Жанр: Электронное издание
Салтыков Михаил Евграфович Пошехонская старина.
Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович
"Пошехонская старина" М. Е. Салтыкова-Щедрина (1826 - 1889) - крупнейшее
произведение русской литературы о крепостном строе и, вместе с тем, великий
художественный суд над этим строем писателя-демократа.
Вступительная статья С. Макашина Иллюстрация художника А. Ванециана
Михаил Евграфович САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН
ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА
О "ПОШЕХОНСКОЙ СТАРИНЕ"
"Пошехонская старина", появившаяся в 1887 - 1889 годах в журнале "Вестник
Европы", - последнее произведение М. Е. Салтыкова-Щедрина. Им закончился
творческий и жизненный путь писателя. В отличие от других его вещей оно
посвящено не злободневной современности, а прошлому - жизни помещичьей семьи в
усадьбе при крепостном праве. По своему материалу "Пошехонская старина" во
многом восходит к воспоминаниям автора о своем детстве, прошедшем в родовом
дворянском гнезде, в самый разгар крепостного права. Отсюда не только
художественное, но и также историческое и биографическое значение этого
монументального литературного памятника, хотя он не является ни автобиографией,
ни мемуарами писателя.
"Пошехонская старина" - многоплановое произведение. Око совмещает в себе три
слоя: "хронику" или "житие" - повесть о детстве (предполагалось и о юности) на
автобиографической основе; историко-бытовую панораму - картины жизни в
помещичьей усадьбе, при крепостном праве и публицистику - суд писателя-демократа
над крепостническим строем и обличение духа крепостничества в идеологии и
политике России 80-х годов прошлого века. Первые два слоя даны предметно
(сюжетно). Последний содержится в авторских "отступлениях", кроме того, он задан
в подтексте произведения, заключен в идейной позиции автора.
Русская литература XIX века знает несколько автобиографических повествований о
детстве, признаваемых классическими. "Пошехонская старина" - одно из них.
Хронологически она занимает место после "Семейной хроники" и "Детских годов
Багрова внука" С. Аксакова и "Детства" и "Отрочества" Л. Толстого и предшествует
"Детству Темы" Н. Гарина-Михайловского. Не уступая названным произведениям в
художественной силе и яркости красок (хотя и крайне суровых тонов), салтыковская
"хроника" отличается от них глубиною своего социального критицизма,
пронизывающего все повествование. С этой особенностью "хроники" связано и
принципиально иное, чем у названных писателей, отношение Салтыкова к
автобиографическому материалу. Он используется не только и не столько для
субъективного раскрытия собственной личности, душевного мира и биографии
повествователя, сколько для объективного обозрения изображаемой социальной
действительности и суда над нею.
Повествование ведется в форме рассказа ("записок") пошехонского дворянина
Никанора Затрапезного о своем "житии", - собственно лишь о детстве. В
специальном примечании, начинающем произведение, Салтыков просит читателя не
смешивать его личность с личностью Никанора Затрапезного и заявляет:
"Автобиографического элемента в моем настоящем труде очень мало; он представляет
собой просто-напросто свод жизненных наблюдений, где чужое перемешано с своим, а
в то же время дано место и вымыслу".
Салтыков, таким образом, не отрицает присутствия "автобиографических элементов"
в своей "хронике", но ограничивает их роль и значение, настаивая на том, что он
писал не автобиографию или мемуары, а художественное произведение, хотя и на
материале личных воспоминаний.
Действительно, Салтыков отнюдь не ставил перед собой задачи полного
восстановления ("restitutio in integrun") - всех образов и картин своего
детства, хотя они и предстояли перед его памятью "как живые, во всех мельчайших
подробностях". Биографический комментарий к произведению, осуществленный при
помощи материалов семейного архива Салтыковых и других объективных источников,
устанавливает, что в "Пошехонской старине" писатель воспроизвел немало подлинных
фактов, имен, эпизодов и ситуаций из собственного своего и своей семьи прошлого,
и все же даже наиболее "документированные" страницы произведения не могут
безоговорочно рассматриваться в качестве автобиографических или мемуарных. Для
правильного понимания "автобиографического" в "Пошехонской старине" нужно иметь
в виду два обстоятельства.
Во-первых, биографические материалы Салтыкова введены в произведение в
определенной идейно-художественной системе, которой и подчинены. Система эта -
типизация. Писатель отбирал из своих воспоминаний то, что считал характерным для
тех образов и картин, которые рисовал. "Теперь познакомлю читателя с
той обстановкой, которая делала из нашего дома нетто типичное", - указывал
Салтыков, начиная свое повествование.
Во-вторых, и это главное, нельзя забывать, что в "Пошехонской старине"
содержатся одновременно "и корни и плоды жизни сатирика" (Н. К.. Михайловский) -
удивительная сила воспоминаний детства и глубина итогов жизненного пути,
последняя мудрость писателя. "Автобиографическая" тема в "Пошехонской старине"
полифонична. Она двухголосна. Один "голос - воспоминания мальчика Никамора
Затрапезного о своем детстве. Другой "голос" - суждения о рассказанном. Все они
определяются я формулируются с точки зрения общественных идеалов, существование
которых в изображаемых среде и времени исключается. Оба "голоса" принадлежат
Салтыкову. Но они не синхронны. Два примера проиллюстрируют сказанное.
В главе "Заболотье" автор пишет: "Всякий уголок в саду был мне знаком, чтонибудь
напоминал; не только всякого дворового я знал в лицо, но и всякого
мужика". Это воспоминание - одно из конкретных впечатлений детства (в черновой
рукописи названы подлинные имена "дворовых" и "мужиков"). Но дальше следует
широкое обобщение приведенного воспоминания, биографически важный вывод из него:
"Крепостное право, тяжелое и грубое в своих формах, сближало меня с подневольной
массой. Это может показаться странным, но я и теперь еще сознаю, что крепостное
право играло громадную роль в моей жизни, и что только пережив все его фазисы -
я мог придти к полному, сознательному и страстному отрицанию его". Это -
суждение, оценка детского опыта с позиций опыта всей прожитой жизни.
Другой пример - одно из интереснейших автобиографических признаний Салтыкова,
сопоставимых лишь с аналогичными признаниями других великих социальных
моралистов Руссо и Толстого. Речь идет о главе V - "Первые шаги на пути к
просвещению". В ней содержится удивительное свидетельство Салтыкова,
совпадающего здесь с Никанором Затрапезным, об обстоятельствах своего
гражданского рождения, "моменте" возникновения в его душевном мире - почти
ребенка - сознания и чувства социальной несправедливости мира, в котором он рос.
Салтыков считал таким "моментом" те весенние дни 1834 года - ему шел тогда
девятый год, - когда, роясь в учебниках, он случайно отыскал "Чтения из четырех
евангелистов" и самостоятельно прочел книгу.
"Для меня эти дни принесли полный жизненный переворот, - свидетельствует
Салтыков от имени Никанора Затрапезного. - Главное, что я почерпнул из чтения
Евангелия, заключалось в том, что оно посеяло в моем сердце зачатки
общечеловеческой совести и вызвало из недр моего существа нечто устойчивое,
свое, благодаря которому господствующий жизненный уклад уже не так легко
порабощал меня... Я даже могу с уверенностью утверждать, что момент этот имел
несомненное влияние на весь позднейший склад моего миросозерцания".
В своих воспоминаниях известный публицист Г. 3. Елисеев, близко стоявший к
Салтыкову, рассказывает, что, прочтя в "Вестнике Европы" цитированное признание,
он заинтересовался, "насколько это сообщенное Салтыковым сведение о таком раннем
возникновении в нем самосознания может считаться несомненно подлинным материалом
для его биографии". При первом же посещении Салтыкова Елисеев обратился к нему
за соответствующими разъяснениями. "Салтыков отвечал мне, - пишет Елисеев, - что
все было именно так, как он описал в своей статье".
Действительно, нет оснований сомневаться в субъективной достоверности признания
Салтыкова. Но в этом признании отчетливо различимы два разновременных пласта,
каждый из которых является бесспорной автобиографической реальностью.
Хронологически знакомство с евангельскими словами об "алчущих", "жаждущих" и
"обремененных" принадлежат восьмилетнему мальчику с богатыми задатками духовного
развития. Ему же принадлежат и воспоминания о том, как он отнес эти слова из
социальных догматов раннего христианства к окружавшей его конкретной
действительности - к крепостной "девичьей" и "застольной", "где задыхались
десятки поруганных и замученных существ". Но оценка этих дней как события,
принесшего автору воспоминаний "полный жизненный переворот", имевшего
"несомненное влияние" на весь позднейший склад его мировоззрения, принадлежит
уже не мальчику, а писателю Салтыкову, подводящему итоги своей жизни и
деятельности.
Рассказ о чтении Евангелия не раз служил в идеалистической критике источником
для утверждений, будто бы Салтыков испытал в детстве религиозную страсть. Но сам
автор "Пошехонской старины" отрицал это. Обладавший необыкновенно развитою
памятью на все связанное с социальными сторонами Действительности, он вспомнил о
возникновении в сознании и чувствах не религиозных настроений, а зачатков
тревоги по поводу общественного нестроения жизни, ее расколотости и
несправедливости. Никаких религиозно-мистических мотивов в рассказе Салтыкова
нет. По отношению к религии как и по отношению к другим формам духовной культуры
Салтыков находился в детские годы в атмосфере сурового, ничем не прикрытого
практицизма, чуждавшегося всего неясного, религиозно-мечтательного,
иррационального.
Наряду с воспоминаниями о первых движениях в начинавшейся духовной жизни в
"Пошехонской старине" приведено немало мемуарных материалов, относящихся к
внешней обстановке детства Салтыкова. Обращение к документам семейного архива
Салтыковых, а также к тверским и ярославским краеведческим источникам позволило
установить немало фактов и эпизодов крепостной "старины", которые знал, видел
или о которых слышал и на всю жизнь сохранил в своей памяти будущий писатель.
Психологическую основу портрета "помещицы-фурии", жестокой в отношении своих
крепостных людей, - тетеньки Анфисы Порфирьевны Салтыков взял отчасти от
личности своей родной тетки, младшей замужней сестры отца, Елизаветы Васильевны
Абрамовой, отличавшейся, по судебным показаниям ее дворовых, "зломстительным
характером".
В эпизоде превращения мужа тетеньки Анфисы Порфирьевны в крепостного человека
использован нашумевший в 1830-х годах по всей Тверской губернии факт
исчезновения калязинского помещика Милюкова, осужденного даже "правосудием"
Николая I в ссылку за жестокое обращение с крестьянами; родственники объявили
Милюкова умершим, а позднее оказалось, что, укрываясь от наказания по судебному
приговору, он жил у них под видом их дворового крепостного человека.
Суровая расправа над тетенькой Анфисой Порфирьевной доведенных ею до отчаяния
дворовых девушек - это точно переданная судьба, постигшая дальнюю родственницу
Салтыковых, помещицу Бурнашеву. Ее ключница впустила к ней в спальню сенных
девушек, и они подушками задушили свою барыню-истязательницу.
Повествование о "проказнике" Урванцеве, назвавшем обоих своих сыновей-близнецов
Захарами и разделившем между ними имение так, что раздел этот превратил братьев
в смертельных врагов, а их поместье в застенок для крепостных людей, - это
подлинная история семьи ближайшего соседа Салтыковых, майора Василия Яковлевича
Баранова. Его сыновья-близнецы оба назывались Яковами, и оба были помещикамиизвергами.
Трагедия Мавруши-новоторки, вольной девушки, закрепостившейся по собственному
желанию из любви к мужу - крепостному человеку, близка, хотя и не тождественна,
трагедии жены первого учителя Салтыкова - крепостного живописца Павла Соколова.
Рассказ о бессчастной Матренке находит себе не одно, а ряд соответствий в
записях метрической книги церкви в селе Спас-Угол, регистрировавшей браки
"провинившихся" дворовых девушек. По приказу помещиков, отцов и дедов Салтыкова
они отдавались замуж за бедняков-крепостных в отдаленные деревни вотчины.
Приведенные примеры - всего несколько из многих установленных, документально и
зримо очерчивают круг тех суровых впечатлений, которые впитывал в себя будущий
писатель в годы детства и отрочества. Салтыков действительно имел основание
сказать о себе впоследствии: "...Я слишком близко видел крепостное право, чтобы
иметь возможность забыть его. Картины того времени до того присущи моему
воображению, что я не могу скрыться от них никуда в этом царстве испуга,
физического страдания нет ни одной подробности, которая бы минула меня, которая
в свое время не причинила бы мне боли".
"Пошехонская старина" принадлежит художественной литературе. Но велико значение
"хроники" и как исторического и социального документа, правдиво воссоздающего
самую суть крепостных отношений в многообразных их проявлениях.
В произведениях Пушкина и Гоголя, Тургенева, Гончарова и Толстого имеется немало
изображений помещичьего и крестьянского быта при крепостном праве, признанных
классическими. Но только Салтыкову, с позиций его социального критицизма и
страстного демократизма, с высоты его "идеалов будущего" - социалистических
идеалов, - удалось показать "ужасное зрелище страны, где люди торгуют людьми"
(Белинский), со всей полнотой и беспощадностью исторической истины. По глубине
критики и силе отрицания мира крепостнической действительности "Пошехонская
старина" стоит в ряду с такими литературными памятниками антикрепостнической
борьбы, как "Путешествие из Петербурга в Москву" Радищева, "Письмо Белинского к
Гоголю", проза и публицистика Герцена, стихотворения и поэмы Некрасова, критика
и публицистика Чернышевского и Добролюбова. Вместе с тем салтыковская "хроника"
превосходит названные произведения своей художественной силой и широтой захвата
воспроизводимого быта. Это - художественное полотно целой исторической полосы
русской жизни.
В одной из своих рецензий 1871 года Салтыков писал: "Мы помним картины из времен
крепостного права, написанные а lа Dickens. Как там казалось тепло, светло,
уютно, гостеприимно и благодушно! а какая на самом деле была у этого благодушия
ужасная подкладка!".
В свете этого высказывания уясняется основной принцип подхода Салтыкова к
изображению жизни в помещичьей усадьбе. В "Пошехонской старине", как и в других
своих произведениях, Салтыков подходит к дворянско-усадебному быту не с его
внешней идиллической стороны. Он подходит к этому быту со стороны его "ужасной
подкладки", хорошо известной людям крепостной неволи, трудами и страданиями
которых обеспечивалось помещичье благополучие, создавался экономический
фундамент "утонченности" дворянско-усадебной жизни в ее элитном слое.
Задачей Салтыкова в "Пошехонской старине" было, по его собственному определению,
восстановить "характеристические черты" крепостного быта. Основными же
типическими признаками этого быта являлись принудительный труд крепостных и
отношение к ним как к существам полностью бесправным, всецело находящимся "в
господской воле". Все другие "черты" имели частное, подчиненное значение, однако
они отнюдь не игнорировались писателем. "В настоящем "житии", - указывает
Салтыков в начале "хроники", - найдется место для всего разнообразия стихий и
фактов, из которых составлялся порядок вещей, называемый "стариною".
Средоточием, палладиумом этого крепостного "порядка вещей", где его можно было
наблюдать во всех формах и Проявлениях, являлась помещичья усадьба. С
характеристики ее Салтыков и начинает свое повествование.
Помещичья усадьба в изображении автора "Пошехонской старины" - это не
"дворянское гнездо" Тургенева, не "Лысые Горы" и не "Отрадное" Толстого.
"Малиновец" (списанный с главной усадьбы родовой вотчины Салтыковых, села СпасУгол
Калязинского уезда Тверской губернии) - это прежде всего место, где
непосредственно осуществлялась хозяйственная и всякая иная эксплуатация
крепостных людей. Именно крепостная эксплуатация определяла, по Салтыкову,
подлинную суть любой помещичьей усадьбы, каким бы декорумом она ни обладала. Он
вовсе не отрицал при этом художественной правды и поэзии светлых усадебных
картин Тургенева и Толстого (известен восхищенный отзыв Салтыкова о тургеневском
"Дворянском гнезде"). Но, во-первых, в его понимании эти писатели изображали по
преимуществу верхний слой поместного дворянства, относительно редкие оазисы
культуры. Предметом же изображения у Салтыкова была "пошехонская дворянская
жизнь", то есть жизнь помещиков средней руки, которая была несопоставима с
элитной, аристократической и потому несопоставимо же показательнее, типичнее для
русского оседлого дворянства в его массе, чем жизнь Ростовых и Болконских. Вовторых,
и в оазисах дворянской культуры, в их "утонченности" глаз Салтыковахудожника
- так уж он был устроен - прежде всего видел не парадный фасад и залы
помещичьего дома, не парки усадьбы, а ее двор и людскую, ригу и конюшню - места,
где непосредственно обнажалась "ужасная подкладка" помещичьего быта, где
творились "мистерии крепостного права", нередко кровавые.
С беспощадным реализмом, сурово создает Салтыков образы владельцев "Малиновца" -
помещиков Затрапезных. На первый план выдвинута властная хозяйка усадьбы Анна
Павловна Затрапезная. Эта удивительно сильно нарисованная фигура принадлежит,
как и ее предшественница-близнец Арина Петровна Головлева из романа "Господа
Головлевы", к художественным шедеврам Салтыкова. Взятый "живьем" из
действительности, с реальной Ольги Михайловны Салтыковой, матери писателя, этот
образ вместе с тем широко и мощно обобщает характерные черты и судьбу всей
социальной группы, которой он принадлежит. Писатель показывает, как в условиях
бездуховной среды умиравшего крепостного строя и одновременно в атмосфере
буржуазных "идеалов" стяжания и накопительства (Затрапезная, как и мать
Салтыкова, была из купеческого рода) даже природно богатые задатки изображенного
им женского типа получили уродливое развитие и стали асоциальными. Сильный,
самостоятельный характер Анны Павловны, незаурядный ум, деловая сметка,
неистощимая энергия - вое приносится на алтарь служения одному божеству -
обогащению, все подчиняется одной страсти - бережливой экономии, превратившейся
в отвратительное скопидомство.
Образу Анны Павловны сопутствует и вместе с тем противостоит образ ее мужа
Василия Порфирьевича Затрапезного, родовитого дворянина, наследного владельца
родовой вотчины во отчасти устраненного, отчасти самоустранившегося от всяких
работ по ее управлению, полностью перешедших в руки его властной и деловой
супруги. В этом образе, также взятом из ближайшего семейного окружения,
списанном хотя и с меньшей верности натуры, с отца писателя Евграфа Васильевича,
воплощена другая Типическая черта уходящего в историческое небытие крепостного
строя - прогрессирующее оскудение деловых, хозяйственных интересов и
жизнеустроительной активности в массе поместного Дворянства.
Много внимания уделено в "Пошехонской старине" картинам детства и воспитания
дворянских детей в обстановке помещичьего дома. Как уже сказано, в этих картинах
Салтыков ближе всего следовал за воспоминаниями своего детства. "Весь тон
воспитательной обстановки, - формулирует Салтыков свою позднейшую оценку
педагогики, через которую когда-то прошел, - был необыкновенно суровый и, что
всего хуже, в высшей степени низменный". Салтыков показывает, что развращающее
воздействие тлетворной морали крепостнического мира очень рано сказывалось и на
детях. Он подводит читателя к выводу, что в условиях существования крепостного
строя полноценная личность общественно полезного человека и деятеля не могла
сформироваться на почве этого строя и созданных им идеологии и социальной
психологии. Такая личность могла сложиться лишь в условиях сознательного
отрицания крепостного строя и борьбы с ним. Биография самого Салтыкова является
одной из наглядных иллюстраций к этим мыслям и наблюдениям.
Своего рода теоретическим обобщением к конкретным характеристикам-воспоминаниям
о детстве и воспитании является глава "Дети" (VI), первоначально самостоятельный
очерк, лишь позднее включенный в "Пошехонскую старину". В этой главе Салтыков,
открыто снимая с себя маску рассказчика Никанора Затрапезного, беседует с
читателем от собственного своего лица. Глава начинается словами: "И вот теперь,
когда со всех сторон меня обступило старчество, я вспоминаю свои детские годы, и
сердце мое невольно сжимается". И дальше следует знаменитое место, в котором
Салтыков обличает фальшь и лицемерие семейной, школьной и социальной педагогики
там, где существует "неправильность и шаткость устоев, на которых зиждется
общественный строй", то есть в социально расколотое, антагонистическом обществе.
Затем инвектива переходит в страстную исповедь веры в неизбежность "грядущего
обновления" человечества. Это место в главе VI об "идеалах будущего",
социалистическая окраска которого очевидна, оказалось одним из последних
высказываний Салтыкова такого рода.
В трех "портретных галереях" - "родственников", "домочадцев" и "соседей", -
занимающих остальные главы "хроники", Салтыков создает серию портретов-биографий
"господ" и "рабов" ("слуг"), экспонируя их на предметном и вместе с тем глубоко
обобщенном историко-бытовом фоне. Жизнь помещичьей семьи и дворовых отражена
здесь с небывалой широтой охвата - от деталей хозяйственной практики и
повседневного обихода до трагических судеб людей.
В "галерее господ" представлено все разнообразие типов, вырабатывавшихся
дворянско-поместной жизнью на почве крепостного права: "образцовые" помещики,
добивавшиеся благополучия крайне суровым режимом хозяйственной эксплуатации
крепостного труда ("образцовый хозяин" Пустотелов, помещики-истязатели и варвары
(Савельцев в главе "Тетенька Анфиса Порфирьевна"), безнадежно выродившиеся
титулованные аристократы (князь Кузьмин-Перекуров, прошедший "всю школу
благовоспитанных и богатых идиотов"); прожигатели жизни, далекие от каких-либо
духовных интересов представители корпоративной власти дворянства ("предводитель
Струнников"), помещики-бедняки, владевшие всего несколькими ревизскими душами,
чья жизнь нередко опускалась ниже крестьянского обихода ("Словущенские дамы и
проч."), В этой же "галерее" представлены и "портреты" представителей нового
денежного дворянства ("дедушка Павел Борисович", не знавший в жизни других
интересов, кроме "интереса наживы"), хищники-казнокрады из среды служилого
дворянства ("майор Стриженый") и другие.
Салтыковская "галерея господ" образует поистине мрачный и жестокий мир хозяев
рабовладельческой России. Мир этот предстоит перед читателем всецело погруженным
в пучину хозяйственного практицизма и крепостнического произвола. В этом мире
нет счастливых или просто довольных судьбой людей. В нем нет духовности,
просветляющей мысли или высокого стремления... При этом было бы ошибкой думать,
что Салтыков сгущает краски, как обличитель. Сведения и факты, которые сообщают
нам документы и мемуары эпохи, свидетельствуют о полной исторической правдивости
салтыковских показаний. "Но вы описываете не действительность, а какой-то
вымышленный ад! - могут сказать мне", - писал Салтыков, полемизируя со своими
реальными и воображаемыми критиками и отвечал: "Что описываемое мною похоже на
ад, - об этом я не спорю, но в то же время утверждаю, что этот ад не вымышлен
мною. Это "пошехонская старина", и ничего больше, и, воспроизводя ее, я могу,
положа руку на сердце, подписаться: с подлинным верно".
В "галерее господ" представлены не только помещики-изверги. Анна Павловна
Затрапезная почти свободна от упреков в помещичьих варварствах. В Малиновце,
управляемом единоличной ее волею, нет или почти нет ни губительной для крестьян
ежедневной барщины, ни крепостнических застенков, ни кровавых истязаний и
членовредительств (не было помещичьей уголовщины и в реальной салтыковской
вотчине - Спас-Угол). Выражения барского гнева против дворовых людей
ограничиваются преимущественно практикой оплеух и зуботычин, а в более серьезных
случаях "непослушания" - отдачей провинившихся для наказания земскому
начальству, сдачей в солдаты, отсылкой в отдаленные деревни вотчины. Есть в
"галерее господ" даже "портрет" почти "идиллической", по определению самого
писателя, "тетеньки-сластены", есть и "портрет" стоящего на позициях отрицания
крепостнических порядков дворянского интеллигента-идеалиста Бурмакина. Но жизнь
и деятельность этих людей, лично мало причастных или вовсе не причастных к
жестокостям крепостного права, бесплодна и безрадостна. "Служение семье", а по
существу собственническому фетишу семьи - "призраку", - понятое Анной Павловной
Затрапезной как "служение" делу приобретательства, приумножения наследного и
благоприобретенного фамильного достояния, таит в себе угрозу возмездия. Оно было
еще раньше показано писателем в "Господах Головлевых", в трагизме конечных
жизненных итогов героини романа, Арины Петровны - образа-близнеца Затрапезной.
Существование "тетеньки-сластены" лишено каких-либо общественных интересов, и
все свелось, в сущности, к заботам о еде и домашнем уюте. Честный, добрый,
идеально мыслящий Бурмакин ничего не может противопоставить окружающему его миру
хищничества и практически гибнет в нем.
Помещичья среда вся в целом изображается Салтыковым глубоко критически,
отрицательно. Она нигде не показана в цветении дворянской культуры, как,
например, у Толстого в "Войне и мире". В этой среде, родной ему по крови
рождения, Салтыков не усматривает уже никаких элементов прогрессивного развития,
не видит залогов будущего. Писатель подводит читателя к выводу о неотвратимости
исторического умирания дворянско-помещичьего класса. "Образцовый хозяин"
Пустотелов, выколачивавший свое благополучие нагайкой из крепостных спин,
разоряе
...Закладка в соц.сетях
