Жанр: Электронное издание
1shadow
...ла она мне или не
наврала!
Они помолчали.
- Надпись на зеркале в моей ванной была сделана губной помадой. В моем
окружении пять женщин - ты, Знаменская,
Лида, Таня Катко и Ира Разуваева. Таня и Ира никогда у меня дома не были. Ты ни
при чем. Значит, Знаменская и Лида.
Знаменская не красит губы. Значит, Лида?
- Это еще менее правдоподобно, чем Веник, - пробормотала Марта. - Лида
ударила по голове твоего сотрудника и убила?!
Это глупости, Данилов. Если бы ей был нужен твой знаменитый блокнот, она бы
вытащила его у тебя из портфеля, когда ты
принимал душ после очередной сексуальной партии.
- Тогда получается, что никто ни при чем! - заорал Данилов так, что на
полке звякнули бокалы. - Нет человека, который мог
бы все это! И самое главное - зачем?! Зачем?! У меня нет состояния, и я не
завещал никому скрипку Страдивари! Грозовский
узнал от Тани про Кольцова, про дом и про то, что его разгромили. Таня узнала
про разгром все из той же записной книжки!
Тарасов мог узнать все от Грозовского, но ему-то зачем?! Он в пятницу прилетел с
гастролей, а в субботу побежал громить
дом?! Кто и когда вытащил у меня ключи?
Это вообще непонятно! Моим сотрудникам ключи не нужны, они у них и так
есть!
Значит, остаются Веник, Марк, Тарасов и Знаменская. Марк мог взять у Тани,
она ничего бы не заметила! Знаменская?!
Веник?! И все сначала! А янтарь?! Этот чертов янтарь откуда?! Кто его вытащил?
Когда?! Кто знал о том, что он в шкатулке?!
На этом месте Данилов вдруг замолчал, как будто ему заткнули рот.
- Ты что? - осторожно спросила Марта. Такого Данилова она никогда не
видела. - Тебе больно? Плохо?
- На приеме, - забормотал Данилов, - все говорили, что я не в себе.
Марк позвонил и сказал, что я какой-то странный, мать позвонила, Знаменская
приехала, чтобы выяснить, что со мной.
- А что с тобой?
- Ничего. - Он вдруг улыбнулся и взялся за лоб, но спохватился - ничего
такого, что можно было бы расценить как
театральные эффекты, не допускалось. - В том-то и дело, что ничего. Со мной все
в порядке. И было все в порядке, но почемуто
все решили, что я не в себе.
- Да почему все решили-то?!
- Ты знаешь, - сказал Данилов, - мне кажется, что я понял - почему.
Спать он не мог, а Марта уснула на удивление быстро - измучилась за этот
длинный и трудный день, начавшийся,
казалось, много лет назад. Данилов знал, что реакция еще даст о себе знать и
будут слезы, плохое настроение, страх,
депрессия, но пока она спала, и он был рад, что она отдыхает.
Она спала у него под боком, а он курил и думал - и все о том, что это так
странно, что она спит рядом с ним, несмотря даже
на то, что "первую брачную ночь" пришлось отложить на неопределенный срок, и
странно, что все так хорошо устроилось.
Это было непривычно для Данилова, и он все выискивал подвохи и возможные
препятствия на пути к безоблачному счастью,
но они что-то пока не находились.
Для безоблачного счастья, сказал себе Данилов, нужно только одно:
постараться, чтобы завтра меня не убили.
Он закрыл глаза и снова увидел свое личное черно-белое кино - белая дорога
в зализах метели, черные елки, белый снег и
белый свет фар, темный ствол поперек белой дороги и, как недостающее шумовое
оформление, негромкий хлопок выстрела.
Моментальная боль, от которой разрывается мозг и вылезают из орбит глаза. Страх.
Ночь. Впереди заброшенный карьер - и
больше ничего.
У него Марта, а внутри у нее маленький, мягкий, пузатый, скрюченный
ребенок. Их с Мартой ребенок. Данилов ни разу не
подумал, девочка это или мальчик. Ему было все равно. Он так и думал об этом -
ребенок.
Тот человек готов был убить всех троих, и Данилову теперь ничего не
остается, как только победить его.
Руку дергало болью, как будто кто-то включал и выключал секундомер - три
секунды боли, пять секунд покоя. Потом стало
наоборот. Когда секундомер включился и больше не выключался, Данилов встал.
Он выпил две таблетки анальгина, подумал и выпил еще две. Сварил кофе.
Зажег сигарету.
Потом вспомнил, что непременно должен был сделать. Он подошел к кухонному
столу и очень медленно нагнулся. В
мусорном ведре все еще лежала фотография Марты - лицом вверх. Данилов вытащил
фотографию из ведра и вернул на стол,
прислонил, как давеча, к солонке.
Ему показалось, что вид у Марты стал чуть более ехидным, возможно, именно
потому, что она побывала в мусоре, Детали,
детали, которых накопилось так много, что в них можно было зарыть не одну, а две
собаки.
Или даже целую стаю собак.
Растоптанный в пыль янтарь на даче у Кольцова и Лида, которая говорит, что
потеряла брелок.
"Ну, тот самый, из янтаря, ты привез мне из Прибалтики, неужели не
помнишь?"
Голубая краска, которой было написано "Это только начало", и голубая краска
у Данилова на ботинке. Веник собирался
красить ванную в голубой цвет.
Ключи от офиса. Очки, брошенные на кровь. Кассета на полу в машине
Тарасова. Губная помада, которой написано: "Ты
виноват". Записки - ему и Марте.
Окровавленная рубаха.
Почему Веник соврал? Где он мог быть утром в субботу, и почему это такая
страшная тайна? Если все это - его рук дело,
разве нельзя придумать что-нибудь убедительное, красивое, правдоподобное, легко
проверяемое? Почему не придумал?
Потому что ничего не боялся? Потому что не имеет к этим делам никакого
отношения?
Как понять, что из всего этого важно, а что - просто мусор? Как стать таким
же ловким и сообразительным, как детективы
в кино?
Повторяющийся элемент, сказала Знаменская. Знать бы, как его найти, этот
элемент, если головоломка никак не
складывается и кусочков все время недостает, а те, что есть, кажутся лишними?
Данилов потянул к себе телефонную книжку и вытащил из нее ручку. Он не мог
думать без блокнота и ручки, и эта его
привычка погубила Сашку.
Он столбиком выписал имена и таким же столбиком - все кусочки головоломки.
И провел стрелки от имен к кусочкам и
обратно. Стрелочек получилось много, они пересекали друг друга, и разобраться в
них было невозможно.
Нет никакой логики, сказала однажды Марта, только ненависть и злость!
Данилов был уверен, что логика есть, нужно только правильно думать. Думать
как-то не так, как он, Андрей Данилов,
архитектор, зануда, несостоявшийся музыкант, а как тот, хитрый, безжалостный,
ненавидящий убийца, "Что ему от нас
нужно? - жалостливо подумал Данилов. - Что привязался?"
Данилов снова взялся за ручку и нарисовал еще немного стрелочек.
Самым главным ему казалось то, что на приеме все говорили, что у него
нездоровый вид и вообще он выглядит как-то
странно. И еще шкатулка.
Он написал на чистом листке: "прием" и "шкатулка".
Шкатулка стояла в стенной нише, и Данилов побрел к нише, держа левой рукой
правую, потянулся, морщась и охая, и
достал ее. Открыл - в три приема- и снова закрыл. Ее легко было сломать. Открыть
непросто.
Выходит, "черный человек", написав на его зеркале губной помадой "Ты
виноват" и залив его чем-то грязно-бурым,
отправился сюда и стал медленно - в три приема - открывать шкатулку.
Данилов закрыл глаза и представил себе, как это было - как за его столом
сидел чужой человек и открывал шкатулку,
которую бабушка подарила, когда Данилову исполнилось четыре года. Нет, пять.
Нет, пожалуй, четыре.
Как чужой человек смог открыть шкатулку? Зачем он ее открывал, когда ее
проще сломать? Проще и быстрее!
Он опять посмотрел на имена, на стрелочки, на шкатулку, сиявшую белым лицом
изображенной на крышке японки, и в
этот момент все понял.
Он все понял сразу и до конца. Ему даже холодно стало от этой отчетливой и
неумолимой догадки.
Знаменская была права, он нашел повторяющийся элемент. Вернее, не нашел, а
просто увидел.
Нужно только кое-что проверить, чтобы убедиться, что он все понял
правильно, но и так он был уверен, что прав.
Он понятия не имел, что станет делать, когда все подтвердится.
Как только Марта вышла из ванной - свежая, но довольно сердитая, - Данилов
заявил ей, что она должна уехать в Кратово
и не приезжать, пока он не позвонит.
- Ты что, - спросила Марта и зевнула, - с ума сошел? Мне на работу надо. И
вообще ты теперь от меня не отвяжешься
никогда, не надейся даже.
- Я не собираюсь от тебя отвязываться, - сказал Данилов терпеливо, - но на
работу ты позвонишь и скажешь, что заболела.
- Я здорова как бык.
- Знаменская выдаст тебе справку.
- Не надо мне никаких справок, Данилов! Я иду на работу, и точка. Что ты
станешь без меня делать? А если тебе прострелят
еще одну руку или ногу, кто понесет тебя на спине, чтобы ты смог до конца
выполнить свой долг?
- Какой долг? - спросил Данилов мрачно.
- Такой, - ответила Марта туманно. - Ты совсем не спал?
- Спал, - соврал Данилов. - Марта, ты должна уехать в Кратово. Или я
позвоню Надежде Степановне, скажу, что тебе плохо,
она примчится и устроит скандал. Хочешь?
- Надежда Степановна не устраивает никаких скандалов, - назидательным тоном
сказала Марта. - А что случилось-то?
Почему я должна куда-то ехать?
- Потому, что у меня должна быть свобода действий. Пока я за тебя боюсь,
никакой свободы у меня не будет.
- А для чего тебе нужна свобода?
Данилов так толком и не придумал, что будет делать, когда все подтвердится,
поэтому ответить на этот вопрос не мог.
- Мне нужно довести все до конца, - раздраженно сказал он, - сегодня я это
сделаю.
- Сделай при мне.
- Нет. Слушай, перестань со мной спорить, а?
- Разве я спорю? - удивилась Марта и куда-то ушла.
Данилов посмотрел в окно.
- Марта! - крикнул он и прислушался. - Ты выйдешь за меня замуж?
- Выйду, - сказала она очень близко. Он вздрогнул и оглянулся. Она стояла у
него за спиной и улыбалась. - Конечно,
выйду. Хоть ты и не танкист.
- Не... кто? - переспросил Данилов.
- Не танкист, - пояснила Марта охотно, - у тебя мама педагог, а папа
пианист. Какой из тебя танкист!
- Это о чем?
- О тебе, балда! - Она взяла его за здоровую руку, притянула к себе и
поцеловала в щеку. - Как же ты брился? Ногой?
- Рукой, - ответил Данилов. - При чем тут танкист, я не понял?
- Ты больше налегай на Шостаковича, вообще ничего тогда не поймешь. Это
только знатоки "Русского радио" понимают, а
знатокам Шостаковича это недоступно. Садись, завтрак готов.
На завтрак была огромная, как луна, яичница с толстой розовой полукруглой
сосиской. Данилов съел яичницу, запил ее
кофе, потом съел еще кусок у Марты и налил себе еще кофе.
- Слушай, я же ем на завтрак йогурт и сыр, - вдруг удивился он, - и никогда
не ем яичницу. Что такое?
- Ничего, - отозвалась Марта, - просто ты проголодался. За столько-то
лет!.. Позвони Тимофею Кольцову, - сказала она,
помолчав, - позвони, Андрей. Ты не справишься один, это же ясно!..
- Позвоню, - согласился Данилов, - не знаю, станет ли он со мной
разговаривать, но я позвоню. И не называй меня
Андреем!
- Не буду, - пообещала Марта.
- Ты сейчас уедешь, - велел Данилов, - а вечером я позвоню. Или приеду,
если все уже будет в порядке. - Он понятия не
имел, будет ли что-нибудь в порядке. - Пожалуйста, Марта. Не осложняй положение.
В полном молчании они допили кофе и собрались.
- Я довезу тебя до твоей машины.
- Только потом уедешь. Ладно?
- Я уже пообещала, - сказала Марта раздраженно, - я не нарушаю обещаний.
- Я тоже. - Данилов взял ее за отвороты белой шубы, притянул к себе и
поцеловал. - Прости, что я ничем не мог тебе
помочь вчера на дороге. Я втравил тебя в эту историю и ничем не помог.
- Данилов, хоть на время засунь свое благородство куда-нибудь подальше, а?
Оно меня пугает.
- Засуну, - пообещал Данилов, - пошли. Как будто за дверью шел бой, в
который им предстоит ввязаться, хоть страшно и
совсем не хочется воевать, они постояли на пороге его квартиры, потом обнялись,
и Марта его перекрестила.
В молчании они вышли из квартиры, вошли в лифт и спустились на первый этаж.
Благожелательный Иван Иваныч
выглянул из своей каморки и поклонился со спецназовской грацией.
- А ты куда поедешь? - спросила Марта уже в машине. - На работу?
- Я еще точно не знаю, - признался Данилов, - мне нужно с Веником
повидаться, а потом я решу.
- Данилов, хоть бы ты рассказал мне, что надумал! Почему с Веником? Ты
решил, что все дело в Венике?
- Все дело в том, что на приеме почему-то только и говорили о том, что у
меня странный вид. И шкатулка. Шкатулку
открывали долго, старательно. Ее открывали, когда ее можно было просто сломать,
понимаешь?
- Нет, - сердясь от того, что она на самом деле ничего не понимает, сказала
Марта, - я не понимаю!
- Я тоже понимаю еще не до конца, - признался Данилов, - для того, чтобы
все понять, мне нужно встретиться с Веником.
- А краска? А помада? А рубаха с кровью? А надпись голубой краской? А
янтарь?
- Не было никакого янтаря, Марта.
- Как - не было?! Что значит - не было?! Я же сама видела!
- И я видел. Но его не было.
- Данилов, - сказала Марта с тревогой, - ты что? Спятил? Или у тебя
температура?
- Нет у меня температуры! - Как раз в этом он был совсем не уверен, потому
что его знобило и мех дубленки казался
холодным и колючим. - Я все тебе расскажу. Когда сам все пойму.
- Только ты постарайся к этому времени остаться живым, - пробормотала
Марта, и в голосе у нее послышались слезы, -
заметь, Данилов, я не говорю - невредимым, потому что не ставлю невыполнимых
задач...
- Смотри на дорогу, - посоветовал Данилов и улыбнулся, - хотя что тебе
какая-то там дорога, когда ты на своей машине, как
на истребителе, летаешь!
В переулке, за офисом Марты, дремал покинутый "Фольксваген", слегка
присыпанный вчерашним снегом. "Газель",
намертво подпиравшая его сзади, уже уехала по делам.
"Какие случайности", - подумал Данилов.
Если б не эта "Газель", вчера он поехал бы на своей машине, один, без
Марты, и сегодня утром его уже не было бы на свете,
и капитан Патрикеев называл бы его "потерпевший", и Марта искала бы его,
изводясь от беспокойства и страха, и мышонок
сжимался бы у нее в животе, а он ничем не мог бы им помочь.
Все. Конец истории. Если бы не "Газель"!
- А звонить тебе можно, - жалобно спросила Марта, - или тоже нельзя?
- Можно, - разрешил Данилов, - я приеду вечером. Или позвоню. Ты, самое
главное, не волнуйся.
- Ты еще должен сказать - будь хорошей девочкой! Что ж ты?
- Марта, - сказал он настойчиво, - все будет хорошо. Я должен ехать, или я
ничего не успею.
- Езжай, - сказала Марта и отвернулась.
- Ты сиди в Кратове и жди.
- Езжай, Данилов. - Марта шмыгнула носом. Он неловко поцеловал ее в ухо и с
трудом выбрался из неудобной "Нивы". И
захлопнул за собой дверь. Марта осталась по ту сторону, а он - по эту.
- Пока!
Не взглянув на него, она лихо развернулась в тесном переулке, нажала на газ
и скрылась за поворотом, только мигнули
красным тормозные огни.
Так. Она уехала и пока будет в безопасности. На ее слово можно положиться,
значит, она действительно проведет день на
участке в Кратове, где ей ничто не угрожает. По крайней мере, Данилову хотелось
так думать.
Он посмотрел на часы - начало десятого. Веник должен быть на работе, биржа
открывается довольно рано.
Включить зажигание нужно было правой рукой, и Данилов .долго приспосабливал
руку к этому действию - очень
простому, если в руке нет пулевых ранений.
Он усмехнулся. Пулевые ранения, черт побери все на свете!.. Какая у него
насыщенная, интересная жизнь!
Возле здания биржи было много машин и людей, и Данилов долго ездил вокруг,
пытаясь найти место, чтобы
припарковаться. Потом ему повезло - танкообразный черный джип "Мерседес"
вылупился из тесного закутка между желтой
стеной и боком ближайшей машины, побуксовал на месте, вырулил и победно помчался
по тесной, заставленной
автомобилями улице, пугая мирных граждан своим воинственным и зловещим видом.
Данилов моментально зарулил в
освободившийся закуток, оставив с носом водителя "Фиата", который караулил с
другой стороны.
"Фиатчик" что-то произнес, долгое и неслышное за закрытым стеклом, и
отправился дальше.
Данилова всегда поражала биржа - старинное здание со стеклянным потолком в
самом центре Москвы. Все было "как у
больших", как в Нью-Йорке и Токио, - ряды компьютеров, телефонный трезвон,
легион мальчиков в белых рубашках и
непременно без пиджаков, говорящих в три трубки сразу, ряды часов, показывающих
"мировое время", электронные табло с
загадочными символами, сменяющимися с такой быстротой, что разобрать ничего было
нельзя, шумная толпа в центре зала,
размахивающая руками, как дикари во время ритуальных танцев, - все дикари тоже
были в белых рубашках и галстуках, - все
правильно, похоже, воспроизведено с точностью до мельчайших деталей.
Данилову почему-то казалось, что это именно декорация и все, кто работает
здесь, пляшут ритуальные танцы, говорят в три
трубки, шикарно и очень по-американски закидывают ноги на столы, прохаживаются
между рядами, закинув на затылок
уставшие бизнесменские руки, - знают, что это декорация, поэтому так старательно
добиваются правдоподобия, поэтому
принимают такой нарочито деловой вид, поэтому говорят в три трубки, чтобы
незримый хозяин увидел, оценил, милостиво
кивнул - верю, верю...
Плохих актеров, как известно, в театре не держат.
Веник еще только приготовлялся выступить на сцену - закатывал рукава
белоснежной рубахи, ослаблял галстук, окружал
себя телефонами и кофейными чашками.
- Доброе утро, - сказал Данилов, заглядывая в стеклянную будочку, где
помещалась "фирма" Веника. На него оглянулись
взлохмаченный молодой человек, больше всего подходивший под определение "юноша
бледный со взором горящим" - Марта
так говорила, - и красавица с пышным бюстом и сердечком нарисованных губ.
- Доброе утро, - вразнобой поздоровались они. Веник, болтавшийся во
вращающемся кресле туда-сюда, от неожиданности
сделал резкое движение и чуть не упал.
"Фирма веников не вяжет", - подумал Данилов. Рука болела и мерзла, и
хотелось надеть на нее еще одну перчатку.
- Ты чего? - спросил Веник у Данилова. - Тебе... чего?
Вид у него был испуганный.
- Мне нужно с тобой поговорить, - сказал Данилов, - прямо сейчас.
- Через полчаса торги начнутся...
- За полчаса мы успеем.
- Ну давай, - согласился Веник неуверенно. Было видно, что ему до смерти не
хочется разговаривать с Даниловым. - Кофе
будешь?
- Буду, - сказал Данилов.
Бледный юноша и фигуристая девица посмотрели друг на друга.
- Нам выйти? - спросила девица у Веника.
- Если можно, пожалуйста, - ответил за него Данилов.
- А что? - спросил Веник и улыбнулся жалкой залихватской улыбкой. - У нас
секреты?
- Секреты, - согласился Данилов.
"Давно надо было его запугать", - подумал Данилов, глядя, как суетится
Веник, ставший вдруг маленьким и жалким.
Как это он раньше не догадался? Его так легко запугать - только прикрикнуть
погромче, и на все вопросы давно нашлись
бы ответы.
Дверь в будочку тихо притворилась за сотрудниками, и Веник бодро спросил у
Данилова:
- Тебе с сахаром?
- Да, если можно.
Кофе был в щербатой белой кружке. На боку коричневые потеки. Данилов мерз,
рука болела, в голове от недосыпа как
будто толклось битое стекло, поэтому он взял кружку и отхлебнул, несмотря на
потеки. Кофе был густой и очень горячий,
очевидно сваренный, а не разболтанный из баночного суррогата. В нем было много
сахара. Хорошо бы, если бы в нем был
коньяк. Подумаешь - полдесятого утра! Сегодня у него очень трудный день.
- Веник, у тебя есть коньяк? .
- Что?! Какой коньяк?
- Любой. Лучше, конечно, не подпольного производства, - Сейчас утро,
Данилов, - осторожно сказал Веник. Кажется,
теперь он перепугался по-настоящему. Данилов никогда и ничего с ним не пил.
- Ну и что? Есть?
- Где-то был. Сейчас... - Он нагнулся, пошарил в тумбочке, ничего не нашел
и перебежал к шкафчику. - Вот, есть. Тебе в
стакан налить?
Данилов взял у него из рук бутылку, посмотрел на этикетку и налил себе в
кружку - прилично, - отхлебнул и едва
сдержался, чтобы не закрыть глаза.
- Ты прямо в перчатках будешь сидеть? - спросил осмелевший Веник, который
никак не мог понять, в чем дело и что такое
стряслось с Даниловым.
- Да, - сказал Данилов, - в перчатках. Что ты надумал, Веник?
- Надумал? О... чем я надумал?
- Или ты говоришь мне, где ты был утром в субботу, или возвращаешь мне
деньги, - сказал Данилов и еще отхлебнул,
чувствуя, как коньяк глушит стеклянный морозный звон у него в голове. - Я тебе
предлагал сделку. Ты забыл?
- Нет, - нервно сказал Веник, - не забыл. Он с размаху сел на стул,
пошарив, вытащил из тумбочки стакан, дунул в него и
налил себе коньяку.
Выпил тоже с размаху и задышал, приоткрыв жалкий ротик.
- Что ты ко мне привязался, Данилов? - начал он и, кажется, даже шмыгнул
носом. - Ну что я сделал? Ты же знаешь, что я
деньги тебе вернуть так быстро не могу, они у меня все в деле! - В деле! -
повторил Данилов. - В каком еще деле?
- Я не могу тебе сказать, где я был, - зашептал Веник, нервно оглядываясь
по сторонам, - ну не могу, и все! Тебе все равно,
конечно, ты весь чистень-1кий, правильный, скучный, как газон, а у людей...
Разные бывают ситуации!
"Почему газон? Какой еще газон? Неужели я похож на газон?"
- Ты как в целлофане живешь, ничего тебя не касается, а я... а мы...
- Веник, где ты был?
- Ты чистоплюй! - Веник старательно распалял сам себя, чтобы было не так
страшно и чтобы потом он мог сказать себе, что
сделал все, что мог, но пришлось "расколоться". В том, что он "расколется",
Данилов не сомневался. - Я тебе ни слова! Ты,
твою мать, думаешь, что, если у тебя бабки, ты можешь людьми вообще помыкать,
да?! Ты меня, блин, в рабство взял этими
деньгами, да?! А меня, между прочим, так и не застрелили, и если бы застрелили,
то моя смерть была бы на тебе, как и
Нонкина!! На тебе кровищи, Данилов, как на киллере каком-нибудь, ты посмотри на
себя!..
- Веник.
Кружка сквозь перчатку приятно грела руку, тепло поднималось вверх, и
казалось, что ее дергает не так сильно, как
раньше.
- Ну ладно!! Ну и черт с тобой!! Ну и подавись ты!.. На том свете!.. Ты еще
узнаешь!.. Твою мать...
- Веник, хватит. Я все равно ничего не понимаю в цирковых представлениях.
Давай говори, и я поеду.
- Хорошо, - воскликнул Веник трагическим голосом, - хрен с тобой!
Он упал на стул, со всего маху придвинулся и просвистел Данилову в лицо:
- Я был у бабы.
Такого сюрприза Данилов не ожидал.
- У какой бабы? Веник отвел глаза.
- Аська, зараза... Короче, выгнал я ее. Она ушла. А я к бабе пошел.
- К какой бабе?!
Все в том же трагическом порыве Веник схватил свой портфель, покопался в
нем, вытащил какую-то газетенку,
перегнутую в четыре раза, и ткнул пальцем в середину страницы.
- Вот. - Глаза он отводил и вообще пытался отвернуться.
Очень заинтересованный, Данилов приткнул свою кружку на кучу бумаг и взял
газетенку.
"Любовь втроем, - было написано в объявлении, - две очаровательные девушки
ищут партнера, пылкого молодого человека
б.к. для совместного досуга".
- Что такое б.к.? - спросил Данилов, таращась в газету с первобытным
изумлением.
- Без комплексов, - буркнул Веник.
- А ты б.к.? - осведомился Данилов.
- Ну да, - неуверенно сказал Веник, и тут Данилов захохотал так, как не
хохотал никогда в жизни. Даже кружка поехала с
бумаг, и он подхватил ее.
Немного кофе выплеснулось от того, что Данилов хохотал как сумасшедший, и
он опять пристроил кружку на стол.
- А что такого? - задиристо спросил Веник. - Что ты ржешь? Я человек
современный, пресыщаюсь быстро. Мне все время
хочется чего-нибудь... надо же испытывать острые ощущения, пока еще...
- Ну, как ощущения? - спросил Данилов, перестав хохотать. - Достаточно
острые? Ты пробыл там до утра?
- Да, - хмуро сказал Веник, - у меня деньги были, я сразу за ночь и
заплатил...
- Ты по этому телефону звонил?
- А ты что, - вскинулся Веник, - проверять хочешь?
- Нет, - сказал Данилов, - не хочу. Что тут проверять, все и так понятно.
Считай, что свои десять тысяч ты отработал. У
меня еще один вопрос, бесплатный.
- Ну?
- Куда ты дел мои очки?
- Какие еще очки?
- Ты приехал ко мне, чтобы пересидеть, когда твоя Ася вернулась за вещами.
Ты смотрел хоккей и взял у меня очки. Как
они потом попали в мой офис?
- А-а... я же их тебе привез, когда на следующий день заезжал или через
день, что ли. Ты ко мне пристал с этими деньгами,
я очки на стол бросил и ушел.
Я отдать хотел, а ты как начал наезжать, вот я их и бросил!
- Ясно, - подытожил Данилов, одним глотком допил кофе и с сожалением
поднялся.
Уезжать - как уходить на войну - ему не хотелось. Рассказ Веника подтвердил
все, о чем он уже догадался, и это означало
только одно - самое худшее впереди.
- Хочешь, я тебе анекдот расскажу? - спросил он у Веника. - Институтских
времен, как раз про тебя. Приходит мужик в
бордель, смотрит прейскурант и видит - страстная испанка. Замечательно, думает
мужик, это мне подходит. Платит денежки,
поднимается в номер, глядь, а там сидит старая толстая еврейка. Где же испанка,
вопит мужик, я за страсть заплатил! А бабка
ему - ну, хочешь, я тебя укушу?
Веник моргнул.
- Это ты к чему, Данилов?
- К весне, должно быть, - ответил Данилов и вышел из стеклянной будочки.
В машине он сразу включил отопитель, потому что мерз все сильнее, и
позвонил секретарше Ире.
- На работу можете сегодня не приходить, - сказал он, поздоровавшись, - а
завтра я скажу.
- Андрей Михайлович, я звонила Сашиной маме, и она сказала, что похороны
через три дня, и помощь им никакая не
нужна, в смысле... в организации.
Похороны, подумал Данилов. Черт возьми, будут еще и похороны!..
- Ира, я понимаю, что вспомнить трудно, но все-таки постарайтесь.
Накануне убийства я уехал довольно рано, часа в четыре, наверное.
- Да, я помню.
- Вы не помните, кто меня спрашивал в тот вечер? Кто звонил, что просил
передать?
- Ой, господи, - пробормотала Ира, как нерадивая студентка, которая наконец
поняла, что проваливается на экзамене, - как
же тут вспомнить, когда после этого Сашу... убили! Тучков звонил, - это был
прораб, возводивший апартаменты Знаменской,
- из архитектурной комиссии звонил этот... как его...
- Лобов, - подсказал Д
...Закладка в соц.сетях
