Жанр: Электронное издание
Mogikan2
...ил император
Александр, - и честно признаюсь в своем невежестве".
"Так вот, ваше величество, на территории всего огромного Индийского
полуострова живет бесчисленное цыганское племя, известное в Индии под
названием бринджари. Именно эти кочевники, и только они, торгуют зерном. На
быках и верблюдах они перевозят его на невероятные расстояния, и караваны их
настолько велики, что похожи на целое войско. Именно это племя кормило в
тысяча семьсот девяносто первом году лорда Корнуоллиса и его армию во время
войны с Типпу Сахибом; индийские кочевники необременительны, потому что
никогда не живут в домах, а исключительно в палатках; они весьма полезны,
потому что среди прочих странных обычаев у них есть и такой - не брать воду
из рек и озер. Благодаря этому они оказываются незаменимыми спутниками в
пустыне: они умеют добывать воду с любой глубины. Эти люди, ваше величество,
живут торговлей; они соблюдают строжайший нейтралитет по отношению к воюющим
сторонам. У них одна цель - продать свое зерно и сдать внаем животных тому,
кто дороже платит. Если этим людям хорошо заплатить, они будут служить нам".
"И в то же время англичанам!"
"Разумеется! А я и не рассчитываю в своих планах на голод и жажду, ваше
величество. Я полагаюсь на наши пушки и штыки".
Царь закусил тонкие губы.
"Остается обсудить Инд", - сказал он.
"Как переправиться через Инд?"
"Да".
Наполеон улыбнулся.
"Это предрассудок, распространяемый английскими писателями, - заметил
он, - что Инд представляет собой препятствие, способное остановить
наступление, и что английская армия, заняв левый берег, в состоянии
остановить любого неприятеля. Ваше величество! Я приказал промерить
Инд от Дераисмаилхана до Аттока. Его глубина от двенадцати до
пятнадцати футов, да еще нас ждут семь разведанных бродов. Я приказал
вычислить скорость течения: она едва достигает одного льё в час. Стало быть,
можно считать, что Инда не существует для того, кто переправлялся через
Рейн, Неман и Дунай".
Русский император молчал, словно подавленный мощью чужого гения.
"Позвольте мне прийти в себя, сир, - вымолвил он наконец, - этот мир,
который вы поднимаете подобно Атласу, падает мне на грудь, я задыхаюсь!.."
- И я тоже! - перебил генерала юный принц. - Вслед за русским
императором я повторяю: позвольте мне прийти в себя, сударь.
Он поднял руки и глаза к небу.
- О отец, отец! Как ты был велик! - воскликнул он. Бывший солдат
императорской армии, верный товарищ
Наполеона, сопровождавший его в изгнание, рассказывал об этом огромном
плане во всех подробностях с единственной целью: произвести впечатление на
сына Наполеона - иными словами, показать ему величие отца и постепенно
подвести его к пониманию обязанностей перед миром, которые ему диктовало его
громкое имя.
Молодой человек, словно ощутив тяжесть этого имени, поднялся, покачал
головой и зашагал по комнате.
Вдруг он резко остановился перед Гаэтано.
- И такой человек умер! - вскричал он. - Умер, как простой смертный...
более тяжко, вот и все!.. Угасло поддерживавшее его пламя, и никто не
заметил, что на небе уже иное солнце! О, почему в день его смерти на землю
не пала тьма?
- Он умер, не сводя глаз с вашего портрета, сир. А перед смертью
сказал: "Чего не смог сделать я, довершит мой сын!"
Юный принц печально покачал головой.
- Кто осмелится прикоснуться к творению гиганта? Какой человек,
носящий имя Наполеона, посмеет сказать Франции, Европе, миру: "Настала моя
очередь!" Ах, господин Сарранти! Форма, в которой Бог отливал голову моего
гениального отца, разбита; признаюсь вам, я опускаю глаза при одной мысли о
том, чего ждут от Наполеона Второго! Впрочем, пустое! Продолжайте, сударь.
- Царь нарушил данное обещание, - продолжал Сарранти, - и Индия,
которую ваш отец вслед за Александром Великим считал уже своей, выскользнула
у него из рук, но по-прежнему владела его помыслами... Я много раз видел,
как он склонялся над огромной картой Азии и вел пальцем по главному пути,
которым следовали все завоеватели. Если кто-нибудь из приближенных входил в
эту минуту, Наполеон говорил:
"Смотрите! Вот по этой дороге из Газни в Дераисмаилхан с тысячного по
тысяча двадцать первый год Махмуд семь раз вел армию в сто - сто пятьдесят
тысяч человек и завоевывал Индустан, никогда не испытывая трудностей с
провиантом. Во время шестого похода, в тысяча восемнадцатом году он дошел до
Канауджа на Ганге, в ста милях к юго-западу от Дели, и вернулся в свою
столицу через Мутру. Этот труднейший поход он проделал всего за три месяца!
В тысяча двадцатом году он пошел на Гуджарат, чтобы разрушить Сомнаутский
храм, и напал на Бомбей с такой же легкостью, как на Калькутту.
Магомет-Гури, выйдя из Хорасана, двинулся той же дорогой на Дераисмаилхан в
тысяча сто восемьдесят четвертом году на завоевание Индии: он занимает Дели
с войском в сто двадцать тысяч человек и заменяет династию Махмуда-Газни
своей. Почти той же дорогой в тысяча триста девяносто шестом году Тимур
Хромец следует за ними и отправляется из Самарканда, оставив Балх по правую
руку; потом он спустился через Амдесабское ущелье к Кабулу, откуда пошел на
Атток и овладел Пенджабом. Ниже Аттока, в том самом месте, где собирался
пройти я, в тысяча пятьсот двадцать пятом году Бабур перешел Инд и в
сопровождении всего пятнадцати тысяч солдат закрепился в Лахоре, захватил
Дели и основал могольскую династию. По этой же дороге ушел его сын Хумаюн,
когда, лишенный отцовского наследства, он отвоевал его в тысяча пятьсот
пятьдесят четвертом году с помощью афганцев. Наконец, Надир-Шах, оказавшись
в Кабуле в тысяча семьсот тридцать девятом году и узнав о расправе над одним
из своих посланцев в городе Джелалабаде, отправился, чтобы отомстить за
одного человека, тем же путем, каким хотел пойти я, чтобы отплатить за
угнетение всего мира; Надир-Шах поднялся в горы, где перерезал всех жителей
провинившегося города, двинулся той же дорогой, которой уже прошли до него
бесчисленные армии, спустился в Хайбер, Пешавар и Лахор, овладел Дели и дал
своим солдатам три дня на разграбление города". [См. об английской Индии
превосходную патриотическую работу графа Эдуара де Варена, одну из лучших
книг на эту тему. (Примеч. автора.)]
И, хлопнув себя по лбу, он продолжал:
"Тем же путем пойду и я; вслед за Ганнибалом я пересек Альпы, значит,
после Тамерлана я перейду через Гималаи!"
- Сир! - продолжал Сарранти. - Придет день, и вы узнаете, что
страстная мечта начинает в конце концов казаться реальностью... Когда
родились вы, ваш отец был на вершине успеха; теперь у него была только одна
цель - силой добиться от царя того, чего он не мог получить по доброй воле.
Двадцать второго июня тысяча восемьсот двенадцатого года император объявляет
России войну; но вот уже год как к этой войне идет подготовка. В мае
император вызвал к себе в Тюильри генерала Лебастара де Премона, на
преданность которого он мог рассчитывать.
Для всех Русская кампания подернута дымкой таинственности; ее назовут
второй Польской войной. Только генерал Лебастар де Премон будет посвящен в
тайны императора.
"Генерал! - сказал ему император. - Вам надлежит отправиться в Индию".
Генерал решил, что впал в немилость, и побледнел. Император протянул
ему руку.
"Если бы у меня был брат, столь же храбрый и умный, как вы, генерал, -
сказал Наполеон, - я поручил бы ему дело, которое доверяю вам. Выслушайте
все, что я скажу. Потом вы вольны отказаться, если сочтете, что это
поручение вам не подходит".
Генерал поклонился:
"Будучи уверен в расположении вашего величества, я готов идти хоть на
край света!"
"Вы отправитесь в Индию и поступите на службу к одному из махарадж
Синда или Пенджаба. Я знаю, как вы отважны и сведущи в военном искусстве:
через год вы возглавите его войска".
"Что я должен делать потом, сир?"
"Ждать меня!"
Генерал отпрянул в изумлении. Император так долго обдумывал свой
проект, что считал его почти свершившимся.
"А-а, верно, - улыбнулся он, - вы ведь не знакомы с моим планом,
дорогой генерал, а должны бы его знать".
Его любимая карта, карта Азии, была разложена на столе.
"Подойдите! - пригласил генерала император. - Сейчас вы все поймете. Я
объявляю войну русскому императору, переправляюсь через Неман с пятьюстами
тысячами человек и двумястами пушками, вхожу в Вильно без единого выстрела,
беру Смоленск и иду на Москву; у стен города я дам одно из величайших
сражений под стать Аустерлицу, Эйлау, Ваграму. Я уничтожу русскую армию и
войду в их столицу, а там продиктую свои условия мира. Мир будет означать
войну Англии, но войну в Индии...
Однажды вы услышите, что ваш император, повелевающий ста миллионами
человек на Западе, двинулся из Хорасана на Индию; на его стороне половина
христианского мира, его приказания исполняются на территории, охватывающей
девятнадцать градусов широты и тридцать - долготы. Тогда вы скажете радже, у
которого будете состоять на службе: "Этот человек - мой повелитель и ваш
друг. Его цель - укрепить власть независимых индийских князей и навсегда
покончить с английским владычеством от Персидского залива до устья Инда.
Призовите всех ваших братьев-раджей к восстанию, и через три месяца Индия
будет свободна!"
Генерал Лебастар смотрел на вашего отца, сир, с восхищением,
граничившим с испугом.
"Теперь, - продолжал император, - после того как я посвятил вас в свои
планы Русской кампании, вот план моих действий в Индии. Англия двинется мне
навстречу и будет меня ждать с пятидесятитысячным войском, в котором около
двадцати тысяч - англичане, а тридцать - туземцы. Повсюду, где бы я ни
встретился с англо-индийским войском, я разведываю его боевые порядки и
атакую его; повсюду, где я встречаюсь с европейской пехотой, я ставлю вторую
линию в резерв на тот случай, если первая побежит под натиском британских
штыков; повсюду, где будут только сипаи, мы сметем этот сброд, не считая
голов; чтобы обратить их в бегство, достаточно будет кнутов и бамбуковых
палок. А уж если они побегут - то больше не вернутся! Английское войско
перестроится, я их знаю; их девиз - тот же, что в пятьдесят седьмом полку:
"They will die hard" - "Драться до последнего!" Мне придется дать еще одно
сражение либо под Лудхианой, что на Сатледже, либо у Пассипута, где все поле
и так усеяно костями; но мне останется покончить с восемью или десятью
тысячами европейцев: остальные сложат головы еще в первом бою. Это будет
делом нескольких часов, и только. Чтобы собрать против меня новое войско,
Англии понадобится два года: один год - набрать людей, другой - обучить их.
За это время я закреплюсь в Дели, восстановлю трон Великого Могола и снова
подниму его стяг. Благодаря этой акции я соберу на своей стороне
восемнадцать миллионов мусульман. Кроме того, я снова подниму священное
знамя Бенареса; я помогу его радже вновь обрести свободу и независимость; на
моей стороне - тридцать миллионов индусов на всем протяжении Ганги, от
Джамны до Брахмапутры; я затоплю Индустан поджигательными прокламациями;
факиры, йоги, календеры - это мои апостолы: все станут призывать от моего
имени к возрождению и независимости Индии. Я напишу на своих знаменах: "Мы
пришли освобождать, а не порабощать; мы пришли вершить правосудие для всех.
Индуисты, мусульмане, раджпуты, ихауты, махаратхи, полигары, райи, набады!
Прогоните узурпатора, отвоюйте свои права, верните свои владения;
восстаньте, как во времена Тимура и Надира, чтобы снискать на индийских
равнинах богатство и утолить жажду мести!" Из Дели я пойду не на Калькутту,
с ее трусливым и вялым населением, являющую собой не более чем торговый
склад; я двинусь с войсками на Агру, Гвалияр и Кандеиш, на Бомбей, поднимая
местное население, преобразуя раджпутские и махаратхские конфедерации,
возвращая им прежних вождей или ставя взамен других, но из тех же родов.
Бомбей нужен Англии как воздух, это ее связующее звено с Европой, это
жизненно необходимый форпост. Захватив Бомбей, я протяну руку к Низаму,
Майсуру, прикажу одному из своих генералов взять Мадрас, а сам тем временем
двинусь на Калькутту и столкну все: город, укрепления, крепость, гарнизон,
людей и камни - в Бенгальский залив... Так вы поедете в Индию, мой друг?"
Генерал Лебастар де Премон пал императору в ноги, после чего отправился
в Индию. История его проста: он покинул Францию под предлогом мнимой
немилости императора, высадился в Бомбее, поднялся тем же путем, каким
Наполеон намеревался спуститься: Кандеиш, Гвалияр, Агра. Он добрался до
Пенджаба, встретился там с гениальным человеком по имени Ранджит-Сингх. Тот
был родом из малоизвестного племени, но вот уже двенадцать лет, как
сограждане выбрали его своим вождем; ему удалось снова возвысить сикхов,
освободив их из-под английского ига; так он мало-помалу снова стал хозяином
в своем королевстве, таком же большом, как Франция, ведь оно включало в себя
и Пенджаб, и Мултан, и Кашмир, и Пешавар, и часть Афганистана. Генерал
поступил к нему на службу, упорядочил армию и стал ждать вестей со стороны
Персии... Однажды до него докатился грохот - но то был грохот, которым
сопровождалось падение Наполеона. Он решил, что все кончено, и, оплакав
судьбу своего повелителя, занялся собственной судьбой. Но в тысяча восемьсот
двадцатом году я тоже покинул Францию, разыскал его и сказал:
"У того, кого вы оплакиваете, есть сын!.." - Как странно! - прошептал
юный принц. - В то время как я не знал ничего, даже своего настоящего имени,
в трех тысячах льё от меня находились люди, готовившие мое будущее!
Он протянул Сарранти руку и с величественным видом продолжал:
- Каков бы ни был результат этого долгого служения, этой несокрушимой
верности, от имени своего отца и своего собственного имени благодарю вас,
сударь! А теперь, - прибавил принц, - вам остается лишь сказать мне, где,
как, в какое время вы покинули моего отца и что он вам сказал на прощание.
Сарранти поклонился в знак того, что готов отвечать.
XXIII
ПЛЕННИК ОСТРОВА СВЯТОЙ ЕЛЕНЫ
- Вы знаете, где находится остров Святой Елены? Знаете ли вы, что это
такое, ваше высочество?
- От меня многое скрывали, сударь, - отвечал принц, - и я прошу вас
рассказывать так, как если бы я не знал ничего.
- Вообразите: обломок потухшего вулкана на экваторе; климат Сенегала и
Гвинеи на дне глубоких оврагов; при этом резкий холодный ветер, сухой и
порывистый, как в Шотландии, набрасывается на вас, стоит только высунуться
из-за скалы! У иностранцев, вынужденных жить в этом ужасном климате,
продолжительность жизни составляет сорок - сорок пять лет; среди коренного
населения - от пятидесяти до шестидесяти. Когда мы прибыли на остров, никто
не мог припомнить, чтобы какой-нибудь старик дотянул до
шестидесятипятилетнего возраста. Это был настоящий британский заговор -
отправить туда гостя "Беллерофона"! Нерон удовольствовался тем, что сослал
Сенеку на Сардинию, а Октавию - на Лампедузу. Правда, одну он приказал
задушить во время купания, а другому повелел вскрыть себе вены; но это еще
было гуманно...
Как вы знаете, на острове был тюремщик, которого звали Гудсон Лоу. Вы
не удивитесь, ваше высочество, что, видя, как ваш отец страдает, я решил
организовать его бегство. Я сблизился с капитаном американского судна,
доставлявшим из Бостона письма вашего дяди, бывшего короля Жозефа. Мы с
капитаном составили план побега, успех которого не вызывал сомнений.
Однажды я охотился на диких коз в надежде добыть для императора немного
свежего мяса, в котором он нередко испытывал недостаток; на охоте я
повстречал капитана.
Мы спустились в овраг, еще раз уточнили диспозицию, и я решил в тот же
вечер поделиться своими планами с императором. Каково же было мое удивление,
когда, не успел я произнести нескольких слов, как император меня перебил:
"Молчи, глупец!"
"Сир! Позвольте хотя бы изложить наш план; никогда не поздно его
отвергнуть, если он плох".
"Не трудись напрасно... Твой план..."
"Что, ваше величество?"
Император пожал плечами:
"Я знаю твой план не хуже тебя".
"Что хочет этим сказать ваше величество?"
"Слушай, дорогой мой, и постарайся понять. Вот уже в двадцатый раз мне
предлагают бежать".
"И вы все время отказываетесь?"
"Да".
Я молча ждал.
"Догадываешься ли ты, - продолжал император, - почему я отказываюсь от
побегов?"
"Нет".
"Потому что за ними стоит английская полиция".
"О ваше величество! - продолжал я настаивать. - Могу вам поклясться,
что на этот раз..."
"Не клянись, Сарранти. Лучше спроси у Лас-Каза, кого он встретил вчера
вечером и кто был тот человек, что разговаривал, прячась в тени, с
господином Гудсоном Лоу".
"Кто же это, ваше величество?"
"Твой американский капитан, который мне так предан!.. Ах ты, глупец!"
"Это правда, сир?"
"Вы сомневаетесь в моих словах, господин корсиканец?"
"Ваше величество! Еще до вечера я расправлюсь с этим человеком!"
"Этого только недоставало! Тебя даже не расстреляют: тебя повесят у
меня под окнами! Ничего себе зрелище!"
В эту минуту на пороге появился господин де Монтолон.
"Сир! - обратился он к Наполеону. - С вами хочет поговорить
губернатор".
Император пожал плечами с непередаваемым выражением отвращения.
"Просите!" - приказал он.
Я хотел было удалиться: он удержал меня за пуговицу.
Вошел сэр Гудсон Лоу. Император ждал, не оборачиваясь и глядя через
плечо в сторону.
"Генерал! - произнес губернатор. - Я пришел к вам с жалобой".
Гудсон Лоу только за этим обычно и являлся.
"На кого?" - спросил император.
"На присутствующего здесь господина Сарранти".
"На меня?!" - вскричал я.
"Господин Сарранти позволяет себе охотиться..." - продолжал сэр Гудсон
Лоу.
Император перебил его.
"Как это кстати, сударь, вы хотите пожаловаться мне на господина
Сарранти, - вымолвил он с выражением глубокого отвращения. - Я тоже как раз
собирался вам на него пожаловаться".
Я в изумлении взглянул на императора.
"Вы жалуетесь, что он охотится, - продолжал Наполеон, - а я жалуюсь на
то, что он плетет заговоры".
Я едва удержался, чтобы не закричать.
"Да?!" - только и проговорил Гудсон Лоу, переводя взгляд с императора
на меня и обратно.
"Да, человек, которого вы видите и который считает себя моим верным
слугой, не понимает, какие интересы я преследую, как буду выглядеть в глазах
Европы и потомков, если останусь здесь, буду страдать здесь, умру здесь.
Поскольку ему, неблагодарному, здесь не нравится, он решил, что и мне тоже
плохо. Он изо всех сил побуждает меня к бегству".
"Так господин Сарранти заставляет вас..."
"... бежать, совершенно верно! Вас это удивляет? Меня тоже. Однако это
правда: вот только что он предлагал мне план бегства".
Я вздрогнул при этих словах.
"Невозможно!" - воскликнул губернатор, притворяясь изумленным.
"Дело обстоит именно так, как я имею честь вам сообщить. Господин
Сарранти сговорился с капитаном американского брига - тем самым, с которым
вы беседовали вчера вечером, - и они вместе тайно готовят план побега, о чем
он мне рассказывал как раз в ту минуту, как доложили о вашем приходе".
Признание императора удивило сэра Гудсона Лоу даже больше, чем он хотел
показать. Но, поскольку он сам явился вдохновителем этого плана, а тайна не
могла так скоро выйти наружу, ему пришлось поверить, что Наполеон говорит
правду, хотя губернатор никак не мог сообразить, что толкнуло Наполеона на
этот, с его точки зрения, необдуманный поступок.
От императора не укрылось замешательство Гудсона Лоу.
"А-а, понимаю, - проговорил он, - вы удивлены, что я выдаю вам тайну
одного из верных мне людей; вы себя спрашиваете, почему я отдаю на ваш
строгий суд одного из преданнейших своих друзей. Господин Сарранти -
корсиканец, настоящий корсиканец, а вы знаете, как бывают упрямы корсиканцы.
Вы довольно удачно провели чистку, вы уже выслали в Европу четверых моих
слуг, нет, даже пятерых: Пионтковского, Аршамбо, Каде, Руссо и Сантини. И
вот среди нас, людей зрелых, серьезных и не смирившихся ни перед чем, кроме
воли Провидения, затесался Сарранти, вздумавший помочь самому Провидению,
навязать ему свои планы, поторопить с их исполнением; Сарранти постоянно
сеет раздор; я уже раз двадцать собирался вас попросить отправить его вслед
за другими смутьянами в Европу; теперь случай представился и я решил им
воспользоваться!"
Император произнес эти слова с чувством, так что даже я обманулся в его
истинных намерениях: я решил, что он сердится на меня, хотя в
действительности его раздражал губернатор.
Я упал вашему отцу в ноги.
"О сир! - вскричал я. - Неужели вы вознамеритесь меня выслать?! Меня!
Меня, вашего верного слугу?! Для меня родина там, где находитесь вы! Где бы
я ни оказался, я буду чувствовать себя в изгнании, если не буду видеть вас!"
Губернатор смотрел на меня с жалостью: он никогда не мог понять то, что
называл фетишизмом окружавших императора людей.
"А кто вам сказал, что я сомневаюсь в вашей преданности, сударь?
Напротив, я в ней более чем уверен, - отвечал прославленный пленник. - И эта
преданность такова, что вам понадобились бы годы, чтобы примириться (не ради
себя, но для меня) с жизнью на острове Святой Елены. Таким образом, вы
являетесь для всех нас не только предметом скандалов, но и постоянной
причиной опасений. Я с беспокойством слежу за тем, как вы от меня выходите;
я испытываю ужас, когда вы снова появляетесь в моей комнате. Возвращаясь к
тому, что происходит в эту самую минуту, хочу вас спросить: не по вашей ли
милости такой занятой человек, как господин губернатор, беспокоит меня и
вынужден нанести мне визит, столь же неприятный ему, как и мне? Не вам ли
взбрело в голову, что я, человек, привыкший к походной жизни, спартанец,
способный довольствоваться кореньями и куском хлеба, обходившийся в Италии
миской поленты, в Египте - тарелкой пилава, в России - и вовсе ничем, теперь
вдруг потребую на обед жаркое? И вы самовольно отправились охотиться на
диких коз! Это возмутительный проступок, он по праву вызвал неудовольствие
господина губернатора! Я решительно требую от сэра Гудсона Лоу отослать вас
в Европу. У вас, сударь, есть сын, и согласно закону природы вы гораздо
больше нужны мальчику, у которого вся жизнь впереди, нежели старику, который
стоит одной ногой в могиле, будь то Цезарь, Карл Великий или Наполеон.
Понятие старости, разумеется, относительно: в сорок семь лет неизбежно
чувствуешь себя стариком, живя в таком краю, где люди умирают в пятьдесят.
Возвращайтесь во Францию. Я же, независимо от того, буду я жив или умру, не
забуду, что был вынужден отослать вас отсюда за то, что вы слишком горячо
меня любили".
Последние слова были произнесены с таким волнением, что я начал
понимать если и не истинный смысл слов императора, то, по крайней мере, его
душевное состояние в те минуты.
Я поднял голову, и его прекрасный взгляд, остановившийся на мне,
досказал мне остальное.
Что до губернатора, он ничего не заметил и понял только одно: у него
есть случай лишить императора одного из самых преданных его слуг, отломить
еще одну веточку у этого дуба, совсем недавно укрывавшего под своей кроной
всю Европу.
"В намерения генерала Бонапарта действительно входит отослать этого
человека во Францию?" - спросил он.
"Разве я похож на человека, который шутит, сударь? - ответил
император. - Я решительно настаиваю, чтобы меня освободили от присутствия
господина Сарранти: он меня стесняет своей слишком пылкой любовью! Это
понятно?"
Тюремщик острова Святой Елены всегда был готов оказать пленнику
подобную милость. Губернатор был настолько добр, что удовлетворил просьбу
императора, не откладывая ее, и объявил, что через день меня посадят на борт
брига Компании, стоящего на Джеймстаунском рейде и отплывающего в Портсмут.
Император подал мне знак. Я понял: он хочет, чтобы я удалился. Я ушел в
отчаянии, оставив его с губернатором наедине. Не знаю, что произошло во
время их недолгого разговора. Четверть часа спустя после ухода сэра Гудсона
Лоу генерал Монтолон объявил, что меня спрашивает император.
Я вошел. Император был один. Первым моим движением было броситься
императору в ноги... Я произвожу впечатление человека сурового, норовистого,
верно, ваше высочество? - обратился вдруг корсиканец к принцу. - Можно
подумать, что я такой же несгибаемый, как дубы, растущие у нас в горах! Ну
так что же! Перед этим человеком любой становился гибким тростником: такая
могучая сила веяла от него, что никто не мог устоять перед его гневом и его
любовью!
"О сир! - вскричал я. - Чем я мог вызвать такую немилость?! Вы меня
гоните!"
Я умоляюще сложил руки и протянул их к нему.
Он наклонился с улыбкой на устах - несчастен тот ребенок, будь он даже
принц, если знает об улыбке отца только по рассказам! - он наклонился и
проговорил:
"Подойди сюда! Ты что же, всю жизнь будешь таким простаком?! Подойди и
ascolta!" [Слушай (ит.)]
Когда ваш великий отец в разговоре со мной пересыпал свою речь
итальянскими словечками, это свидетельствовало о дружеском расположении и
хорошем настроении.
Я совершенно успокоился.
"Значит вы, ваше величество, пер
...Поділитися у соцмережах