Жанр: Электронное издание
saltyk08
...ели.
Наконец все кое-как улаживается. К подъезду подают возок, четвернею навынос, в
который садится матушка с сестрой - и очень редко отец (все знакомые сразу
угадывали, что он "никакой роли" в доме не играет).
Начинаются визиты. В начале первой зимы у семьи нашей знакомств было мало, так
что если б не три-четыре семейства из своих же соседей по именью, тоже
переезжавших на зиму в Москву "повеселиться", то, пожалуй, и ездить было бы
некуда; но впоследствии, с помощью дяди, круг знакомств значительно разросся, и
визитация приняла обширные размеры.
Когда все визиты были сделаны, несколько дней сидели по утрам дома и ждали
отдачи. Случалось, что визитов не отдавали, и это служило темой для
продолжительных и горьких комментариев. Но случалось и так, что кто-нибудь
приезжал первый - тогда на всех лицах появлялось удовольствие.
Из новых знакомств преимущественно делались такие, где бывали приглашенные
вечера, разумеется, с танцами, и верхом благополучия считалось, когда можно было
сказать:
- У нас все вечера разобраны, даже в театр съездить некогда.
Или:
- Ах, эта Балкина! пристает, приезжай, к ней по середам. Помилуйте, говорю,
Марья Сергевна! мы и без того по середам в два дома приглашены! - так нет же!
пристала: приезжай да приезжай! Пренеотвязчивая.
Словом сказать, машина была пущена в ход, и "веселье" вступало в свои права на
целую зиму.
Утро в нашем семействе начинал отец. Он ежедневно ходил к ранней обедне, которую
предпочитал поздней, а по праздникам ходил и к заутрене. Еще накануне с вечера
он выпрашивал у матушки два медных пятака на свечку и на просвиру, причем
матушка нередко говаривала:
- И на что тебе каждый день свечку брать! Раз-другой в неделю взял - и будет!
Замечание это, разумеется, полагало начало бурной домашней сцене, что, впрочем,
не мешало ему повторяться и впредь в той же силе.
Возвращается отец около осьми часов, и в это же время начинает просыпаться весь
дом. Со всех сторон слышатся вопли:
- Сашка! Анютка! где вы запропастились? куда вас черт унес! - кричит матушка.
- Ариша! где моя кофта? - взывает сестра своей фрейлине.
- Марфа! долго ли же мне не мыться? - жалуется Коля.
- Ах, хамки проклятые! да убирайте же в зале! наслякощено, нахламощено. Где
Конон? Чего смотрит? Степан где? Мы за чай, а они пыль столбом поднимать!
Поднимается беготня. Девушки снуют взад и вперед, обремененные кофтами, юбками,
умывальниками и проч. По временам раздается грохот разбиваемой посуды.
- Бейте шибче! - слышится голос отца из кабинета, - что разбили?
- Ничего, сударь!
- Как ничего! сказывайте, кто разбил? Что? - допрашивает матушка.
И так далее.
Наконец, кой-как шум угомоняется. Семейство сбирается в зале около самовара.
Сестра, еще не умытая, выходит к чаю в кофте нараспашку и в юбке. К чаю подают
деревенские замороженные сливки, которые каким-то способом умеют оттаивать.
- Вот белый хлеб в Москве так хорош! - хвалит матушка, разрезая пятикопеечный
калач на кусочки, - только и кусается же! Что, каково нынче на дворе? -
обращается она к прислуживающему лакею.
- Сегодня, кажется, еще лютее вчерашнего мороз.
- Ах, прах побери! всех кучеров переморозили. Что Алемпий? как?
- Гусиным жиром и уши, и нос, и щеки мазали. Очень уж шибко захватило.
- А он бы больше дрыхнул на козлах. Сидит да носом клюет. Нет чтобы снегом
потереть лицо. Как мы сегодня к Урсиловым поедем, и не придумаю!
- Ах, маменька, непременно надо ехать! Я уж мазурку обещала! - настаивает
сестра.
- Знаю, что надо... Этот там будет... предмет-то твой...
- Какой же это предмет... старик!
- Ну, что за старик! Кабы он... да я бы, кажется, обеими руками перекрестилась! А
какая это Соловкина - халда: так вчера и вьется около него, так и юлит. Из кожи
для своей горбуши Верки лезет! Всех захапать готова.
- Мне, маменька, какое платье сегодня готовить?
- А барежевое диконькое... нечего очень-то рядиться! Не бог знает какое "паре"
(pare), простой вечерок... Признаться сказать, скучненько-таки у Урсиловых.
Ужинать-то дадут ли? Вон вчера у Соловкиных даже закуски не подали. Приехали
домой голодные.
- По-моему, уж совсем лучше ужинать не подавать, чем намеднись у Голубовицких
сосиски с кислой капустой!
- Что ж, сосиски, ежели они...
- Ну, нет! я и не притронулась. Да, чтоб не забыть; меня, маменька, вчера
Обрящин спрашивал, можно ли ему к нам приехать? Я... позволила...
- Пускай ездит. Признаться сказать, не нравится мне твой Обрящин. Так,
фордыбака. Ни наследственного, ни приобретенного, ничего у него нет. Ну, да для
счета и он сойдет.
Начинают судачить вплотную. Перебирают по очереди всех знакомых и не обретают ни
одного достойного. Наконец, отдавши долг темпераменту, расходятся по углам до
часа.
В час или выезжают, или ожидают визитов. В последнем случае сестра выходит в
гостиную, держа в одной руке французскую книжку, а в другой - ломоть черного
хлеба (завтрака в нашем доме не полагается), и садится, поджавши ноги, на диван.
Она слегка нащипывает себе щеки, чтобы они казались румяными.
Чу, кто-то приехал.
Входит Конон и возглашает:
- Петр Павлыч Обрящин!
Сестра поспешно прячет хлеб в ящик стола и оправляется.
- А! мсьё Обрящин! садитесь! Maman сейчас придет.
Обрящин - молодой человек, ничем особенно не выдающийся. Он тоже принадлежит к
среднему дворянству, а состояние имеет очень умеренное. Но так как он служит в
канцелярии московского главнокомандующего (так назывался нынешний генералгубернатор),
то это открывает ему доступ в семейные дома. Как на завидную партию
никто на него не смотрит, но для счета, как говорит матушка, и он пользуется
званием "жениха". Многие даже заискивают в нем, потому что он, в качестве
чиновника канцелярии, имеет доступ на балы у главнокомандующего; а балы эти, в
глазах дворян средней руки, представляются чем-то недосягаемым. Одет чистенько,
танцует все танцы и крошечку болтает по-французски.
- Мсьё Обрящин! - восклицает, в свою очередь, матушка, появляясь в дверях, - вот
обрадовали!
Начинается светский разговор.
- Не правда ли, как вчера у Соловкиных было приятно! - говорит матушка, - и
какая эта Прасковья Михайловна милая! Как умеет занять гостей, оживить!
- Помилуйте! дает вечера, а в квартире повернуться негде! - отвечает Обрящин.
- Мы, приезжие, и все так живем. И рады бы попросторнее квартирку найти, да нет
их. Но Верочка Соловкина - это очарование!
- Горбатое!
- Ах, какой вы критикан, сейчас заметите! Правда, что у нее как будто горбик, но
зато личико, коса... ах, какая коса!
- От цирульника Остроумова с Горохового-Поля. Волосы покупает у цирульника, а
наряды шьет в Хамовниках у мадам Курышкиной.
- Однако попасться к вам на язычок... А я так слышала, что Верочка и вы...
Матушка грозит Обрящину пальчиком и шаловливо приговаривает:
- Мовёшка!
- Увольте, ради Христа! - отрекается молодой человек, - что называется, ни кожи...
- Ах, оставьте! с вами просто опасно! Скажите лучше, давно вы были у нашего
доброго главнокомандующего?
- Не далее как на прошлой неделе, он вечерок давал. Были только свои...
Потанцевали, потом сервировали ужин... Кстати: объясните, отчего Соловкина только
через раз дает ужинать?
- А вы и это заметили... Злой вы! Ну, зато в следующий раз покушаете. А на балах у
главнокомандующего вы тоже бываете? Я слышала, это волшебство!
- Особенной роскоши нет, напротив, все очень просто... Но эта простота!.. В том-то
весь и секрет настоящих вельмож, что с первого взгляда видно, что люди каждый
день такой "простотой" пользуются!
- И нам князь Колюшпанский обещал приглашение достать...
- Но отчего же вы не обратились ко мне? я бы давно с величайшей готовностью...
Помилуйте! я сам сколько раз слышал, как князь [Note28 - Подразумевается князь
Дмитрий Владимирович Голицын, тогдашний московский главнокомандующий. (Прим. М.
Е. Салтыкова-Щедрина.)] говорил: всякий дворянин может войти в мой дом, как в
свой собственный...
- Ну, всякий не всякий...
- Конечно, не всякий - это только faeon de par-ler... [Note29 - слова] Но вы...
разве тут может быть какое-нибудь сомнение!
- Благодарю вас. Так вы постараетесь? - Непременно-с.
Поболтавши еще минут пять, Обрящин откланивается. На смену является Прасковья
Михайловна Соловкина с дочерью, те самые, которых косточки так тщательно сейчас
вымыли.
- Ах, Прасковья Михайловна! Вера Владимировна! вот обрадовали!
- Верочка! quelle charmante surprise! [Note30 - Какой прекрасный сюрприз!].
- Не говорите! И то хотела до завтра отложить... не могу! Так я вас полюбила, Анна
Павловна, так полюбила! Давно ли, кажется, мы знакомы, а так к вам и тянет!
- И нас взаимно. Знаете ли, есть что-то такое... сродство, что ли, называется...
Иногда и не слыхивали люди друг о дружке - и вдруг...
- Вот именно это самое.
Дамы целуются; девицы удаляются в зал, обнявшись ходят взад и вперед и
шушукаются. Соловкина - разбитная дама, слегка смахивающая на торговку; Верочка,
действительно, с горбиком, но лицо у нее приятное. Семейство это принадлежит к
числу тех, которые, как говорится, последнюю копейку готовы ребром поставить,
лишь бы себя показать и на людей посмотреть.
- А у нас сейчас мсьё Обрящин был, - возвещает матушка, - ах, какой милый!
- Не знаю... не люблю я его! - отвечает Соловкина, предчувствуя, что шла речь о ее
вчерашнем вечере.
- Что так?
- Да наглый. Втерся к нам уж и сама не знаю как... ест, пьет...
- А он об вас с таким участием... Между нами: Верочка, кажется, очень ему
нравится...
- Далеко кулику до Петрова дня! - Но почему ж бы?..
- Да так.
- Он нам обещал приглашение на первый бал к главнокомандующему достать.
- Будете ждать, долго не дождетесь. Он в прошлом году целую зиму нас так-то
водил.
- Да ведь он туда вхож?
- В лакейской дежурит.
- Ах, что вы! будто уж и в лакейской! А впрочем, не он, так другой достанет. А
какое на Верочке платье вчера прелестное было! где вы заказываете?
- Там же, где и все. Бальные - у Сихлерши, попроще - у Делавос...
- А я слышала, в Хамовниках, портниха Курышкина есть...
Соловкина слегка зеленеет, но старается казаться равнодушною.
- Не знаю, не слыхала такой, - говорит она сквозь зубы.
- Не говорите, Прасковья Михайловна! и между русскими бывают... преловкие!
Конечно, против француженки...
- Я У русских не заказываю.
- В Петербурге Соловьева - даже гремит.
- Не знаю, не знаю, не знаю.
Соловкина окончательно зеленеет и сокращает визит.
- Итак, до свидания, - говорит она, поднимаясь. - До пятницы.
- Ваши гости. Да что ж вы так скоро? посидели бы!
- И рада бы, да не могу... Аншантё! До пятницы. Дочку привозите. Мсьё Обрящин
будет! - в заключение язвит гостья на прощанье.
За Соловкиными следуют Голубовицкие, за Голубовицкими - Мирзохановы и т. д. Все
остаются по нескольку минут, и со всеми ведется светский разговор одинакового
пошиба. Около трех часов, если визиты перемежились, матушка кричит в переднюю:
- Не принимать никого! обедать!
Но иногда случается, что, вследствие этой поспешности, приходится отказать
интересному кавалеру; тогда происходят сцены раскаянья, что слишком рано
поспешили закрыть утро.
- Это все ты! - укоряет матушка отца, - обедать да обедать! Кто нынче в три часа
обедает!
И затем, обращаясь заочно к интересующему гостю, продолжает:
- И лукавый его в эту пору принес! Кто в четвертом часу с визитами ездит! Лови
его теперь! Рыскает по Москве, Христа славит.
Обед представлял собой подобие малиновецкого и почти сплошь готовился из
деревенской провизии. Даже капусту кислую привозили из деревни и щи варили, в
большинстве случаев, с мерзлой бараниной или с домашней птицей. Говядину
покупали редко и тоже мерзлую. Дурной был обед, тяжелый, малопитательный.
Впрочем, так как сестра, и без того наклонная к тучности, постоянно жаловалась,
что у ней после такого обеда не стягивается корсет, то для нее готовили одно или
два блюда полегче. За обедом повторялись те же сцены и велся тот же разговор,
что и в Малиновые, а отобедавши все ложились спать, в том числе и сестра,
которая была убеждена, что послеобеденный сон на весь вечер дает ей хороший цвет
лица.
Этого "хорошего цвета лица" она добивалась страстно и жертвовала ради него даже
удобствами жизни. Обкладывала лицо творогом, привязывала к щекам сырое говяжье
мясо и, обвязанная тряпками, еле дыша, ходила по целым часам.
С шести часов матушка и сестра начинали приготовляться к вечернему выезду.
Утренняя беготня возобновлялась с новой силой. Битых три часа сестра не отходит
от зеркала, отделывая лицо, шнуруясь и примеряя платье за платьем. Беспрерывно
из ее спальни в спальню матушки перебегает горничная за приказаниями.
- Барышня спрашивают, какую им ленту надеть?
- Барышня спрашивают, надевать ли локоны, или гладко причесаться?
- Барышня спрашивают, для большого или малого декольте им шею мыть?
- Шпилек, булавок несите! - раздается по коридору, - оглохли!
Когда туалет кончен, происходит получасовое оглядыванье себя перед зеркалом,
принятие различных поз, приседание и проч. Если вечер, на который едут,
принадлежит к числу "паре", то из парикмахерской является подмастерье и убирает
сестрицыну голову.
- Шипси! - командует подмастерье (Ивашка из крепостных), подражая
хозяину-французу.
- Пропасти на вас нет! - кричит из своего угла отец, которого покой беспрерывно
возмущается общей беготнёю.
- Ну, батюшка, не прогневайся! - откликается ему матушка.
Наконец вдруг, словно по манию волшебства, все утихло. Уехали. Девушки в
последний раз стрелой пробежали из лакейской по коридору и словно в воду канули.
Отец выходит в зал и одиноко пьет чай.
- Что, как на дворе? - спрашивает он камердинера Степана, который прислуживает
за столом.
- Вызвездило. Мороз лютый ночью будет.
- Ну, зима нынче. Того гляди, всех людей поморозят, ездивши по гостям.
Отец вздыхает. Одиночество, как ни привыкай к нему, все-таки не весело. Всегда
он один, а если не один, то скучает установившимся домашним обиходом. Он стар и
болен, а все другие здоровы... как-то глупо здоровы. Бегают, суетятся, болтают,
сами не знают зачем и о чем. А теперь вот притихли все, если бы не Степан -
никого, пожалуй, и не докликался бы. Умри - и не догадаются.
- И зачем только жениться было! - мысленно восклицает он, забывая, что у него от
этого брака уж куча детей.
Вспоминается ему, как он покойно и тихо жил с сестрицами, как никто тогда не
шумел, не гамел, и всякий делал свое дело не торопясь. А главное, воля его была
для всех законом, и притом приятным законом. И нужно же было... Отец пользуется
отсутствием матушки, чтоб высказаться.
"Близок локоть, да не укусишь", - мелькает в его уме пословица. - Степка! -
обращается он к слуге: - помнишь, как я холостой был?
- Как, сударь, не помнить!
- Хорошо тогда было! а?
- Уж так-то хорошо, так хорошо, что, кажется, кабы...
- Тихо, смирно, всего вдоволь. Эхма! правду пословица говорит: от добра добра не
ищут. А я искал. За это бог меня и наказал.
- Это точно, что...
Бьет десять. Старик допивает последнюю чашку и начинает чувствовать, что глаза у
него тяжелеют. Пора и на боковую. Завтра у Власия главный престольный праздник,
надо к заутрене поспеть.
- Узнавал, будут ли певчие? - спрашивает отец.
- Узнавал-с. Сказали, что певчие за поздней обедней будут петь, а за заутреней и
за ранней обедней дьячки.
- Ну, и дьячков послушаем. А дьякон свой или наемный будет служить?
- Дьякона из Чудова монастыря пригласили. А свой за второго пойдет.
- Какой это чудовской дьякон? рыжеватый, что ли?
- Не могу знать-с.
- Должно быть, он.
Отец встает из-за стола и старческими шагами направляется в свою комнату.
Комната эта неудобна; она находится возле лакейской и довольно холодна, так что
старик постоянно зябнет. Он медленно раздевается и, удостоверившись, что
выданные ему на заутреню два медных пятака лежат в целости около настольного
зевала, ложится спать.
- В четыре часа меня разбудить, - наказывает он Степану, - а девкам скажи, чтобы
не гамели.
Между часом и двумя ночи матушка с сестрой возвращаются домой.
Дни проходят за днями, одинаковые и по форме, и по содержанию. К концу, впрочем,
сезон заметно оживляется. С рождества в Благородном собрании начинаются балы и
периодически чередуются вплоть до самого поста. Из них самым важным считается
утренний бал в субботу на масленице. Для девиц-невест это нечто вроде экзамена.
При дневном свете притиранья сейчас же скажутся, так что девушка поневоле
является украшенная теми дарами, какие даны ей от природы. Да и наряд необходимо
иметь совсем свежий, а не подправленный из старенького.
Билеты для входа в Собрание давались двоякие: для членов и для гостей. Хотя
последние стоили всего пять рублей ассигнациями, но матушка и тут ухитрялась, в
большинстве случаев, проходить даром. Так как дядя был исстари членом Собрания и
его пропускали в зал беспрепятственно, то он передавал свой билет матушке, а сам
входил без билета. Но был однажды случай, что матушку чуть-чуть не изловили с
этой проделкой, и если бы не вмешательство дяди, то вышел бы изрядный скандал.
- Мать-то! мать-то вчера обмишулилась! - в восторге рассказывал брат Степан, -
явилась с дядиным билетом, а ее цап-царап! Кабы не дядя, ночевать бы ей с
сестрой на съезжей!
Тем не менее, несмотря на ежедневные выезды и массу денег, потраченных на
покупку нарядов, о женихах для сестры было не слышно.
- И куда они запропастились! - роптала матушка. - Вот говорили: в Москве женихи!
женихи в Москве! а на поверку выходит пшик -только и всего. Целую прорву деньжищ
зря разбросали, лошадей, ездивши по магазинам, измучили, и хоть бы те один!
Матушка, впрочем, уже догадывалась, что в Москве не путем выездов добываются
женихи, и что существуют другие дороги, не столь блестящие, но более верные. В
скором времени она и прибегла к этим путям, но с этим предметом я предпочитаю
подробнее познакомить читателя в следующей главе.
Матушка званых вечеров не давала, ссылаясь на тесноту помещения. Да и
действительно, было бы странно видеть танцующие пары в миниатюрной квартирке, в
которой и "свои" едва размещались. Впрочем, однажды она расщедрилась и дала, как
говорится, пир на весь мир. В эту зиму нам случайно попалась квартира с довольно
просторной залой, и дядя воспользовался этим, чтобы уговорить матушку повеселить
дочь. Затеяли бал. Мебель ссудил дядя из своей квартиры, посуду напрокат взяли,
позвали кухмистера Гарихмусова, накупили конфект, фруктов и разослали
приглашения. Бал вышел наславу. Приехало целых четыре штатских генерала, которых
и усадили вместе за карты (говорили, что они так вчетвером и ездили по домам на
балы); дядя пригласил целую кучу молодых людей; между танцующими мелькнули даже
два гвардейца, о которых матушка так-таки и не допыталась узнать, кто они
таковы. Веселились до пяти часов утра, и потом долго-долго вспоминали об этом
бале, приурочивая к нему разные семейные события.
Воскресные и праздничные дни тоже вносили некоторое разнообразие в жизнь нашей
семьи. В эти дни матушка с сестрой выезжали к обедне, а накануне больших
праздников и ко всенощной, и непременно в одну из модных московских церквей.
Модными церквами в то время считались: Старое-Вознесенье, Никола Явленный и
Успенье-на-Могильцах. В первой привлекал богомольцев шикарный протопоп, который,
ходя во время всенощной с кадилом по церковной трапезе, расчищал себе дорогу,
восклицая: place, mesdames! [Note31 - Дорогу, сударыни!] Заслышав этот возглас,
дамочки поспешно расступались, а девицы положительно млели. С помощью этой
немудрой французской фразы ловкий протопоп успел устроить свою карьеру и
прославить храм, в котором был настоятелем. Церковь была постоянно полна народа,
а изворотливый настоятель приглашался с требами во все лучшие дома и ходил в
шелковых рясах. У Николы Явленного настоятелем был протопоп, прославившийся
своими проповедями. Говорили, что он соперничал в этом отношении с митрополитом
Филаретом, что последний завидовал ему и даже принуждал постричься, так как он
был вдов. И действительно, в конце концов он перешел в монашество, быстро прошел
все степени иерархии и был назначен куда-то далеко епархиальным архиереем. Что
касается до церкви Успенья-на-Могильцах, то она славилась своими певчими.
Помнится, что там по праздникам певал крепостной хор Ровинского.
Матримониальные цели и тут стояли на первом плане. На сестру надевали богатый
куний салоп с большой собольей пелериной, спускавшейся на плечи. Покрыт был
салоп, как сейчас помню, бледно-лиловым атласом.
Выезды к обедне представлялись тоже своего рода экзаменом, потому что
происходили при дневном свете. Сестра могла только слегка подсурмить брови и,
едучи в церковь, усерднее обыкновенного нащипывала себе щеки. Стояли в церкви
чинно, в известные моменты плавно опускались на колени и усердно молились.
Казалось, что вся Москва смотрит.
Разумеется, по окончании службы, встречаются со знакомыми, и начинается
болтовня.
- Ах, какую он сегодня проповедь сказал! еще крошечку - и я разрыдалась бы! -
слышится в одном месте.
- Как это? как он выразился? "И всегда и везде - он повсюду с нами!" Ах, какая
это святая правда! - раздается в другом.
- А вы заметили, ma chere, гусара, который подле правого крылоса стоял? -
шушукаются между собой девицы, - это гвардеец. Из Петербурга, князь ТелепневОболдуй.
Двенадцать тысяч душ, ma chere! две-над-цать!
- Joli! [Note32 - Мило!]
- И всё в Тульской, да в Орловской, да в Курской губерниях! Вообще, где хлеб...
- Вот кабы... - потихоньку шепчет матушка, прислушавшись к разговору и любовно
посматривая на дочку-любимку.
Начинается разъезд, который иногда длится полчаса. Усевшись в возок, матушка
упрекает сестрицу:
- Какая ты, однако ж, Наденька, рохля! Смотрит на тебя генерал этот... как бишь? -
а ты хоть бы глазом на него повела.
- Вот еще! стану я... старик!
- Нечего: старик! женихов-то не непочатой угол; раз-другой, и обчелся.
Привередничать-то бросить надо, не век на шее у матери сидеть.
- Не пойду я за старика.
- А не пойдешь, так сиди в девках. Ты знаешь ли, старик-то что значит? Молодойто
пожил с тобой - и пропал по гостям, да по клубам, да по цыганам. А старик
дома сидеть будет, не надышится на тебя! И наряды и уборы... всем на свете для
молодой жены пожертвовать готов!
- Как папенька, например...
- Ну что папеньку трогать! Папенька сам по себе. Я правду ей говорю, а она:
"папенька"...
И т. д.
Возвратясь домой, некоторое время прикидываются умиротворенными, но за чаем,
который по праздникам пьют после обедни, опять начинают судачить. Отец, как ни
придавлен домашней дисциплиной, но и тот наконец не выдерживает.
- Как это у вас языки не отсохнут! - кричит он, - с утра до вечера только и
дела, что сквернословят!
При этом упреке сестрица с шумом встает из-за стола, усаживается к окну и
начинает смотреть на улицу, как проезжают кавалеры, которые по праздникам
обыкновенно беснуются с визитами. Смотрение в окно составляет любимое занятие,
которому она готова посвятить целые часы.
- Что в окно глазеешь? женихов высматриваешь? - язвит отец, который
недолюбливает старшую дочь именно потому, что матушка балует ее.
- И буду смотреть! Вам что за дело! - огрызается сестрица.
- Вот как отцу она отвечает!
- А вы не троньте меня, и я вас не трону!
- Ах, ты...
- Сидели бы у себя в углу!..
- Надин! Финиссё! [Note33 - Перестаньте!] - вступается матушка, не желая, чтобы
подобные сцены происходили "деван лё жан" [Note34 - в присутствии посторонних].
В воскресенье, последний день масленицы, ровно в полночь, цикл московских
увеселений круто обрывался. В этот день у главнокомандующего назначался "folle
journee" [Note35 - веселый вечер]; но так как попасть в княжеские палаты для
дворян средней руки было трудно, то последние заранее узнавали, не будет ли
таких же folles journees у знакомых. Семья, которой не удавалось заручиться
последним масленичным увеселением, почитала себя несчастливою. Целый день ей
приходилось проводить дома в полном одиночестве, слоняясь без дела из угла в
угол и утешая себя разве тем, что воскресенье, собственно говоря, уже начало
поста, так как в церквах в этот день кладут поклоны и читают "господи, владыко
живота".
В чистый понедельник великий пост сразу вступал в свои права. На всех
перекрестках раздавался звон колоколов, которые как-то особенно уныло
перекликались между собой; улицы к часу ночи почти мгновенно затихали, даже
разносчики появлялись редко, да и то особенные, свойственные посту; в домах
слышался запах конопляного масла. Словом сказать, все как бы говорило: нечего
заживаться в Москве! все, что она могла дать, уже взято!
В понедельник же, с раннего утра, матушка начинает торопиться сборами. Ей
хочется выехать, не позже среды - после раннего обеда, чтоб успеть хоть на
кончике застать у Троицы-Сергия мефимоны. С часу на час ожидают из деревни
подвод; Стрелкова командируют в Охотный ряд за запасами для деревни, и к полудню
он уже является в больших санях, нагруженных мукой, крупой и мерзлой рыбой. В
нашем доме в великий пост не подается на стол скоромного, а отец кушает
исключительно грибное и только в благовещенье да в вербное воскресенье позволяет
себе рыбу. Те же хлопоты, которые сопровождали приезд в Москву, начинаются и
теперь. Беспрерывно слышится хлопанье наружными дверями, в комнатах настужено,
не метено, на полах отпечатлелись следы сапогов, подбитых гвоздями; и матушка и
сестра целые дни ходят неодетые. Один отец остается равнодушен к общей кутерьме
и ходит исправно в церковь ко всем службам.
- Подводы приехали! - докладывают матушке.
Наконец все прибрано и уложено. В среду утром служат напутственный молебен. В
передней спозаранку толчется Стрелков, которому матушка отдает последние
приказания. Наскоро обедают и спешат выехать, оставив часть дворни и подвод для
очистки квартиры и отправки остальных вещей.
Но дорога до Троицы ужасна, особливо если масленица поздняя. Она представляет
собой целое мор
...Закладка в соц.сетях
