Жанр: Электронное издание
Mogikan2
...театрального
представления довольствовалась, подобно живописно-поэтической памяти Рюи
Блазу, созерцанием того, как из экипажей выходили следом за его величеством
принцессы, эрцгерцогини, графини.
Сколь это ни захватывающе, мы все же предпочитаем встретить именитых
гостей, удобно устроившись в театральном кресле: наше звание драматурга,
которое мы называем при входе в театр, дает нам право проникнуть туда без
билета; недалеко от дверей стоит огромная серебряная чаша, куда избранная
публика опускает подношения, предназначенные танцовщице, ведь это ее
бенефис.
Зрительный зал Венского императорского театра в обыкновенные дни не
поражал воображения, зато в тот вечер он радовал глаз необычайным
убранством. Казалось, вы попали в какой-нибудь арабский дворец, где все
переливается, сверкает, поет, дышит - бриллианты, жемчуга, кружева, женщины
и цветы. В какую сторону ни взглянешь, повсюду напудренные лица, оголенные
плечи - ни строгого мужского лица, ни черного фрака; это были цветущие
поляны без мрачных древесных стволов, и можно было подумать, что какое-то
невидимое божество взялось собрать воедино все, что было прекрасного в
старом мире, и создать новый.
Императорская ложа располагалась справа от авансцены и состояла из трех
лож, которые можно было разъединить или, наоборот, соединить в одну - в
зависимости от желания высочайших особ. Спереди в этой ложе сидели десять
дам, все молодые, все хорошенькие, все светловолосые, все в кружевных
платьях; грудь и прическа каждой их них были убраны цветами, среди которых,
как капли росы, поблескивали бриллианты. Десять женщин - или скорее девушек,
потому что самой старшей не было еще двадцати пяти лет, - можно было принять
за сестер: так они походили одна на другую грацией, свежестью, прелестью,
будто олицетворяя собой первые майские дни.
Напротив императорской ложи (то есть слева от авансцены) располагалась
другая цветочная корзина, в которой были собраны семь недавно распустившихся
бутонов новой ветви баварского генеалогического древа: принцессы Йозефа,
Евгения, Амелия, Елизавета, Фредерика, Луиза и Мария.
Ложи, прилегавшие к австрийской императорской и баварской королевской
ложам, напоминали геральдический лес, где смешались генеалогические ветви
всех принцев Гессенских: Гессен-Дармштадты, Гессен-Гомбурги,
Гессен-Рейнфельды, Гессен-Ротенбурги, Гессен-Кассели, Гессен-Крейцберги,
Гессен-Филипшталь, Гессен-Баркфельды; там были принцессы Ниддская, Гогенлоэ,
Вильгельмина Баденская и юные принцессы Берта и Амелия - едва заметные
бутоны в этом роскошном букете.
Затем следовали ложи Виттенбергов, Штутгартов, Нейштадтов,
Монбельярнов, Саксов, Бранденбургов, Баденов, Брауншвейгов, Мекленбургов,
Шверинов, Ангальтов; принцесс Марианны и Генриетты, юной принцессы Терезии
из королевской ветви Нассау.
Но все внимание зрителей было сосредоточено не на австрийской
императорской ложе, не на баварской королевской, не на какой-либо из других
лож, развернувшихся над партером, словно оживший герб Германии. Не
интересовали публику ни бриллиантовые лучившиеся эгреты, ни благоухавшие
венки цветов, ни коралловые уста, открывавшие в улыбке безупречные зубки, -
нет!
Все взгляды были прикованы к ложе, расположенной прямо против сцены;
обычно она предназначалась для адъютантов императора; у нас ей соответствует
самая середина бельэтажа. Необычность и красота тех, кто сидел в ней,
вызывали у присутствовавших восхищение, граничившее с воодушевлением. Именно
эта ложа придавала залу сходство с восточным дворцом (о чем мы уже
упомянули) и заставляла невольно вспомнить о "Тысяче и одной ночи".
Вообразите: красивый черноусый и чернобородый индиец лет сорока пяти -
сорока восьми с веером в руке, закутанный в белый кашемир, расшитый жемчугом
и золотом; вокруг шеи - газовый шарф, сквозь который, как звезды сквозь
облако, поблескивают дорогие камни; на голове - парчовый тюрбан с
изумрудными павлиньими перьями, скрепленными на лбу огромным бриллиантом
величиной с голубиное яйцо. Судя по гордому взгляду, его можно было принять
за независимого раджу из Богилкунда или Бунделкунда, а по богатству его
одеяния - за духа алмазных копей Паннаха.
Раз уж мы взялись описывать делийского или лахорского гостя, да
позволено нам будет употребить сравнение в духе Востока. Итак, индийца
окружали, словно звезды луну, четыре индианки с подведенными черным
карандашом глазами и подкрашенными шафраном щеками; самой старшей было не
более пятнадцати лет; они были закутаны в газ и одеты в белоснежный
бухарский кашемир; их глаза так и сияли в освещенном тысячью свечей зале.
Позади раджи - так все называли иноземца - стояло шестеро молодых
индийцев в одеяниях, расшитых зеленым, голубым и оранжевым шелком того
яркого и теплого оттенка, словно вобравшего в себя солнце, которыми богата
палитра Индии: кажется, сам великий Веронезе окунал в нее свою кисть.
Наконец, в самой глубине огромной ложи, где находилась служебная
комната, застыли в неподвижности восемь слуг с огромными бородами и в
длинных белых перкалевых одеяниях, в алых с золотом тюрбанах.
Один из них исполнял при радже обязанности глашатая; он именовался
"чупараси" (по названию длинной красной перевязи, проходившей через правое
плечо к левому бедру); на ней висела большая золотая пластинка с
выгравированными на персидском языке именем, титулами и званиями хозяина.
Другие были делийскими "харкарами", один - мадрасский "тамул" и еще
один - бенаресский "пандит", что соответствует нашим камергеру и янычару.
Посреди зрительного зала, блиставшего белизной кружев, и платьев,
подобно тому как сверкает на солнце снег, эта индийская ложа, сияющая и
яркая, напоминала зеленый оазис на одном из заснеженных гималайских плато.
Зрители были ослеплены великолепием заморских гостей; но едва прикрыв глаза,
каждый представлял, как перед ним разворачивается панорама всех эти
индийских городов, одни названия которых производят на нас такое же
впечатление, как сказка или песня: Сазерам, Бенарес, Мирзапур, Каллингер,
Кальпу, Агра, Биндрабунд, Мутра, Дели, Лахор, Кашмир. Перед мысленным взором
проплывали дворцы, надгробия, мечети, пагоды, беседки, каскады - все чудеса
древнеиндийской архитектуры; вы словно купались в ароматах клубники и диких
абрикосов; вас обволакивали клубы душистого дыма, поднимавшиеся от
подожженных горцами кедровых ветвей на плоскогорьях Джавахира, и с
заснеженных вершин, с потонувших в заоблачной дымке пиков вам открывались
зеленеющие тибетские равнины, где, как говорят поэты, никогда не бывает
дождя, - одним словом, вы забывали обо всем на свете: о театре, о времени,
об императоре, о городе, о Европе; вы чувствовали, как у вас за спиной
вот-вот вырастут крылья и вы улетите в благословенную землю, посылавшую вам
изумительные видения!
Посреди этого индийского города в миниатюре, в первом ряду описываемой
нами ложи, по правую руку от индийца, казавшегося принцем - так все вокруг
него было по-азиатски и по-королевски роскошно, - сидел господин, о котором
мы еще не успели ничего сказать.
Заморскому гостю этот незнакомец был полной противоположностью: он был
одет по-европейски - в черный закрытый фрак с ленточкой офицера Почетного
легиона в петлице.
Однако тому, кто внимательно присмотрелся бы к костюму раджи, разница
показалась бы не столь очевидной: в одной из складок его белоснежного
одеяния он увидел бы такую же орденскую ленточку, что украшала грудь
европейца.
Никто точно не знал, кем были эти два господина, прибывшие из страны
грёз; повсюду - в театре, на прогулке, в одной и той же ложе или в одном и
том же экипаже - они были на равной ноге.
Вот какие о них ходили слухи.
Раджа из "Тысячи и одной ночи", этот индиец, чья свита напоминала двор
царя Соломона, принимающего царицу Савскую, этот набоб, на кого были
направлены лорнеты всех зрителей, и в особенности зрительниц, был, как мы
уже сказали, господином лет сорока пяти - сорока восьми, с глазами цвета
голубой эмали, с честным открытым лицом, как у индийских горцев; в то же
время, его манеры были мягки и изящны, он держался свободно, как подобает
жителям индийских равнин.
Говорили, что он впал в немилость у Наполеона в 1812 году, когда
открыто выступил против Русской кампании. Он не пожелал в самом начале своей
карьеры оставаться не у дел; в то же время ему претила мысль перейти на
службу к врагам Франции, как это сделали Моро или Жомини. И он уехал в
Индию, предложил свои услуги Ранджит-Сингху, который сам прошел путь от
простого офицера до раджи или махараджи, иначе говоря - полновластного
повелителя Лахора, Пенджаба, Кашмира и всей той неизвестной части Гималаев,
что раскинулась между Индом и Сатледжем.
Генерал Вентура, командовавший пехотой, представил генералу Аллару,
командовавшему кавалерией раджи, нового эмигранта; поговаривали, что он
мальтиец, но имени его никто не знал. Вскоре Ранджит-Сингх назначил его
командующим артиллерией с годовым жалованьем в сто тысяч франков.
Но не служба дала ему теперешнее богатство: одна легенда в восточном
духе приписывала его богатству другой источник. Рассказывали, что однажды
лахорский властитель прибыл в Пенджаб на смотр войск, находившихся под
командованием мальтийского генерала. Тот приказал соорудить трон, и с высоты
его король мог следить за маневрами и оценить успехи, которых новый
командующий артиллерией добился всего за три года.
По окончании смотра пораженный увиденным Ранджит-Сингх пожелал удвоить
генералу жалованье. Однако мальтиец с улыбкой отвечал, что столь щедрое
вознаграждение может пробудить зависть его товарищей. Он спросил раджу,
можно ли ему надеяться на другую награду.
Ранджит-Сингх наклонил голову в знак согласия.
Тогда мальтиец попросил короля отдать ему в полную собственность
участок, покрытый ковром, на котором стоял трон, - иными словами, клочок
земли в двадцать пять квадратных футов или около того.
Раджа, разумеется, удовлетворил его просьбу.
А под ковром оказались алмазные копи! Генерал Ранджит-Сингха стал так
богат, что, по слухам, мог содержать все войско раджи, насчитывавшее
тридцать - тридцать пять тысяч человек.
Генерал служил лахорскому властителю около восьми лет, гласила далее
индо-германская легенда, как вдруг ко двору Ранджит-Сингха прибыл
корсиканец, бывший офицер императора Наполеона. Раджа с радостью принимал на
службу всех, кто приезжал из Европы, и, не ожидая, пока вновь прибывший
попросит у него места, сам предложил корсиканцу службу. Однако тот, как
говорили, привез с собой значительную сумму, полученную на острове Святой
Елены от самого императора, и отказался от всех предложений раджи.
Этот новоприбывший, этот корсиканец, и был, как говорили, сидевший
справа от великолепного индийца господин в черном фраке с красной орденской
ленточкой в петлице; у него были густые черные усы, глубокие и
проницательные темные глаза; видно было, что его бледное нахмуренное лицо
таит какую-то заботу, словно туча - грозу; держался он с гордым
достоинством, как человек, всю свою жизнь посвятивший одной идее.
Зачем приехали эти два господина в Европу? По слухам, их прислал
Ранджит-Сингх на поиски недругов Англии, дабы заручиться поддержкой
какого-нибудь европейского государства и поднять всю Индию на
освободительную борьбу.
Они остановились в Вене, ожидая, как говорили, сына раджи, юного
принца, подававшего очень большие надежды; принц заканчивал лечение в
Александрии.
По прибытии в австрийскую столицу они вручили г-ну Меттерниху
рекомендательное письмо, подписанное махараджей Лахора, и император Франц
оказал им столь же радушный и пышный прием, какой в 1819 году был оказан
Абуль-Хассан-Хану, персидскому послу.
Раджа посылал со своим генералом богатые подарки, поручив сложить их к
ногам императора. Среди них были его собственный портрет в дорогой раме из
китайского нефрита, шелковые и кашемировые ткани, жемчужные и рубиновые
ожерелья. Индийский генерал был принят при дворе с большими почестями.
Дворец, предоставленный императором в распоряжение гостя, с утра до вечера
осаждали придворные, которых посылали жены, сестры, дочери с напутствием как
можно нежнее пожать руки набоба: может, в ответ упадет какой-нибудь
бриллиантик, изумрудик или сапфирчик, которыми были унизаны пальцы индийца.
Надеемся, теперь читателю понятно, чем (помимо живописности) ложа
посланца лахорского махараджи завораживала всех присутствовавших.
XIV
ИНДИЙСКИЙ МИРАЖ
Но, в отличие от толпы, которая словно обрела свою цель и теперь все
свое внимание направила на двух друзей-иноземцев, те, в свою очередь,
блуждали рассеянным взглядом по всем ложам подряд, словно не замечая ни
благородных принцесс в первых рядах, ни прочих красавиц. Напротив, они будто
хотели проникнуть взглядом в самую глубину лож в поисках зрителя, который то
ли еще не появился, то ли был так хорошо скрыт, что все их усилия разыскать
его оказались тщетны.
- Клянусь, я стараюсь изо всех сил, но ничего не вижу: все плывет
перед глазами, - сказал индиец своему товарищу на делийском диалекте,
которым оба, казалось, владели в совершенстве. - А вы, Гаэтано, видите
что-нибудь?
- Нет, - отвечал господин в черном фраке. - Но один осведомленный
человек меня уверял, что он - явно или тайно - будет присутствовать на этом
представлении.
- Он мог заболеть!
- У него железная воля, для него болезнь, пусть серьезная, не
помеха... Он прибудет сюда сегодня хотя бы даже на носилках и прикажет
внести себя в ложу. Впрочем, я уверен, что он уже здесь, но присутствует на
спектакле инкогнито, притаившись в каком-нибудь бенуаре или в ложе над
сценой. Как, по-вашему, он может пропустить последнее, как уверяют,
представление, которое дает женщина, готовая подарить ему одному то, в чем
отказывает всем остальным?
- Вы, правы, Гаэтано, он уже здесь или скоро будет. Так вы говорите,
что получили о Розене новые сведения?
- Да, генерал.
- И они не противоречат первоначальным?
- Еще более подтверждают их.
- Она его любит?
- Обожает!
- И не ищет выгоды?
- Дорогой генерал! Я полагал, что вы знаете немок: они отдаются, но не
продаются.
- Я думал, что она испанка, а не немка.
- Мать у нее в самом деле испанка, но что это доказывает? Что она
горда, как истинная дочь Кастилии, и бескорыстна, как немка.
- Вам сообщили подробности о юности этой деви... виноват, женщины?
- Это целая история, но она не имеет отношения к тому, что нас
занимает. Пока она была девочкой, ее мать или та, что заменила ей мать, -
кажется, Розена и сама не очень уверена на этот счет, - жила Бог знает как,
устраивая у себя карточную игру, а может быть, и того хуже. Но когда Розена
подросла, всем стала бросаться в глаза ее необыкновенная красота, и кое-кто
решил извлечь из этого выгоду. Чтобы избежать ожидавшей ее судьбы, малышка
сбежала из дому. Ей было тогда одиннадцать лет; она присоединилась к табору,
цыгане выучили ее всем испанским танцам. В тринадцать лет она дебютировала в
театре Гранады, потом выступала в Севилье и Мадриде; наконец приехала в
Вену: австрийский посол при дворе короля Испании рекомендовал ее директору
императорских театров. Заметьте, генерал: я не рассказываю вам о ее жизни, я
лишь перечисляю события.
- И во всем этом вы видите...
- ... абсолютно достойную, благородную, самоотверженную сторону.
- Вы полагаете, ей можно довериться?..
- Я бы, во всяком случае, так и сделал.
- Если доверитесь вы, дорогой Гаэтано, мне ничего не остается, как
последовать вашему примеру; впрочем, я вас опередил: мое письмо написано и
лежит вот в этом мешочке. Я спрашиваю, достаточно ли она умна, чтобы понять
важность нашего плана.
- Женщины понимают сердцем, генерал. Эта женщина любит; она должна
желать славы, известности, величия своему возлюбленному; стало быть, она
поймет!
- Как же вы объясните то обстоятельство, что эту девушку свободно к
нему подпускают? Ведь он находится под неусыпным наблюдением, тем более
жестким, что оно ведется скрытно!
- Ему всего шестнадцать лет, генерал! А полиция, как бы строго она ни
следила, в некоторых случаях вынуждена закрывать глаза, когда имеет дело с
шестнадцатилетним юношей, развитым не по годам и переживающим такие страсти,
будто ему все двадцать пять лет! Кстати, она видится с ним только в
Шёнбрунне, куда ее проводит садовник, выдающий себя за ее дядю.
- Ну да! Молодые люди полагают, что он им предан, а он, по всей
вероятности, находится на службе у полиции.
- Боюсь, что вы правы... Однако достаточно будет посоветовать им
держать все в полной тайне...
- Я так и написал в постскриптуме.
- И поскольку я знаю, как проникнуть к нему, не посвящая никого в свои
планы...
- Вы уверены, что не заблудитесь в бескрайних садах шёнбруннского
парка даже в глухую ночь?
- Я жил в Шёнбрунне в тысяча восемьсот девятом году вместе с
императором. Кроме того, у меня есть план, который он сам передал мне на
острове Святой Елены...
- И потом, надо все-таки полагаться на случай, на Провидение, на
Господа Бога! - решительно произнес генерал. - Почему же все-таки его нет?
- Прежде всего, почему вы думаете, генерал, что его нет? Бедный
мальчик! Он полагает, что о его любви никто не знает, и боится ее выдать,
если будет сидеть в эрцгерцогской ложе, выставив напоказ свои чувства,
которые вряд ли сумеет сдержать! И потом, как я вам уже говорил, он,
возможно, уже в зале, но инкогнито. Наконец, он не любитель музыки, как
уверяют некоторые. Очевидно, он хочет показать Розене, что пришел только
ради нее самой, и вполне возможно - скорее всего так оно и есть! - что он
пропустит оперу и явится только на балет.
- Все это, Гаэтано, могло бы быть, как говорится, истинной правдой,
если только... если только он не заболел, слишком серьезно заболел и не
сможет выйти.
- Опять вы возвращаетесь к этой роковой мысли?
- Да, дорогой, Гаэтано, да... У него слабое здоровье, а он,
несчастный, растрачивает силы, как будто их у него много!
- Возможно, слухи о его слабом здоровье нарочно преувеличены, как,
впрочем, и об излишествах, которым он якобы предается. Как только я увижу
его вблизи, я буду знать, как к этому относиться. Я вам сейчас только
сказал, что ему шестнадцать лет или будет шестнадцать через месяц; в этом
возрасте сок бродит и молодое деревце спешит выбросить первые листочки!
- Гаэтано! Вспомните, что третьего дня нам сказал его доктор; вы
служили мне переводчиком, верно? Значит, вы не забыли его слов. Ведь вы не
меньше меня испугались, когда он нам рассказал о его буйном характере и
хилом телосложении! Это высокая и хрупкая тростиночка, которая при малейшем
ветерке дрожит и клонится долу... Эх, если бы можно было увезти его с собой
в Индию!.. Уж там бы он окреп под горячим солнцем, как гангский бамбук,
которому нипочем любые ураганы!
Не успел генерал договорить, как дирижер взмахнул палочкой. Оркестр
заиграл увертюру к "Дон Жуану" Моцарта, этому шедевру немецкой музыки;
однако оба друга слушали довольно равнодушно, озабоченные отсутствием лица,
появления которого они ожидали с таким нетерпением.
Должно быть, наши читатели уже догадались, что ждали они прославленного
и вместе с тем несчастного юношу, получившего еще в колыбели титул короля
Римского, которому грамотой от 22 июля 1818 года император Франц II присвоил
титул герцога Рейхштадтского, позаимствовав это ставшее историческим имя у
одной из земель, отданных Австрией в удел наследнику Наполеона.
Итак, индийский генерал и его друг с нетерпением ожидали герцога
Рейхштадтского; девушка, на которую они возлагали все свои надежды, была
знаменитая Розена Энгель, прекрасная танцовщица, из-за которой, как мы
видели в начале предыдущей главы, пришла в волнение вся Вена.
Опера завершилась под скупые аплодисменты толпы, которая, несмотря на
уважение к шедеврам, как правило, жертвует прошлым ради настоящего. Все ложи
замерли, пока звучала музыка, но теперь отовсюду стало доноситься шушуканье,
похожее на жужжание пчел или щебет птиц, шумно и весело встречающих рассвет.
Антракт продолжался двадцать минут. За это время двое друзей снова
осмотрели одну за другой все ложи, но юного принца так и не увидели.
Дирижер подал знак - началась увертюра к балету, и после нескольких
тактов снова поднялся занавес.
Сцена представляла собой живописное предместье индийского города с
беседками и пагодами, статуями Брахмы, Шивы, Ганеши и богини добра Лакшми; в
глубине - золотые берега Ганга, сверкающие под темно-синим небом.
Стайка юных девушек в длинных белых платьях выпорхнула на авансцену,
распевая восхитительный пантун с таким припевом:
Oum mani padmei oum! Ней! gemma lotus heu! - гимн алмазу Ненуфару,
который, как утверждают тибетские мудрецы, ведет всех, кто его воспевает,
прямо в царство Будды.
Видя азиатские декорации, слушая индийскую песню, которую пастухи
распевают хором по вечерам, когда ведут с пастбищ стада коз и овец, оба
друга сразу узнали балет, что им собирались показать. Это было подражание -
наполовину опера, наполовину пантомима - старинной пьесе индийского поэта
Калидасы (к этому времени во Франции уже существовал ее перевод, известный
под названием "Узнание Шакунталы"). Молодой венский поэт увидел роскошный
кортеж индийского генерала и возымел любезное намерение - оказать свой
собственный прием гостю, напомнив ему о его любимых песнях, костюмах,
танцах, синем небе, чтобы гость не соскучился без них на чужбине.
Друзей тронул и отчасти смутил торжественный прием, организованный в их
честь. В ту минуту как хор, певший последнюю строфу пантуна, повернулся в их
сторону, словно эта последняя фраза была адресована им, взгляды всех
присутствовавших обратились на их ложу и, несмотря на присутствие
императорской семьи и всех немецких принцев, раздались крики "браво!":
вместо того чтобы приветствовать представителей официальной власти, весьма
почитаемой в те времена в Вене, публика превозносила поэтическую власть
богатства и тайны, столь заманчивую во все времена и для всех народов.
Вдруг ряды хора раздвинулись и на сцене, будто яркие цветы из мраморной
вазы, появились тридцать танцовщиц в отливавших всеми цветами радуги
атласных, парчовых и шелковых платьях, расшитых золотом, а в середине, как
главный цветок букета, на целую голову возвышаясь над всеми, перед взглядами
зрителей предстала королева танцовщиц, богиня красоты и изящества -
настоящий цветок, воплотившийся в прекрасную женщину по имени синьора Розена
Энгель.
Ее появление было встречено дружными криками и аплодисментами; из
глубины лож, с первых и даже из задних рядов партера полетели, словно
душистые ракеты фейерверка, тысячи букетов. Они падали вокруг танцовщиц, и
скоро вся сцена была засыпана ими, будто яркий благоуханный алтарь во время
праздника Тела Господня; танцовщицы напоминали жриц, среди которых Розена
Энгель была поистине божеством.
Кто бывал в Италии, знает, что такое несмолкающие аплодисменты,
исступленные крики "браво!", которыми толпа приветствует своих любимцев. Мы
беремся утверждать, что никогда ни в Милане, ни в Венеции, ни во Флоренции,
ни в Риме, ни даже в Неаполе ни один артист не переживал более шумного и
заслуженного успеха.
С этой минуты не существовало более ни спектакля, ни зрителей, ни
эрцгерцогов, принцев, принцесс, придворных. Не было ни зрительного зала, ни
самого театра: на волшебных берегах Ганги очутилась вдруг колония в две
тысячи человек без различия званий и титулов. Два часа, которые толпа
провела за созерцанием ложи индийского генерала, подготовили зрителей к
путешествию вместе с ним, и во все время балета эта аристократическая часть
венского общества, находившаяся в Императорском театре, обратилась в
индийцев и была готова пасть ниц перед обожаемой богиней Розеной,
совершившей это превращение.
Занавес опустился под аплодисменты и снова поднялся под восторженные
крики толпы, вызывавшей синьору Розену Энгель.
Синьора Розена вышла на сцену.
Теперь на нее обрушился не дождь, а ливень, сплошной поток, лавина
цветов. Букеты самых разных форм, размеров, мы бы даже сказали, стран (ведь
некоторые из них были выращены в изысканнейших оранжереях Вены) благоухающим
каскадом падали вокруг знаменитой танцовщицы.
Но странно! Из всех этих чудесных цветов прекрасная Розена Энгель
заметила и подняла лишь скромный букетик фиалок с еще не распустившейся
белой как снег розой в середине.
Несомненно, этот букет подарила чья-то робкая душа. Как фиалка, эта
душа пряталась в тени и посылала аромат, не показывая своего венчика.
Фиалка символизировала скромность и робость, белая роза - чистоту и
целомудрие. Существовала, очевидно, какая-то связь между тем, кто послал
этот букетик, и той, кому он предназначался.
[Image006]
Таково, по всей вероятности, было мнение Розены: отдав, как мы уже
сказали, предпочтение
...Поділитися у соцмережах