Жанр: Электронное издание
Mogikan2
...ичтожения как первопричины зла. В Сальваторе было что-то от благородных и
верных рыцарей, уходивших когда-то сражаться в Палестину. Он охотно отдал
бы, как они, жизнь за торжество своей веры; он говорил о будущем наций с тем
же подъемом и тем же возвышенным языком, которые были, казалось, привилегией
аббата Доминика.
Два молодых человека - один из которых, сам того не подозревая, оказал
на жизнь другого огромное влияние, - два молодых человека, священник и
комиссионер, были более чем похожи: они питали одинаковую любовь к
человечеству, оба проповедовали всеобщее братство, имели одну цель, к
которой стремились, правда, разными путями и с противоположных сторон.
Аббат Доминик шел от Бога, он как бы снисходил от Бога к человечеству;
Сальватор искал тайну Христа в человечестве и поднимался от человека к Богу.
Человечество для аббата Доминика представляло собой творение Божье; для
Сальватора Бог был творением человека; по мнению аббата Доминика,
человечество имело право на существование, лишь поскольку оно создано,
поддерживается, направляется высшей силой; Сальватор полагал, что общество
не имеет смысла, если оно не свободно, если оно само не является
направляющей силой.
Словом, между их теориями существовала та же разница, что в политике -
между аристократией и демократией, между монархией и республикой; однако,
повторяем, отталкиваясь от противоположных принципов, оба стремились к одной
цели - к независимости человека и всеобщему братству.
Для Жюстена, бедного мученика, с детства боровшегося с нуждой и не
имевшего времени заглянуть в бездну социальных абстракций, теория Сальватора
явилась настоящим открытием: он был ослеплен, у него закружилась голова. Это
открытие рассыпало вокруг него тысячи искр, как вокруг очага, в котором
раздувают вот-вот готовое погаснуть пламя. Его душа, дремавшая в объятиях
смирения, этой небесной няньки, которая вот уже восемнадцать столетий
усыпляет человечество, вздрогнула и неожиданно проснулась, услышав призывы к
братству и независимости; после двухчасовой беседы Жюстен почувствовал себя
выросшим духовно на десять локтей.
Когда увлечешься разговором или окажешься во власти какой-нибудь
идеи, - ускоряешь свой шаг, сам того не замечая. Друзья прибыли в
Кур-де-Франс к девяти часам вечера.
Оставалось скоротать два часа.
Сальватор вспомнил о рыбацкой хижине, где он ужинал семью годами
раньше, когда нашел Брезиля. Молодые люди вышли на берег реки; Сальватор
узнал хижину и вошел, попросив бутылку вина и матлот; друзьям был оказан
теплый прием.
Глаза Жюстена не отрывались от настенных часов с кукушкой: он считал
минуты. Если бы не постукивание маятника, не оставлявшее ни малейшего
сомнения в том, что часы идут, Жюстен мог бы поклясться, что стрелки стоят
на месте.
Но вот пробило десять, затем и одиннадцать часов. Видя нетерпение
спутника, Сальватор сжалился над ним.
- Идемте! - сказал он.
Жюстен облегченно вздохнул, метнулся за шляпой и одним прыжком очутился
за дверью.
Сальватор, улыбаясь, вышел следом: ведь именно ему предстояло
показывать дорогу.
Он пошел вперед по направлению к замку Вири: они миновали мост Годо,
липовую аллею и подошли к решетке парка.
- Здесь? - тихо спросил Жюстен. Сальватор кивнул и прижал палец к
губам.
Они двинулись вдоль ограды легко и беззвучно, словно тени. Сальватор
остановился в том месте, где накануне перелез через стену.
- Здесь! - шепнул он.
Жюстен примерился взглядом к высоте. Не столь привычный к
гимнастическим упражнениям, как его спутник, учитель размышлял, как
преодолеть препятствие.
Сальватор прислонился к стене и подставил Жюстену руки в качестве
первой ступеньки.
- Неужели мы будем перелезать через эту стену? - спросил Жюстен.
- Ничего не бойтесь, мы никого не встретим, - успокоил его Сальватор.
- Я беспокоюсь не за себя, а за вас.
Сальватор ответил непередаваемым движением плеч.
- Лезьте! - приказал он.
Жюстен поставил ногу на сплетенные руки Сальватора, потом на его плечо
и занес ногу над забором.
- А вы? - спросил он.
- Прыгайте по ту сторону, а обо мне не тревожьтесь. Жюстен безропотно
повиновался.
Если бы Сальватор велел ему прыгнуть не на землю, а в огонь, Жюстен
послушно исполнил бы и это приказание.
Он спрыгнул; Сальватор услышал глухой удар о землю.
Затем он сам легко подпрыгнул, повис на руках и через секунду уже был в
парке рядом с Жюстеном.
Необходимо было осмотреться, чтобы не блуждать по всему парку, как
накануне, когда Сальватор шел за Роланом.
Сальватор остановился на мгновение, напряг память и уверенно пошел
вперед.
Через пять минут он снова остановился, осмотрелся и взял немного левее.
- Мы пришли! - сказал он. - Вот то дерево. А про себя прибавил: "И
могила!"
Они вошли в чащу и стали ждать.
Спустя несколько секунд Сальватор положил руку другу на плечо и сказал:
- Тише! Слышите? Это шуршит шелк.
- Она?! - затрепетав всем телом, прошептал Жюстен.
- По всей вероятности, да. Однако разрешите мне показаться ей первым.
Вы же понимаете, какое действие может произвести ваше появление на бедную
девочку... Она приближается, она одна. Спрячьтесь и выходите, только когда я
вам скажу. Вот она!
Это была Мина.
Она была в самом деле одна.
- Боже мой! - пробормотал Жюстен. Он подался вперед.
- Вы хотите ее убить? - удерживая его, проговорил Сальватор.
Движение в зарослях привлекло внимание Мины.
Она застыла на месте и с беспокойством посмотрела в ту сторону, где
прятались друзья, готовая убежать, словно спугнутая газель.
- Это я, мадемуазель, - промолвил Сальватор. - Ничего не бойтесь.
Раскинув ветви, он показался Мине.
- Ах, это вы! - отвечала Мина. - Как я рада вас видеть, друг мой!
- Я тоже, тем более что у меня для вас добрые вести.
- От Жюстена?
- От него, от его матери, сестры, от славного господина Мюллера.
- Какая же я неблагодарная! Я забыла обо всех, кроме Жюстена! Что вы
делали со вчерашнего вечера? Рассказывайте же!
- Прежде всего, я нашел ваши часы.
- Прекрасно!
- Я навестил все ваше милое семейство, передал Жюстену уверения в
вашей любви, он заверил меня в своей.
- Как вы добры!.. Он обрадовался?
- И вы еще спрашиваете? Он едва с ума не сошел!
- Благодарю вас, благодарю от всей души! Вы ему сказали, где я
нахожусь?
- Да.
- Что же он?
- Как вы, наверное, догадываетесь, он попросил меня устроить вашу
встречу.
- О да, понимаю.
- Но вы должны также понимать, что моей первой мыслью было отказать
ему в этой просьбе.
- Нет, сударь, нет, этого я не понимаю.
- Я же сказал, что такова была моя первая мысль, мадемуазель.
- А... а вторая? - замирая, спросила Мина.
- Вторая мысль была совсем другая...
- Значит... - затрепетав, прошептала Мина.
- Это значит: если вы пообещаете хорошо себя вести...
- Что будет тогда?
- ... я договорился с Жюстеном, что приведу его.
- Когда?
- Я хотел привести его в один из ближайших вечеров.
- В один из вечеров!.. - вздохнула девушка. - И он согласился ждать?
- Нет.
- Как нет?!
- Он хотел отправиться незамедлительно... Понимаете?
- Да, конечно, понимаю! Я бы поступила точно так же!
- Моей первой мыслью снова было отказать! - рассмеялся Сальватор.
- А второй?.. - спросила Мина. - Второй?
- Второй... Я решил привести его сегодня же вечером.
- Значит... - задыхаясь, пролепетала девушка.
- Я его привел.
- Сударь! Когда я подходила, мне послышалось, что кто-то
разговаривает. Это вы говорили с ним, не так ли?
- Да, мадемуазель. Он хотел броситься вам навстречу, а я ему помешал.
- Если бы я его увидела в ту минуту, я бы умерла от счастья!
- Слышите, Жюстен? - спросил Сальватор.
- Да, да! - вскричал молодой человек, выскакивая из зарослей.
Сальватор отступил, давая место другу. Жюстен и Мина бросились друг
другу в объятия, подавив готовый вырваться крик: " Жюстен!", "Мина!"
Почти тотчас оба они протянули руки к Сальватору и в один голос, со
слезами радости на глазах прошептали:
- Друг наш, да наградит вас Господь!
Сальватор с минуту смотрел на них ласковым покровительственным
взглядом, похожим на взгляд божества, словно брал на себя ответственность за
их будущее; потом он пожал Жюстену руку, поцеловал Мину в лоб и сказал:
- Теперь вы под охраной Божьей десницы. Пусть Господь, который привел
меня сюда, доведет меня до конца!
- Вы нас покидаете, Сальватор? - спросил Жюстен.
- Вы же знаете, Жюстен, что я нашел Мину случайно; вы знаете, что не
ее я искал, когда впервые пришел в этот парк. Позвольте же мне завершить
начатое и будьте счастливы: счастье - это гимн Господу Богу!.. Через час я
снова. буду с вами.
Он кивнул головой, помахал рукой и исчез за поворотом дорожки, ведущей
в замок.
Не буду пытаться вам пересказывать, о чем говорили в этот час
оставшиеся наедине влюбленные.
Представьте, дорогие читатели, что вы припали ухом к двери в рай и
слушаете, как переговариваются ангелы.
XXV
РАССЛЕДОВАНИЕ
На следующий день в восемь часов утра Жюстен, как обычно, начал урок,
но лицо его так сияло, что старшие ученики, привыкшие видеть учителя
печальным и уж во всяком случае серьезным, спрашивали друг друга:
- Эй, видел? Что это сегодня с учителем? Уж не получил ли он,
случайно, наследство в двадцать тысяч ливров ренты?
Почти в то же время Сальватор с видом несколько более озабоченным, чем
обычно, ступил на главную или, вернее, единственную улицу деревни Вири. Он
озирался по сторонам и, приметив на пороге одного из домов хорошенькую
девушку, возвращавшуюся домой с кувшином молока, направился к ней с явным
намерением заговорить; она остановилась и стала ждать.
- Мадемуазель! - начал Сальватор. - Не будете ли вы столь добры
показать мне дом господина мэра?
- Вам нужен именно дом господина мэра? - переспросила девушка.
- Совершенно верно.
- Дело в том, что есть дом господина мэра и есть мэрия, - продолжала
юная красавица с извиняющейся улыбкой, будто просила у молодого человека
прощения за урок топографии, который она ему дает.
- Вот именно, - поддакнул Сальватор. - Мне следовало выражаться яснее.
Я хочу поговорить с господином мэром, мадемуазель.
- В таком случае можете войти, сударь, - отвечала девушка, - вы стоите
как раз на пороге его дома.
[Image022]
Она вошла первой, показывая Сальватору дорогу.
В дверях столовой ее поджидала служанка; девушка передала ей кувшин с
молоком (по-видимому, семейство собиралось завтракать) и повернулась к
Сальватору.
- Не угодно ли господину путешественнику следовать за мной? -
пригласила она.
В те времена не знали ни железных дорог, ни поездов по экскурсионному
тарифу, и незнакомого посетителя называли, как правило, "путешественником";
такое обращение к туристу еще и в наши дни можно услышать в горах Юры и
Дофине.
Сальватор улыбнулся и последовал за девушкой.
Они поднялись во второй этаж. Девушка отворила дверь в кабинет, где за
письменным столом сидел мужчина, и сказала:
- Папа! Этот господин хочет с тобой поговорить. Сальватор в своем
охотничьем костюме в самом деле мог сойти за "господина".
Мэр кивнул и продолжал что-то писать, не поднимая глаз на посетителя;
возможно, он боялся потерять нить фразы, если бы вдруг прервал свою работу.
Случай распорядился таким образом, что мэром Вири был в те времена тот
же славный человек, с которым имел дело честнейший г-н Жерар семь или восемь
лет назад после ужасной трагедии, жертвой которой явился он сам.
Как мы уже говорили в свое время и в соответствующем месте, мэр был
достойный и хороший человек, выходец из разбогатевших крестьян, честный и
простодушный: ничего другого Сальватор и желать не мог.
Дописав фразу, мэр поднял голову, сдвинул на затылок греческий колпак,
поднял очки на лоб и обратился к стоявшему в дверях молодому человеку.
- Это вы хотели со мной поговорить?
- Да, сударь, - отвечал Сальватор.
- Прошу садиться, - пригласил мэр, сопроводив свои слова взмахом руки,
смутно напоминавшим жест Августа, обращавшегося с аналогичным приглашением к
Цинне.
Он указал посетителю на кресло наподобие римского. Сальватор как можно
ближе пододвинул свое кресло к мэру.
После обмена любезностями мэр спросил:
- Что вам угодно, сударь?
- Мне хотелось бы получить от вас сведения, которые вы имеете право
мне не предоставлять, сударь, - сказал Сальватор, - однако я не теряю
надежды, что вы не откажете мне в просьбе.
- Говорите, сударь, и если то, о чем вы просите, не противоречит моим
обязанностям гражданина и должностного лица...
- Смею надеяться, что так оно и есть, сударь... Но прежде всего, не
сочтите за нескромность следующий вопрос: как давно вы стали мэром?
- Четырнадцать лет назад, сударь! - с гордостью отвечал тот.
- Отлично! - обрадовался Сальватор. - Я хотел бы услышать от вас имя
господина, проживавшего в замке Вири в тысяча восемьсот двадцатом году.
- О сударь, тогдашнего владельца звали господин Жерар Тардье.
- Жерар Тардье! - повторил Сальватор, припоминая крик, не раз
вырывавшийся у Рождественской Розы, когда она металась в жару:
"Не убивайте меня, госпожа Жерар!"
- Честнейший и порядочнейший человек, - продолжал господин мэр. - К
нашему общему сожалению, он уехал из этих мест после ужасной трагедии.
- Она разыгралась здесь? -Да.
- Видите ли, сударь, именно об этом деле я и хотел с вами поговорить.
Не угодно ли вам рассказать, как все произошло?
Те из наших читателей, кто жил или и теперь живет в провинции, знают, с
какой готовностью любой житель небольшого городка воспринимает ничтожнейшее
происшествие, способное нарушить однообразие его существования. Вот почему
читателей не удивит, что глаза мэра Вири загорелись в предвкушении хоть
какого-то развлечения, связанного с посланным самим Провидением незнакомцем.
Радость, осветившая лицо славного провинциала, бросала вызов медленно
текущему времени, как бы говоря: "С паршивой овцы хоть шерсти клок!"
И он в мельчайших подробностях поведал Сальватору историю г-на Жерара,
Ореолы, г-на Сарранти и двух детей; он не опустил ничего, что могло бы
заинтересовать его слушателя и (это особенно важно) растянуть рассказ; этот
славный человек с удовольствием бы умножал до бесконечности эпизоды этого
кровавого происшествия, дабы как можно дольше задержать внимание бесценного
гостя. К несчастью, господин мэр города Вири обладал весьма посредственным
воображением: итак, он изложил ужасную историю, уже известную нашим
читателям, в ее пугающей простоте.
К тому же, он рассказал ее по-своему, так, что главное действующее лицо
этой драмы, г-н Жерар, представал не убийцей, а жертвой.
Рассказчик пространно и горестно описал отчаяние упомянутого г-на
Жерара.
Потеря двух малышей, по словам господина мэра, особенно потрясла
бывшего владельца замка, ведь это были дети горячо любимого брата; с тех пор
г-н Жерар не мог говорить об исчезнувших племянниках без слез.
Сальватор слушал почтенного мэра с огромным вниманием и этим снискал
его благосклонность.
Когда мэр закончил рассказ, Сальватор обратился к нему с такими
словами:
- Вы рассказали мне о господине Жераре, Ореоле, господине Сарранти и
двух детишках...
- Совершенно верно, - подтвердил мэр.
- Не существовало ли еще некой госпожи Жерар?
- Насколько мне известно, господин Жерар не был женат.
- Вы не знали никого по имени госпожа Жерар? Постарайтесь вспомнить!
- Нет... Если только... Погодите-ка! И мэр захихикал.
- Да, да, да, - продолжал он. - Действительно, была госпожа Жерар: так
называли бедняжку Ореолу, когда хотели заслужить ее расположение. Для вас,
должно быть, не секрет, сударь, - назидательно прибавил мэр, - что у
сожительниц есть одна слабость: они обожают, когда тот, кто стоит ниже их
или от них зависит, называет их именем, на которое они не имеют права... И
несчастные дети тоже это знали и, когда хотели добиться чего-нибудь от своей
гувернантки, непременно называли ее "госпожа Жерар".
- Благодарю вас, сударь, - сказал Сальватор. Немного помолчав, он
продолжал:
- Так вы говорите, сударь, что, несмотря на поиски, ни маленького
Виктора, ни маленькой Леони найти так и не удалось?
- Нет, сударь, хотя искали очень тщательно.
- Вы помните этих несчастных детей, господин мэр? - спросил Сальватор.
- Отлично помню.
- Я имею в виду их приметы.
- Я как сейчас их вижу, сударь! Мальчику было лет восемь-девять, он
был хорошенький, свеженький, белокурый...
- Волосы длинные? - спросил Сальватор, невольно вздрогнув.
- Длинные кудрявые волосы до плеч.
- А девочка?
- Девочке было лет шесть или семь.
- Такая же белокурая, как брат?
- Нет, сударь, они были совсем непохожи; девочка - худенькая и
смуглая, у нее были огромные черные глаза, просто восхитительные, во все
лицо!.. Наверное, этот Сарранти был большой негодяй, если украл сто тысяч
экю у своего благодетеля, да еще убил двух его племянников!
- Однако, мне показалось, вы сказали, что соучастником этого убийства
был огромный пес, которого всегда держали на привязи: считалось, что он в
силе не уступает тигру.
- Да, - кивнул мэр, - брат господина Жерара привез этого пса из Нового
Света.
- Что же стало с собакой?
- Неужели я не сказал, сударь? В минуту отчаяния господин Жерар
схватил карабин и разрядил его в собаку.
- Так он ее убил?
- Неизвестно! Но это был страшный зверь, и он вполне заслужил пули.
- Вы случайно не помните, как звали собаку?
- Погодите... Сейчас попробую вспомнить... У нее было странное такое
имя... Как же это?.. Брезилем его звали!
"Так!" - подумал Сальватор, а вслух прибавил: - Брезиль, вы уверены?
- Да, да, точно!
- И такая злая собака не разу ни укусила никого из детей?
- Напротив, она их обожала, особенно малышку Леони.
- Теперь, господин мэр, мне остается просить вас об одной милости.
- О какой, сударь? О какой?.. - вскричал мэр, который был счастлив
сделать что-то для человека, расспрашивавшего с такой учтивостью и умевшего
слушать с таким вниманием.
- Я не могу попросить разрешения осмотреть замок, потому что в нем
живут другие люди, - продолжал Сальватор, - а между тем...
Он помедлил.
- Говорите, сударь, говорите! - попросил мэр. - И если только в моей
власти сообщить вам необходимые сведения...
- Я бы хотел иметь внутренний план комнат, кухни, погреба, оранжереи.
- О сударь, - воскликнул мэр, - это совсем не сложно! Во время
расследования, которое пришлось закрыть за отсутствием господина Сарранти,
план был сделан в двух экземплярах...
- И что же сталось с обоими этими экземплярами?
- Один приложен к делу, которое находится у королевского прокурора;
другой еще лежит, должно быть, у меня в папках.
- Могу ли я снять копию с вашего экземпляра, господин мэр? - спросил
Сальватор.
- Разумеется, сударь.
Мэр порылся в одной, другой, третьей папке и наконец обнаружил то, что
искал.
- Вот то, что вы просили, сударь, - сказал он. - Если вам нужны
линейка, карандаш, циркуль, можете взять у меня.
- Благодарю! Мне нет нужды точно соблюдать пропорции; достаточно
набросать только общий план.
Сальватор снял копию твердой рукой умелого геометра; когда его рисунок
был готов, он сложил лист бумаги, спрятал его в карман и сказал:
- Сударь! Мне остается вас поблагодарить и извиниться за причиненное
беспокойство.
Мэр возражал, уверяя, что Сальватор ничуть его не побеспокоил, даже
попытался заманить гостя позавтракать (как он сказал, "с моей супругой и
обеими моими барышнями"). Но, как ни заманчиво было это предложение,
Сальватор счел долгом отказаться. Желая как можно дольше не расставаться с
гостем, мэр проводил его до дверей и, перед тем как проститься, предложил
молодому человеку свои услуги, если тому понадобятся еще какие-нибудь
сведения.
В тот же день Сальватор представил Жюстена в ложе Друзей истины, где
тот был принят в масонское братство.
Не стоит и говорить, что Жюстен, не дрогнув, выдержал все испытания: он
прошел бы сквозь огонь, преодолел бы острый, как лезвие бритвы, мост,
ведущий из чистилища в рай Магомета, ведь в конце этого нелегкого и опасного
пути была Мина!
На следующий день Жюстен был представлен венте и принят в нее.
После этого Сальватор ничего не скрывал от своего друга и даже
рассказал ему о широком заговоре, который был замышлен еще в 1815 году, а
плоды должен был принести в 1830-м.
Оставим же их за благородным делом подготовки восстания, в котором
найдет развязку наша история; а пока, следуя за ее изгибами, возвратимся к
Петрусу и мадемуазель де Ламот-Удан.
XXVI
В ОЖИДАНИИ МУЖА
В той же благоухающей оранжерее, где, как мы видели, Петрус сначала с
такой любовью написал портрет, а затем с таким неистовством его уничтожил,
лежала в шезлонге мадемуазель Регина де Ламот-Удан, или, вернее, графиня
Рапт; в подвенечном платье, бледная, словно статуя Отчаяния, она смотрела
невидящим взором на рассыпанные вокруг нее письма.
Если бы кто-нибудь вошел в эту комнату или просто заглянул в
приотворенную дверь, ему прежде всего бросилось бы в глаза выражение
безмолвного ужаса, застывшее на лице девушки и вызванное, по-видимому,
чтением одного или же нескольких писем, которые она в страхе или из
отвращения уронила на пол.
Она посидела еще некоторое время в молчании и неподвижности, и две
слезы медленно скатились по ее щекам и упали ей на грудь.
Потом она почти механически подняла безвольно повисшую руку, взяла с
колен еще одно сложенное письмо, развернула его, поднесла к глазам, но, не
прочитав и двух-трех строк, уронила его на ковер, где уже лежали другие; она
была не в силах продолжать чтение.
Она закрыла лицо руками и на некоторое время задумалась.
В соседней комнате часы пробили одиннадцать раз.
Она отняла руки от лица и прислушалась, шевеля губами и считая удары.
Когда затих одиннадцатый удар, она встала, собрала все письма,
перевязала их и спрятала в одном из шкафчиков, а ключ сунула за горшок со
стрелицией; потом она подошла к звонку и дернула за шнур резко и
нетерпеливо.
Появилась немолодая камеристка.
- Нанон! - обратилась к ней девушка. - Пора! Ступайте к садовой
калитке, что выходит на бульвар Инвалидов, и проведите сюда молодого
человека - он ожидает у решетки.
Нанон прошла по коридору, спустилась в сад, пересекла наискосок газоны
и цветники; отворив калитку, которая выходила на бульвар Инвалидов, она
выглянула и поискала взглядом того, кого надо было провести к госпоже.
Петрус стоял от нее всего в трех шагах, но она его не видела, потому
что он прислонился к толстому вязу и оттуда жадно наблюдал за окнами Регины.
Странное дело! Павильон, в котором жила девушка, не был освещен; дом,
стоявший напротив ее павильона, тоже; весь особняк будто погрузился в траур.
Единственное окно светилось лишь в студии Регины; слабый свет в нем
напоминал дрожащий отблеск лампады в склепе.
Что же произошло? Почему в огромном доме не видно праздничных огней?
Почему не гремит музыка бала? Почему такая тишина?
Как и Регина, молодой человек с замиранием отсчитывал удары часов. Вот
отворилась калитка, и Петрус увидел камеристку. Он отделился от дерева, к
которому был словно прикован, и спросил:
- Вы ищете меня, Нанон?
- Да, господин Петрус, меня прислала...
- ...княжна Регина, знаю, - нетерпеливо закончил молодой человек.
- Графиня Рапт, - поправила его Нанон.
Петрус содрогнулся, холодный пот выступил у него на , лбу. Он схватился
рукой за дерево, чтобы не упасть.
Услышав слова "графиня Рапт", он решил, что Регина передумала и не
примет его. К счастью, Нанон прибавила:
- Следуйте за мной!
Она пропустила Петруса в сад, заперла за ним калитку и повела его к
павильону.
Через минуту она уже отворяла дверь студии. Несмотря на полумрак,
молодой человек сразу увидел свою Регину или, вернее, как сначала ему
показалось, призрак своей возлюбленной.
- Вот господин Петрус, - доложила камеристка, пропуская молодого
человека вперед.
Петрус остановился в дверях.
- Хорошо, - проговорила Регина. - Оставьте нас, Нанон, и подождите в
передней.
Нанон послушно вышла, а Петрус и Регина остались одни.
Регина жестом пригласила Петруса подойти ближе, но он не двинулся.
- Вы оказали мне честь, написав мне, графиня, - сказал он, особенно
подчеркнув последнее слово с безжалостной суровостью влюбленного,
потерявшего надежду.
- Да, сударь, - мягко проговорила Регина, понимая, что творится у него
в душе. - Да, мне необходимо с вами переговорить.
- Со мной, сударыня? Вы хотите со мной поговорить вечером того дня,
когда я едва не умер от горя, узнав о браке, навсегда связавшем вас с
человеком, которого я ненавижу больше всех на свете?
Регина печально улыбнулась, и в ее улыбке можно было прочесть:
"Думаете, я ненавижу его меньше, чем вы?"
Улыбка не сошла еще с ее губ, когда она проговорила вслух:
- Возьмите табурет Пчелки и садитесь со мной рядом. Подчиняясь ее
словам, произнесенным ласково и в то же время твердо, Петрус повиновался.
- Ближе! - приказала девушка. - Еще ближе!.. Вот так. Теперь
внимательно посмотрите на меня... Да, именно так.
- О Господи! - прошептал Петрус. - Боже! До чего вы бледны!
Регина покачала головой.
- Я не похожа на счастливую невесту, правда, мой друг? Петрус
вздрогнул, словно это обращение острым ножом
вонзилось в его грудь.
- Вы страдаете, сударыня? - вымолвил он наконец
...Поділитися у соцмережах