Жанр: Электронное издание

сторінка №1

Салтыков Михаил Евграфович Пошехонская старина.
Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович
"Пошехонская старина" М. Е. Салтыкова-Щедрина (1826 - 1889) - крупнейшее
произведение русской литературы о крепостном строе и, вместе с тем, великий
художественный суд над этим строем писателя-демократа.
Вступительная статья С. Макашина Иллюстрация художника А. Ванециана
Михаил Евграфович САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН
ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА
О "ПОШЕХОНСКОЙ СТАРИНЕ"

"Пошехонская старина", появившаяся в 1887 - 1889 годах в журнале "Вестник
Европы", - последнее произведение М. Е. Салтыкова-Щедрина. Им закончился
творческий и жизненный путь писателя. В отличие от других его вещей оно
посвящено не злободневной современности, а прошлому - жизни помещичьей семьи в
усадьбе при крепостном праве. По своему материалу "Пошехонская старина" во
многом восходит к воспоминаниям автора о своем детстве, прошедшем в родовом
дворянском гнезде, в самый разгар крепостного права. Отсюда не только
художественное, но и также историческое и биографическое значение этого
монументального литературного памятника, хотя он не является ни автобиографией,
ни мемуарами писателя.

"Пошехонская старина" - многоплановое произведение. Око совмещает в себе три
слоя: "хронику" или "житие" - повесть о детстве (предполагалось и о юности) на
автобиографической основе; историко-бытовую панораму - картины жизни в
помещичьей усадьбе, при крепостном праве и публицистику - суд писателя-демократа
над крепостническим строем и обличение духа крепостничества в идеологии и
политике России 80-х годов прошлого века. Первые два слоя даны предметно
(сюжетно). Последний содержится в авторских "отступлениях", кроме того, он задан
в подтексте произведения, заключен в идейной позиции автора.

Русская литература XIX века знает несколько автобиографических повествований о
детстве, признаваемых классическими. "Пошехонская старина" - одно из них.
Хронологически она занимает место после "Семейной хроники" и "Детских годов
Багрова внука" С. Аксакова и "Детства" и "Отрочества" Л. Толстого и предшествует
"Детству Темы" Н. Гарина-Михайловского. Не уступая названным произведениям в
художественной силе и яркости красок (хотя и крайне суровых тонов), салтыковская
"хроника" отличается от них глубиною своего социального критицизма,
пронизывающего все повествование. С этой особенностью "хроники" связано и
принципиально иное, чем у названных писателей, отношение Салтыкова к
автобиографическому материалу. Он используется не только и не столько для
субъективного раскрытия собственной личности, душевного мира и биографии
повествователя, сколько для объективного обозрения изображаемой социальной
действительности и суда над нею.

Повествование ведется в форме рассказа ("записок") пошехонского дворянина
Никанора Затрапезного о своем "житии", - собственно лишь о детстве. В
специальном примечании, начинающем произведение, Салтыков просит читателя не
смешивать его личность с личностью Никанора Затрапезного и заявляет:
"Автобиографического элемента в моем настоящем труде очень мало; он представляет
собой просто-напросто свод жизненных наблюдений, где чужое перемешано с своим, а
в то же время дано место и вымыслу".

Салтыков, таким образом, не отрицает присутствия "автобиографических элементов"
в своей "хронике", но ограничивает их роль и значение, настаивая на том, что он
писал не автобиографию или мемуары, а художественное произведение, хотя и на
материале личных воспоминаний.

Действительно, Салтыков отнюдь не ставил перед собой задачи полного
восстановления ("restitutio in integrun") - всех образов и картин своего
детства, хотя они и предстояли перед его памятью "как живые, во всех мельчайших
подробностях". Биографический комментарий к произведению, осуществленный при
помощи материалов семейного архива Салтыковых и других объективных источников,
устанавливает, что в "Пошехонской старине" писатель воспроизвел немало подлинных
фактов, имен, эпизодов и ситуаций из собственного своего и своей семьи прошлого,
и все же даже наиболее "документированные" страницы произведения не могут
безоговорочно рассматриваться в качестве автобиографических или мемуарных. Для
правильного понимания "автобиографического" в "Пошехонской старине" нужно иметь
в виду два обстоятельства.

Во-первых, биографические материалы Салтыкова введены в произведение в
определенной идейно-художественной системе, которой и подчинены. Система эта -
типизация. Писатель отбирал из своих воспоминаний то, что считал характерным для
тех образов и картин, которые рисовал. "Теперь познакомлю читателя с

той обстановкой, которая делала из нашего дома нетто типичное", - указывал
Салтыков, начиная свое повествование.


Во-вторых, и это главное, нельзя забывать, что в "Пошехонской старине"
содержатся одновременно "и корни и плоды жизни сатирика" (Н. К.. Михайловский) -
удивительная сила воспоминаний детства и глубина итогов жизненного пути,
последняя мудрость писателя. "Автобиографическая" тема в "Пошехонской старине"
полифонична. Она двухголосна. Один "голос - воспоминания мальчика Никамора
Затрапезного о своем детстве. Другой "голос" - суждения о рассказанном. Все они
определяются я формулируются с точки зрения общественных идеалов, существование
которых в изображаемых среде и времени исключается. Оба "голоса" принадлежат
Салтыкову. Но они не синхронны. Два примера проиллюстрируют сказанное.

В главе "Заболотье" автор пишет: "Всякий уголок в саду был мне знаком, чтонибудь
напоминал; не только всякого дворового я знал в лицо, но и всякого
мужика". Это воспоминание - одно из конкретных впечатлений детства (в черновой
рукописи названы подлинные имена "дворовых" и "мужиков"). Но дальше следует
широкое обобщение приведенного воспоминания, биографически важный вывод из него:
"Крепостное право, тяжелое и грубое в своих формах, сближало меня с подневольной
массой. Это может показаться странным, но я и теперь еще сознаю, что крепостное
право играло громадную роль в моей жизни, и что только пережив все его фазисы -
я мог придти к полному, сознательному и страстному отрицанию его". Это -
суждение, оценка детского опыта с позиций опыта всей прожитой жизни.

Другой пример - одно из интереснейших автобиографических признаний Салтыкова,
сопоставимых лишь с аналогичными признаниями других великих социальных
моралистов Руссо и Толстого. Речь идет о главе V - "Первые шаги на пути к
просвещению". В ней содержится удивительное свидетельство Салтыкова,
совпадающего здесь с Никанором Затрапезным, об обстоятельствах своего
гражданского рождения, "моменте" возникновения в его душевном мире - почти
ребенка - сознания и чувства социальной несправедливости мира, в котором он рос.
Салтыков считал таким "моментом" те весенние дни 1834 года - ему шел тогда
девятый год, - когда, роясь в учебниках, он случайно отыскал "Чтения из четырех
евангелистов" и самостоятельно прочел книгу.

"Для меня эти дни принесли полный жизненный переворот, - свидетельствует
Салтыков от имени Никанора Затрапезного. - Главное, что я почерпнул из чтения
Евангелия, заключалось в том, что оно посеяло в моем сердце зачатки
общечеловеческой совести и вызвало из недр моего существа нечто устойчивое,
свое, благодаря которому господствующий жизненный уклад уже не так легко
порабощал меня... Я даже могу с уверенностью утверждать, что момент этот имел
несомненное влияние на весь позднейший склад моего миросозерцания".

В своих воспоминаниях известный публицист Г. 3. Елисеев, близко стоявший к
Салтыкову, рассказывает, что, прочтя в "Вестнике Европы" цитированное признание,
он заинтересовался, "насколько это сообщенное Салтыковым сведение о таком раннем
возникновении в нем самосознания может считаться несомненно подлинным материалом
для его биографии". При первом же посещении Салтыкова Елисеев обратился к нему
за соответствующими разъяснениями. "Салтыков отвечал мне, - пишет Елисеев, - что
все было именно так, как он описал в своей статье".

Действительно, нет оснований сомневаться в субъективной достоверности признания
Салтыкова. Но в этом признании отчетливо различимы два разновременных пласта,
каждый из которых является бесспорной автобиографической реальностью.
Хронологически знакомство с евангельскими словами об "алчущих", "жаждущих" и
"обремененных" принадлежат восьмилетнему мальчику с богатыми задатками духовного
развития. Ему же принадлежат и воспоминания о том, как он отнес эти слова из
социальных догматов раннего христианства к окружавшей его конкретной
действительности - к крепостной "девичьей" и "застольной", "где задыхались
десятки поруганных и замученных существ". Но оценка этих дней как события,
принесшего автору воспоминаний "полный жизненный переворот", имевшего
"несомненное влияние" на весь позднейший склад его мировоззрения, принадлежит
уже не мальчику, а писателю Салтыкову, подводящему итоги своей жизни и
деятельности.

Рассказ о чтении Евангелия не раз служил в идеалистической критике источником
для утверждений, будто бы Салтыков испытал в детстве религиозную страсть. Но сам
автор "Пошехонской старины" отрицал это. Обладавший необыкновенно развитою
памятью на все связанное с социальными сторонами Действительности, он вспомнил о
возникновении в сознании и чувствах не религиозных настроений, а зачатков
тревоги по поводу общественного нестроения жизни, ее расколотости и
несправедливости. Никаких религиозно-мистических мотивов в рассказе Салтыкова
нет. По отношению к религии как и по отношению к другим формам духовной культуры
Салтыков находился в детские годы в атмосфере сурового, ничем не прикрытого
практицизма, чуждавшегося всего неясного, религиозно-мечтательного,
иррационального.

Наряду с воспоминаниями о первых движениях в начинавшейся духовной жизни в
"Пошехонской старине" приведено немало мемуарных материалов, относящихся к
внешней обстановке детства Салтыкова. Обращение к документам семейного архива
Салтыковых, а также к тверским и ярославским краеведческим источникам позволило
установить немало фактов и эпизодов крепостной "старины", которые знал, видел
или о которых слышал и на всю жизнь сохранил в своей памяти будущий писатель.

Психологическую основу портрета "помещицы-фурии", жестокой в отношении своих
крепостных людей, - тетеньки Анфисы Порфирьевны Салтыков взял отчасти от
личности своей родной тетки, младшей замужней сестры отца, Елизаветы Васильевны
Абрамовой, отличавшейся, по судебным показаниям ее дворовых, "зломстительным
характером".

В эпизоде превращения мужа тетеньки Анфисы Порфирьевны в крепостного человека
использован нашумевший в 1830-х годах по всей Тверской губернии факт
исчезновения калязинского помещика Милюкова, осужденного даже "правосудием"
Николая I в ссылку за жестокое обращение с крестьянами; родственники объявили
Милюкова умершим, а позднее оказалось, что, укрываясь от наказания по судебному
приговору, он жил у них под видом их дворового крепостного человека.

Суровая расправа над тетенькой Анфисой Порфирьевной доведенных ею до отчаяния
дворовых девушек - это точно переданная судьба, постигшая дальнюю родственницу
Салтыковых, помещицу Бурнашеву. Ее ключница впустила к ней в спальню сенных
девушек, и они подушками задушили свою барыню-истязательницу.

Повествование о "проказнике" Урванцеве, назвавшем обоих своих сыновей-близнецов
Захарами и разделившем между ними имение так, что раздел этот превратил братьев
в смертельных врагов, а их поместье в застенок для крепостных людей, - это
подлинная история семьи ближайшего соседа Салтыковых, майора Василия Яковлевича
Баранова. Его сыновья-близнецы оба назывались Яковами, и оба были помещикамиизвергами.


Трагедия Мавруши-новоторки, вольной девушки, закрепостившейся по собственному
желанию из любви к мужу - крепостному человеку, близка, хотя и не тождественна,
трагедии жены первого учителя Салтыкова - крепостного живописца Павла Соколова.

Рассказ о бессчастной Матренке находит себе не одно, а ряд соответствий в
записях метрической книги церкви в селе Спас-Угол, регистрировавшей браки
"провинившихся" дворовых девушек. По приказу помещиков, отцов и дедов Салтыкова
они отдавались замуж за бедняков-крепостных в отдаленные деревни вотчины.

Приведенные примеры - всего несколько из многих установленных, документально и
зримо очерчивают круг тех суровых впечатлений, которые впитывал в себя будущий
писатель в годы детства и отрочества. Салтыков действительно имел основание
сказать о себе впоследствии: "...Я слишком близко видел крепостное право, чтобы
иметь возможность забыть его. Картины того времени до того присущи моему
воображению, что я не могу скрыться от них никуда в этом царстве испуга,
физического страдания нет ни одной подробности, которая бы минула меня, которая
в свое время не причинила бы мне боли".




"Пошехонская старина" принадлежит художественной литературе. Но велико значение
"хроники" и как исторического и социального документа, правдиво воссоздающего
самую суть крепостных отношений в многообразных их проявлениях.

В произведениях Пушкина и Гоголя, Тургенева, Гончарова и Толстого имеется немало
изображений помещичьего и крестьянского быта при крепостном праве, признанных
классическими. Но только Салтыкову, с позиций его социального критицизма и
страстного демократизма, с высоты его "идеалов будущего" - социалистических
идеалов, - удалось показать "ужасное зрелище страны, где люди торгуют людьми"
(Белинский), со всей полнотой и беспощадностью исторической истины. По глубине
критики и силе отрицания мира крепостнической действительности "Пошехонская
старина" стоит в ряду с такими литературными памятниками антикрепостнической
борьбы, как "Путешествие из Петербурга в Москву" Радищева, "Письмо Белинского к
Гоголю", проза и публицистика Герцена, стихотворения и поэмы Некрасова, критика
и публицистика Чернышевского и Добролюбова. Вместе с тем салтыковская "хроника"
превосходит названные произведения своей художественной силой и широтой захвата
воспроизводимого быта. Это - художественное полотно целой исторической полосы
русской жизни.

В одной из своих рецензий 1871 года Салтыков писал: "Мы помним картины из времен
крепостного права, написанные а lа Dickens. Как там казалось тепло, светло,
уютно, гостеприимно и благодушно! а какая на самом деле была у этого благодушия
ужасная подкладка!".


В свете этого высказывания уясняется основной принцип подхода Салтыкова к
изображению жизни в помещичьей усадьбе. В "Пошехонской старине", как и в других
своих произведениях, Салтыков подходит к дворянско-усадебному быту не с его
внешней идиллической стороны. Он подходит к этому быту со стороны его "ужасной
подкладки", хорошо известной людям крепостной неволи, трудами и страданиями
которых обеспечивалось помещичье благополучие, создавался экономический
фундамент "утонченности" дворянско-усадебной жизни в ее элитном слое.

Задачей Салтыкова в "Пошехонской старине" было, по его собственному определению,
восстановить "характеристические черты" крепостного быта. Основными же
типическими признаками этого быта являлись принудительный труд крепостных и
отношение к ним как к существам полностью бесправным, всецело находящимся "в
господской воле". Все другие "черты" имели частное, подчиненное значение, однако
они отнюдь не игнорировались писателем. "В настоящем "житии", - указывает
Салтыков в начале "хроники", - найдется место для всего разнообразия стихий и
фактов, из которых составлялся порядок вещей, называемый "стариною".
Средоточием, палладиумом этого крепостного "порядка вещей", где его можно было
наблюдать во всех формах и Проявлениях, являлась помещичья усадьба. С
характеристики ее Салтыков и начинает свое повествование.

Помещичья усадьба в изображении автора "Пошехонской старины" - это не
"дворянское гнездо" Тургенева, не "Лысые Горы" и не "Отрадное" Толстого.
"Малиновец" (списанный с главной усадьбы родовой вотчины Салтыковых, села СпасУгол
Калязинского уезда Тверской губернии) - это прежде всего место, где
непосредственно осуществлялась хозяйственная и всякая иная эксплуатация
крепостных людей. Именно крепостная эксплуатация определяла, по Салтыкову,
подлинную суть любой помещичьей усадьбы, каким бы декорумом она ни обладала. Он
вовсе не отрицал при этом художественной правды и поэзии светлых усадебных
картин Тургенева и Толстого (известен восхищенный отзыв Салтыкова о тургеневском
"Дворянском гнезде"). Но, во-первых, в его понимании эти писатели изображали по
преимуществу верхний слой поместного дворянства, относительно редкие оазисы
культуры. Предметом же изображения у Салтыкова была "пошехонская дворянская
жизнь", то есть жизнь помещиков средней руки, которая была несопоставима с
элитной, аристократической и потому несопоставимо же показательнее, типичнее для
русского оседлого дворянства в его массе, чем жизнь Ростовых и Болконских. Вовторых,
и в оазисах дворянской культуры, в их "утонченности" глаз Салтыковахудожника
- так уж он был устроен - прежде всего видел не парадный фасад и залы
помещичьего дома, не парки усадьбы, а ее двор и людскую, ригу и конюшню - места,
где непосредственно обнажалась "ужасная подкладка" помещичьего быта, где
творились "мистерии крепостного права", нередко кровавые.

С беспощадным реализмом, сурово создает Салтыков образы владельцев "Малиновца" -
помещиков Затрапезных. На первый план выдвинута властная хозяйка усадьбы Анна
Павловна Затрапезная. Эта удивительно сильно нарисованная фигура принадлежит,
как и ее предшественница-близнец Арина Петровна Головлева из романа "Господа
Головлевы", к художественным шедеврам Салтыкова. Взятый "живьем" из
действительности, с реальной Ольги Михайловны Салтыковой, матери писателя, этот
образ вместе с тем широко и мощно обобщает характерные черты и судьбу всей
социальной группы, которой он принадлежит. Писатель показывает, как в условиях
бездуховной среды умиравшего крепостного строя и одновременно в атмосфере
буржуазных "идеалов" стяжания и накопительства (Затрапезная, как и мать
Салтыкова, была из купеческого рода) даже природно богатые задатки изображенного
им женского типа получили уродливое развитие и стали асоциальными. Сильный,
самостоятельный характер Анны Павловны, незаурядный ум, деловая сметка,
неистощимая энергия - вое приносится на алтарь служения одному божеству -
обогащению, все подчиняется одной страсти - бережливой экономии, превратившейся
в отвратительное скопидомство.

Образу Анны Павловны сопутствует и вместе с тем противостоит образ ее мужа
Василия Порфирьевича Затрапезного, родовитого дворянина, наследного владельца
родовой вотчины во отчасти устраненного, отчасти самоустранившегося от всяких
работ по ее управлению, полностью перешедших в руки его властной и деловой
супруги. В этом образе, также взятом из ближайшего семейного окружения,
списанном хотя и с меньшей верности натуры, с отца писателя Евграфа Васильевича,
воплощена другая Типическая черта уходящего в историческое небытие крепостного
строя - прогрессирующее оскудение деловых, хозяйственных интересов и
жизнеустроительной активности в массе поместного Дворянства.

Много внимания уделено в "Пошехонской старине" картинам детства и воспитания
дворянских детей в обстановке помещичьего дома. Как уже сказано, в этих картинах
Салтыков ближе всего следовал за воспоминаниями своего детства. "Весь тон
воспитательной обстановки, - формулирует Салтыков свою позднейшую оценку
педагогики, через которую когда-то прошел, - был необыкновенно суровый и, что
всего хуже, в высшей степени низменный". Салтыков показывает, что развращающее
воздействие тлетворной морали крепостнического мира очень рано сказывалось и на
детях. Он подводит читателя к выводу, что в условиях существования крепостного
строя полноценная личность общественно полезного человека и деятеля не могла
сформироваться на почве этого строя и созданных им идеологии и социальной
психологии. Такая личность могла сложиться лишь в условиях сознательного
отрицания крепостного строя и борьбы с ним. Биография самого Салтыкова является
одной из наглядных иллюстраций к этим мыслям и наблюдениям.


Своего рода теоретическим обобщением к конкретным характеристикам-воспоминаниям
о детстве и воспитании является глава "Дети" (VI), первоначально самостоятельный
очерк, лишь позднее включенный в "Пошехонскую старину". В этой главе Салтыков,
открыто снимая с себя маску рассказчика Никанора Затрапезного, беседует с
читателем от собственного своего лица. Глава начинается словами: "И вот теперь,
когда со всех сторон меня обступило старчество, я вспоминаю свои детские годы, и
сердце мое невольно сжимается". И дальше следует знаменитое место, в котором
Салтыков обличает фальшь и лицемерие семейной, школьной и социальной педагогики
там, где существует "неправильность и шаткость устоев, на которых зиждется
общественный строй", то есть в социально расколотое, антагонистическом обществе.
Затем инвектива переходит в страстную исповедь веры в неизбежность "грядущего
обновления" человечества. Это место в главе VI об "идеалах будущего",
социалистическая окраска которого очевидна, оказалось одним из последних
высказываний Салтыкова такого рода.

В трех "портретных галереях" - "родственников", "домочадцев" и "соседей", -
занимающих остальные главы "хроники", Салтыков создает серию портретов-биографий
"господ" и "рабов" ("слуг"), экспонируя их на предметном и вместе с тем глубоко
обобщенном историко-бытовом фоне. Жизнь помещичьей семьи и дворовых отражена
здесь с небывалой широтой охвата - от деталей хозяйственной практики и
повседневного обихода до трагических судеб людей.

В "галерее господ" представлено все разнообразие типов, вырабатывавшихся
дворянско-поместной жизнью на почве крепостного права: "образцовые" помещики,
добивавшиеся благополучия крайне суровым режимом хозяйственной эксплуатации
крепостного труда ("образцовый хозяин" Пустотелов, помещики-истязатели и варвары
(Савельцев в главе "Тетенька Анфиса Порфирьевна"), безнадежно выродившиеся
титулованные аристократы (князь Кузьмин-Перекуров, прошедший "всю школу
благовоспитанных и богатых идиотов"); прожигатели жизни, далекие от каких-либо
духовных интересов представители корпоративной власти дворянства ("предводитель
Струнников"), помещики-бедняки, владевшие всего несколькими ревизскими душами,
чья жизнь нередко опускалась ниже крестьянского обихода ("Словущенские дамы и
проч."), В этой же "галерее" представлены и "портреты" представителей нового
денежного дворянства ("дедушка Павел Борисович", не знавший в жизни других
интересов, кроме "интереса наживы"), хищники-казнокрады из среды служилого
дворянства ("майор Стриженый") и другие.

Салтыковская "галерея господ" образует поистине мрачный и жестокий мир хозяев
рабовладельческой России. Мир этот предстоит перед читателем всецело погруженным
в пучину хозяйственного практицизма и крепостнического произвола. В этом мире
нет счастливых или просто довольных судьбой людей. В нем нет духовности,
просветляющей мысли или высокого стремления... При этом было бы ошибкой думать,
что Салтыков сгущает краски, как обличитель. Сведения и факты, которые сообщают
нам документы и мемуары эпохи, свидетельствуют о полной исторической правдивости
салтыковских показаний. "Но вы описываете не действительность, а какой-то
вымышленный ад! - могут сказать мне", - писал Салтыков, полемизируя со своими
реальными и воображаемыми критиками и отвечал: "Что описываемое мною похоже на
ад, - об этом я не спорю, но в то же время утверждаю, что этот ад не вымышлен
мною. Это "пошехонская старина", и ничего больше, и, воспроизводя ее, я могу,
положа руку на сердце, подписаться: с подлинным верно".

В "галерее господ" представлены не только помещики-изверги. Анна Павловна
Затрапезная почти свободна от упреков в помещичьих варварствах. В Малиновце,
управляемом единоличной ее волею, нет или почти нет ни губительной для крестьян
ежедневной барщины, ни крепостнических застенков, ни кровавых истязаний и
членовредительств (не было помещичьей уголовщины и в реальной салтыковской
вотчине - Спас-Угол). Выражения барского гнева против дворовых людей
ограничиваются преимущественно практикой оплеух и зуботычин, а в более серьезных
случаях "непослушания" - отдачей провинившихся для наказания земскому
начальству, сдачей в солдаты, отсылкой в отдаленные деревни вотчины. Есть в
"галерее господ" даже "портрет" почти "идиллической", по определению самого
писателя, "тетеньки-сластены", есть и "портрет" стоящего на позициях отрицания
крепостнических порядков дворянского интеллигента-идеалиста Бурмакина. Но жизнь
и деятельность этих людей, лично мало причастных или вовсе не причастных к
жестокостям крепостного права, бесплодна и безрадостна. "Служение семье", а по
существу собственническому фетишу семьи - "призраку", - понятое Анной Павловной
Затрапезной как "служение" делу приобретательства, приумножения наследного и
благоприобретенного фамильного достояния, таит в себе угрозу возмездия. Оно было
еще раньше показано писателем в "Господах Головлевых", в трагизме конечных
жизненных итогов героини романа, Арины Петровны - образа-близнеца Затрапезной.
Существование "тетеньки-сластены" лишено каких-либо общественных интересов, и
все свелось, в сущности, к заботам о еде и домашнем уюте. Честный, добрый,
идеально мыслящий Бурмакин ничего не может противопоставить окружающему его миру
хищничества и практически гибнет в нем.


Помещичья среда вся в целом изображается Салтыковым глубоко критически,
отрицательно. Она нигде не показана в цветении дворянской культуры, как,
например, у Толстого в "Войне и мире". В этой среде, родной ему по крови
рождения, Салтыков не усматривает уже никаких элементов прогрессивного развития,
не видит залогов будущего. Писатель подводит читателя к выводу о неотвратимости
исторического умирания дворянско-помещичьего класса. "Образцовый хозяин"
Пустотелов, выколачивавший свое благополучие нагайкой из крепостных спин,
разоряе

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.