Жанр: Электронное издание
saltyk08
...ым вечером повеселиться: "Я,
маменька, в одиннадцать часов возвращусь", - а я уж с десяти часов сяду у окна
да и сижу. Посидишь, вздремнешь, проснешься, опять вздремнешь - смотришь, ан уж
и полночь близко. Что такое? Здорова ли? Не случилось ли чего? Послать спросить
совестно: осудят; скажут: вот беспокойная старуха, дочери повеселиться не даст.
Да до часу, до двух и промаячишься. Так-то вот. Нет уж, голубчик, поезжай: коли
папенька с маменькой ждут, так и разговаривать нечего.
Вечером, конечно, служили всенощную и наполнили дом запахом ладана. Тетенька
напоила чаем и накормила причт и нас, но сама не пила, не ела и сидела
сосредоточенная, готовясь к наступающему празднику. Даже говорить избегала, а
только изредка перекидывалась коротенькими фразами. Горничные тоже вели себя
степенно, ступали тихо, говорили шепотом. Тотчас после ухода причта, меня
уложили спать, и дом раньше обыкновенного затих.
На другой день, с осьми часов, мы отправились к обедне в ближайшую городскую
церковь и, разумеется, приехали к "часам". По возвращении домой началось
именинное торжество, на котором присутствовали именитейшие лица города. Погода
была отличная, и именинный обед состоялся в саду. Все сошло, как по маслу; пили
и ели вдоволь, а теленок, о котором меня заранее предупреждала тетенька,
оказался в полном смысле слова изумительным.
Я не стану описывать остальное время, проведенное у тетеньки, но помню, что мне
ужасно не хотелось ехать. Наутро после Петрова дня меня собрали, снабдили
всякого рода съестным и гостинцами, благословили и отправили.
Приехавши в Малиновец, я подробно рассказывал братьям (Степа уже перешел в
последний класс, а Гриша тоже выдержал экзамен с отличием) о разливанном море, в
котором я купался четыре дня, и роздал им привезенные гостинцы.
- А мы, брат, здесь полотками питались, - грустно молвил Степа, - да, впрочем,
вчера последний прикончили. Finis polotcoviorum! [Note22 - Конец полоткам!]
-
После этого я уже не видал тетеньки Раисы Порфирьевны, но она жила еще долго.
Выкормив Сашеньку в меру взрослой девицы, выдала ее замуж за "хорошего"
человека, но не отпустила от себя, а приняла зятя в дом. Таким образом мечты ее
осуществились вполне.
Были ли в ее жизни горести, кроме тех, которые временно причинила смерть ее мужа
и дочери, - я не знаю. Во всяком случае, старость ее можно было уподобить тихому
сиянию вечерней зари, когда солнце уже окончательно скрылось за пределы
горизонта и на западе светится чуть-чуть видный отблеск его лучей, а вдали
плавают облака, преобразующие соленья, варенья, моченья и всякие гарниры, - тоже
игравшие в ее жизни немаловажную роль. Прозвище "сластены" осталось за ней до
конца.
Я не раз впоследствии проезжал мимо Р., но как-то всегда забывал заглянуть в
ахлопинскую усадьбу. Слышал, однако ж, что усадьба стоит и поныне в полной
неприкосновенности, как при жизни старушки; только за садовым тыном уже не так
тихо, как во времена оно, а слышится немолчное щебетание молодых и свежих
голосов. Это щебечут внуки и внучки Сашеньки (и она, в свою очередь, овдовела),
дети двоих ее сыновей, которые сами устроились в Петербурге, а детей покинули на
руки бабушке. Один из этих сыновей состоит на службе, идет ходко и ко всякому
празднику чего-нибудь ждет. Другой пока еще либеральничает, но тоже начинает
косить глазами направо и налево, так что не мудрено, что невдолге и он начнет
томиться с приближением праздников.
Сашенька унаследовала от бабушки роль баловницы. И сама кушает, и деточек
прикармливает. Всем она приготовила обеспеченный кусок и живет среди своих
птенчиков безболезненно, мирно и нимало не тяготясь шестидесятилетнею старостью,
которая совершенно незаметно, без малейших предостережений, подкралась к ней.
Помнит ли она обо мне - я не думаю. По крайней мере, сыновья ее не сочли нужным
познакомиться со мной. Да и не мудрено: ведь я прихожусь им четвероюродным
дедушкой, а в этой степени родства самая память об узах невольно исчезает.
Притом же оба они вполне проникли в суть современной жизни. Один - тайный
советник; другой хоть и опоздал, но тоже на хорошей дороге стоит. А я ни во что
не проник, живу словно в муромском лесу и чувствую, как постепенно, одно за
другим, падают звенья, которые связывали меня с жизнью.
Так, "писачка"...
О, "писачки" российские! с каждым годом вы плодитесь и множитесь и наполняете
землю отечественную стихами и прозою; но когда же вы в меру человеческого
возраста вырастете?
XI. БРАТЕЦ ФЕДОС
Кроме описанных выше четырех теток, у меня было еще пять, которые жили в дальних
губерниях и с которыми наша семья не поддерживала почти никаких сношений. С
сыном одной из них, Поликсены Порфирьевны, выданной замуж в Оренбургскую
губернию за башкирца Половникова, я познакомился довольно оригинальным образом.
Однажды, - это было в конце октября, глубокою осенью, - семья наша сидела за
вечерним чаем, как из девичьей опрометью прибежала девушка и доложила матушке:
- Барыня! вас мужчина в девичьей спрашивает.
- Какой еще мужчина?
- Не знаю-с. Доложи, говорит, что Фёдос пришел...
- Пропасти на вас, бестолковых, нет! Ступай, спроси: кто? зачем?
Девушка побежала, но матушка, по обыкновению, не вытерпела, встала из-за стола и
пошла вслед за нею.
В девичьей, освещенной едва мерцающим светом сального огарка, сидел на ларе
мужчина в дубленом полушубке.
- Кто таков? откуда? зачем? - бросила ему матушка и, обращаясь к сидевшим за
прялками девушкам, прибавила: - Да снимите же со свечки! не видать ничего!
Мужчина встал. Это был молодой человек лет двадцати пяти, среднего роста,
здоровый, плотный. Лицо широкое, с выдающимися скулами, голова острижена в
скобку, волоса обхватывал черный ремень. От сапогов вся девичья провоняла
ворванью.
- Федос Половников, Василия Порфирьича племянник, Поликсены Порфирьевны сын.
- Пачпорт!
Федос порылся за пазухой и подал бумагу. В бумаге значилось, что предъявитель
сего - дворянин Оренбургской губернии, Федос Николаев Половников и проч.
Подписана она была белебеевским уездным предводителем дворянства.
- А я почем знаю! - крикнула матушка, прочитав бумагу: - на лбу-то у тебя не
написано, что ты племянник! Может быть, пачпорт-то у тебя фальшивый? Может, ты
беглый солдат. Убил кого-нибудь, а пачпорт украл!
- Никак нет-с. Я Федос Николаев Половников, Василия Порфирьича племянник. Вернос.
- А зачем бы ты сюда пожаловал, позволь тебя спросить? Есть у тебя своя
деревнюшка, и жил бы в ней с матерью со своей!
- Матушка прошлой весной померла, а отец еще до нее помер. Матушкину деревню за
долги продали, а после отца только ружье осталось. Ни кола у меня, ни двора. Вот
и надумал я: пойду к родным, да и на людей посмотреть захотелось. И матушка,
умирая, говорила: "Ступай, Федос, в Малиновец, к братцу Василью Порфирьичу - он
тебя не оставит".
- Это за две-то тысячи верст пришел киселя есть... прошу покорно! племянничек
сыскался! Ни в жизнь не поверю. И именье, вишь, промотал... А коли ты промотал,
так я-то чем причинна? Он промотал, а я изволь с ним валандаться! Отошлю я тебя
в земский суд - там разберут, племянник ты или солдат беглый.
- Это как вам угодно.
Произнося свои угрозы, матушка была, однако ж, в недоумении. Племянник ли Федос
или беглый солдат - в сущности, ей было все равно; но если он вправду племянник,
то как же не принять его? Прогонишь его - он, пожалуй, в канаве замерзнет; в
земский суд отправить его - назад оттуда пришлют... А дело между тем разгласится,
соседи будут говорить: вот Анна Павловна какова, мужнину племяннику в угле
отказала.
- И ведь в какое время, непутевый, пришел! - сказала она уже мягче, - две недели
сряду дождик льет, все дороги затопил, за сеном в поле проехать нельзя, а он
шлепает да шлепает по грязи. И хоть бы написал, предупредил... Ну, ин скидавай
полушубок-то, сиди здесь, покуда я муженьку не отрапортую.
Но когда она возвратилась в столовую, сердце у нее опять раскипелось.
- С племянничком поздравляю! - обратилась она к отцу, - Поликсены Порфирьевны
сынок, Федос Николаич... Нечего сказать, наплодила-таки покойница свекровушка,
Надежда Гавриловна, царство небесное, родственничков!
Отец, который при всякой неожиданности всегда терялся, пришел при этом известии
еще в большее раздражение, нежели матушка.
- Какой еще Федос? - кричал он, - гнать его отсюда! гнать! Никакого Федоса у
меня в родне нет! Не племянник он, а беглый солдат! Гоните его!
- Постой, погоди! - опять смягчилась матушка: - криком делу не поможешь, а надо
его чередом расспросить, как и что. Позови-ка его сюда! - приказала она лакею.
Через минуту в столовую вошел белокурый малый, в белой рубашке навыпуск, грубого
холста и сильно заношенной, в штанах из полосатой пестряди, засунутых в сапоги.
Он был подпоясан тоненьким шнурком, на котором висел роговой гребень. С приходом
его в комнате распространился отвратительный запах ворвани.
- Сними! сними сапожищи-то! ишь навонял! - крикнул на него отец.
Федос безмолвно вышел и возвратился уже босой. Он стал у двери и, казалось,
покорно ждал, куда его определят.
- Ну-тка, покажи опять паспорт... Надо приметы сверить, - начала матушка.
Федос сунул руку в карман и подал бумагу. Матушка читала вслух:
- "Рост два аршина пять вершков" - кажется, так; "лицо чистое" - так; "глаза
голубые, волосы на голове белокурые, усы и бороду бреет, нос и рот обыкновенные;
особая примета: на груди возле левого соска родимое пятно величиною с
гривенник"... Конька! возьми свечу! посмотри!
Лакей Конон, прислуживавший за столом, подошел к Федосу со свечой, раздвинул
прореху на рубашке и ответил:
- Верно-с!
- Ну, ежели верно, так, значит, ты самый и есть. Однако ж, этого мало; на свете
белокурых да с голубыми глазами хоть пруд пруди. Коли ты Поликсены Порфирьевны
сынок, сказывай, какова она была из себя?
Федос и это требование выполнил отчетливо, без запинки.
- Так, что ли? - обратилась матушка к отцу, - говори, сударь! ты сестрицу свою
должен починить, а я и в глаза ее не видала.
- Не знаю! Не знаю! - бормотал отец, по обыкновению уклоняясь от определенного
ответа. Видно было, однако ж, что рассказ новообретенного родственника был
согласен с действительностью.
- Ну, ладно. Положим, что ты наш племянничек, зачем же ты к нам пожаловал? разве
мало у тебя родных? Одних теток сколько! Отчего ты к ним не пошел?
- Да так матушка, умираючи, говорила...
- А ежели мы тебя не примем?
- Как вам угодно, только я на первый раз порешил у вас основаться.
- Решил! он решил!., ах ты, распостылый! - крикнула матушка, вся дрожа от
волнения, и, закусив губу, подошла близко к Федосу. - Ты спроси прежде, как дядя
с теткой решат... Он решил! Ступай с моих глаз долой, жди в девичьей, пока я
надумаю, как с тобой поступить!
По уходе Федоса матушка некоторое время сидела, покачиваясь на стуле, и
обдумывала.
- Не знаю, где и спать-то его положить, - молвила она наконец, - и не придумаю!
Ежели внизу, где прежде шорник Степан жил, так там с самой осени не топлено. Ну,
ин ведите его к Василисе в застольную. Не велика фря, ночь и на лавке проспит.
Полушубок у него есть, чтоб накрыться, а войлок и подушчонку, из стареньких,
отсюда дайте. Да уж не курит ли он, спаси бог! чтоб и не думал!
Приказание это было исполнено уж прислугой.
Ночь матушка провела тревожно. Беспрестанно будила дежурную горничную, спавшую
на полу у дверей ее спальни, посылая ее в застольную, и наказывала, чтоб
Василиса отнюдь не позволяла Федосу курить.
- Ну, что Федоска? спит? - спрашивала она возвратившуюся девушку.
- Спит-с.
- Не курит?
- Василиса говорит: трубочку на крыльце выкурил.
- То-то, "трубочку"! А я что приказывала?
Наутро матушка едва проснулась, как уже обратилась с вопросом:
- Встал?
- Еще до свету в ригу молотить ушел. Известие это смягчило матушку. Ушел
молотить - стало быть, не хочет даром хлеб есть, - мелькнуло у нее в голове. И
вслед за тем велела истопить в нижнем этаже комнату, поставить кровать, стол и
табуретку и устроить там Федоса. Кушанье матушка решила посылать ему с барского
стола.
- А коли благородно себя держать будет - и с собой обедать посадим!
Весь этот день Федос работал наравне с прочими барщинными. Молотильщик он
оказался отличный, шел в голове цепи, стучал цепом не спеша, ровно, плавно, и
прямо, и накрест. Когда же стемнело, его позвали к матушке.
- Что это тебе молотить вздумалось? - спросила она его ласково.
- Что ж так-то сидеть! Я всю дорогу шел, работал. День или два идешь, а потом
остановишься, спросишь, нет ли работы где. Где попашешь, где покосишь, пожнешь.
С недельку на одном месте поработаешь, меня в это время кормят и на дорогу
хлебца дадут, а иной раз и гривенничек. И опять в два-три дня я свободно верст
пятьдесят уйду. Да я, тетенька, и другую работу делать могу: и лапоть сплету, и
игрушку для детей из дерева вырежу, и на охоту схожу, дичинки добуду.
- Вот ты какой! Ну, поживи у нас! Я тебе велела внизу комнатку вытопить. Там
тебе и тепленько и уютненько будет. Обедать сверху носить будут, а потом, может,
и поближе сойдемся. Да ты не нудь себя. Не все работай, и посиди. Я слышала, ты
табак куришь?
- Курю, тетенька! да вы не беспокойтесь, у меня на табак деньги найдутся!
Федос полез в карман и вынул оттуда пригоршню медных и мелких серебряных монет.
- Что ж, можно изредка и покурить, только будь осторожен, мой друг, не зарони!
Ну, ступай покуда, Христос с тобой!
С тех пор Федос поселился внизу вместе с собакой Трезоркой, которую как-то
необыкновенно быстро приучил к себе. Горничные со смехом рассказывали, что он с
собакой из одной посудины и пьет и ест, что он ее в самое рыло целует, поноску
носить выучил и т. д.
- И накурено же у него табачищем в каморке - не продохнешь! даже Трезорка
чихает, - говорили они, - а нагажено, напакощено - страсть!
С своей стороны, он на помещенье не жаловался, а только пенял на еду.
- Скажите тетеньке, - поручал он горничным, - мне бы хлеба да щец побольше, а
разносолов не надобно.
Справедливость требует сказать, что просьба его была уважена.
Вскоре он раздобылся где-то ружьем и другим охотничьим припасом и принес матушке
две пары тетеревей.
- Ну, спасибо тебе, вот мы и с жарковцем! - поблагодарила его матушка, - и сами
поедим, и ты с нами покушаешь. Эй, кто там! снесите-ка повару одного тетерева,
пускай сегодня к обеду зажарит, а прочих на погреб отдайте... Спасибо, дружок!
Мы, дети, сильно заинтересовались Федосом. Частенько бегал я через девичье
крыльцо, без шапки, в одной куртке, к нему в комнату, рискуя быть наказанным. Но
долго не решался взойти. Придешь, приотворишь дверь, заглянешь и опять убежишь.
Но однажды он удержал меня.
- Ты что же ко мне только заглядываешь, а не зайдешь? Небось, не укушу.
Я стоял перед ним смущенный и безмолвствовал.
- Что встал? зайди! - пригласил он, - посмотри, какого я коня тебе борзого
вырезал! Хоть сто верст на нем скачи - не упарится!
Он показал мне деревянного конька грубой работы, у которого под животом вырезано
было четырехугольное отверстие, и по сторонам его фигурные столбики,
долженствующие изображать ноги. Потом позвал Трезорку и стал проделывать с ним
фокусы.
- Шершь! - крикнул он, кидая в угол корку хлеба.
Трезорка кинулся со всех ног, но, достигнув цели, не взял корки в зубы, а
остановился как вкопанный и поднял ногу.
- Это он стойку делает. Хоть два часа простоит, не двинется. Пиль, аппорт! -
снова крикнул он.
Трезорка схватил корку и принес ее Федосу.
- Теперь давай ее сюда! - сказал Федос, отнимая корку и кладя ее Трезорке на
нос. - Слушай команду, аз, буки, глаголь, добро...
Федос отвернулся от Трезорки, как будто забыл о нем. Минуты две он сидел молча,
так что у Трезорки потоками полились слюни с брыластых губ.
- Есть! - скомандовал Федос неожиданно. Трезор мигом подкинул корку вверх и на
лету проглотил ее.
- Вот пес! - хвалился Федос, - необразованный был, даже лаять путем не умел, а я
его грамоте выучил. На охоту со мной уже два раза ходил. Видел ты, сколько я
глухарей твоей мамаше перетаскал?
- Они у нас, братец, на погребе лежат.
- И будут лежать, пока не протухнут. Это уж такой обычай у вас.
- А вам, братец, весело здесь?
- Какое веселье! Живу - и будет с меня. Давеча молотил, теперь - отдыхаю. Ашать
(по-башкирски: "есть") вот мало дают - это скверно. Ну, да теперь зима, а у нас
в Башкирии в это время все голодают. Зимой хлеб с мякиной башкир ест, да так
отощает, что страсть! А наступит весна, ожеребятся кобылы, начнет башкир кумыс
пить - в месяц его так разнесет, и не узнаешь!
- Неужто... от кумыса?
- Да, кобылье молоко квашеное так называется... Я и вас бы научил, как его делать,
да вы, поди, брезговать будете. Скажете: кобылятина! А надо бы вам - видишь, ты
испитой какой! И вам есть плохо дают... Куда только она, маменька твоя, бережет!
Добро бы деньги, а то... еду!
Он ощупал меня и продолжал:
- Кости да кожа! И погулять вас не пускают, все в комнатах держат. Хочешь, я
тебе лыжи сделаю. Вот снег нападет, все по очереди кататься будете.
- Да маменька... Братец, попросите маменьку!
- Послушает она меня... держи карман! Однако, ступай, брат, наверх - неравно
хватятся! Когда-нибудь в праздник, после обеда, я сам к вам заберусь, покуда
старики спят.
Словом сказать, чем дольше он жил, тем больше весь дом привыкал к нему. Дворня
полюбила его, потому что он хоть и "барин", а все равно, что свой брат; матушка
была довольна, потому что племянник оказался трезвый и работящий. Беспрерывно
оказывался у него какой-нибудь новый талант: то лошадь подкует на диво, то печку
исправит, ежели дымит, то стекло в окне вставит. Сначала матушка боялась, чтобы
нравственность в девичьей не испортилась, но и тут все обстояло благополучно. От
времени до времени он, однако ж, исчезал. Уйдет, и дня два-три его не видать.
Тогда у матушки опять разыгрывалось воображение.
- Ну, помяните мое слово, что он беглый солдат! - ежеминутно беспокоилась она.
Надо сказать, что она, тотчас после приезда Федоса, написала к белебеевскому
предводителю дворянства письмо, в котором спрашивала, действительно ли им был
выдан вид Федосу Половникову; но прошло уже более полутора месяца, а ответа
получено не было. Молчание это служило источником великих тревог, которые при
всяком случае возобновлялись.
- Где побывал? - спрашивала она, когда Федос возвращался из своих временных
отлучек.
- Мужичок тут один, верстах в десяти, помочь помолотить просил.
- Мужичок? не бабочка ли?
- А может, и бабочка. Все нынче, и мужики и бабы, по холодку в полушубках ходят
- не разберешь!
Матушке становилось досадно. Все ж таки родной - мог бы и своим послужить! Чего
ему! и теплехонько, и сытёхонько здесь... кажется, на что лучше! А он, на-тко,
пошел, за десять верст, к чужому мужику на помочь!
Но Федос, сделавши экскурсию, засиживался дома, и досада проходила. К тому же и
из Белебея бумага пришла, из которой было видно, что Федос есть действительный,
заправский Федос, тетеньки Поликсены Порфирьевны сын, так что и с этой стороны
сомнения не было.
Замечательно, что среди общих симпатий, которые стяжал к себе Половников, один
отец относился к нему не только равнодушно, но почти гадливо. Случайно
встречаясь с ним, Федос подходил к нему "к ручке", но отец проворно прятал руки
за спину и холодно произносил: - "Ну, будь здоров! проходи, проходи!" Заочно он
называл его не иначе, как "кобылятником", уверял, что он поганый, потому что
сырое кобылье мясо жрет, и нетерпеливо спрашивал матушку:
- Долго ли этот кобылятник наш дом поганить будет! Посуду-то, посуду-то после
него на стол подавать не смейте! Ведь он, поганец, с собакой из одной чашки ест!
Может быть, благодаря этому инстинктивному отвращению отца, предположению о том,
чтобы Федос от времени до времени приходил обедать наверх, не суждено было
осуществиться. Но к вечернему чаю его изредка приглашали. Он приходил в том же
виде, как и в первое свое появление в Малиновце, только рубашку надевал чистую.
Обращался он исключительно к матушке.
- Вот бы вам, тетушка, в нашу сторону перебраться, да там бы усадьбу
выстроить, - соблазнял он.
- А что?
- Земля у нас черная-черная, на сажень глубины. Как подымут целину, так даже
лоснится. Лес - дубовый, рек много, а по берегам всё луга поемные - трава во
какая растет, словно тростник тучная!
- Манна с неба не падает ли?
- Нет, я верно говорю, не хвастаюсь. Именно на редкость земля в нашей стороне.
- Кто же на ней живет? помещики, что ли?
- Нет, башкиры. Башкиро-мещеряцкое войско такое есть; как завладели спервоначалу
землёй, так и теперь она считается ихняя. Границ нет, межеванья отроду не
бывало; сколько глазом не окинешь - все башкирам принадлежит. В последнее,
впрочем, время и помещики, которые поумнее, заглядывать в ту сторону стали.
Сколько уж участков к ним отошло; поселят крестьян, да хозяйство и разводят.
- Ведь землю-то, чай, купить надо?
- Самые пустяки стоит. Кантонному начальнику по гривеннику за десятину
заплатить, да обществу, за приговор, ведер десять водки выпоить - сколько угодно
отмеряют!
- Ах, прах побери, да и совсем!
Матушка даже повернулась на стуле при одной мысли, как бы оно хорошо вышло.
Некоторое время она молчала; вероятно, в голове ее уже роились мечты. Купить
земли - да побольше - да крестьян без земли на своз душ пятьсот, тоже недорого,
от сорока до пятидесяти рублей за душу, да и поселить их там. Земля-то новая -
сколько она приплода даст! Лошадей развести, овец...
- У нас от одних лошадей хороший доход получить можно, - продолжал соблазнять
Федос, - содержание-то их почти ничего не стоит - и зиму и лето в степи; зимой
из-под снега корм добывают... А в Мензелинске, между прочим, ярмарка бывает:
издалека туда приезжают, хорошие цены дают. Опять овчины, шерсть...
- Да замолчи ты, сделай милость!
- Как угодно, а я бы вам это дело чудесно подстроил.
Но матушка отрезвлялась так же быстро, как и увлекалась.
Мечты рассеялись, и через несколько минут она уж всецело принадлежала
действительности.
- Нет, голубчик, - сказала она, - нам от своего места бежать не приходится. Там
дело наладишь - здесь в упадок придет; здесь будешь хозяйствовать - там толку не
добьешься. Нет ничего хуже, как заглазно распоряжаться, а переезжать с места на
место этакую махинищу верст - и денег не напасешься.
Однако, во всяком случае, рассказ Федоса настолько заинтересовал матушку, что
она и потом, при всяком новом свидании с ним, говорила:
- А ну-ка, расскажи про сторону про свою, расскажи!
Повторяю: Федос настолько пришелся по нраву матушке, что она ему даже суконный
казакин и шаровары приказала сшить.
- Нехорошо все в рубашке ходить; вот и тело у тебя через прореху видно, -
сказала она, - гости могут приехать - осудят, скажут: племянника родного в
посконной рубахе водят. А кроме того, и в церковь в праздник выйти... Все же в
казакинчике лучше.
Федос не противоречил и надел казакин, хотя и неохотно. Мне, впрочем, и самому
показалось, что рубашка шла ему больше к лицу.
- Скажи Христа ради, зачем ты свое место бросил? - добивалась иногда от него
матушка.
- Да так... и не у чего, да и не все же на одном месте сидеть; захотелось и на
людей посмотреть.
- Все же надо себя к одному какому-нибудь месту определить. Положим, теперь ты у
нас приютился, да ведь не станешь же ты здесь век вековать. Вот мы по зимам в
Москве собираемся жить. Дом топить не будем, ставни заколотим - с кем ты тут
останешься?
- Уйду!
- Да куда ты уйдешь, непутевый ты человек?!
- Паспорт у меня есть, свет не клином сошелся. Уйду.
- Заладил одно: уйду да уйду. Пить, есть надо. Вот о чем говорят.
- Найду. Без еды не останусь.
- В приказчики, что ли, нанялся бы. Ты сельские работы знаешь, - это нечего
говорить, положиться на тебя можно. Любой помещик с удовольствием возьмет.
- Не по рылу мне с помещиками вожжаться. Словом сказать, на все подобные вопросы
Федос возражал загадочно, что приводило матушку в немалое смущение. Иногда ей
представлялось: да не бунтовщик ли он? Хотя в то время не только о нигилистах,
но и о чиновниках ведомства государственных имуществ (впоследствии их называли
помещики "эмиссарами Пугачева") не было слышно. "И не разберешь его, что за
человек такой! - думалось ей, - бродит без надобности: взял да - и пошел - разве
между людьми так водится? Наверное, заразу какую-нибудь разносит!"
По этому случаю она позвала на совет даже старосту Федота.
- Что? как у нас? все благополучно? - спросила матушка.
- Все, кажется, слава богу, - ответил Федот, втайне, однако ж, недоумевая, не
случилось ли чего-нибудь, о чем матушка узнала прежде него,
- Что мнешься! Федос как?
- Ничего, сударыня, и Федос Николаич... Только чудо это! барин, а как себя
беспокоит!
- Ну, и пускай беспокоится - это его Дело. Не шушукается ли он - вот я о чем
говорю.
- С кем, сударыня, у нас шушукаться!.. Нет, слава богу, кажется, ничего!
- То-то "ничего"! ты у меня смотри! Ты первый будешь в ответе, ежели что
случится!
После этого совещания матушка окончательно успокоилась и становилась все более и
более благосклонною к Федосу. Однажды даже предложила ему гривенничек.
- Вот тебе гривенничек! - сказала она, - это на табак. Когда свой выйдет, купи
свеженького.
Но Федос отказался.
- Благодарю покорно, - ответил он, -я на той неделе у мужичка три дня
проработал, так он полтинник дал. Целый запас у меня теперь табаку, надолго
станет.
- Полтинник! вот как! Ну, и слава богу, что добрые люди не оставляют тебя.
Матушка слегка обиделась; ей показалось, что в словах Федоса заключается темный
намек на ее скупость.
"Полтинник! Это чтоб я полтинник ему дала - за что, про что! - думалось ей, - на
вас, бродяг, не напасешься полтинников-то! Сыт, одет, чего еще нужно!"
В одно из воскресений Федос исполнил свое обещание и забрался после обеда к нам,
детям. И отец и мать отдыхали в спальнях. Мы чуть слышно расхаживали по большой
зале и говорили шепотом, боясь разбудить гувер
...Закладка в соц.сетях
