Жанр: Электронное издание
Mogikan2
...ь беды.
- Самое время! - заметил г-н Жакаль, ступая на мостовую его величества
Карла X. - Еще четверть часа, и меня слопали бы крысы, которые кишат в этом
прелестном месте.
Полицейские сгрудились вокруг г-на Жакаля.
- Хорошо, хорошо, - похвалил он их. - Друзья мои, я очень ценю ваше
рвение. Но время терять нельзя. Где Жибасье?
- В Отель-Дьё, с Карманьолем, которому приказано не спускать с него
глаз.
- Хорошо, - сказал г-н Жакаль. - Отнеси домой веревку, Овсюг. Закрой
хорошенько колодец, Тихоня. Остальные - вперед!.. Через полчаса встречаемся
в префектуре.
И небольшой отряд бесшумно двинулся в путь по Почтовой, а затем свернул
на улицу Сен-Жак, направляясь в Отель-Дьё.
Они взошли на порог больницы в ту самую минуту, как г-н Жакаль, шумно
вдыхая носом табак, предавался ироническим размышлениям.
"Как подумаю: если бы мне, Жакалю, не захотелось навести в колодце
порядок, через неделю мы, вероятно, жили бы уже при империи!.. А эти
идиоты-иезуиты?! Мнят себя полновластными хозяевами королевства! А этот
скромный король?! Беззаботно охотится на земле, в то время как на него идет
охота под землей!"
Тем временем дверь Отель-Дьё распахнулась на звонок одного из
полицейских.
- Ладно, - произнес г-н Жакаль, опуская очки на нос. - Ждите меня в
префектуре.
Начальник сыскной полиции уверенно вошел в больницу, и за ним
захлопнулась тяжелая дверь.
На соборе Парижской Богоматери пробило четыре часа.
X
ГЛАВА, В КОТОРОЙ ДОКАЗЫВАЕТСЯ,
ЧТО ФОРТУНА ПРИХОДИТ,
КОГДА ЕЕ НЕ ЖДЕШЬ
В глубине одной из больших палат Отель-Дьё, рядом с комнатушкой
дежурной сестры, в кабинетике под стать этой комнатке, служившем подсобным
помещением, вот уже около двух часов лежал привередливый каторжник, которого
мы представили нашим читателям под именем Жибасье.
Когда его раны были перевязаны, - поспешим заверить наших читателей,
что раны оказались неопасны, - больной уснул, раздавленный усталостью,
уступая потребности во сне, которую человек испытывает после потери крови.
Однако в лице его не было покоя и ясности - этих ангелов, охраняющих
сон честных людей. По выражению лица Жибасье нетрудно было догадаться о
внутренней борьбе; забота о будущем была большими буквами написана на его
широком, высоком и светлом лбу, который мог бы ввести в заблуждение
натуралистов и френологов.
Прикройте маской его лицо, скрывая отталкивающее выражение алчности, и
перед вами - непризнанный Гёте или Кювье.
Лицо его было обращено к входной двери, а в затылок ему смотрел
человек, сидевший в углу комнаты и читавший книгу в переплете из телячьей
кожи; человек, похоже, молился за вечное спасение больного или, по крайней
мере, за временное отдохновение заснувшего каторжника.
Однако на самом деле санитар не молился, и был это не кто иной, как
южанин Карманьоль, о чем, должно быть, уже догадались читатели.
Вы помните, что г-н Жакаль поручил Жибасье особому вниманию Карманьоля,
и тот, надобно отдать ему должное, присматривал за больным и до того, как
каторжник заснул, и теперь, когда тот спал; делал он это с нежностью
преданного брата и не менее тщательной заботой, чем платная сиделка.
Да этот присмотр был не так уж и обременителен, потому что Жибасье спал
уже около двух часов и ничто не предвещало его скорого пробуждения.
Несомненно, в предвкушении того, что пленник будет еще долго спать,
Карманьоль достал из кармана небольшой томик с красным обрезом,
озаглавленный "Семь чудес любви".
Не знаем, о чем была эта книга, написанная на провансальском языке.
Скажем только, что она производила на поэтичного Карманьоля приятное
впечатление: его нижняя губа отвисла, как у сатира, глаза сверкали от
удовольствия, а лицо так и сияло счастьем.
Но вот сестра приотворила дверь, просунула голову, взглянула на
больного с выражением христианского милосердия и удалилась, увидев, что
больной еще спит.
Как ни старалась добрая монахиня не шуметь, скрип двери разбудил
Жибасье, спавшего очень чутко; он приоткрыл левый глаз и посмотрел вправо,
потом открыл правый глаз и взглянул влево.
Полагая, что он в комнате один, Жибасье протер глаза, сел в постели и
проговорил:
- Уф! Мне снилось, что я раздавлен колесом Фортуны... Что бы это
значило?
- Могу вам объяснить, метр Жибасье, - предложил из-за его спины
Карманьоль.
Жибасье порывисто обернулся и увидел провансальца.
- А-а, - заговорил он, - мне кажется, насколько позволяет мне
вспомнить мое замутненное сознание, что я имел удовольствие путешествовать
сегодня ночью в обществе вашего превосходительства.
- Совершенно верно, - подтвердил Карманьоль, акцент которого выдавал в
нем провансальца.
- Я имею честь говорить с земляком? - спросил Жибасье.
- Мне казалось, что вы, ваша милость, родом с севера, - возразил
Карманьоль.
- А разве наша родина не там, где наши друзья? - философски заметил
Жибасье. - Я с севера, это верно, но обожаю юг. Тулон - моя вторая родина.
- Почему же вы ее покинули?
- Что делать!.. - печально заметил Жибасье. - Это старая история о
блудном сыне! Я хотел посмотреть мир, пожить в свое удовольствие - словом,
дать себе несколько месяцев роздыху.
- Ну, то, как вы начали, не очень способствует отдохновению.
- Я стал жертвой собственной верности!.. Я верил в дружбу, но больше
меня не проведешь! Однако вы, кажется, обещали растолковать мой сон; вы,
случаем, не состоите в родстве или дружбе с какой-нибудь гадалкой?
- Нет, однако я брал уроки у одного монмартрского академика, который
серьезно занимается хиромантией, геомантией и другими точными науками. Моя
естественная предрасположенность к сомнамбулическому сну, а также
нервический темперамент способствовали тому, что я научился толковать сны.
- Тогда, дорогой друг, говорите скорее, объясните мне мой сон! Мне
приснилось, что Фортуна мчится на меня с такой скоростью, что я не успеваю
посторониться. Она на меня налетает, опрокидывает, вот-вот меня переедет и
раздавит, но тут добрая сестра святая Варнавия отворила дверь и разбудила
меня. Ну, что все это значит?
- Нет ничего проще, - отвечал Карманьоль. - Даже ребенок мог бы
объяснить ваш сон не хуже меня. Это означает просто-напросто, что с
сегодняшнего дня Фортуна взвалит на ваши плечи непосильный груз.
- О-о! - воскликнул Жибасье. - Должен ли я вам верить?
- Как фараон поверил Иосифу, как императрица Жозефина поверила
мадемуазель Ленорман.
- Раз так, позвольте предложить вам часть моих будущих доходов.
- Не откажусь, - сказал Карманьоль.
- Когда начнем делить?
- Когда Фортуна вам докажет, что я прав.
- Когда же она это докажет?
- Завтра, сегодня вечером, через час, может быть, - как знать?
- Почему не сию минуту, дорогой друг? Если Фортуна в нашем
распоряжении, зачем нам попусту терять время?
- Не будем его терять!
- Что же мы должны предпринять?
- Позовите Фортуну, и вы увидите, как она войдет.
- Правда?
- Честное слово!
- Она здесь?
- За дверью.
- Ах, любезнейший, я так пострадал во время падения, что не смог бы
сам открыть ей дверь. Окажите мне услугу и сделайте это вместо меня.
- С удовольствием.
Карманьоль с самым серьезным видом встал, положил в карман "Семь чудес
любви", приотворил дверь, в которую заглядывала сестра милосердия, и
произнес несколько слов, которые Жибасье не разобрал и принял за
кабалистические заклинания.
После этого Карманьоль с важностью вернулся в комнату.
- Ну что? - полюбопытствовал Жибасье.
- Готово, ваша честь, - отвечал Карманьоль, садясь на место.
- Вы вызвали Фортуну?
- Сейчас явится собственной персоной.
- Как жаль, что я не могу выйти ей навстречу!
- Фортуна непритязательна, не стоит ради нее беспокоиться.
- Итак, мы будем ждать ее... терпеливо, - сказал Жибасье и, увидев,
как серьезен Карманьоль, решил, что его собеседник оставил шутки.
- Вам не придется долго ждать: я узнаю ее поступь.
- Ого! Кажется, она в ботфортах!
- Все дело в том, что ей пришлось немало пройти, прежде чем она
добралась до вас...
В это мгновение дверь распахнулась и Жибасье увидел г-на Жакаля в
дорожном костюме, то есть в полонезе и сапогах на меху.
Жибасье взглянул на Карманьоля с таким видом, будто хотел сказать:
"А-а, так вот кого ты называешь Фортуной?!"
Карманьоль понял его взгляд: он проговорил с уверенностью, заставившей
Жибасье почувствовать сомнение:
- Она самая! Фортуна!
Господин Жакаль знаком приказал Карманьолю удалиться, и Карманьоль,
повинуясь этому жесту, отступил к двери, выразительно подмигнув своему
компаньону.
Оставшись с Жибасье один на один, г-н Жакаль огляделся, желая
убедиться, что в комнате никого, кроме каторжника, нет, потом взял стул, сел
у изголовья больного и повел с ним разговор.
- Вы, несомненно, были готовы к моему визиту, дорогой господин
Жибасье?
- Отрицать это было бы наглой ложью, добрейший господин Жакаль;
кстати, вы мне обещали прийти, а когда вы что-то обещаете, то своего слова,
я знаю, не забываете.
- Забыть о друге было бы преступлением, - наставительно произнес г-н
Жакаль.
Жибасье ничего не ответил, только поклонился в знак согласия.
Было очевидно, что он опасается г-на Жакаля и держится настороже.
А г-н Жакаль с отеческим видом, который он так умело на себя напускал,
когда надо было исповедать или обольстить кого-то из своей, как он говорил,
клиентуры, продолжал:
- Как вы себя сейчас чувствуете?
- Спасибо; плохо.
- Разве мои приказания не исполнены и за вами был не такой уход, как я
просил?
- Напротив, я могу только похвастаться тем, что меня здесь окружает, и
прежде всего вы, добрейший господин Жакаль.
- Вам есть чем похвастаться: вы находитесь в отдельной сухой палате, в
теплой постели после сырого нездорового колодца... И вы, неблагодарный, еще
жалуетесь на Фортуну!
- Вот мы и дошли до главного! - заметил Жибасье.
- Ах, дорогой господин Жибасье, - продолжал начальник полиции, - что
же нужно сделать, чтобы доказать вам свою дружбу?
- Господин Жакаль, - отвечал Жибасье, - я был бы недостоин интереса,
который вы ко мне проявляете, если бы сейчас же не пояснил смысла моих слов.
- Слушаю вас, - проговорил г-н Жакаль, с шумом и наслаждением втягивая
изрядную понюшку табаку.
- Когда я сказал, что чувствую себя плохо, я отлично понимал, что я
хотел этим сказать.
- Объясните же и мне вашу мысль.
- Я прекрасно себя чувствую в настоящую минуту, добрейший господин
Жакаль.
- Чего же вам надо еще?
- Я бы хотел немножко уверенности в будущем.
- Эх, дорогой мой Жибасье! Кто может быть уверен в будущем!.. Только
что пролетевший миг нам уже не принадлежит; точно так же мы не властны и над
грядущим мгновением.
- Не скрою, что именно это грядущее мгновение меня и беспокоит.
- Чего вы боитесь?
- Сейчас я нахожусь в таком месте, что лучше и желать невозможно... По
сравнению с тем, откуда я недавно прибыл, это место - рай на земле! Но вы
знаете мой тяжелый характер...
- Скажите лучше, что вы привередливы.
- Ну, привередлив, если вам так угодно. До такой степени привередлив,
что едва только смогу двигаться, как сейчас же захочу отсюда выйти.
- И что же?
- Да я боюсь, что как только эта фантазия придет мне в голову,
какое-нибудь неожиданное препятствие вынудит меня здесь остаться, а то и
чья-нибудь злая воля заставит меня отправиться совсем в другое место.
- Могу вам на это ответить, что, раз вам здесь нравится, лучше пока
тут и оставайтесь. Но я знаю, как вы переменчивы, и не стану оспаривать ваши
вкусы. Как видите, я с вами говорю откровенно.
- Ах, добрейший господин Жакаль! Вы представить себе не можете, с
каким интересом я вас слушаю.
- В таком случае, позвольте сказать вам следующее: вы свободны,
дорогой господин Жибасье.
- Как вы сказали? - приподнимаясь на локте, переспросил Жибасье.
- Свободны, как птица в воздухе, как рыба в воде, как женатый человек,
у которого умерла жена!
- Господин Жакаль!
- Вы свободны, как ветер, как облако, как все, что свободно!
Жибасье покачал головой.
- Как?! - вскричал г-н Жакаль. - Вы и теперь недовольны? Ах, черт
возьми, тяжелый же у вас характер!
- Я свободен? Я свободен? - повторял Жибасье.
- Вы свободны.
- Я хотел бы, однако, узнать...
- Что?
- На каких условиях, добрейший господин Жакаль?
- На каких условиях? -Да.
- Чтобы я диктовал условия вам, дорогой господин Жибасье?..
- Почему бы нет?
- Как я могу возвращать вам свободу за бесценок?!
- Да, это означало бы злоупотреблять положением.
- Торговать независимостью старинного приятеля, которого я знаю уже
двадцать лет! Я, я, Жакаль, до сих пор проявлявший к вам такой интерес, что
в мои намерения входило никогда не терять вас из виду. Ведь когда я целый
месяц не имел о вас сведений, я впал в отчаяние! Я сделал все, чтобы
смягчить ваши многочисленные наказания, я спас вас...
- Вы хотели сказать, что помогли мне выбраться из колодца, дорогой
господин Жакаль?
- ... я приказал позаботиться о вас по-братски, - продолжал
полицейский, пропуская мимо ушей как явную чепуху замечание Жибасье. - Чтобы
я злоупотребил положением - это ваши слова, Жибасье, - положением друга,
попавшего в беду? Ах, Жибасье, Жибасье! Вы меня огорчаете!
Господин Жакаль, вынув из кармана красный платок, поднес его к лицу, но
не затем, чтобы утереть слезы, чей источник, должно быть, давно высох, как
русло Мансана-реса, и громко высморкался.
Слезливый тон, которым г-н Жакаль упрекал Жибасье в неблагодарности,
разжалобил каторжника.
И он отвечал печально, как хороший актер, точно перенимая тон, которым
ему подали реплику:
- Как я могу усомниться в вашей дружбе, добрейший господин Жакаль? Как
мне забыть оказанные вами услуги?.. Если бы я был способен на подобную
неблагодарность, я был бы презренным скептиком без чести и совести, ибо
тогда я отрицал бы вещи самые святые, добродетели самые священные! Нет,
слава Всевышнему, господин Жакаль, в моей душе еще жив божественный росток,
имя которому дружба! Не обвиняйте же меня, не выслушав! И если я у вас
спросил, на каких условиях мне предстоит вновь обрести свободу, поверьте:
это не столько от недоверия к вам, сколько от недоверия к себе.
- Утрите слезы и говорите яснее, дорогой Жибасье.
- Ах, господин Жакаль! Я большой грешник! - продолжал каторжник.
- Разве не сказано в Священном писании, что и самый большой праведник
грешит по семи раз на дню.
- Бывали дни, когда мне приходилось грешить и по четырнадцать раз,
господин Жакаль.
- Значит, вы будете причислены к лику святых только наполовину.
- Это было бы возможно, если бы я только грешил!
- Да, вы допускали ошибки.
- Ну, если бы я допускал только ошибки...
- Вы больший грешник, Жибасье, чем я предполагал.
- Увы!
- Уж не двоеженец ли вы, случайно?
- Кто в этой жизни не двоеженец и даже не многоженец?
- Может быть, вы убили своего отца и женились на собственной матери,
как Эдип?
- Все это может произойти ненароком, господин Жакаль, а доказательство
тому - Эдип не считает себя виновным, ведь вкладывает же господин де Вольтер
в его уста такие слова:
Кровосмешение, отцеубийство - и все ж я добродетелен! ["Эдип", V, 4 -
Перевод Г.Адлера]
- Тогда как вы, - возразил полицейский, - напротив, отнюдь не
добродетельны, хотя не совершали ни отцеубийства, ни кровосмешения...
- Господин Жакаль! Как я вам уже сказал, меня больше беспокоит не
прошлое, а будущее.
- Да с чего, черт побери, вы не доверяете самому себе, дорогой
Жибасье?
- Ну, если вам так угодно это знать, я боюсь злоупотребить свободой,
как только она мне будет возвращена.
- В каком смысле?
- Во всех смыслах, господин Жакаль. - А все-таки?
- Я боюсь быть втянут в какой-нибудь заговор.
- Вот как?.. Дьявольщина! То, что вы говорите, весьма Серьезно.
- Серьезнее некуда.
- Расскажите подробнее...
И г-н Жакаль поудобнее устроился на стуле; это означало, что разговор
затягивается.
XI
МИССИЯ ЖИБАСЬЕ
- Что же вы хотите, добрейший господин Жакаль! - продолжал со вздохом
Жибасье. - Я вышел из того возраста, когда человек тешит себя пустыми
иллюзиями.
- Сколько же вам лет?
- Почти сорок, добрейший господин Жакаль, но я умею при желании так
изменить свое лицо, что мне дают пятьдесят и даже шестьдесят.
- Да, я знаю ваши способности в этом отношении: вы умеете пользоваться
гримом... Ах, вы великий артист, Жибасье, мне это известно, поэтому я и имею
на вас виды.
- Уж не хотите ли вы предложить мне ангажемент, добрейший господин
Жакаль? - осмелился спросить Жибасье с улыбкой, свидетельствовавшей о том,
что он, может быть, и не совсем верно, но угадывает тайную мысль
собеседника.
- Мы еще поговорим об этом, Жибасье. А пока продолжим разговор с того,
на чем остановились, то есть вернемся к вашему возрасту.
- Ну хорошо. Я сказал, что мне скоро сорок лет. Для великих душ это
пора честолюбивых надежд.
- И вы честолюбивы?
- Признаться, да.
- Вы хотели бы составить себе состояние?
- О, не ради себя...
- Занять значительное место в государстве?
- Служба на благо отечества всегда была моим самым горячим желанием.
- Вы занимались правом, Жибасье. А ведь это открывает любые двери.
- Верно, однако, к несчастью, я этим не воспользовался.
- Это непростительно со стороны человека, который знает уголовный
кодекс, как вы, то есть досконально.
- И не только наш кодекс, добрейший мой господин Жакаль, но и кодексы
всех стран.
- А когда вы учились?
- В часы досуга, которые мне предоставило правительство.
- И в результате ваших занятий...
- ... я пришел к выводу, что во Франции необходимы большие реформы.
- Да, например, отмена смертной казни.
- Леопольд Тосканский, философствующий герцог, отменил ее в своем
государстве.
- Верно; а на другой день сын убил отца: преступление неслыханное за
последние четверть века.
- Но я изучал не только это.
- Да, вы также изучали финансы.
- С особым усердием. И вот по возвращении я застал финансы Франции в
плачевном состоянии. Не пройдет и двух лет, как долг достигнет баснословной
цифры!
- Ах, и не говорите, дорогой господин Жибасье.
- У меня прямо сердце разрывается, как подумаю об этом, однако...
- Что?
- Если бы спросили меня, государственная казна была бы полна, а не
пуста.
- А мне, напротив, казалось, дорогой господин Жибасье, что, когда один
негоциант доверил вам свою кассу, он вскоре застал ее, наоборот, пустой, а
не полной.
- Добрейший господин Жакаль! Можно быть весьма плохим кассиром, но
отличным спекулятором.
- Вернемся к государственной казне, дорогой господин Жибасье.
- Хорошо. Итак, я знаю средство против мучительной болезни, которая ее
опустошает. Я знаю, как вырвать этого червя, гложущего все народы и
называемого Бюджетом; я знаю, как отвести от правительства народный гнев,
подобный грозовой туче.
- Какое же это средство, мудрейший Жибасье?
- Не смею сказать.
- Сменить кабинет министров, не так ли?
- Нет, сменить образ правления.
- О, его величество был бы рад, если бы услышал ваши слова, - заметил
г-н Жакаль.
- Да, а на следующий день после того, как я выражу свое мнение
открыто, что и подобает честному человеку, меня тайно арестуют, станут
рыться в моей корреспонденции, запустят руку в мою личную жизнь.
- Ба! - воскликнул г-н Жакаль.
- Все так и будет. Именно поэтому я никогда не буду участвовать ни в
каком заговоре... Однако...
- Ни в каком заговоре, дорогой господин Жибасье? - переспросил г-н
Жакаль, приподняв очки и пристально взглянув на каторжника.
- Нет... Однако могу похвастаться: я получал блестящие предложения!
- Вы не договариваете, Жибасье.
- Мне хотелось бы, чтобы мы друг друга поняли.
- Не компрометируя один другого, верно?
- Вот, именно.
- Хорошо, но давайте поговорим. У нас есть время... Пока есть!
- Вы торопитесь?
- Отчасти.
- Надеюсь, не я вас задерживаю?
- Наоборот, именно из-за вас я здесь. Итак, продолжайте.
- На чем мы остановились?
- Вы остановились на вашем втором "однако".
- Однако, сказал я, мне страшно, что когда я освобожусь...
- Когда вы освободитесь?..
- Я ведь давно отвык от свободы, понимаете?
- И вы боитесь злоупотребить своей свободой?
- Совершенно точно... Итак, представьте, что я увлекся, ведь я человек
увлекающийся...
- Знаю, Жибасье, в отличие от господина де Талейрана, вы поддаетесь
первому побуждению, а оно дурно.
- Хорошо. Вообразите: я вступаю в один из заговоров, замышляемых
вокруг трона старого короля, - и что произойдет? Я окажусь меж двух огней:
держать язык за зубами и рисковать головой или донести на сообщников и
рисковать честью!
Господин Жакаль не сводил взгляда с губ Жибасье, словно вытягивая из
него каждое слово.
- Стало быть, дорогой Жибасье, вы упрямо сомневаетесь в своем будущем?
- Ах, добрейший господин Жакаль! - продолжал настаивать каторжник
(опасаясь, что сболтнул лишнее, он попытался отступить). - Если бы вы хоть
на четверть питали ко мне те же дружеские чувства, какие испытываю к вам я,
знаете, что бы вы сделали?
- Говорите, Жибасье. И если это в моей власти, я готов исполнить вашу
просьбу. Это так же верно, как то, что сейчас над нами светит солнце!
Возможно, г-н Жакаль употребил это выражение по привычке.
Справедливости ради отметим, что в эту минуту солнце светило над
Сандвичевыми островами.
Жибасье отвел взгляд от окна, и в его глазах мелькнула красноречивая
насмешка: как раз в то время, как г-н Жакаль вздумал призвать солнце в
свидетели, его на месте-то и не оказалось! Но он сделал вид, что не заметил
этого и принимает призыв инспектора всерьез.
- Ну что же, - проговорил Жибасье, - раз вы расположены сделать что-то
ради меня, устройте так, чтобы я отправился в путешествие, добрейший
господин Жакаль.
Я буду чувствовать себя не в своей тарелке до тех пор, пока не оставлю
пределов Франции.
- Куда бы вы хотели отправиться, дорогой господин Жибасье?
- Куда угодно, только не на юг.
- Неужели вы не любите Тулона?
- И не на запад.
- Да, это из-за Бреста и Рошфора... В таком случае, наметьте свой
маршрут.
- Я бы предпочел поехать в Германию... Представляете, я до сих пор не
знаю Германии!
- Это означает, что вас там тоже не знают. Я заранее предвижу выгоды
путешествия по этим нетронутым местам.
- Да, можно заняться исследованием местности.
- Вот именно!
- Я с особым удовольствием занялся бы исследованием... старой
Германии.
- Вы говорите о старинных немецких замках?
- О Германии бургграфов, колдунов, Карла Великого, - словом, о
Germania mater [Германия-мать (лат.)].
- Значит, вы будете рады отправиться с заданием на берега Рейна?
- В тот день как я получу такое задание, исполнятся все мои мечты!
- Вы говорите искренне?
- Это так же верно, как то, что солнце сейчас над нами не светит,
добрейший господин Жакаль!
На сей раз в окно выглянул г-н Жакаль и, видя, что его собеседник
призывал в свидетели отсутствовавшее светило, отнесся к утверждениям Жибасье
с доверием.
- Я вам верю, - сказал г-н Жакаль, - и сейчас я вам это докажу.
Жибасье обратился в слух.
- Итак, вы говорите, дорогой Жибасье, что пределом ваших мечтаний было
бы поручение на берега Рейна?
- Я так сказал и от своих слов не отказываюсь.
- Ну что же, ничего невозможного в этом нет.
- Ах, добрейший мой господин Жакаль!
- Только вот пока не могу вам сказать, по эту или по ту сторону Рейна
вы отправитесь.
- С той минуты как я окажусь под вашим непосредственным
покровительством... впрочем, не стану от вас скрывать: я бы предпочел...
- Вы мне не доверяете, Жибасье?
- Да нет! Ведь у вас нет причин меня обманывать...
- Никаких! Я вас знаю.
- ... и тратить на меня свое драгоценное время, если вам нечего мне
сказать.
- Я никогда попусту не трачу свое время, Жибасье. И если вы видите
меня в дорожном костюме готовым к отъезду, а я не уезжаю, значит, я делаю
или для меня делают за время этой отсрочки нечто очень важное.
- И это имеет отношение ко мне? - спросил Жибасье с некоторым
беспокойством.
- Я не скажу нет. Я питаю к вам слабость, дорогой Жибасье, и, с тех
пор как я снова вас нашел, меня занимает лишь одно: что с вами можно
сделать.
- Господин Жакаль! Со мной много чего можно сделать.
- Знаю. Но у каждого человека есть призвание. Вы, Жибасье, небольшого
роста, но довольно крепко сложены.
- Я зарабатывал по десяти франков в день как натурщик.
- Вот видите! Кроме того, вы сангвиник, у вас энергичный характер.
- Слишком энергичный! Отсюда все мои несчастья.
- Это потому, что вы свернули со своего пути: избери вы другую дорогу,
вы достигли бы своей цели.
- Я бы достиг даже большего, господин Жакаль.
- Ну вот! И я так думаю. Позвольте же вам сказать, что из таких, как
вы, получаются великие полководцы, Жибасье. Меня давно удивляет, почему вы
не военный.
- Я удивлен этим не меньше вас, господин Жакаль.
- Что вы скажете, если я исправлю эту несправедливость судьбы?
- Ничего не могу на это сказать, господин Жакаль, пока не узнаю, каким
образом вы собираетесь это исправлять.
- А что если я сделаю из вас генерала!
- Генерала?
- Да, бригадного генерала.
- Какой же бригадой я буду иметь честь командовать, господин Жакаль?
- Бригадой сыскной службы, дорогой Жибасье.
- Иными словами, вы мне предлагаете стать просто-напросто фискалом?
- Да, просто-напросто!
- И я должен отказаться от своей индивидуальности?
- Отечество ждет от вас этой жертвы.
-
...Поділитися у соцмережах