй, не справится. Нужно было сделать еще один
звонок. Данилов посмотрел на телефон, и,
словно отвечая его мыслям, телефон зазвонил. Данилов помедлил и нажал кнопку.
- Да.
- У вас продается славянский шкаф? - доверительно спросила Марта.
- Где ты?
- Шкаф уже продан, - сообщила она, - могу предложить никелированную
кровать.
- Где ты?
- Дома, Данилов. Я уже приехала. Навстречу потоку ехать всегда легко. А ты
где?
- Марта, - попросил он, - ты мне не звони... пока. Я сам позвоню тебе, как
только смогу. Ты меня отвлекаешь, а отвлекаться
мне нельзя.
- Прости, Данилов, - быстро произнесла она, - я не нарочно. Просто я хотела
сказать, что со мной все в порядке, я дома.
Сейчас позвоню на работу и сообщу, что не приеду. Не беспокойся за меня.
- Я постараюсь не беспокоиться, - ответил Данилов и посмотрел на часы.
Времени у него было мало. А может, наоборот, много. Он не знал, сколько
времени ему оставил тот человек.
Черт побери, ему сейчас очень пригодился бы пистолет. Жаль, что у него нет
пистолета. Он никогда не думал, что будет
жалеть об этом.
"Я все равно не умею стрелять. Зачем мне пистолет?"
- Данилов, ты все-таки постарайся, чтобы с тобой ничего не случилось.
- Постараюсь, - пообещал он и добавил по привычке:
- Не волнуйся.
Телефон пискнул, информируя о том, что разговор окончен, и Данилова это
огорчило. Не осталось совсем ничего, чтобы
еще потянуть время, хоть чуть-чуть.
Ты просто трус. Ты боишься.
Конечно, боюсь. Только герой боевика не боится, а я боюсь.
Меня знобит, у меня болит рука, и я боюсь так, как никогда и ничего не
боялся, - за себя, за Марту и за мышонка, которого
никто не защитит, кроме меня. Так получилось, что только я, я один, смогу их
защитить или хотя бы отвести беду.
Ну что ж. Надо звонить.
Он набрал номер, который знал наизусть, и некоторое время ждал, пока
ответят. Только бы ответили.
- Да?
- Катерина?
- Здравствуйте, Андрей,. - сказала она сердечно, - жаль, что нам так и не
удалось поговорить на приеме. Как ваши дела?
- Катерина, мне нужна помощь. Я в двух словах расскажу вам, в чем дело и
куда я сейчас поеду, а вы... оцените ситуацию и
подумаете, сможете ли мне помочь.
- Хорошо, - согласилась она, помедлив, - я слушаю.
Он говорил недолго.
- Я не знаю, - ответила она, дослушав, - это несколько странно и
неожиданно. Я должна поговорить с мужем.
- Конечно, - согласился Данилов.
Уже то, что она сразу не послала его подальше, было большой удачей.
Жене Тимофея Кольцова не могло быть дела до проблем какого-то бедного
архитектора!
- Я вам перезвоню, - пообещала она и повесила трубку.
Вот и все.
Данилов сунул мобильник в карман и стал осторожно выбираться со стоянки.
Ехать ему было недалеко.
Он заметил знакомую машину возле знакомого дома на Кутузовском проспекте и
не стал разворачиваться, решив, что
просто перейдет где-нибудь дорогу.
Все правильно, она была там, где должна быть, но собственная подтвержденная
догадка поразила Данилова.
Он подошел к машине, темной и грязной, и усмехнулся, увидев свежую царапину
на левом борту. Марта задела ее своей
"Нивой", когда неслась в лоб.
Странно, что она вообще успела свернуть.
Данилов достал из кармана брелок, открывающий его собственную машину, и
нажал кнопку. Фары мигнули и погасли, в
дверях сухо щелкнуло - замки открылись.
Наверное, треть машин открывается одними и теми же кнопками, подумал
Данилов.
Если бы она не открылась, он бы просто в нее не полез.
Зачем? Все и так было ясно и понятно. Он открыл ее просто для того, чтобы
еще раз убедиться, что прав.
Он распахнул пассажирскую дверь и присел на корточки, рассматривая мокрый
резиновый коврик. Стараясь не опираться
на раненую руку, он нагнулся и посмотрел под сиденьем. Там было что-то довольно
длинное и круглое, какой-то баллончик.
Данилов сунул руку и вытащил баллончик с голубой краской. С одного боку
баллончик был сплющен, должно быть, смялся,
когда Данилов наступил на него ногой.
"Это только начало", - было написано голубой краской на стене
разгромленного дома, который Данилов так любил.
Вот уже и конец. Скоро финальные титры.
- Догадался, - прозвучал за его спиной язвительный голос, - молодец. Но
очень долго думал.
- Что ж ты, Олег, - не поворачиваясь, сказал Данилов, - то кассету в машине
бросил, то баллончик забыл. Ладно я, но домто
Тимофея Кольцова. Он из тебя всю душу вынет.
- Не вынет, - ответил Тарасов весело, - не беспокойся. Пошли, Данилов.
Мне некогда. Мне еще чай с твоей матушкой допивать.
Данилов поднялся с корточек и захлопнул дверь машины, оттягивая миг, когда
ему придется повернуться и посмотреть в
лицо Олегу Тарасову. Он очень боялся, что вообще не сможет посмотреть ему в лицо
и тогда все будет кончено.
Кутузовский проспект ревел машинами. В скверике - несколько деревьев вдоль
шоссе - бежал малыш в красном
комбинезоне, и старик бросал палку собаке.
Собака вскидывала лапы ему на грудь, припадала к земле, вскакивала,
порывалась бежать и отчаянно гавкала от
нетерпения. Старик смеялся и прятал палку за спину, а потом швырял - далеко.
"Хорошо быть собакой", - подумал Данилов.
- Пошли, Данилов, - повторил Тарасов настойчивей, - мне некогда. Болит
ручонка-то?
- Болит, - ответил Данилов и посмотрел наконец ему в лицо. Лицо было ясным
и радостным, как у человека, который вотвот
закончит надоевшую работу и освободится.
- Я тебе кисть хотел прострелить, - сказал Тарасов весело. - Помнишь, как
ты над своими руками трясся? Я бы и
прострелил, мне твоя сучка помешала.
Ее-то ты зачем втравил? Жила бы дальше, горя не знала. А теперь все. Пошли,
Данилов, поговорим по дороге. Кстати, я
тебя предупреждаю, что у меня пистолет.
Так что ты "мама!" лучше не кричи и "караул!" тоже. Я тебя на месте
застрелю, а через три часа я в Италию лечу, так что
меня никто остановить не успеет, никакие менты.
- Куда идти? - спросил Данилов.
- Тут недалеко. И давай поближе ко мне, с той стороны, где ручонка. Кто
тебя знает, вдруг ты еще побежишь! Ты же трус,
Данилов.
- Это я раньше был трус, - ответил Данилов холодно, - больше я не трус.
Тарасов засмеялся.
- Ты просто еще не знаешь, как я намерен поступить с тобой и твоей сучкой,
- нежно проговорил он, - но я тебе расскажу.
И мне приятно, и тебе полезно. Что ж просто так подыхать-то? Просто так подыхать
неинтересно.
Начался двор, высокий и узкий, знакомый с детства. Снег скрипел, мальчишки
кричали, пело радио в какой-то машине.
- Дальше, дальше, - сказал Тарасов, когда Данилов взглянул на подъездную
дверь, в которую входил много лет и которую
редко вспоминал. Ничего хорошего не было за этой дверью, только трудное,
холодное, одинокое детство за роялем.
Лишь когда появилась Марта, кончилось одиночество.
- Сюда давай, - велел Тарасов и, быстро оглянувшись по сторонам, вдруг
толкнул Данилова в раненую руку.
Данилов чуть не упал от боли, в голове что-то взорвалось, ударило по
глазам, и в руке, кажется, лопнуло. Тарасов рванул
его за отворот дубленки, проталкивая в узкий лаз заколоченного черного хода.
Пахло старой штукатуркой, сырыми стенами,
промерзшим бетоном. Тарасов лихо выудил из-за пояса пистолет.
Сквозь боль в голове Данилов вдруг подумал, что он, наверное, очень
гордится собой.
- На самый верх, - скомандовал Тарасов. - Сегодня ты научишься летать.
А если не научишься, разобьешься.
- Как ты догадался, что я приеду? - спросил Данилов хрипло.
- Ну-у, - протянул "друг детства", - не настолько же ты тупой! Я знал, что
в конце концов ты все поймешь, не можешь не
понять! И знал, что поедешь выяснять отношения. Твои родители сегодня вечером
улетают в Париж. Где еще я могу быть?
Конечно, у них! Я и машину поставил так, чтобы ты сразу увидел.
Ловко?
- Очень, - согласился Данилов. Под ногами хрустел песок и поднималась
многолетняя пыль. На ступеньках кое-где был
навален мусор, и Данилов переступал через него. - А мои родители? Если ты меня
сейчас убьешь, у тебя не будет никакого
алиби. Они скажут, что ты как раз в это время уходил из квартиры.
- Да не заботься ты обо мне, - весело заявил Тарасов и ткнул его в спину
пистолетом, - все в порядке с моим алиби! Я все
время смотрел в окно и, когда увидел, что ты подъехал, сказал Светлане
Сергеевне, что пойду за сигаретами. Тебя ведь не
сразу опознают. Документы я у тебя заберу. Пока проваландаются, родители твои
уже и в Париж отбудут. А время я вперед
перевел.
Во всей квартире. Михаил Петрович, сам знаешь, на часы никогда не смотрит,
а у Светланы Сергеевны я специально время
спросил, когда за сигаретами пошел. И еще спрошу, когда вернусь. Потом я стрелки
назад переведу, только и всего.
Данилов посмотрел вверх. Идти осталось совсем немного. Один пролет - и
решетка последнего этажа.
- Направо! И без фокусов, Данилов! Ты ведь уже покойник. "Отче наш" знаешь?
Читай.
За облезлой коричневой дверью с предусмотрительно снятой поперечной балкой
было значительно холоднее, и свет здесь
был другой. Не размытый серыми подъездными стеклами, а ясный, уличный. Снег
залетал в выставленное окно, бесшумно
падал на скрещенные доски.
"Как высоко", - подумал Данилов.
- Ну что, - все так же весело спросил Тарасов,. - прочел молитву? Давай
покурим, что ли! Знаешь, мне как-то даже жалко,
все-таки ты мой друг, в один горшок писали! И не верится - неужели сейчас я от
тебя освобожусь, а? Навсегда!
На всю оставшуюся жизнь! Ты там будешь лежать, - и он показал пистолетом
вниз, в узкий, как шахта, колодец двора, -
мордой в помойке, с переломанной спиной, с вывернутой шеей, тебя ведь и узнаютто
не сразу, а я пойду чай допивать и
вечером в Рим улечу и вздохну наконец всей грудью!..
- Зачем? - спросил Данилов и медленно полез в карман за сигаретами.
Тарасов следил за ним очень внимательно, даже пистолет у него в руке
напрягся.
- Зачем все это было нужно, Олег?
- Как зачем?! - поразился Тарасов. - Ты так ничего и не понял?!
- Нет, - сказал Данилов, - не понял. Он снова полез в карман и достал на
этот раз зажигалку. Тарасов должен увидеть это
движение. Увидеть, запомнить и не бояться его.
Времени на то, чтобы Тарасов запомнил, было мало. Столько, сколько горит
сигарета.
- Затем, что я тебя ненавижу, - выплюнул Тарасов ему в лицо, - ненавижу!
Всегда! Всю жизнь! Вся моя жизнь состоит из
ненависти к тебе! Кто ты?
Богатый, тупоумный, ленивый недоносок! Ты даже играть не смог и заставил
всех вокруг скакать перед тобой на задних
лапах! Тебе было положено все, а мне ничего, а я ведь в миллион, в миллиард раз
талантливее тебя! Кому я был нужен со
своим талантом?! Никому! У меня не было родителей с фамилией Даниловы, ко мне
профессора на дом не приезжали, я все
должен был выгрызать, выпрашивать, выклянчивать! А ты... ты все бросил, когда не
смог играть! Ты бросил и ушел.
Так, как будто имел на это право. Так, как будто на самом деле чего-то
стоил! А ты ничего не стоил! Ты ни на что не имел
никаких прав! Ты просто был бесталанный, ленивый ублюдок, а с тобой носились,
как с гением! Ну конечно!
Данилов! Как же с тобой не носиться!
- Ну и что? - перебил его Данилов. - Что из этого? Я ведь не стал
музыкантом. У меня обыкновенная работа и никакой
мировой славы. Чему ты завидуешь?
- Я не завидую тебе, ты, жалкий червяк, придурок, мокрица! Я ненавижу тебя,
и я убью тебя прямо сейчас, а вечером в
Риме буду пить вино и щупать девчонок! Ты никто! Ты был и остался ничем, и я...
победил тебя!!
- Тебе лечиться нужно, - сказал Данилов равнодушно, - и чем скорее, тем
лучше. Может, вместо Италии ты в психбольницу
устроишься?
Тарасов вдруг подскочил к нему, так что Данилов сделал шаг назад, к самому
краю жестяной скользкой крыши, и спиной
почувствовал неотвратимость и заманчивость бездны.
Из-под его ботинок сыпался снег и беззвучно исчезал в желтой холодной
пропасти.
- Не-ет, - зашелся в истерике Тарасов и потряс у него перед носом
пистолетом, - тебе меня не провести. Ты хочешь, чтобы я
тебя пристрелил, да?
Чтобы ты падал уже мертвый? Нет. Не выйдет. Я стрелять не стану. Ты умрешь,
когда будешь падать, от страха, как
умирают все свиньи! Или когда ударишься о мусорные баки! Да! - захохотал он,
потому что эта мысль понравилась ему. -
Последнее, что ты увидишь в своей дерьмовой жизни, будут внутренности помойки, с
тухлыми тряпками, очистками и
гнилью! Ты влетишь прямо мордой во все это!
- А зачем так сложно? - спросил Данилов. Сигарета почти кончилась, от нее
осталась только четверть. - Можно было все
сделать гораздо проще. Чего ж ты меня давно с крыши не скинул?
- Ты же полоумный, Данилов, - сказал Тарасов весело, - все знают, что ты
полоумный! Ты же жену убил! Ты
ненормальный, псих, придурок! Ты сам с крыши кинулся! Конечно, сам! Ты приехал
поближе к родителям, которых
ненавидишь, и кинулся с крыши! А?! Красиво?!
- Почему сейчас?
- Потому что у тебя помрачение, как у орангутанга! Потому что какие-то
хулиганы разгромили дом, который ты строил, и
ты помрачился! Тебе стали всякие видения мерещиться - кровавые рубахи там,
надписи на зеркалах! Да я первый об этом
расскажу! Я первый! Как у тебя башку снесло! Как я хохотал, когда подкладывал
эту рубаху!! А кровь из американского
набора для Хэллоуина?! Ты небось от страха штаны намочил, а кровь была даже не
настоящая!! Ты же псих, пси-их!! Тебя
твой Кольцов уволил, и ты чокнулся окончательно, потому что и так был чокнутый!
Ты даже учиться не смог от того, что
чокнутый! Это самоубийство, самоубийство, понимаешь?! Это ведь ты в припадке
ударил по башке своего сотрудника и убил
его! Ты понимаешь? Это же очевидно! Твои очки...
- Очки тут ни при чем, - заявил Данилов сухо, я ночевал не один.
Человек, который был у меня, подтвердил, что я не выходил из дома. Не я
убил Сашку. Не было у меня помрачения.
- Ты врешь, - взвизгнул Тарасов, - врешь, врешь!! Кто мог с тобой
ночевать?! Твоя сука? Так я убью ее! Так убью, что
никто никогда не найдет, а все решат, что ты ее замочил, прежде чем с крыши
сигануть! Лидка была со мной, значит, с тобой
могла быть только твоя сука!
- Лида вытащила у меня ключи от офиса?
- Ну конечно! Конечно, Данилов! Я начал спать с ней, как только ты стал с
ней спать! Мне нравится трахать твоих баб,
может, я и ту суку трахну, прежде чем закопаю!
- А помада? Тоже Лидина? Она тебе дала или ты украл у нее?
- Как же! Украл! Она уронила, а я подобрал! У нее вечно все падает, у
идиотки! Знаешь, как это смешно, готовить тебе
всякие сувениры и представлять, как ты бледнеешь, стекленеешь, не знаешь, что
тебе делать и откуда это! Я всем на приеме
рассказал, что ты окончательно спятил, даже мамочке твоей, я всех убедил, всех,
всех!! Я и жену твою трахал! - вдруг сказал
Тарасов и радостно засмеялся. - Почти что в первую брачную ночь начал. Ты жил с
ней столько же, сколько и я! Она у нас
была общая! Дура, конечно, но в постели ничего.
- Зачем ты ее убил? - Данилов слегка переместился от края крыши, так, чтобы
Тарасов не обратил внимания. Он и не
обратил.
- Она стала трещать, что все тебе расскажет, что жить с тобой больше не
может, а меня одного любит и больше никого не
хочет... Дура! - вдруг заорал он.
- Конечно, я ее убил! Что мне оставалось делать?! Я же тогда надеялся, что
тебя расстреляют за убийство, Данилов, но ты
отмазался! Как всегда! Как всегда!
Он как будто призывал Данилова посочувствовать ему, и тот даже кивнул,
выражая сочувствие.
- Я думал, что загоню тебя в карьер! Я полдня строил декорацию к картине
твоего самоубийства! Ты притащил с собой
сучку, и ничего не вышло! Но ничего. Ничего, - он глубоко вздохнул, как будто
утешая себя, - сейчас все получится. Сейчас
наверняка. Ну...
- Откуда ты узнал о доме?
- В один из моих приездов в Москву на одном приеме жена Кольцова при мне
делилась с подругой восторгами по поводу
дома, который им строит "талантливый архитектор Данилов", и назвала место. Я не
мог допустить, чтобы ты выбрался из
дерьма, но ждал, пока работа там почти закончится. Чтобы тебе больнее было! О
том, что утром в субботу туда едешь, мне
сказала Лида.
- Почему в тот раз тебя пустил охранник? И откуда ты взял телефон Катерины
Солнцевой?
- С телефоном проще простого, Данилов! Ты же у нас все-е записываешь, как
недоумок беспамятный! Я заходил к тебе на
работу, как только ты получил этот заказ, и телефончик из книжечки списал!.. А
пустил потому, что я ему, козлу, в
переговорное устройство сказал, что ты меня прислал! По имени-отчеству тебя
назвал, позвоните, говорю, ему на мобильный
по такому-то номеру, проверьте, если хотите!.. Конечно, он не стал проверять!
- А янтарь? - спросил Данилов, весь подобравшись. - Зачем ты его утащил?
- Это не янтарь, - улыбнулся Тарасов, - это...
- Канифоль, - подсказал Данилов, - у тебя выпала из кармана канифоль, а у
меня есть только один друг-скрипач. Ее
обязательно надо было забрать. Все правильно.
- Давай документы, - приказал Тарасов, - что там у тебя есть? Права,
паспорт. Давай.
Данилов медленно полез в нагрудный карман и вытащил толстый бумажник с
правами и всеми автомобильными
бумагами. Ему показалось, что шевельнулась створка окна, ведущего на крышу. Он
посмотрел, но ничего не увидел.
- Теперь паспорт! Ну! Быстрей, Данилов! И шагай, шагай туда!
У каждого настоящего горца, вспомнилось Данилову, под плащом обязательно
должен быть меч.
Под дубленкой у Данилова был зонт.
Самый обычный, складной автоматический зонт, забытый осенью в машине.
Левой рукой Данилов выхватил из-за ремня зонт и нажал кнопку.
Как в замедленном кино, он увидел изумленные глаза Тарасова, и распухающий
купол зонта, ударивший ему в лицо, и
увидел, как вздрагивает рука, сжимающая пистолет, и он конвульсивно дергается.
Оглушительный звук бьет в уши, и Тарасов
начинает падать назад, отчаянно перебирая ногами, и не может удержаться, и
ничего не видит из-за зонта, закрывшего лицо,
и какие-то люди бегут к ним, уже совсем близко, неожиданно близко, и Данилов
смотрит только на Олега, зная, что больше
уже ничего не будет.
Все. Конец истории.
Данилов шевельнулся, только когда почувствовал, что чьи-то руки оттаскивают
его от края крыши.
- Андрей Михайлович, с вами все в порядке?
- Что?
В руках у него был зонт, который ему очень мешал. Данилов посмотрел на зонт
и бросил его на крышу. Зонт завертелся,
поехал, наклонился и остановился.
Охранник Дима, который был приставлен к Данилову еще в прошлую субботу,
когда они остались одни на разгромленной
даче, смотрел с сочувствием. Леша в кожаном пальто подобрал зонт, сложил его,
скользя башмаками, заглянул вниз и
присвистнул.
- Пошли отсюда, мужики! Нечего тут делать. Можете идти-то, Андрей?
- Могу, - ответил Данилов. - Наверное, нужно милицию вызвать. Объяснить
как-то...
- Да уж мы сами, - сказал Леша, - без вас объясним. Пошли, пошли отсюда!..
- Нас Тимофей Ильич вызвал, - говорил Дима. Он шел и все время оглядывался,
как будто боялся, что Данилов упадет. -
Найдите, говорит, Данилова и помогите ему. Мы машину-то сразу нашли, у нас адрес
был, а вот вас не сразу.
- Да, - согласился Данилов, - найти было трудно.
- Вы и без нас справились, - сказал Леша, - ничего. Обошлось.
- Обошлось, - согласился Данилов.
Он приехал в Кратово под вечер и остановил машину возле деревянных воротец,
почти до половины засыпанных снегом.
Чтобы въехать на участок, придется разгрести снег, а он только вчера обещал
Марте, что не будет ни косить, ни рыть раненой
рукой погреб.
Все-таки, видимо, придется рыть. Или одну ночь машина и за забором
переночует?
Он толкнул тяжелую калитку, застрявшую в пазах, толкнул еще и открыл только
с третьего раза. Окна в доме светились,
прямоугольники веселого света лежали на сугробах и дорожках, и Данилов устало
подумал, что там, внутри, должно быть
очень тепло, и ему захотелось поскорее внутрь.
Однако, вместо того чтобы постучать в дверь, он почему-то уселся на узкое
крылечко, подобрал полы дубленки и вернул на
место упавший веник. Это слово напомнило ему что-то забавное, но он никак не мог
вспомнить - что. Он долго и старательно
шарил в карманах, искал сигареты. Карманов было всего два, но у него на это ушла
уйма времени. Когда он их нашел, курить
ему уже расхотелось, но он все-таки закурил. Дым застывал прозрачным облаком и
медленно растворялся в свете фонаря над
крыльцом.
К низкому штакетнику, разделяющему участки, подбежала большая собака,
посмотрела на Данилова и вопросительно
гавкнула.
- Ты чего, - спросил Данилов, - не узнаешь меня?
Собака удивилась и ушла, а он остался сидеть. Внезапно за дверью, совсем
близко, зазвучали шаги, и дверь распахнулась,
чуть не стукнув его по спине.
- Андрей, - воскликнула Надежда Степановна, - вы с ума сошли! Почему вы
здесь сидите? Вы замерзнете! Да еще без
шапки! Марта, Андрей приехал и сидит на крыльце! Марта! Андрей, сейчас же идите
в дом!
- Данилов, ты чего? - спросила запыхавшаяся Марта. - Что ты нас пугаешь?
Все в порядке?
- Да, - сказал Данилов, - мне просто нужно... отдохнуть.
- Очень холодно, Андрей, - вступила Надежда Степановна, - сейчас зима, а не
лето, на крыльце сидеть нельзя!
- Еще чуть-чуть, - попросил Данилов, - недолго.
Оттеснив мать, вышла Марта в длинном тулупе и валенках. На голове платок.
- Мам, иди, ты замерзнешь!
- Марта, пусть он голову тоже покроет платком. Можно легко заболеть
менингитом!
- Мама, он не станет надевать на голову платок!
- Тогда ты ему надень! Я только час назад смотрела на градусник, было минус
десять! Вот замечательный платочек, пусть
он наденет.
- Мама!!
Данилов улыбался. Дверь проскрипела, закрываясь. Марта присела на корточки
перед крыльцом и поцеловала Данилову
руку.
- Ну что?
- Спроси меня о чем-нибудь, - предложил он и закурил следующую сигарету.
- Кто это?
- Олег Тарасов.
- Тарасов! - вскрикнула Марта.
- Он тогда застрелил мою жену, надеялся, что меня посадят, а меня не
посадили. Он все это затеял, чтобы представить,
будто я покончил жизнь самоубийством из-за того, что Кольцов меня уволил, и я
свихнулся.
- Кольцов тебя не уволил, - сказала Марта.
- Нет. Но Тарасов был уверен, что уволит. Не зря же он старался, полдома
разнес!
- Он был... любовником твоей жены? Данилов посмотрел на Марту поверх ее
кулачка, сжимавшего его руку, и усмехнулся.
- И Лиды тоже. Он сказал, что ему нравилось трахать моих женщин.
- Он больной, что ли?
- Не знаю. Но он всю жизнь ненавидел меня, а я даже не догадывался.
- Почему ненавидел?
- Потому, что у меня было больше возможностей и больше всего потому, что я
смог начать все сначала, когда выяснилось,
что музыкантом я не стану. Его это взбесило. Еще я думаю, что он гораздо больше,
чем я, хотел быть сыном моих родителей.
Таких... знаменитых и таких всесильных. Он считал, что, если бы у него были
такие родители, он был бы Паганини. Не знаю.
Может, он и прав. Мать к нему относилась всегда лучше, чем ко мне.
- Просто она не возлагала на него никаких надежд, а он все-таки чего-то
добился, - пробормотала Марта, и Данилов
удивился ее проницательности. - Когда ты узнал, что это он?
Данилов бросил сигарету, притянул Марту к себе и прижал. Она была толстая и
неуклюжая от овчинного тулупа.
- Знаменская сказала - повторяющийся элемент. Во всех частях головоломки
присутствовал Тарасов. Было много других
людей, но зато он один присутствовал во всех. Я понял, когда стал думать, почему
на приеме все говорили о том, что я плохо
выгляжу? Кто-то настойчиво внушал всем, что у меня больной вид и я, должно быть,
скоро рехнусь. Зачем? Только затем,
чтобы убедить всех, что если со мной что-то случится, то потому, что я не в
себе. Из тех, кто входил в другие части
головоломки, на вечере присутствовали Тарасов, Грозовский, Знаменская и Лида. И
Знаменская, и Грозовский, и Лида
сообщили мне, что все только и говорили про то, как я плох. Даже мать сказала.
Если бы кто-то из них распускал эти слухи, то
не стал бы говорить о них мне. Тот, кто говорил, что я спятил, знал, что со мной
все в порядке. Значит, остался один Тарасов.
И еще шкатулка.
- Что шкатулка?
- Только Тарасов знал, как ее открыть, и мог сделать это быстро. Мы в
детстве ее сто раз открывали. Это было так...
необыкновенно, шкатулка с секретом! Она ему страшно нравилась, даже больше, чем
мне. Поэтому он и не смог ее сломать.
Он всегда любил вещи. Очень любил. Были еще всякие мелочи. Я действительно сунул
блюдечко в шкатулку, когда он был у
меня. Я видел, что у Лиды все время раскрывается сумочка и что-то из нее падает,
а когда я собрался уходить, она осталась с
ним, и он вполне мог положить помаду себе в карман, если помогал ей подбирать
все с пола. В его машине валялась кассета, и
он сказал, что это концертная запись, но он скорее удавился бы, чем бросил свою
запись на пол в машине! Я только никак не
мог понять - зачем?! Зачем, да еще так сложно!
- И зачем?
- Он ненавидел меня. Очень сильно. Видишь, какую нагромоздил конструкцию!
Ему мало было просто убить меня, ему
нужно было, чтобы все вокруг и особенно родители решили, что я ненормальный,
истерик, который разбивается на машине
или,
Закладка в соц.сетях
