Жанр: Электронное издание
Mogikan2
...дь там хоть епископ, меня ни для кого нет дома, болван.
- Я сказаль, что ви есть на место, мой генераль.
- Ты так сказал?
- Ja, мой генераль.
- Кому ты это сказал?
- Тама.
- А эта дама?..
- Маркие те Латурнель.
- Тысяча чертей! - подпрыгнув на козетке, закричал генерал.
Франц, не разнимая ног, отпрыгнул на полметра назад и застыл в прежней
позе.
- Значит, ты сказал маркизе де Латурнель, что я дома? - разъярился
генерал.
- Ja, мой генераль.
- Вот что, Франц! Снимай крест и нашивки, убирай их в шкаф: ты
разжалован на полтора месяца!
Старый солдат изменился в лице; по-видимому, он был в смятении: усы его
зашевелились, в глазах заблестели слезы, он чудом удержался, чтобы не
всхлипнуть.
- Ах, мой генераль! - прошептал он.
- Я все сказал... А теперь пригласи даму.
IV
БЕСЕДА СВЯТОШИ С ВОЛЬТЕРЬЯНЦЕМ
Франц отворил дверь и пропустил ту самую пожилую надменную даму,
которую мы видели в роли компаньонки, когда она сопровождала Регину к
Петрусу, чтобы заказать ему портрет.
Генерал был аристократом в полном смысле этого слова: он с блеском
умел, как говорят в народе, "проглотить горькую пилюлю, не поморщившись".
Никто не умел лучше него с улыбкой встретить не противника - с мужчинами
генерал бывал откровенен до грубости, - но противницу: с женщинами,
независимо от их возраста, генерал был изысканно-вежлив до притворства.
Итак, когда маркиза вошла, он поднялся и, немного волоча левую ногу (по
его мнению, этим он был обязан старой ране, а по мнению его врача, -
недавнему приступу подагры), пошел даме навстречу, галантно подал руку,
проводил к козетке, с которой только что встал, придвинул кресло и сел в
него.
- Как, маркиза!? - воскликнул он. - Вы оказываете мне честь личным
посещением?
- Я и сама смущена этим не меньше вас, дорогой генерал, - проговорила
пожилая дама, стыдливо опуская глаза.
- Смущены! Позвольте вам заметить, что с вашей стороны нехорошо так
говорить. Смущены! Что же в этом посещении может вас смущать, скажите на
милость?
- Генерал! Не придавайте моим словам того значения, которое они могли
бы иметь при других обстоятельствах: я пришла просить вас об огромной услуге
и потому испытываю немалое смущение.
- Слушаю вас, маркиза. Вы знаете, что я весь к вашим услугам.
Говорите, прошу вас.
- Если бы пословица "С глаз долой - из сердца вон" не была печальной
истиной, - кокетливо проговорила маркиза, - вы освободили бы меня от
необходимости продолжать: вы догадались бы, о какой услуге я пришла вас
просить.
- Маркиза! Эта пословица лжет, как и все пословицы, которые могли бы
опорочить меня в ваших глазах. И хотя я был лишен удовольствия видеть вас со
времени нашей последней размолвки по поводу графа Рапта...
- По поводу нашего...
- По поводу графа Рапта, - торопливо перебил ее генерал, - и размолвка
у нас с вами произошла около трех месяцев назад. Однако я не забыл, что
нынче у вас день рождения, и только что послал вам букет: вы найдете его у
себя, когда вернетесь домой. Это сороковой букет, который вы получите от
меня.
- Сорок первый, генерал.
- Сороковой; я слежу за датами, маркиза.
- Давайте проверим!
- О, как вам будет угодно!
- Граф Рапт родился в тысяча семьсот восемьдесят седьмом году...
- Прошу прощения, это произошло в тысяча семьсот восемьдесят шестом.
- Вы в этом уверены?
- Еще бы, черт побери! Свой первый букет я отправил вам в год его
рождения.
- За год до его рождения, дорогой генерал.
[Image002]
- Ну, знаете ли!..
- Никаких "знаете ли"! Именно так и обстоит дело.
- Ну хорошо! Впрочем, я пришла не для того, чтобы говорить с вами о
несчастном мальчике.
- Несчастный мальчик? Прежде всего, он уже не ребенок: мужчина,
которому сорок один год, далеко не мальчик...
- Графу Рапту только сорок лет.
- Сорок один! Я слежу за датами. И потом, не такой уж он несчастный,
мне кажется: во-первых, вы выплачиваете ему что-то около двадцати пяти тысяч
ливров ренты...
- Ему следовало бы получать все пятьдесят, если бы не его отец, у
которого каменное сердце!
- Маркиза! Я незнаком с его отцом и ничего не могу вам на это
ответить.
- Вы незнакомы с его отцом?! - вскричала маркиза тоном Гермионы,
которая вопрошает:
Я не любила? Я? Ты смеешь молвить это? [Ж.Расин, "Андромаха", IV, 5. -
Перевод И.Шафаренко и В.Шора]
- Не будем ссориться, маркиза! Говоря о графе Рапте, вы назвали его
несчастным, а я вам ответил: "Не такой уж он несчастный! Во-первых, у него
двадцать пять тысяч ливров ренты, которую вы ему выплачиваете..."
- О-о, ему следовало бы получать не двадцать пять, а...
- ...пятьдесят, как вы уже сказали. Итак: двадцать пять тысяч ренты он
получает от вас; жалованье полковника составляет четырнадцать тысяч франков;
звание командора ордена Почетного легиона приносит ему две тысячи четыреста!
Сложите-ка, прошу вас. Да прибавьте депутатские! Кроме того, поговаривают,
что благодаря вашему влиянию на брата он вот-вот женится на одной из
красивейших парижских наследниц, да еще возьмет в приданое два не то три
миллиона. Аи да несчастный мальчик! Мне, напротив, кажется, что он, как
сказано в поговорке, "счастлив, словно незаконнорожденный"!
- Фи, генерал!
- Да это же поговорка! Вы сами их употребляете, почему же я должен
лишать себя этого удовольствия?
- Вы недавно сказали, что все пословицы лгут.
- Я говорил лишь о тех из них, что могли бы опорочить меня в ваших
глазах... Однако, мне кажется, мы отклонились от темы, ведь вы сказали, что
пришли просить меня об услуге. О какой услуге идет речь?
- Вы не догадываетесь?
- Нет, могу поклясться!
- Угадайте, генерал!
- Сожалею, маркиза, но мне ничего не приходит в голову.
- Я пришла пригласить вас на бал, который даю завтра.
- Вы даете бал? -Да.
- В своем доме?
- Нет, у брата.
- Стало быть, бал дает ваш брат.
- Это одно и то же.
- Не совсем... так я, по крайней мере, полагаю. Ведь я послал сорок
букетов не вашему брату, а именно вам.
- Сорок один.
- Не хочу спорить: одним букетом больше, одним меньше...
- Вы придете?
- На бал, который дает ваш брат?
- Так вы придете?
- Вы говорите это серьезно?
- Я вас не понимаю.
- Ваш брат называет меня старым монтаньяром за то, что я примыкаю к
партии левых центристов и голосую против иезуитов! Удивляюсь, почему бы ему
не называть меня заодно и цареубийцей!.. Интересно, чем он занимался в те
времена, когда я точил волчки и мастерил бриги на Стренде? А делал он то же,
что мой брат-шалопай: служил г-ну Бонапарту. Только мой братец-пират служил
ему на море, а ваш - на суше, вот и вся разница! Итак, я повторяю свой
вопрос: вы говорите серьезно, приглашая меня на бал?
- Разумеется.
- Равнина приглашает гору?
- Равнина поступает как Магомет: если гора не идет к Магомету...
- Да, да, знаю: Магомет идет к горе. Однако Магомет - честолюбец,
который наделал много такого, чего не позволил бы себе честный человек.
- Как, дорогой генерал?! Вы не хотите присутствовать на балу, где
будет объявлено о помолвке моей племянницы Регины с нашим дорогим...
- ... с вашим дорогим сыном, маркиза... Итак, вы принесли мне
оливковую ветвь?
- Увитую миртом! Да, генерал!
- Маркиза! По правде говоря, брак, который вы устраиваете, кажется мне
несколько рискованным. Ведь вы не станете отрицать, что это ваших рук дело?
- Чем же он рискованный?
- Вашей племяннице всего семнадцать лет.
- Ну и что?
- Она слишком молода для человека, которому сорок один год.
- Сорок.
- Сорок один! Не говоря уже о том, дорогая маркиза, что в тысяча
восемьсот восьмом или восемьсот девятом году ходили слухи о связи графа
Рапта и госпожи княгини де Ламот-Удан.
- Молчите, генерал! Не пристало людям нашего круга говорить друг о
друге подобные гадости.
- Нет, люди нашего круга позволяют себе подобные предположения лишь
мысленно. Однако перед вами, маркиза, я размышляю вслух. И я не счел
необходимым в разговоре с вами взвешивать каждое слово. Позвольте мне еще
кое о чем с вами переговорить.
- О чем же?
- Я ни за что не поверю, что вы взяли на себя труд приехать с улицы
Плюме на улицу Варенн с единственной надеждой завербовать на свой бал
никудышнего танцора.
- Почему же нет, генерал?
- Знаете, маркиза, говорят, что главная мысль женщины заключена всегда
в постскриптуме ее письма.
- И вы хотите знать, каков постскриптум моего визита?
- Это мое самое горячее желание.
- Понимаю: вы хотите сказать, что мой визит затянулся, и вежливо
упрекаете меня за него.
- Это будет первый упрек вам за всю мою жизнь, маркиза.
- Берегитесь! Вы льстите моему тщеславию!
- Тогда это будет единственный ваш недостаток.
- Ах, генерал, этот комплимент словно исходит из покоев Людовика
Пятнадцатого.
- Как вам будет угодно, лишь бы мне узнать, откуда исходит ваше
предложение.
- Я вижу, вы еще более недоверчивы, чем принято думать.
- Послушайте, дорогая маркиза! Я имею честь видеть вас у себя не
часто. В первый раз вы пришли, чтобы поведать мне о тайне, которая весьма
тронула бы меня, если бы я мог в нее поверить: что граф Рапт, родившийся
ровно год спустя после смерти бедного маркиза де Латурнеля, появился на свет
ровно через девять месяцев после того, как я послал вам свой первый букет.
- За девять или десять месяцев до того, дорогой генерал.
- Девять или десять месяцев спустя, дорогая маркиза.
- Сознайтесь, что вы с удивительным упрямством пытаетесь омолодить наш
союз!
- Сознайтесь, что вы с необычайным упорством пытаетесь его состарить!
- Это вполне естественно для матери.
- В таком случае, дорогая, какого черта вы так долго тянули и не
принесли мне раньше благую весть о наивысшем счастье, которым наделило меня
Провидение: у меня появился наследник в такой момент, когда я этого меньше
всего ожидал!
- Генерал! Есть на свете такие вещи, в которых женщине признаться
совсем не легко.
- Но которые, однако, вырываются у нее словно бы невзначай, когда
мужчина, которому она не решалась об этом сказать лет этак тридцать семь или
тридцать восемь, оказывается вдруг, в результате непредвиденного стечения
обстоятельств (как, например, принятие закона о возмещении убытков),
владельцем состояния в миллион двести тысяч франков.
- Вы не можете не признать, дорогой генерал, что с моей стороны было
бы неделикатно сообщить вам о том, что у вас есть сын, когда вы были лишены
состояния. Эта новость огорчила бы вас, ведь вы ничего не могли оставить
сыну, кроме имени, - очень громкого, благородного, но и только.
- Маркиза! Видимо, вы пришли, как полтора года тому назад, как год
назад, как полгода назад, чтобы убедить меня в том, что наша связь имела
место в тысяча семьсот восемьдесят шестом году, тогда как я уверен, что это
произошло в тысяча семьсот восемьдесят седьмом. Скажу вам следующее: вчера я
подписался на "Искусство выверять даты" и провел сегодняшнюю ночь за
выяснением точной даты первого букета, который я вам послал, и...
- ... и...
- ... и получается, что мой брат-корсар или мой племянник-художник,
хоть я и считаю их недостойными чести носить мое имя и унаследовать мое
состояние, унаследуют и мое состояние и мое имя. С вас довольно, маркиза?
- Нет, генерал, потому что я пришла не за этим.
- Какого же черта вам нужно? - вскричал генерал, впервые позволив себе
проявить нетерпение. - Может, вы хотите, чтобы я на вас женился?
- Признайтесь, между нами, что вы были мной по-настоящему увлечены и,
если бы такое предложение было вам сделано, в нем не было бы для вас ничего
удивительного.
- Признаю между нами, но только между нами. Так вы в самом деле пришли
за этим? Зачем же вы сразу не сказали?
- Что бы вы на это ответили?
- Что мне отнюдь не претит мысль умереть старым холостяком, тогда как
я испытывал бы глубочайший стыд, если бы умер идиотом.
- Утешьтесь, генерал, я пришла не за этим.
- Тысяча чертей!.. Ах, прошу прошения, маркиза; но поистине вы и
святого, одной ногой стоящего уже на пороге рая, способны лишить вечного
блаженства.
Когда у генерала вырвалось ругательство, он вскочил с кресла. Теперь он
зашагал по комнате.
Наконец он остановился перед маркизой и продолжал:
- Однако, если вы пришли не за этим, всемогущим Богом вас заклинаю
объяснить: зачем вы все-таки явились?
- Ну, я вижу, придется приступить к этому вопросу, - проговорила
пожилая дама.
- Приступайте, маркиза, идите на абордаж, умоляю!
- Сейчас вы говорите совсем как ваш братец!
- Мы будем говорить о моем братце-корсаре, маркиза?
- Нет.
- О чем же?
- Вы, конечно, слышали, что граф Рапт...
- Опять вы о нем!
- Позвольте мне договорить... Он был вызван к королю.
- Да, маркиза, я об этом что-то слыхал.
- Вы не знаете, с какой целью?
- Предположим, что не знаю.
- Чтобы назначить нашего дорогого сына...
- Вашего дорогого сына!
- ... министром!
- Я обескуражен, хотя этому верю.
- Почему вы этому верите, хотя обескуражены?
- Credo, quia absurdum [Верую, потому что абсурдно (лат.)].
- Что это значит?
- Я жду продолжения вашего рассказа, маркиза.
- Во время этой встречи его величества с графом Раптом много говорили
о вас.
- Обо мне?
- Да. Надобно сказать, дорогой генерал, что, если в вас голос крови
молчит, он говорит в сердце несчастного мальчика.
- Маркиза, я сейчас разрыдаюсь.
- Кровь не просто говорит в нем, она вопиет!
- И что же обо мне говорили во время этой встречи? - Что вы
единственный человек, достойный портфеля военного министра.
- Знаете, маркиза, пора заканчивать. Я жду к ужину, ровно в шесть,
своего племянника, и если только вы не окажете нам честь своим
присутствием...
- Вы очень добры, дорогой генерал. К ужину я непременно должна быть у
брата: сегодня обсуждается брачный договор Регины и...
- ... вашего дорогого графа Рапта! Не смею вас задерживать, маркиза.
Всего два слова, я подхожу к конечной цели. Если закон пройдет, господин
Рапт может считать себя министром. А чтобы закон прошел, вам не хватает
тридцати - сорока голосов: вы пришли попросить меня отдать свой голос, а
также голоса моих друзей.
- Ну, а если бы это и в самом деле было конечной целью моего визита, -
пропела маркиза, - что бы вы сказали?
- Я бы искренне сожалел, что у меня всего один голос, а не сто, не
пятьсот, не тысяча: я все их отдал бы против этого закона, отвратительного,
на мой взгляд, ужасного и - что еще хуже - абсурдного!
- Послушайте, генерал, - вскричала маркиза, тоже забывшись, - вы
умрете без покаяния, это говорю вам я!
- А я вам обещаю, что будет так, как я сказал.
- Возможно ли? Ради того, чтобы сыграть злую шутку с человеком,
которого ненавидите, хотя должны были бы его, наоборот...
- Маркиза, не испытывайте мое терпение, прошу вас!
- Вы готовы принять сторону либералов? Да знаете ли вы, что, если бы
произошла революция, жители предместий, якобинцы и санкюлоты уготовили бы
вам роль господина де Лафайета? Вы посмотрите на себя: у вас же седые
волосы!.. О, если бы Куртене поднялись из могилы, хотела бы я послушать, что
они сказали бы, когда бы увидели, что их имя носят корсар, якобинец и
художник!..
- Маркиза! - вскричал взбешенный генерал.
- Оставляю вас, генерал, оставляю. Но утро вечера мудренее, и я
надеюсь, что завтра вы перемените свое мнение.
- Чтобы я переменил мнение?! Ни завтра, ни послезавтра, ни через
неделю, ни через сто лет! Таким образом, маркиза, раньше этого срока
приходить бессмысленно!
- Вы гоните меня, генерал? Меня, мать вашего...
- Монсир Петрус Эрпель! - отворяя дверь, доложил Франц.
Часы пробили шесть.
V
БЕСЕДА ДЯДЮШКИ С ПЛЕМЯННИКОМ
В полумраке коридора показался Петрус.
- Входи, входи! - пригласил генерал. - Ах, черт подери, ты явился как
нельзя более вовремя.
- А мне показалось, что вы не нуждались в подкреплении, генерал, -
заметила маркиза. - Если бы вы пришли пятью минутами раньше, господин
Петрус, ваш дядюшка подал бы вам прекрасный урок галантного обращения с
дамами.
Маркиза сопроводила свои слова несколько фамильярным кивком,
относившимся к молодому человеку.
- Эге! Вы знакомы с моим племянником, маркиза? - удивился генерал.
- Ну да! Слух о его таланте дошел и до нас. Моя племянница Регина
пожелала заказать господину Петрусу свой портрет. Вы можете гордиться,
генерал, - прибавила старая дама высокомерным и в то же время насмешливым
тоном, - что в вашем семействе есть человек такого таланта!
- Я этим действительно горжусь, потому что мой племянник - один из
самых порядочных молодых людей, которых я знаю. Честь имею кланяться,
маркиза.
- Прощайте, генерал. Поразмыслите о цели моего визита. И расстанемся
добрыми друзьями.
- Ничего не имею против того, чтобы расстаться, маркиза. А добрыми
друзьями - это уже другое дело.
- У-у, солдафон! - проворчала маркиза, направляясь к выходу.
Не успела за ней затвориться дверь гостиной, как генерал, не отвечая на
вопрос племянника о здоровье, стал яростно дергать шнур звонка.
Прибежал Франц.
На нем уже не было ни креста, ни нашивок: он строго соблюдал воинскую
дисциплину.
- Ви звониль, мой генераль?
- Да, звонил. Ступай к окну, дурачина! Франц отправился, куда было
приказано.
- Я ест на место! - доложил он.
- Открывай, болван! Франц отворил окно.
- Выгляни на улицу. Франц высунулся из окна.
- Я смотреть, мой генераль.
- Что ты видишь?
- Ничего, мой генераль. Темно как в патронташ!
- Смотри лучше!
- Я фитеть карет, мой генераль.
- Что еще?
- Тама сашать карет... та, который вишел отсюда.
- Ты знаешь эту даму, не правда ли?
- К мой несчастье, генераль!
Франц намекал на свое понижение в чине.
- Так вот, Франц: если она захочет меня увидеть, ты скажешь, что я на
Марсовом поле.
- Ja, мой генераль!
- Хорошо! Теперь запри окно и ступай вон!
- Мой генераль ничего больше не приказать?
- Черт возьми, конечно! Приказываю тебе наказать повара шпицрутенами!
- Слюшаюсь, мой генераль! Однако у двери он остановился.
- А если он спрашивать, почему шпицрутен, что я сказать?
- Ты ему скажешь: "Потому что уже пять минут седьмого, а ужина на
столе нет".
- Жан не финофат, что ужин не ест на стол, мой генераль.
- Значит, виноват ты. Ступай к Жану, чтобы дал шпицрутенов тебе.
- Я тоже не ест финофат.
- Кто же?
- Кучер госпоша маркие.
- Этого только не хватало, чтобы помирить меня с маркизой!
- Он вошель на кухня, с собака под мышкой; собака маркие воняль
мускус, из-за этот запах соус свернулься.
- Слышишь, Петрус? - с трагическим видом вскричал генерал,
повернувшись к племяннику.
- Да, дядюшка.
- Запомни навсегда, что маркиза заставила твоего дядю ужинать в
четверть седьмого! Ступайте, господин Франц. Получите крест и нашивки не
раньше, чем через три месяца.
Франц вышел из гостиной в состоянии, близком к отчаянию.
- Кажется, визит маркизы вас расстроил, дядя?
- Ты сказал, что знаком с ней, не так ли?
- Да, немного.
- Стало быть, ты должен знать, что повсюду, где проходит старая
святоша, остаются следы сатаны.
- Прошу прощения, дядя, - со смехом заметил Петрус, - но в свете вас
обвиняют в том, что когда-то вы молились на эту старую святошу.
- У меня столько врагов!.. Но черт возьми, поговорим о чем-нибудь
другом. Есть ли новости от твоего отца-пирата?
- Я получил письмо дня три тому назад, дядя.
- Как поживает старый корсар?
- Хорошо, дядя. Он просил сердечно вас обнять.
- Чтобы меня задушить, не иначе! Старый якобинец! Скажи-ка, уж не для
дяди ли ты так вырядился?
- Отчасти для вас, но главным образом - для леди Грей.
- Ты от нее?
- Да, ходил ее благодарить.
- За что? За то, что ее брат-адмирал, всякий раз как меня встречает,
делает мне комплименты по поводу разных морских подвигов твоего
злодея-папаши?
- Нет, дядя. За то, что она хотела помочь мне продать моего
"Кориолана".
- Я полагал, что он продан.
- Это в самом деле зависело только от меня.
- Так что же?
- Я отказывался его продавать.
- Тебя не устраивала цена?
- Мне давали двойную цену.
- Почему же ты отказывал?
- Меня не устраивал покупатель.
- Ты можешь себе позволить предпочитать одни деньги другим?
- Да, дядюшка, по-моему, как ничто другое, одни деньги отличаются от
других.
- Вот как? Ах ты, плут! Сначала ты разорил отца - правда, это беда
небольшая: деньги, добытые нечестным путем, счастья не приносят, - а теперь?
Уж не вздумал ли ты взяться за дядю?
- Нет, дядюшка, будьте покойны, - рассмеялся Петрус.
- А кто был тот покупатель, что вас не устраивал, господин
привередник?
- Министр внутренних дел.
- Министр внутренних дел хотел купить у тебя картину? Он что же,
разбирается в живописи?
- Я вам уже сказал, что это была рекомендация леди Грей.
- Верно. И ты отказал?
- Да, дядя, отказал.
- Можно узнать причину твоего отказа?
- Все дело в вашей оппозиции, дядя.
- Что общего между моей оппозицией и твоими картинами?
- Мне показалось, что эта покупка картины у племянника была бы похожа
на заискивание перед дядей... У нас в Палате есть люди сами по себе
неподкупные, зато их близкие получают места, приносящие сто тысяч франков!
Генерал на минуту задумался и вдруг просиял.
- Послушай, Петрус! - заговорил он отеческим тоном. - Я не собираюсь
навязывать тебе свое мнение, мой мальчик. И хотя я истый противник кабинета
министров в целом, а министра внутренних дел в особенности, я не хочу, чтобы
ты из-за меня отказывался от законного признания твоих заслуг. Я не разделяю
нелепое мнение, согласно которому художник не должен принимать ни ордена, ни
официального заказа, потому что кабинет министров не выражает его мнения.
Кабинет министров фактически представляет страну, и художник получает
награду от имени всей страны, а не от министров. Министры заказывают
картины, это верно, но платит за них вся Франция.
- Дядя! Я ничего не хочу получать с Франции, она и так слишком бедна.
- Лучше скажи: слишком экономна.
- И потом, какова судьба всех этих несчастных полотен, которые
заказывали два или три поколения процветавших чиновников от искусства?
Неизвестно. Если только картина не подписана каким-нибудь громким именем, ее
отправляют подальше в музей какой-нибудь супрефектуры или главного города
кантона, а может быть, кто-нибудь соскабливает краску и заново продает
полотна и рамы! Если говорить серьезно, дядя, не для того я писал картину,
чтобы она украсила трапезную монастыря или классную комнату в школе
взаимного обучения.
- Если бы все художники были похожи на тебя, дружок, хотел бы я знать,
что сталось бы с провинциальными галереями.
- Их превратили бы в оранжереи, дядюшка, и выращивали бы там
апельсины, гранаты, бананы, равеналы, пальмы, что было бы гораздо красивее,
чем пейзажи некоторых моих знакомых художников, уверяю вас. Кстати, я не
единственный, кто отказывается от официальных заказов; я лишь следую примеру
более знаменитого человека.
- Что за пример? Вдруг он поможет мне скоротать время в ожидании супа?
Прежде всего, кто этот более знаменитый, чем ты, художник?
- Абель Арди.
- Сын члена Конвента?
- Совершенно верно.
- Что он сделал?
- Отказался от креста и заказа на четыре фрески в церкви Мадлен.
- Неужели?
- Да, дядя.
- Сколько тебе лет, Петрус?
- Двадцать шесть, дядя.
- Я нахожу, мой мальчик, что для своих лет ты слишком юн. Это горе
поправимо, слава Богу, принимая во внимание, что человек стареет довольно
быстро.
- Что вы хотите этим сказать?
- Ты хорошо сделаешь, дорогой Петрус, если воздержишься от
необдуманных оценок или готовых суждений о людях и вещах. Когда тебе
случается кем-нибудь увлечься, а такое с тобой бывает довольно часто, ты,
глупец, наделяешь его собственными добродетелями. Вот и теперь, к примеру,
твоя симпатия к Абелю Арди заставила тебя сказать одну из глупостей, которая
вогнала бы меня в краску, если бы нас слышал кто-нибудь третий, будь этот
третий Францем, моим полотером или Крупеттой - собачкой маркизы, одним своим
запахом способной заставить свернуться соусы, приготовленные моим поваром.
- Не понимаю вас, дядя.
- Не понимаешь? Прежде всего, знай, дорогой мой, что от креста не
отказываются, ввиду того что правительство дает его только тем, кто просит;
когда захочешь, попросишь его у любовницы директора Школы изящных искусств
или ризничего Сент-Ашёля и получишь.
- Вы сомневаетесь во всем, дядя!
- Знаешь что, дружок, если человек пережил Революцию, Директорию,
Консульство, Империю, Реставрацию, Сто дней и Ватерлоо, ему позволено
усомниться во многих вещах, особенно же в правительствах! Если ты, дожив до
моих лет, увидишь столько же правительств, сколько довелось видеть мне, ты,
вероятно, станешь таким же скептиком, как я.
- Ладно, с крестом разобрались. Ну, а что касается фресок, дядя?.. Я
же собственными глазами видел заказ!
- Итак, вернемся к четырем фрескам... Твой друг отказался от этого
заказа.
- Отказался.
- Потому что?.. Он как-нибудь мотивировал свой отказ?
- Разумеется... Он ничего не хочет делать для правительства, которое
мешает господину Орасу Берне, нашему национальному художнику, выставлять
свои работы, посвященные сражениям при Монмирае, Ганау, Жемапе и Вальми.
- Дорогой Петрус! Твой друг Абель Арди отказался от фресок в церкви
Мадлен потому, что русский император - правительство которого не намного
либеральнее нашего, верно? - заказал ему картину "Отступление из России" и
п
...Поділитися у соцмережах