Жанр: Электронное издание
Mogikan1
...самодовольным видом.
- Понимаю, - улыбнулся Сальватор, - не для тех, кто "нашел женщину"!
- Нет, тут случай исключительный: женщины в этом деле не было, -
возразил полицейский.
- Кто же был? Видите ли, дорогой господин Жакаль, когда ваш знакомый
молодой человек, красивый, богатый, довольный жизнью, вдруг исчезает,
недурно бы узнать, что с ним сталось.
- Это вполне справедливо, тем более что я могу вам сказать все или
почти все.
- Ваше "почти" очень похоже на мысленную оговорку! Уж не довелось ли
вам, случайно, тоже нести кисть балдахина в этой знаменитой процессии
Сент-Ашёля?
- Нет, черт возьми! - вскричал г-н Жакаль, - я боюсь иезуитов. Я их
защищаю - услуга за услугу; я им даже иногда повинуюсь, но не люблю их. Я
сказал "почти", потому что в нашей профессии не всегда можно говорить все
что знаешь.
- Ну и потом, иногда случается, что человек знает не все, - со
свойственной ему лукавой усмешкой заметил Сальватор.
- Ну так слушайте: я скажу вам то, что знаю, - сказал г-н Жакаль,
глядя поверх очков на Сальватора, - а потом вы скажете мне то, чего я не
знаю.
- Договорились!
- Так вот: глава семьи маркиз Шарль Эмманюэль де Вальженез, пэр
Франции и владелец огромного состояния, унаследованного им от дяди по
материнской линии, никогда не хотел жениться, а приверженность господина
Эмманюэля де Вальженеза к холостой жизни объяснялась существованием
красивого молодого человека по имени господин Конрад, которого завсегдатаи
дома, друзья маркиза, а потом и малознакомые стали постепенно называть
господином Конрадом де Вальженезом.
- Разве это не его имя?
- Не совсем: красивый молодой человек был плодом любви, грехом
молодости; маркиз так любил господина Конрада, что во всем полагался на его
мнение.
- Как же могло произойти, дорогой господин Жакаль, что при такой любви
к нему маркиз оставил все состояние брату, племяннику, племянницам, а
красивый молодой человек умер, как я слышал, в нищете?
- О, это как раз объясняется тем, что отец слишком сильно его любил!
Знаете пословицу: "Во всем нужна мера"?
- Да, мне в самом деле казалось, что бедный маркиз - а он умер
внезапно, не так ли? - заметил Сальватор, - очень любил молодого человека.
На сей раз г-н Жакаль взглянул на Сальватора из-под очков.
- Он до такой степени его любил, сударь мой, - продолжал
полицейский, - что эта чрезмерная, как я уже сказал, любовь и явилась
причиной того, что молодой человек разорился.
- Расскажите об этом поподробнее.
- Есть два способа усыновить или удочерить незаконнорожденного
ребенка. Способ первый очень прост - официально объявить себя отцом во время
регистрации ребенка в мэрии; если по какой-либо причине эта формальность не
была исполнена, она может быть заменена актом о признании, подписанным в
присутствии нотариуса; правда, в этом случае отец хотя и дает ребенку свое
имя, но может оставить ему только пятую часть состояния. Способ второй: в
день своего пятидесятилетия человек приглашает нотариуса и усыновляет
ребенка, потому что закон разрешает усыновление людям не моложе пятидесяти
лет; тогда отец может дать приемному сыну не только имя, но и все состояние.
Этому второму способу и отдал предпочтение господин де Вальженез. И вот в
день своего пятидесятилетия он пригласил нотариуса, заперся с ним в кабинете
и составил акт об усыновлении. Но в ту минуту, как он взялся за перо, чтобы
его подписать, маркиза де Вальженеза по воле рока хватил апоплексический
удар!
- В ту минуту как он взялся за перо, чтобы подписать, или когда он
положил перо, подписав бумагу? - уточнил Сальватор.
На сей раз г-н Жакаль совсем снял очки и пристально взглянул на
Сальватора.
- Клянусь честью, господин Сальватор, - отвечал он, - если вы это
знаете, значит, вам известно больше, чем мне и всему свету. Был уже подписан
акт или маркиз должен был его подписать? "That is the question!" ["Вот в чем
вопрос!" - У.Шекспир, "Гамлет", III, 1], как сказал Гамлет. А маркиз так
ничего и не сказал, по той весьма основательной причине, что хотя он и
прожил еще три дня после этого несчастного случая, но так и не приходил в
себя.
- Господин Жакаль! Вот так, с глазу на глаз, скажите положа руку на
сердце, что вы об этом думаете?
- Я думаю, - отвечал полицейский, ловко уклоняясь от ответа, - что
семейство, пожалуй, слишком сурово обошлось с бедным господином Конрадом.
- Сурово? Ба! Если акт не был подписан - во всяком случае, так
утверждал нотариус, - то как, по-вашему, следовало относиться к
незаконнорожденному? - спросил Сальватор.
- Было общеизвестно, что этот незаконнорожденный - сын маркиза
Эмманюэля, - осмелился ввернуть г-н Жакаль.
- Да, но если бы семейство признало этот факт, пришлось бы отдать
молодому человеку самое малое пятую часть того состояния, которое досталось
бы ему по праву, будь он усыновлен; а эта пятая часть составляла что-то
около двух миллионов!.. Выгоднее было все отрицать, самим наследовать и
место в Палате пэров, и титул, и состояние, а незаконнорожденного - гнать!
Ведь так они и сделали, не правда ли, господин Жакаль? И выгнали
незаконнорожденного сына маркиза, верно?
- Который в конечном счете ушел очень достойно, оставив и своих
лошадей в конюшнях, и экипажи в каретных сараях, и банковские билеты в
секретере, - подхватил полицейский. - Даже его недруги признали, что он взял
только две тысячи франков, принадлежавшие лично ему: он выиграл их накануне
в экарте.
- Дьявольщина! - вскричал Сальватор. - Молодой человек, привыкший жить
на широкую ногу так, как господин Конрад, недалеко уйдет с двумя тысячами
франков!
- Вот тут вы ошибаетесь, сударь мой, - заметил полицейский. - Полиция,
заботящаяся об обществе, приглядывает за такими вот разорившимися отпрысками
знатных фамилий; на две тысячи франков он жил больше года, испробовав все
возможности честно зарабатывать на жизнь, давая уроки музыки, рисования,
английского и немецкого языков, - он был очень образован, бедняга! - но ему
не повезло: он нигде не нашел работы; нужда толкнула его на крайность, и
однажды, видя, что не может сам заработать на пропитание и ему остается лишь
пойти на содержание к богатой женщине, стать сутенером или мошенником, он
решил покончить с жизнью, купил у Лепажа пистолет - продавец потом признал
этот пистолет - и отправился в последний раз пройтись по Тюильрийскому саду,
Елисейским полям и в Булонский лес, чтобы проститься с бывшими приятелями и
любовницами. Потом он пошел по улице Сент-Оноре, зашел в церковь святого
Рока, помолился и оттуда вернулся в свою скромную комнатушку на улице
Бюффон.
- Что же он сделал, когда вернулся к себе?
- Бог мой! Да то же, что только что сделали Коломбан и Кармелита.
Написал длинное письмо, но не друзьям - их у него не было или, вернее, не
осталось с тех пор, как дядя и его дети выгнали молодого человека из
особняка на Паромной улице, - а полицейскому комиссару своего квартала. В
этом письме он рассказал обо всем, что пережил за последние пятнадцать
месяцев, о том, какую борьбу ему пришлось выдержать, о том, что не может
больше так жить, о том, что принял решение пустить себе пулю в лоб, чтобы
остаться честным человеком. После чего он лег, зажег свечу, прочел несколько
страниц из "Новой Элоизы" о самоубийстве и застрелился.
- Ну, господин Жакаль, вы ходячая газета! - сказал Сальватор.
- О, в том, что я рассказываю вам обо всех этих подробностях, -
отвечал полицейский, - особой заслуги нет: расследование самоубийств входит
в мою специальность, и я составлял протокол о гибели господина Конрада.
- Неужели? -Да.
- Значит, именно вам, дорогой господин Жакаль, этот молодой человек
обязан последними услугами, оказанными ему после самоубийства, а также
констатацией смерти?
- Установить факт смерти оказалось делом несложным: из пистолета был
произведен выстрел в упор, половину черепа снесло, а то, что осталось -
обгорело. Таким образом, смерть пришлось констатировать, основываясь скорее
на письме, чем на опознании трупа, изуродованного до неузнаваемости.
- Я полагаю, Вальженезов оповестили о том, что произошло?
- Я лично отправился к ним с этим известием и копией протокола.
- Очевидно, и известие и протокол произвели на них сильное
впечатление?
- Да, сударь мой, сильное: они очень обрадовались.
- Понимаю, само существование этого молодого человека их беспокоило!
- Они попросили меня позаботиться о похоронах, вручили пятьсот
франков, чтобы все было сделано в лучшем виде...
- Ах, какие благородные родственники!
- ... и сказали, чтобы я принес им копию протокола о захоронении, как
до этого вручил им копию протокола о самоубийстве.
- Что вы, надеюсь, и исполнили, господин Жакаль?
- Могу сказать, что все сделал по совести: проводил катафалк на
кладбище Пер-Лашез, приказал на моих глазах опустить гроб в землю, купленную
навечно, и положить на могиле камень, на котором написано только одно слово:
"Конрад". Потом я сходил к господину маркизу де Вальженезу и сказал, что он
может быть спокоен до второго пришествия: вероятно, с племянником он теперь
увидится только в Иосафатовой долине.
- И в этой уверенности все семейство пребывает по сию пору, считая
себя в полной безопасности? - уточнил Сальватор.
- А чего им бояться?
- Э-э, на свете случаются удивительные вещи!
- Да что может случиться?
- Дорогой господин Жакаль, мы уже в Ба-Мёдоне; будьте добры остановить
карету.
Господин Жакаль подергал за шнур, подавая кучеру знак остановиться.
Кучер натянул вожжи.
Сальватор распахнул дверцу и вышел.
- Прошу прощения, - заметил г-н Жакаль, - вы не ответили...
- Что вы хотите узнать?
- Я спросил: "Что может случиться?"
- По поводу Конрада?
- Да.
- Что ж, господин Жакаль, может так случиться, что Конрад не умер и,
следовательно, ему незачем ждать второго пришествия - господин маркиз де
Вальженез может встретить его не только в Иосафатовой долине... Прощайте,
дорогой господин Жакаль!
Сальватор захлопнул дверцу, оставив полицейского в таком
замешательстве, что должен был сам приказать кучеру:
- На Иерусалимскую улицу!
LXXVII
СОБРАТЬЯ-СОПЕРНИКИ
В то время как г-н Жакаль собирался с мыслями, нюхая табак, и пытался
разгадать загадку, которую задал ему на прощание Сальватор, а лошади снова
скакали крупной рысью к Парижу, Сальватор отправился за Жаном Робером в дом
умершего.
Как раз в эту минуту Кармелита начала понемногу приходить в себя, и три
подруги, не отходившие от нее ни на шаг, исполнили печальную необходимость:
сообщили ей роковое известие.
Доминик четверть часа назад уехал в Пангоэль, увозя с собой тело
Коломбана.
Людовик оставил точное предписание, как ухаживать за Кармелитой, и
отправился домой на улицу Нотр-Дам-де-Шан, пообещав навестить больную на
следующий день.
Жан Робер поджидал Сальватора, чтобы вместе с ним поехать в Париж.
Последуем за тем из персонажей, которому в этот день еще предстоят
приключения, то есть за Людовиком, а к остальным вернемся позднее.
Чувствуя некоторую тяжесть в голове после бессонной ночи, Людовик решил
пройтись до Парижа пешком.
Путь от Ба-Мёдона до улицы Нотр-Дам-де-Шан лежал через Ванвр.
И вот Людовик не спеша шел по деревне, как вдруг перед домом, куда
несколько раньше мы сопровождали одного из наших героев, он увидел толпу:
человек пятьдесят мужчин, женщин, детей; стоя на коленях, они молились со
слезами на глазах и просили у Господа чуда: вернуть жизнь добрейшему,
честнейшему, добродетельнейшему г-ну Жерару, которого по возвращении из
Бельвю пришел причастить кюре из Ба-Мёд она.
Такое увидишь не часто; Людовик остановился и обратился к безутешным
крестьянам с вопросом:
- Кого вы оплакиваете, друзья мои?
- Увы, мы оплакиваем нашего благодетеля, - отвечал один из них.
Людовик вспомнил, что из Ванвра действительно приходили за аббатом
Домиником, чтобы он принял исповедь умирающего.
- А, вы, верно, плачете по господину Жерару?
- Да! Он друг всех несчастных, благодетель всех бедняков!
- Он умер? - спросил Людовик.
- Нет еще. Но после разговора с монахом этот достойный человек
почувствовал такую слабость, что послал за святыми дарами, и сейчас господин
мёдонский кюре его причащает.
- Увы, это так! - хором подхватили крестьяне, еще громче рыдая и охая.
Людовик под маской скептика скрывал почти женскую чувствительность.
Слезы его тронули, и он сам был готов расплакаться.
- Сколько лет больному? - спросил он.
- Не больше пятидесяти, - ответил один из крестьян.
- Зачем милосердный Господь забирает его у нас так рано, а стольких
злодеев оставляет на земле! - подхватил другой.
- Да, пятьдесят лет, в самом деле, не тот возраст, когда умирают,
особенно если человека так оплакивают, как господина Жерара.
Немного подумав, он продолжал:
- Можно увидеть больного?
- Уж вы, случаем, не врач ли? - хором спросили все присутствующие.
- Да, - просто ответил Людовик.
- Врач из Парижа? Людовик улыбнулся:
- Врач из Парижа.
- Ступайте скорее, сударь! - поторопил его какой-то старик.
- Вас само Небо посылает! - воскликнула одна из женщин.
Жители деревни окружили его плотной толпой: одни - уговаривая, другие -
подталкивая к двери; они почти внесли его в дом.
Люди стояли не только на улице; много народу набилось в коридор, на
лестницу, в переднюю и даже в спальню г-на Жерара.
Но при словах: "Врач из Парижа! Это врач из Парижа!" - все
расступились, пропуская Людовика.
Умирающий только что причастился; зазвенел колокольчик - это означало,
что святое таинство завершено.
Как ни мало Людовик верил в Бога, он вместе со всеми поклонился
выходившему от больного святому отцу. Впереди священника шли церковный
сторож и мальчики из хора, за ними толпой двигались те, что в благочестивом
порыве пришли помолиться вместе с кюре за умирающего.
Когда Людовик снова поднял голову, он увидел, что в комнате остались
только г-н Жерар и старый доктор.
Больной лежал без чувств; казалось, он, уже не дышит. Деревенский
врач - господин пятидесяти лет с седыми волосами и усами, с орденом
Почетного легиона в петлице - склонился над пациентом и, казалось, с
интересом следил за тем, как смерть все явственнее накладывает отпечаток на
лицо умирающего.
Врач перевел взгляд на Людовика; они некоторое время разглядывали друг
друга, соображая, с кем имеют дело, но это не дало результатов. Тогда
Людовик выступил вперед и вежливо, как и положено молодому человеку,
обращающемуся к господину вдвое старше его самого, спросил:
- Сударь, вы брат больного?
- Нет, сударь, - возразил седоусый господин, продолжая разглядывать
Людовика, - я его врач. А вы?
- Я, сударь, имею честь быть вашим собратом, - с поклоном отвечал
Людовик.
Деревенский доктор слегка нахмурился и подхватил:
- Насколько двадцатипятилетний юноша может быть собратом человека,
который десять лет жизни провел на поле боя и пятнадцать лет у постели
больных.
- Прошу прощения, сударь! Я имею честь говорить с господином Пилуа, не
так ли? - спросил Людовик.
Врач выпрямился.
- Кто вам сказал, как меня зовут? - спросил он.
- Я узнал ваше имя случайно, - сказал Людовик, - и притом вас очень
хвалили, сударь! Так уж вышло, что я оказался в Ба-Мёдоне в доме двух
несчастных молодых людей, пытавшихся отравиться. Я сейчас же потребовал
пригласить другого доктора; мне назвали вас, я послал за вами, но у вас дома
сказали, что вы отправились к господину Жерару.
- А что с вашими больными? - несколько мягче спросил военный хирург,
покоренный вежливостью молодого человека.
- Девушку мне удалось спасти, сударь, - ответил Людовик, - если бы вы
оказались рядом, мы, возможно, спасли бы обоих.
- Вы, стало быть, случайно оказались в этих местах и, узнав, что в
этом доме находится больной, вошли? - продолжал г-н Пилуа.
- Зная, что вы у больного, сударь, я ни за что не позволил бы себе
подобную бестактность. Но славные люди, что рыдают возле дома, почти силой
заставили меня войти. В страдании человек теряет голову, как вам известно,
сударь. Простите их, а вместе с ними и меня.
- Но мне не за что прощать ни их, ни вас, сударь. Добро пожаловать.
Одна голова хорошо, а две лучше. К несчастью, здесь все головы на свете
будут бессильны. - И еще тише прибавил: - Больной обречен!
Но, несмотря на то что он говорил едва слышно, умирающий разобрал слова
добрейшего г-на Пилуа и застонал.
- Тише! - сказал Людовик.
- Почему тише? - спросил хирург.
- Потому что слух угасает в последнюю очередь: больной нас слышал.
Господин Пилуа с сомнением покачал головой.
- Так вы полагаете, надежды нет? - спросил Людовик, наклонившись к
самому уху г-на Пилуа.
- Ему осталось не более двух часов, - отозвался хирург. Людовик
коснулся рукава г-на Пилуа и обратил его внимание на то, что больной стал
метаться в постели.
Господин Пилуа кивнул, и это означало: "Напрасно он шевелится, все
равно ему конец!"
Потом хирург решил продолжить эту пантомиму словами и заговорил:
- Сегодня утром у меня еще была надежда, что он протянет дня два. Но
какой-то дурак вбил ему в голову, что необходимо исповедаться, а это было
совершенно ни к чему, ведь я его знаю с тех пор, как он живет в Ванвре, -
этот человек безупречно добродетельный! Три часа он проговорил с каким-то
монахом, и вот, пожалуйста, полюбуйтесь, в каком состоянии я получил этого
святого человека после их разговора! Ох, уж эти священники, монахи,
скуфейники, иезуиты! - пробормотал старый солдат. - И подумать только, что
всем этим удовольствием мы обязаны императору!
- Чем болен господин Жерар? - перебил его Людовик.
- Да обычная болезнь, черт подери! - отвечал г-н Пилуа, пожав плечами,
как будто люди на свете болели и умирали от одной-единственной напасти.
Слова "обычная болезнь" заставили Людовика улыбнуться: он понял, что
перед ним ученик доктора Бруссе, без раздумий применяющий ко всем подряд
теорию великого учителя.
Однако улыбка сошла с его лица, когда он подумал, что человек, которому
Бог дает жизнь на такой короткий срок, а отнимает навечно, попадает порой в
руки невежды или, что еще хуже, фанатика. Людовик едва заметно пожал плечами
и бросил на старого хирурга подозрительный взгляд.
- Под "обычной болезнью" вы, очевидно, подразумеваете гастрит? -
спросил он.
- Ну, конечно! - отвечал хирург. - Ошибиться невозможно, черт побери!
Да вы сами посмотрите!
Получив разрешение собрата, Людовик подошел к постели.
Казалось, больной пребывал в состоянии прострации. Дыхание его было
шумным, прерывистым, как при удушье. Когда он с трудом втягивал воздух, его
грудь высоко вздымалась, словно в предсмертном хрипе.
Людовик внимательно разглядывал его лицо, изучая каждую черту в
отдельности.
Больной был бледен, его кожа приобрела желтоватый оттенок; руки и ноги
были влажны и похолодели; липкий пот покрывал все лицо, выступая капельками
у корней волос.
По этим внешним признакам Людовик понял: г-н Жерар болен не на шутку,
однако его состояние не безнадежно, как утверждал старый хирург.
- Вы сильно страдаете, сударь? - спросил Людовик.
Этот вопрос, произнесенный незнакомым голосом, казалось, вернул
умирающему утраченную надежду; г-н Жерар открыл глаза и повернул голову к
говорящему.
Молодого врача поразило, что у тяжелобольного человека такое живое
выражение глаз; хотя он выглядел совершенно обессилевшим, белки его
пожелтели, черты исказились, лицо казалось мертвым, но глаза, вернее,
зрачки, жили на застывшем, словно маска, лице. В этом взгляде была еще сила
и жизнь.
- Покажите, пожалуйста, язык, - попросил Людовик.
Господин Жерар высунул язык, обложенный, распухший, покрытый
желтоватым, в иных местах с прозеленью налетом. Но он не был заострен, как у
змеи, его кончик не был кроваво-красным, а края - красными, как это бывает
при гастритах.
До этого времени Людовик сомневался; теперь его сомнения окончательно
рассеялись.
Он невольно, почти автоматически перевел взгляд с больного на хирурга,
и в выражении этого взгляда невозможно было ошибиться.
Он словно спрашивал: "Ну, и где же здесь гастрит?"
Старый хирург был до такой степени самонадеян, что не хотел замечать
взгляда Людовика; он и бровью не повел.
Хладнокровие коллеги, который был старше и, следовательно, опытнее его
самого, заставило Людовика усомниться в своей правоте.
Ему оставалось лишь осмотреть больного.
Он приподнял одеяло, оголил исхудавшую грудь больного, прижал к ней
руку и надавил сначала легко, потом все сильнее и сильнее.
Видя, что г-н Жерар не выказывает признаков неудовольствия, он спросил:
- Так не беспокоит?
- Нет, - слабым голосом ответил г-н Жерар.
- Как?! Неужели не больно, когда я нажимаю вот так? - продолжал
настаивать Людовик.
- Дышать трудно, но боли я не чувствую. Людовик снова посмотрел на
коллегу, будто опять спрашивая: "Вы видите, что это не гастрит?"
Старый хирург, как и в первый раз, казалось, не понял, что хочет
сказать Людовик.
Молодой доктор улыбнулся.
Теперь он был убежден, что г-на Жерара лечили от того, чем он не болел.
Что же за болезнь была у г-на Жерара?
Людовик скрестил руки на груди и пристально посмотрел на больного,
опустил голову и в задумчивости перевел взгляд на подушку; под ней он увидел
не только платок, которым больной отирал пот с лица, но и другой, куда он
отхаркивался.
Этот платок был весь в пятнах ржавого цвета из-за кровянистой мокроты.
Теперь Людовик знал, какая болезнь у г-на Жерара.
Он снова приподнял одеяло, но теперь не стал нажимать рукой на желудок,
а приложился ухом к груди больного, к величайшему недоумению старого
хирурга, еще незнакомого с этим новым методом обследования; на его лице было
написано удивление и любопытство, он будто спрашивал: "Какого черта вы там
услышали, дорогой коллега?"
Теперь уже Людовик не замечал пантомимы хирурга. Похоже, его
удовлетворили хрипы, которые он услышал в груди больного: он поднял голову с
торжествующим видом.
С этой минуты он, несомненно, знал, как относиться к состоянию больного
и с какой болезнью он имеет дело. Оставалось пощупать пульс. Он попросил
г-на Жерара дать ему свою руку; больной автоматически повиновался.
Пульс был хорошего наполнения, прекрасно прощупывался, но был
учащенный - иными словами, больше ста ударов в минуту и немного неровный.
Так Людовик и предполагал, вернее сказать, на это он и надеялся.
Осмотр был окончен. Итак, молодой доктор закончил тем, с чего следовало
бы начать. Но, подобно человеку, который прибегает на берег реки, откуда
кричали: "На помощь!" - он прежде всего прыгнул в воду.
Он обернулся к г-ну Пилуа и спросил, как давно занемог г-н Жерар, как
развивалась болезнь, чем она была вызвана.
Старый доктор рассказал о том, как г-н Жерар бросился в пруд, спасая
тонувшего ребенка, и о роковых последствиях этого поступка для самого
спасителя; он ответил на все вопросы коллеги, а когда кончил, насмешливо
спросил:
- Ну, и что скажете?
- Честь имею поблагодарить вас, сударь, за то, что вы любезно ответили
на мои вопросы: теперь я знаю то, что хотел узнать.
- Что же вы знаете?
- Знаю, чем болен господин Жерар, - отвечал Людовик.
- Тут много мудрости не надо, я же с самого начала сказал, что у него
гастрит.
- Да, но в этом-то вопросе наши с вами мнения и расходятся!
- Что вы хотите сказать?
- Не угодно ли вам будет перейти в соседнюю комнату, уважаемый
коллега? Мне кажется, мы утомляем больного.
- О! Не уходите, сударь, Небом заклинаю вас! - собрав все свои силы,
проговорил г-н Жерар.
- Не волнуйтесь, дружище, - сказал г-н Пилуа, полагая, что просьба
относится к нему. - Я обещал вас не оставить и сдержу слово.
И оба доктора приготовились выйти. На пороге они встретили сиделку.
- Вот что, голубушка, - обратился к ней Людовик, - мы вернемся через
пять минут; пока нас не будет, больному ничего не давать, что бы он ни
попросил.
Марианна обернулась к г-ну Пилуа, спрашивая взглядом, должна ли она
исполнять предписание незнакомца.
- Ну, раз господин утверждает, что вылечит больного... - заметил тот.
Он ожидал, что Людовик запротестует, но, к величайшему его изумлению,
тот не произнес ни слова, он лишь отступил в сторону, пропуская г-на Пилуа
вперед с почтительностью, какую младший по возрасту обязан проявлять к
старшему.
LXXVIII
ГЛАВА, В КОТОРОЙ ЛЮДОВИК БЕРЕТ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ НА СЕБЯ
Врачи остановились в передней.
Один словно олицетворял собой косность, другой - все новое в медицине
того времени.
- Не угодно ли вам теперь сказать, мой юный друг, зачем вы меня сюда
привели? - спросил г-н Пилуа.
- Прежде всего, чтобы не утомлять больного научным спором, - отвечал
Людовик.
- Ну и что! Это уже мертвец!
- Если вы так полагаете, это еще одна причина, чтобы он нас не слышал.
- Уж не думаете ли вы, что мужчины нашего поколения - такие же нервные
барышни, как нынешняя молодежь?! - воскликнул бывший военный врач. - Я был
на войне, ассистировал Ларрею, когда он ампутировал ноги храброму
Монтебелло; мы несколько минут обсуждали, проводить операцию или не мучить
его перед смертью. Думаете, мы совещались тайком от раненого? Нет, сударь.
Он принял участие в обсуждении, словно это касалось не его; я и сейчас слышу
его слова: "Режь
...Закладка в соц.сетях
