Жанр: Электронное издание
saltyk08
...я и маетности
остальных. Тогда Затрапезные вновь расцветали и играли в своем месте видную
роль.
Дед мой, гвардии сержант Порфирий Затрапезный, был одним из взысканных фортуною
и владел значительными поместьями. Но так как от него родилось много детей - сын
и девять дочерей, то отец мой Василий Порфирыч, за выделом сестер, вновь
спустился на степень дворянина средней руки. Это заставило его подумать о
выгодном браке, и, будучи уже сорока лет, он женился на пятнадцатилетней
купеческой дочери, Анне Павловне Глуховой, в чаянии получить за нею богатое
приданое.
Но расчет на богатое приданое не оправдался: по купеческому обыкновению, его
обманули, а он, в свою очередь, выказал при этом непростительную слабость
характера. Напрасно сестры уговаривали его не ехать в церковь для венчания,
покуда не отдадут договоренной суммы полностью; он доверился льстивым обещаниям
и обвенчался. Вышел так называемый неравный брак, который впоследствии сделался
источником бесконечных укоров и семейных сцен самого грубого свойства.
Брак этот был неровен во всех отношениях. Отец был, по тогдашнему времени,
порядочно образован; мать - круглая невежда: отец вовсе не имел практического
смысла и любил разводить на бобах, мать, напротив того, необыкновенно цепко
хваталась за деловую сторону жизни, никогда вслух не загадывала и действовала
молча и наверняка; наконец, отец женился уже почти стариком и притом никогда не
обладал хорошим здоровьем, тогда как мать долгое время сохраняла свежесть, силу
и красоту. Понятно, какое должно было оказаться, при таких условиях, совместное
житье.
Тем не менее, благодаря необыкновенным приобретательным способностям матери,
семья наша начала быстро богатеть, так что в ту минуту, когда я увидал свет,
Затрапезные считались чуть не самыми богатыми помещиками в нашей местности. О
матери моей все соседи в один голос говорили, что бог послал в ней Василию
Порфирычу не жену, а клад. Сам отец, видя возрастание семейного благосостояния,
примирился с неудачным браком, и хотя жил с женой несогласно, но в конце концов,
вполне подчинился ей. Я, по крайней мере, не помню, чтобы он когда-нибудь и чемнибудь
проявил в доме свою самостоятельность.
Затем, приступая к пересказу моего прошлого, я считаю не лишним предупредить
читателя, что в настоящем труде он не найдет сплошного изложения всех событий
моего жития, а только ряд эпизодов, имеющих между собою связь, но в то же время
представляющих и отдельное целое. Главным образом я предпринял мой труд для
того, чтоб восстановить характеристические черты так называемого доброго старого
времени, память о котором, благодаря резкой черте, проведенной упразднением
крепостного права, все больше и больше сглаживается. Поэтому я и в форме ведения
моего рассказа не намерен стесняться. Иногда буду вести его лично от себя,
иногда - в третьем лице, как будет для меня удобнее.
I. ГНЕЗДО
Детство и молодые годы мои были свидетелями самого разгара крепостного права.
Оно проникало не только в отношения между поместным дворянством и подневольною
массою - к ним, в тесном смысле, и прилагался этот термин - но и во все вообще
формы общежития, одинаково втягивая все сословия (привилегированные и
непривилегированные) в омут унизительного бесправия, всевозможных изворотов
лукавства и страха перед перспективою быть ежечасно раздавленным. С недоумением
спрашиваешь себя: как могли жить люди, не имея ни в настоящем, ни в будущем иных
воспоминаний и перспектив, кроме мучительного бесправия, бесконечных терзаний
поруганного и ниоткуда не защищенного существования? - и, к удивлению,
отвечаешь: однако же жили! И, что еще удивительнее: об руку с этим сплошным
мучительством шло и так называемое пошехонское "раздолье", к которому и поныне
не без тихой грусти обращают свои взоры старички. И крепостное право, и
пошехонское раздолье были связаны такими неразрывными узами, что когда рушилось
первое, то, вслед за ним, в судорогах покончило свое постыдное существование и
другое. И то и другое одновременно заколотили в гроб и снесли на погост, а какое
иное право и какое иное раздолье выросли на этой общей могиле - это вопрос
особый. Говорят, однако ж, что выросло нечто не особенно важное.
Ибо хотя старая злоба дня и исчезла, но некоторые признаки убеждают, что,
издыхая, она отравила своим ядом новую злобу дня и что, несмотря на изменившиеся
формы общественных отношений, сущность их еще остается нетронутою. Конечно,
свидетели и современники старых порядков могут, до известной степени, и в одном
упразднении форм усматривать существенный прогресс, но молодые поколения, видя,
что исконные жизненные основы стоят, по-прежнему, незыблемо, нелегко примиряются
с одним изменением форм и обнаруживают нетерпение, которое получает тем более
мучительный характер, что в него уже в значительной мере входит элемент
сознательности...
Местность, в которой я родился и в которой протекло мое детство, даже в
захолустной пошехонской стороне считалась захолустьем. Как будто она самой
природой предназначена была для мистерий крепостного права. Совсем где-то в
углу, среди болот и лесов, вследствие чего жители ее, по-простонародному,
назывались "заугольниками" и "лягушатниками". Тем не меньше, по части помещиков
и здесь было людно (селений, в которых жили так называемые экономические
крестьяне, почти совсем не было). Исстари более сильные люди захватывали
местности по берегам больших рек, куда их влекла ценность угодий: лесов, лугов и
проч. Мелкая сошка забивалась в глушь, где природа представляла, относительно,
очень мало льгот, но зато никакой глаз туда не заглядывал, и, следовательно,
крепостные мистерии могли совершаться вполне беспрепятственно. Мужицкая спина с
избытком вознаграждала за отсутствие ценных угодий. Во все стороны от нашей
усадьбы было разбросано достаточное количество дворянских гнезд, и в некоторых
из них, отдельными подгнездками, ютилось по нескольку помещичьих семей. Это были
семьи, по преимуществу захудалые, и потому около них замечалось особенное
крепостное оживление. Часто четыре-пять мелкопоместных усадьб стояли обок или
через дорогу; поэтому круговое посещение соседей соседями вошло почти в
ежедневный обиход. Появилось раздолье, хлебосольство, веселая жизнь. Каждый день
где-нибудь гости, а где гости - там вино, песни, угощенье. На все это
требовались ежели не деньги, то даровой припас. Поэтому, ради удовлетворения
целям раздолья, неустанно выжимался последний мужицкий сок, и мужики,
разумеется, не сидели сложа руки, а кишели как муравьи в окрестных полях.
Вследствие этого оживлялся и сельский пейзаж.
Равнина, покрытая хвойным лесом и болотами, - таков был общий вид нашего
захолустья. Всякий сколько-нибудь предусмотрительный помещик-абориген захватил
столько земли, что не в состоянии был ее обработать, несмотря на крайнюю
растяжимость крепостного труда. Леса горели, гнили на корню и загромождались
валежником и буреломом; болота заражали окрестность миазмами, дороги не
просыхали в самые сильные летние жары; деревни ютились около самых помещичьих
усадьб, а особняком проскакивали редко на расстоянии пяти-шести верст друг от
друга. Только около мелких усадьб прорывались светленькие прогалины, только тут
всю землю старались обработать под пашню и луга. Зато непосильною барщиной
мелкопоместный крестьянин до того изнурялся, что даже; по наружному виду можно
было сразу отличить его в толпе других крестьян. Он был и испуганнее, и тощее, и
слабосильнее, и малорослее. Одним словом, в общей массе измученных людей был
самым измученным. У многих мелкопоместных мужик работал на себя только по
праздникам, а в будни - в ночное время. Так что летняя страда этих людей простонапросто
превращалась в сплошную каторгу.
Леса, как я уже сказал выше, стояли нетронутыми, и лишь у немногих помещиков
представляли не то чтобы доходную статью, а скорее средство добыть большую сумму
денег (этот порядок вещей, впрочем, сохранился и доселе). Вблизи от нашей
усадьбы было устроено два стеклянных завода, которые, в немного лет, бестолку
истребили громадную площадь лесов. Но на болота никто еще не простирал алчной
руки, и они тянулись без перерыва на многие десятки верст. Зимой по ним
пролагали дороги, а летом объезжали, что удлиняло расстояния почти вдвое. А так
как, несмотря на объезды, все-таки приходилось захватить хоть краешек болота, то
в таких местах настилались бесконечные мостовники, память о которых не
изгладилась во мне и доднесь. В самое жаркое лето воздух был насыщен влажными
испарениями и наполнен тучами насекомых, которые не давали покою ни людям, ни
скотине.
Текучей воды было мало. Только одна река Перла, да и та не важная, и еще две
речонки: Юла и Вопля [Note7 - Само собой разумеется, названия эти вымышленные.
(Прим. М. Е. Салтыкова-Щедрина.)]. Последние еле-еле брели среди топких болот,
по местам образуя стоячие бочаги, а по местам и совсем пропадая под густой
пеленой водяной заросли. Там и сям виднелись небольшие озерки, в которых
водилась немудреная рыбешка, но к которым в летнее время невозможно было ни
подъехать, ни подойти.
По вечерам над болотами поднимался густой туман, который всю окрестность
окутывал сизою клубящеюся пеленой. Однако ж на вредное влияние болотных
испарений, в гигиеническом отношении, никто не жаловался, да и вообще, сколько
мне помнится, повальные болезни в нашем краю составляли редкое исключение.
И леса и болота изобиловали птицей и зверем, но по части ружейной охоты было
скудно, и тонкой красной дичи, вроде вальдшнепов и дупелей, я положительно не
припомню. Помню только больших кряковных уток, которыми, от времени до времени,
чуть не задаром, оделял всю округу единственный в этой местности ружейный
охотник, экономический крестьянин Лука. Псовых охотников (конечно, помещиков),
впрочем, было достаточно, и так как от охоты этого рода очень часто страдали
озими, то они служили источником беспрерывных раздоров и даже тяжб между
соседями.
Помещичьи усадьбы того времени (я говорю о помещиках средней руки) не отличались
ни изяществом, ни удобствами. Обыкновенно они устраивались среди деревни, чтоб
было сподручнее наблюдать за крестьянами; сверх того место для постройки
выбиралось непременно в лощинке, чтоб было теплее зимой. Дома почти у всех были
одного типа: одноэтажные, продолговатые, на манер длинных комодов; ни стены, ни
крыши не красились, окна имели старинную форму, при которой нижние рамы
поднимались вверх и подпирались подставками. В шести-семи комнатах такого
четырехугольника, с колеблющимися полами и нештукатуренными стенами, ютилась
дворянская семья, иногда очень многочисленная, с целым штатом дворовых людей,
преимущественно девок, и с наезжавшими, от времени до времени, гостями. О парках
и садах не было и в помине; впереди дома раскидывался крохотный палисадник,
обсаженный стрижеными акациями и наполненный, по части цветов, барскою спесью,
царскими кудрями и буро-желтыми бураками. Сбоку, поближе к скотным дворам,
выкапывался небольшой пруд, который служил скотским водопоем и поражал своей
неопрятностью и вонью. Сзади дома устраивался незатейливый огород с ягодными
кустами и наиболее ценными овощами: репой, русскими бобами, сахарным горохом и
проч., которые, еще на моей памяти, подавались в небогатых домах после обеда в
виде десерта. Разумеется, у помещиков более зажиточных (между прочим, и у нас)
усадьбы были обширнее, но общий тип для всех существовал один и тот же. Не о
красоте, не о комфорте и даже не о просторе тогда думали, а о том, чтоб иметь
теплый угол и в нем достаточную степень сытости.
Только одна усадьба сохранилась в моей памяти, как исключение из общего правила.
Она стояла на высоком берегу реки Перлы, и из большого каменного господского
дома, утопавшего в зелени обширного парка, открывался единственный в нашем
захолустье красивый вид на поёмные луга и на дальние села. Владелец этой усадьбы
(называлась она, как и следует, "Отрадой") был выродившийся и совсем
расслабленный представитель старинного барского рода, который по зимам жил в
Москве, а на лето приезжал в усадьбу, но с соседями не якшался (таково уж
исконное свойство пошехонского дворянства, что бедный дворянин от богатого
никогда ничего не видит, кроме пренебрежения и притеснения). Об отраднинских
цветниках, оранжереях и прочей роскоши ходили между обитателями нашего
захолустья почти фантастические рассказы.
Были там пруды с каскадами, гротами и чугунными мостами, были беседки с
гипсовыми статуями, был конский завод с манежем и обширным обгороженным кругом,
на котором происходили скачки и бега, был свой театр, оркестр, певчие. И всем
этим выродившийся аристократ пользовался сам-друг с второстепенной французской
актрисой, Селиной Архиповной Бульмиш, которая особенных талантов по
драматической части не предъявила" но зато безошибочно могла отличить la grande
cochonnerie от la petite cochonnerie [Note8 - большой разврат от маленького.].
Сам-друг с него, он слушал домашнюю музыку, созерцал лошадиную случку,
наслаждался конскими ристалищами, ел фрукты и нюхал цветы. С течением времени он
женился на Селине, и, по смерти его, имение перешло к ней.
Не знаю, жива ли она теперь, но после смерти мужа она долгое время каждое лето
появлялась в Отраде, в сопровождении француза с крутыми бедрами и дугообразными,
словно писанными бровями. Жила она, как и при покойном муже, изолированно, с
соседями не знакомилась и преимущественно занималась тем, что придумывала вместе
с крутобедрым французом какую-нибудь новую еду, которую они и проглатывали с
глазу на глаз. Но и ее, и крутобедрого француза крестьяне любили за то, что они
вели себя по-дворянски. Не шильничали, сами по грибы в лес не ходили, а другим
собирать в своих лесах не препятствовали. И на деньги были чивы, за все платили
без торга; принесут им лукошко ягод или грибов, спросят двугривенный - слова не
скажут, отдадут, точно двугривенный и не деньги. А девке так и ленту, сверх
того, подарят. И когда объявлено было крестьянское освобождение, то и с уставной
грамотой Селина первая в уезде покончила, без жалоб, без гвалта, без
судоговорении: что следует, отдала, да и себя не обидела. Дворовых тоже не
забыла: молодых распустила, не выжидая срока, старикам - выстроила избы, отвела
огороды и назначила пенсию.
В сентябре, с отъездом господ, соседние помещики наезжали в Отраду и за
ничтожную мзду садовнику и его подручным запасались там семенами, корнями и
прививками. Таким образом появились в нашем уезде первые георгины, шток-розы и
проч., а матушка даже некоторые куртины в нашем саду распланировала на манер
отраднинских.
Что касается до усадьбы, в которой я родился и почти безвыездно прожил до
десятилетнего возраста (называлась она "Малиновец"), то она, не отличаясь ни
красотой, ни удобствами, уже представляла некоторые претензии на то и другое.
Господский дом был трехэтажный (третьим этажом считался большой мезонин),
просторный и теплый. В нижнем этаже, каменном, помещались мастерские, кладовые и
некоторые Дворовые семьи; остальные два этажа занимала господская семья и
комнатная прислуга, которой было множество. Кроме того, было несколько флигелей,
в которых помещались застольная, приказчик, ключник, кучера, садовники и другая
прислуга, которая в горницах не служила. При доме был разбит большой сад, вдоль
и поперек разделенный дорожками на равные куртинки, в которых были насажены
вишневые деревья. Дорожки были окаймлены кустами мелкой сирени и цветочными
рабатками, наполненными большим количеством роз, из которых гнали воду и варили
варенье. Так как в то время существовала мода подстригать деревья (мода эта
проникла в Пошехонье... из Версаля!), то тени в саду почти не существовало, и Весь
он раскинулся на солнечном припеке, так что и гулять в нем охоты не было.
Еще в большем размере были разведены огороды и фруктовый сад с оранжереями,
теплицами и грунтовыми сараями. Обилие фруктов и в особенности ягод было такое,
что с конца июня до половины августа господский дом положительно превращался в
фабрику, в которой с утра до вечера производилась ягодная эксплуатация. Даже в
парадных комнатах все столы были нагружены ворохами ягод, вокруг которых сидели
группами сенные девушки, чистили, отбирали ягоду по сортам, и едва успевали
справиться с одной грудой, как на смену ей появлялась другая. Нынче одна эта
операция стоила бы больших денег. В это же время в тени громадной старой липы,
под личным надзором матушки, на разложенных, в виде четырехугольников, кирпичах,
варилось варенье, для которого выбиралась самая лучшая ягода и самый крупный
фрукт. Остальное утилизировалось для наливок, настоек, водиц и проч.
Замечательно, что в свежем виде ягоды и фрукты даже господами употреблялись
умеренно, как будто опасались, что вот-вот недостанет впрок. А "хамкам" и совсем
ничего не давали (я помню, как матушка беспокоилась во время сбора ягод, что
вот-вот подлянки ее объедят); разве уж когда, что называется, ягод обору нет, но
и тут непременно дождутся, что она, от долговременного стояния на погребе,
начнет плесневеть. Эта масса лакомства привлекала в комнаты такие несметные
полчища мух, что они положительно отравляли существование.
Для чего требовалась такая масса заготовок - этого я никогда не мог понять.
Можно назвать это явление особым термином: "алчностью будущего". Благодаря ей,
хоть целая гора съедобного материала лежит перед глазами человека, а все ему
кажется мало. Утроба человеческая ограниченна, а жадное воображение приписывает
ей размеры несокрушимые, и в то же время рисуются в будущем грозные перспективы.
В самом расходовании заготовленных припасов, в течение года, наблюдалась
экономия, почти скупость. Думалось, что хотя "час" еще и не наступил, но
непременно наступит, и тогда разверзнется таинственная прорва, в которую
придется валить, валить и валить. От времени до времени производилась ревизия
погребов и кладовых, и всегда оказывалось порченного запаса почти наполовину. Но
даже и это не убеждало: жаль было и испорченного. Его подваривали, подправляли,
и только уже совсем негодное решались отдать в застольную, где, после такой
подачки, несколько дней сряду "валялись животами". Строгое было время, хотя
нельзя сказать, чтобы особенно умное.
И вот, когда все было наварено, насолено, настояно и наквашено, когда, вдобавок
к летнему запасу, присоединялся запас мороженой домашней птицы, когда болота
застывали и устанавливался санный путь - тогда начиналось пошехонское раздолье,
то раздолье, о котором нынче знают только по устным преданиям и рассказам.
К этому предмету я возвращусь впоследствии, а теперь познакомлю читателя с
первыми шагами моими на жизненном пути и той обстановкой, которая делала из
нашего дома нечто типичное. Думаю, что многие из моих сверстников, вышедших из
рядов оседлого дворянства (в отличие от дворянства служебного, кочующего) и
видевших описываемые времена, найдут в моем рассказе черты и образы, от которых
на них повеет чем-то знакомым. Ибо общий уклад пошехонской Дворянской жизни был
везде одинаков, и разницу обусловливали лишь некоторые частные особенности,
зависевшие от интимных качеств тех или других личностей. Но и тут главное
отличие заключалось в том, что одни жили "в свое удовольствие", то есть слаще
ели, буйнее пили и проводили время в безусловной праздности; другие, напротив,
сжимались, ели с осторожностью, усчитывали себя, ухичивали, скопидомствовали.
Первые обыкновенно страдали тоской по предводительстве, достигнув которого
разорялись в прах; вторые держались в стороне от почестей, подстерегали
разорявшихся, издалека опутывая их, и, при помощи темных оборотов, оказывались,
в конце концов, людьми не только состоятельными, но даже богатыми.
II. МОЕ РОЖДЕНИЕ И РАННЕЕ ДЕТСТВО.
ВОСПИТАНИЕ ФИЗИЧЕСКОЕ
Родился я, судя по рассказам, самым обыкновенным пошехонским образом. В то время
барыни наши (по-нынешнему, представительницы правящих классов) не ездили, в
предвидении родов, ни в столицы, ни даже в губернские города, а довольствовались
местными, подручными средствами. При помощи этих средств увидели свет все мои
братья и сестры; не составил исключения и я.
Недели за три перед тем, как матушке приходилось родить, послали в город за
бабушкой-повитухой, Ульяной Ивановной, которая привезла с собой мыльца от раки
преподобного (в городском соборе почивали мощи) да банку моренковской мази. В
этом состоял весь ее родовспомогательный снаряд, ежели не считать усердия,
опытности и "легкой руки". В крайнем случае, во время родов, отворяли в церкви
царские двери, а дом несколько раз обходили кругом с иконой. Помощь Ульяны
Ивановны обходилась баснословно дешево. А именно: все время, покуда она жила в
доме (иногда месяца два-три), ее кормили и поили за барским столом; кровать ее
ставили в той же комнате, где спала роженица, и следовательно, ее кровью питали
приписанных к этой комнате клопов; затем, по благополучном разрешении, ей
уплачивали деньгами десять рублей на ассигнации и посылали зимой в ее городской
дом воз или два разной провизии, разумеется, со всячинкой. Иногда, сверх того,
отпускали к ней на полгода или на год в безвозмездное услужение дворовую девку,
которую она, впрочем, обязана была, в течение этого времени, кормить, поить,
обувать и одевать на собственный счет.
Тем не менее, когда в ней больше уж не нуждались, то и этот ничтожный расход не
проходил ей даром. Так, по крайней мере, практиковалось в нашем доме.
Обыкновенно ее называли "подлянкой и прорвой", до следующих родов, когда она
вновь превращалась в "голубушку Ульяну Ивановну".
- Это ты подлянке индюшек-то послать собралась? - негодовала матушка на
ключницу, видя приготовленных к отправке в сенях пару или две замороженных
индеек: - будет с нее, и старыми курами прорву себе заткнет.
Добрая была эта Ульяна Ивановна, бойкая, веселая, словоохотливая. И хоть я узнал
ее, уже будучи осьми лет, когда родные мои были с ней в ссоре (думали, что услуг
от нее не потребуется), но она так тепло меня приласкала и так приветливо
назвала умницей и погладила по головке, что я невольно расчувствовался. В нашем
семействе не было в обычае по головке гладить, - может быть, поэтому ласка
чужого человека так живо на меня и подействовала. И не на меня одного она
производила приятное впечатление, а на всех восемь наших девушек - по числу
матушкиных родов - бывших у нее в услужении. Все они отзывались об ней с
восторгом и возвращались тучные (одна даже с приплодом). Щи у нее ели такие, что
не продуешь, в кашу лили масло коровье, а не льняное. Называла она всех именами
ласкательными, а не ругательными, и никогда ни на кого господам не пожаловалась.
Жила она в собственном ветхом домике на краю города, одиноко, и питалась плодами
своей профессии. Был у нее и муж, но в то время, как я зазнал ее, он уж лет
десять как пропадал без вести. Впрочем, кажется, она знала, что он куда-то
услан, и по этому случаю в каждый большой праздник возила в тюрьму калачи.
- Благой у меня был муж, - говорила она, - не было промеж нас согласия. Портным
ремеслом занимался и хорошие деньги заработывал, а в дом копеечки щербатой
никогда не принес - все в кабак. Были у нас и дети, да так и перемерли
ангельские душеньки, и все не настоящей смертью, а либо с лавки свалится, либо
кипятком себя ошпарит. Мое дело такое, что все в уезде да в уезде, а муж - день
в кабаке, ночь - либо в канаве, либо на съезжей. Прислуга тоже с бору да с
сосёнки. Присмотреть-то за деточками и некому. А наконец, возвращаюсь я однажды
с родов домой, а меня прислуга встречает: "Ведь Прохор-то Семеныч - это муж-то
мой! - уж с неделю дома не бывал!" Не бывал да не бывал, да так с тех пор словно
в воду и канул. Осталась я одна - поначалу жутко сделалось; думаю: ну, теперь
пропала! А вышло, напротив того, еще лучше прежнего зажила.
И вот, как раз в такое время, когда в нашем доме за Ульяной Ивановной
окончательно утвердилась кличка "подлянки", матушка (она уж лет пять не рожала),
сверх ожидания, сделалась в девятый раз тяжела, и так как годы ее были уже
серьезные, то она задумала ехать родить в Москву. Пришлось звать Ульяну Ивановну
для сопровождения. Послали в город меня - тут-то я с нею и познакомился. И
добрая женщина не только не попомнила зла, но когда, по приезде в Москву, был
призван ученый акушер и явился "с щипцами, ножами и долотами", то Ульяна
Ивановна просто не допустила его до роженицы и с помощью мыльца в девятый раз
вызволила свою пациентку и поставила на ноги. Но эта послуга обошлась уж родным
моим "в копеечку". Повитушке, вместо красной, дали беленькую деньгами, да один
воз провизии послали по первопутке, а другой к масленице. А девка в услужение -
сама по себе.
Итак, появление мое на свет обошлось дешево и благополучно. Столь же
благополучно совершилось и крещение. В это время у нас в доме гостил мещанин -
богомол Дмитрий Никоныч Бархатов, которого в уезде считали за прозорливого.
Между прочим, и по моему поводу, на вопрос матушки, что у нее родится, сын или
дочь, он запел петухом и сказал: "Петушок, петушок, востёр ноготок!" А когда его
спросили, скоро ли совершатся роды, то он начал черпать ложечкой мед - дело было
за чаем, который он пил с медом, потому что сахар скоромный - и, остановившись
на седьмой ложке, молвил: "Вот теперь в самый раз!" "Так по его и случилось: как
раз на седьмой день маменька распросталась", - рассказывала мне впоследствии
Ульяна Ивановна. Кроме того он предсказал и будущую судьбу мою, - что я многих
супостатов покорю и буду девичьим разгонником. Вследствие этого, когда матушка
бывала на меня сердита, то, давая шлепка, всегда приговаривала: "А вот я тебя
высеку, супостатов покоритель!"
Вот этого-то Дмитрия Никоныча и пригласили быть моим восприемником вместе с
одною из тетенек-сестриц, о которых речь будет впереди.
Кстати скажу: не раз я видал впоследствии моего крестного отца, идущего, с
посохом в руках, в толпе народа за крестным хо
...Закладка в соц.сетях
