Жанр: Электронное издание
saltyk08
.... Я тебя к святым не приравниваю, а спрашиваю: должна ли
ты приказание госпожи выполнить или нет?
Завязывался диспут, и должно сознаться, что в большинстве случаев Аннушка
вынуждалась уступить. Конечно, сравнительная слабость ее диалектики отчасти
зависела и от особенностей того положения, в котором она находилась, яко раба, и
которое препятствовало ей высказаться с полною определенностью, но фактически
Акулина все-таки торжествовала.
- То-то вот и есть, - заключала спор последняя, - и без того не сладко на
каторге жить, а ты еще словно дятел долбишь: повинуйтесь да повинуйтесь!
Когда рассказы о мучениках истощались, на сцену выступали темы более
современные.
Некоторые из них я и теперь помню. Жил в некотором царстве, в некотором
государстве господин немилостивый, который десятки лет свирепствовал в своих
вотчинах. Много он неповинных душ погубил, и делом, и словом, и помышлением -
всячески убивал, и крестьян своих до нитки разорил. И все ему бог терпел, все
ждал, что от него дальше будет, но наконец прогневался. Жена у господина была -
с любовником убежала, семь сынов было - все один за другим напрасною смертью
сгибли. А тут, на грех, сгорел господский дом и все пожитки, какие в нем были, и
золото, и серебро - словом, все пропало. Остался господин одинок, ни семьи, ни
приюта - ничего у него нет. И начал он задумываться. Думал да думал, да наконец
и решил. Надел что ни на есть ветхую одежонку, взял в руки посошок и ушел
крадучись ночью, чтоб никто не видал. Искали его, искали, даже на крестьян
думали, не убили ли, мол, своего барина. И только лет десять спустя узнали, что
он в дальний-дальний монастырь скрылся и схиму принял. Тогда все раскрылось: и
тиранство господина, и раскаяние его. Узнал батюшка-царь и велел господина, за
давним временем, судом не судить, а имение его отписать в казну. Теперь мужички
живут хорошо, отдохнули. ......
Но Акулина и этого бесхитростного рассказа не пропускала без критики.
- Коли послушаешь тебя, что ты за все без ума болтаешь, - заметила она, - так
богу-то в это дело и мешаться не след. Пускай, мол, господин рабов истязает,
зато они венцов небесных сподобятся!
- Да ведь и человечьему долготерпению предел положен. Не святые, а тоже люди -
долго ли до греха! Иной не вытерпит, да своим судом себе правду добыть захочет,
а бог его за это наказать должен.
- И накажет. Терпи. Умрешь, тогда и получишь награду.
Героем другого рассказа, тоже сложившегося под давлением крепостного ига, был
купец. Жил-был этот купец в некотором царстве, в некотором государстве и владел
несметными сокровищами. Только неправедно он эти сокровища нажил: татьбой, да
обманом, да грабежом. И всегда как раз наоборот сказочному разбойнику поступал:
богатеев не трогал, а грабил только бедный народ, который сам в руки дается. И
все ему мало казалось. Принесет домой пригоршню золота и думает: теперь надо
другую добывать. И вот, когда он полные сусеки золота и серебра накопил, вдруг
напала на него немочь. Начал он пухнуть да гноем наливаться, а под конец и
совсем заживо тлеть стал. Пошел от него такой дух тяжкий, что не только
домочадцы и друзья, но и слуги все разбежались; остался он один как перст со
своими сокровищами. И что ни делал, и лекарей призывал, и к угодникам ездил, и
храмы божии строил - ничего не помогало. И бог-то жертвы его не принимал. Только
сидит он однажды у окошка и видит: идет мимо божий странник. Никогда Он допрежь
того ни одного странника не накормил, не обогрел, а тут вдруг в голову запало:
позову да позову. Стали они промежду себя разговаривать, и чем больше купец на
своего гостя глядит, тем больше у него сердце любовию к нему разжигается. И
начал он помаленьку перед божьим странничком открываться. "Наказал меня бог,
говорит, такую болесть наслал на меня, что места себе не найду; и домочадцы и
друзья - все меня бросили; живу хуже пса смердящего". - За что же тебя бог
наказал? - спрашивает странник. "И сам не ведаю, за что. Кажется, я и к
угодникам езжу, и на храмы божий жертвую - и всё мне лёгости нет!" - А встань-ка
к свету, я на тебя посмотрю! - Повернул странник к свету купцову голову и с
испугу только и мог вымолвить: черна, ах, черна у тебя душа! - И заплакал. И
купец, видючи его слезы, тоже заплакал. Стал странник перечислять купцу грехи
его - и чего-чего тут не было! А всего больше обид сиротам да рабам. И взял с
него в ту пору обет: все неправедно нажитое имение на выкуп да на облегченье
рабов обратить. Услышит ежели купец, где господин раба истязает или работой
томит, - должен за него выкуп внести; или где ежели господин непосильные дани
взыскивает, а рабам платить не из чего - и тут купец должен на помощь рабам
прийти. "Вот когда ты таким образом свои сокровища раздашь - бог и пошлет тебе
облегчение!" - сказал под конец странник и вдруг исчез, словно в воздухе
растаял. Понял тогда купец, что у него в гостях не человек, а ангел божий был. И
сейчас же все как следует, по его приказанию, выполнил. Заложил телегу, нагрузил
ее золотом и серебром и поехал. Услышит, где раб стонет, - он его вызволит: либо
совсем на волю выкупит, либо сердца начальников деньгами умилостивит, заступу
для раба найдет. Одну телегу извел, другую нагрузил, и так до последнего сусека.
И стало имя купцово по всей округе славно, и все рабы благословляли его и молили
бога, чтоб он его от немочи тяжкой избавил. Когда же от неправильно нажитого
сокровища уж ничего не осталось, божий человек опять явился, но уже не в
странном виде, а в виде светлого облака. И услышал купец голос из облака:
"Отпускаются тебе прегрешения твои!" - и вдруг почувствовал такую лёгость,
словно в рай попал. И собрались, как прежде, в купцов дом домочадцы и друзьяприятели,
и стали поживать мирком да ладком. Сыновья опять торговлей занялись и
разжились пуще прежнего, а дочка за генерала замуж вышла. Сам же купец поселился
при доме в крошечной сторожке и кончил жизнь в молчании и посте.
- И тут опять... - начинала возражать ключница, но на этот раз девушки даже не
давали ей развить свою мысль.
- Отстаньте, Акулина Савостьяновна! что, в самом деле, привязались! - прерывала
они ее, - по-вашему, и помогать-то сиротам грех!
- Не грех, а нечего попустому болтать. Эка невидаль, что купец краденое добро
отдал!
- Краденое не краденое, а все-таки своего добра жалко!
- Вон в Заболотье богатей Маслобоев живет. На что уж грабитель, а попробуй-ка у
него на бедность попросить, да он скорее удавится, а не даст!
Видя отпор, Акулина умолкала, а иногда даже совсем уходила из девичьей, и
разговоры возобновлялись свободнее прежнего.
- А правда ли, тетенька, что у Троицы такой схимник живет, который всего только
одну просвирку в день кушает? - любопытствует которая-нибудь из слушательниц.
- Есть такой божий человек. Размочит поутру в воде просвирку, скушает - и сыт на
весь день. А на первой да на страстной неделе великого поста и во все семь дней
один раз покушает. Принесут ему в Светлохристово воскресенье яичко, он его
облупит, поцелует и отдаст нищему. Вот, говорит, я и разговелся!
- Вот как угодники-то живут!
- А мы как живем! Нас господа и щами, и толокном, и молоком - всем доволят, а мы
ропщем, говорим: немилостивые у нас господа! с голоду морят!
По девичьей проносится громкий вздох. Аннушка продолжает:
- В царство-то небесное не широко растворены ворота, не легко в них попасть.
Иной хоть и раб, а милость божья не покроет его.
Наконец бьет десять; из столовой доносится стук передвигаемых стульев. Это
тетеньки прощаются с отцом, собираясь наверх. Вслед за ними снимается с своего
шестка и Аннушка.
- Спать пора! - зевая, решают девушки, забывая, что при матушке они никогда
раньше одиннадцати часов не оставляли пряжи.
И через полчаса весь дом погружен в глубокий сон.
Но всему есть конец. Наступает конец и для Аннушкиных вольностей. Чу! со стороны
села слышится колокольчик, сначала слабо, потом явственнее и явственнее. Это
едет матушка. С ее приездом все приходит в старый порядок. Девичья наполняется
исключительно жужжанием веретен;, Аннушка, словно заживо замуравленная,
усаживается в боковушке за печку и, дремлет.
Нечто вроде подобных собеседований, но в более скромных размерах, возобновлялось
и на страстной неделе великого поста. Вся наша семья в эту неделю говела; дети
не учились, прислуга пользовалась относительною свободою. Чаще обыкновенного
Аннушка сходила вниз, оставляя тетенек одних, и водворялась в девичьей. Темою
для ее бесед, конечно, служили страсти господни. И нужно сказать правду, что
если бы не она, то злополучные обитательницы девичьей имели бы очень слабое
понятие о том, что поется и читается в эти дни в церкви.
Но матушка не давала ей засиживаться. Мысль, что "девки", слушая Аннушку, могут
что-то понять, была для нее непереносною. Поэтому, хотя она и не гневалась
явно, - в такие великие дни гневаться не полагается, - но, заслышав Аннушкино
гудение, приходила в девичью и кротко говорила:
- Не мути ты меня, Христа ради! дай светлого праздника без греха дождаться!
Поела и ступай с богом наверх!
Аннушка, конечно, повиновалась.
Несмотря, однако ж, на эти частые столкновения, в общем Аннушка не могла
пожаловаться на свою долю. Только под конец жизни судьба послала ей серьезное
испытание: матушка и ее и тетенек вытеснила из Малиновца. Но так как я уже
рассказал подробности этой катастрофы, то возвращаться к ней не считаю нужным.
Аннушка умерла в глубокой старости, в том самом монастыре, в котором, по смерти
сестры, поселилась тетенька Марья Порфирьевна. Ни на какую болезнь она не
жаловалась, но, недели за две до смерти, почувствовала, что ей неможется, легла
в кухне на печь и не вставала.
- Слава богу, не оставил меня царь небесный своей милостью! - говорила она
умирая, - родилась рабой, жизнь прожила рабой у господ, а теперь, ежели сподобит
всевышний батюшка умереть - на веки вечные останусь... божьей рабой!
XIX. МАВРУША-НОВОТОРКА.
Она была новоторжская мещанка и добровольно закрепостилась. Живописец Павел (мой
первый учитель грамоте), скитаясь по оброку, между прочим, работал в Торжке, где
и заприметил Маврушу. Они полюбили друг друга, и матушка, почти никогда не
допускавшая браков между дворовыми, на этот раз охотно дала разрешение, потому
что Павел приводил в дом лишнюю рабу.
Года через два после этого Павла вызвали в Малиновец для домашних работ.
Очевидно, он не предвидел этой случайности, и она настолько его поразила, что
хотя он и не ослушался барского приказа, но явился один, без жены. Жаль ему было
молодую жену с вольной воли навсегда заточить в крепостной ад; думалось:
подержат господа месяц-другой и опять по оброку отпустят.
Но матушка рассудила иначе. Работы нашлось много: весь иконостас в малиновецкой
церкви предстояло возобновить, так что и срок определить было нельзя. Поэтому
Павлу было приказано вытребовать жену к себе. Тщетно молил он отпустить его,
предлагая двойной оброк и даже обязываясь поставить за себя другого живописца;
тщетно уверял, что жена у него хворая, к работе непривычная, - матушка слышать
ничего не хотела.
- И для хворой здесь работа найдется, - говорила она, - а ежели, ты говоришь,
она не привычна к работе, так за это я возьмусь: у меня скорехонько привыкнет.
Мавруша, однако ж, некоторое время упорствовала и не являлась. Тогда ее привели
в Малиновец по этапу.
При первом же взгляде на новую рабу матушка убедилась, что Павел был прав.
Действительно, это было слабое и малокровное существо, деликатное сложение
которого совсем не мирилось с представлением о крепостной каторге.
- Да ведь что же нибудь ты, голубушка, дома делала? - спросила она Маврушу.
- Что делала! хлебы на продажу пекла.
- Ну, и здесь будешь хлебы печь.
И приставили Маврушу для барского стола ситные и белые хлебы печь, да кстати и
печенье просвир для церковных служб на нее же возложили.
Мавруша повиновалась, но, по-видимому, она с первого же раза поняла значение
шага, который сделала, вышедши замуж за крепостного человека...
Поселили их довольно удобно, особняком. В нижнем этаже господского дома отвели
для Павла просторную и светлую комнату, в которой помещалась его мастерская, а
рядом с нею, в каморке, он жил с женой. Даже месячину им назначили, несмотря на
то, что она уже была уничтожена. И работой не отягощали, потому что труд Павла
был незаурядный и ускользал от контроля, а что касается до Мавруши, то матушка,
по крайней мере, на первых порах махнула на нее рукой, словно поняла, что
существует на свете горе, растравлять которое совесть зазрит.
Павел был кроткий и послушливый человек. В качестве иконописца он твердо знал
церковный круг и отличался серьезною набожностью. По праздникам пел на клиросе и
читал за обедней апостола. Дворовые любили его настолько, что не завидовали
сравнительно льготному житью, которым он пользовался. С таким же сочувствием
отнеслись они и к Мавруше, но она дичилась и избегала сближений. Павел, с своей
стороны, не настаивал на этих сближениях и исподволь свел ее только с Аннушкой
(см. предыдущую главу), так как последняя, по его мнению, могла силою
убежденного слова утишить горе добровольной рабы и примирить ее с выпавшим ей на
долю жребием.
Я, впрочем, довольно смутно представлял себе Маврушу, потому что она являлась
наверх всего два раза в неделю, да и то в сумерки. В первый раз, по пятницам,
приходила за мукой, а во второй, по субботам, Павел приносил громадный лоток,
уставленный стопками белого хлеба и просвир, а она следовала за ним и сдавала
напеченное с веса ключнице. Но за семейными нашими обедами разговор о ней
возникал нередко.
- Нечего сказать, нещечко взял за себя Павлушка! - негодовала матушка,
постепенно забывая кратковременную симпатию, которую она выказала к новой
рабе, - сидят с утра до вечера, друг другом любуются; он образа малюет, она
чулок вяжет. И чулок-то не барский, а свой! Не знаю, что от нее дальше будет, а
только ежели... ну уж не знаю! не знаю! не знаю!
- Вольная ведь она была, еще не привыкла, - косвенно заступался за Маврушу отец.
- А разве черт ее за рога тянул за крепостного выходить! Нет, нет, нет! Помоему,
ежели за крепостного замуж пошла, так должна понимать, что и сама
крепостною сделалась. И хоть бы раз она догадалась! хоть бы раз пришла:
позвольте, мол, барыня, мне господскую работу поработать! У меня тоже ведь разум
есть; понимаю, какую ей можно работу дать, а какую нельзя. Молотить бы не
заставила!
- Хлебы она печет, просвиры...
- Это в неделю-то на три часа и дела всего; и то печку-то, чай, муженек затопит...
Да еще что, прокураты, делают! Запрутся, да никого и не пускают к себе. Только
Анютка-долгоязычная и бегает к ним.
- Не трогай их, ради Христа! Пускай он иконостас кончит.
- Иконостас - сам по себе, а и она работать должна. На-тко! явилась господский
хлеб есть, пальцем об палец ударить не хочет! Даром-то всякий умеет хлеб есть! И
самовар с собой привезли - чаи да сахары... дворяне нашлись! Вот я возьму, да
самовар-то отниму...
Иногда матушка подсылала ключницу посмотреть; что делают "дворяне", Акулина
исполняла барское приказание, но не засиживалась и через несколько минут уже
являлась с докладом.
- Ну что?
- Ничего. Сидят смирно, промежду себя разговаривают.
- Вот я им дам "разговаривают"! Да ты бы подольше у них побыла, хорошенько бы
высмотрела.
- Нечего смотреть. Сидят тихо; он образ пишет, она краску трет.
- Небось, чаем потчевали?
- Не пивала ихнего чаю; не знаю. - И ты с ними заодно... потатчица!
Но, как я уже сказал, особенных мер относительно Мавруши матушка все-таки не
принимала и ограничивалась воркотней. По временам она, впрочем, призывала самого
Павла.
- Долго ли твоя дворянка будет сложа ручки сидеть? - приступала она к нему.
- Простите ее, сударыня! - умолял Павел, становясь на колени.
- Нет, ты мне отвечай: долго ли дворянка твоя будет праздновать?
- Не умеет она работу работать. Хлебы вот печет.
- Это в неделю-то три-четыре часа... А ты знаешь ли, как другие работают!
- Знаю, сударыня, да хворая она у меня.
- Вот я эту хворь из нее выбью! Ладно! подожду еще немножко, посмотрю, что от
нее будет. Да и ты хорош гусь! чем бы жену уму-разуму учить, а он целуется да
милуется... Пошел с моих глаз... тихоня!
Натурально, эти разговоры и сцены в высшей степени удручали Павла. Хотя до сих
пор он не мог пожаловаться, что господа его притесняют, но опасение, что его
тихое житие может быть во всякую минуту нарушено, было невыносимо. Он упал духом
и притих больше прежнего.
Шли месяцы; матушка все больше и больше входила в роль властной госпожи, а
Мавруша продолжала "праздновать" и даже хлебы начала печь спустя рукава.
Павел не раз пытался силою убеждения примирить жену с новым положением
(рассказывали, что пробовал и "учить" ее), но все усилия его в этом смысле
оказались напрасными. По-видимому, она еще любила мужа, но над этою
привязанностью уже господствовало представление о добровольном закрепощении,
силу которого она только теперь поняла, и мысль, что замужество ничего не дало
ей, кроме рабского ярма, до такой степени давила ее, что самая искренняя любовь
легко могла уступить место равнодушию и даже ненависти. Покамест еще до этого не
дошло, но очевидно было, что насильственное водворенье в Малиновце открыло ей
глаза.
Подобно Аннушке, она обзавелась своим кодексом, который сложился в ее голове
постепенно, по мере того как она погружалась в обстановку рабской жизни. Ей
вдруг сделалось ясно, что, отказавшись, ради эфимерного чувства любви, от воли,
она в то же время предала божий образ и навлекла на себя "божью клятву", которая
не перестанет тяготеть над нею не только в этой, но и в будущей жизни, ежели она
каким-нибудь чудом не "выкупится". Стало быть, отныне все заветнейшие мечты ее
жизни должны быть устремлены к этому "выкупу", и вопрос заключался лишь в том,
каким путем это чудо устроить. Самым естественным выходом представлялся
следующий: нести рабское иго лишь настолько, чтобы уступать исключительно
насилию. Отчасти она уже выполнила эту задачу, отказавшись явиться к господам
добровольно; теперь точно так же предстоит ей поступить, ежели господа вздумают
ее заставлять господскую работу работать. Не станет она работать, не станет.
Даже если ее истязать будут, она и истязанья примет, ради изведения души своей
из тьмы, в которую погрузила ее "клятва".
Но ежели и этого будет недостаточно, чтобы спасти душу, то она и другой выход
найдет. Покуда она еще не загадывала вперед, но решимости у нее хватит...
Была ли вполне откровенна Мавруша с мужем - неизвестно, но, во всяком случае,
Павел подозревал, что в уме ее зреет какое-то решение, которое ни для нее, ни
для него не предвещает ничего доброго; естественно, что по этому поводу между
ними возникали даже ссоры.
- Не стану я господскую работу работать! не поклонюсь господам! - твердила
Мавруша, - я вольная!
- Какая же ты вольная, коли за крепостным замужем! Такая же крепостная, как и
прочие, - убеждал ее муж.
- Нет, я природная вольная; вольною родилась, вольною и умру! Не стану на господ
работать!
- Да ведь печешь же ты хлебы! хоть и легкая это работа, а все-таки господская.
- И хлебы печь не стану. Ты меня в ту пору смутил: попеки да попеки! а я тебя,
дура, послушалась.
- Буду печь одни просвиры для церкви божьей.
- А ежели барыня отстегать тебя велит?
- И пускай. Пускай как хотят тиранят, пускай хоть кожу с живой снимут - я воли
своей не отдам!
И действительно, в одну из пятниц ключница доложила матушке, что Мавруша не
пришла за мукой.
- Это еще что за моды такие! - вспылила матушка.
- Не знаю. Говорит: не слуга я вашим господам. Я вольная.
- А вот распишу я ей вольную на спине. Привести ее, да и оболтуса-мужа кстати
позвать.
Предсказание Павла сбылось: Маврушу высекли. Но на первый раз поступили поотечески:
наказывали не на конюшне, а в девичьей, и сечь заставили самого Павла.
Когда экзекуция кончилась, она встала с скамейки, поклонилась мужу в ноги и тихо
произнесла:
- Спасибо за науку!
Но хлебов все-таки более не пекла.
С этих пор она затосковала. К прежней сокрушавшей ее боли прибавилась еще новая,
которую нанес уже Павел, так легко решившийся исполнить господское приказание.
По мнению ее, он обязан был всякую муку принять, но ни в каком случае не
прикасаться лозой к ее телу. .
- Срамник ты! - сказала она, когда они воротились в свой угол. И Павел понял,
что с этой минуты согласной их жизни наступил бесповоротный конец. Целые дни
молча проводила Мавруша в каморке и не только не садилась около мужа во время
его работы, но на все его вопросы отвечала нехотя, лишь бы отвязаться. Никакого
просвета в будущем не предвиделось; даже представить себе Павел не мог, чем все
это кончится. Попытался было он попросить "барина" вступиться за него, но отец,
по обыкновению, уклонился.
- Рабы вы, - ответил он, - и должны, яко рабы, господам повиноваться.
- Это так точно, - попробовал возразить Павел, - но ежели такой случай вышел.
- Никакого случая нет, просто с жиру беситесь! А впрочем, я, брат, в эти дела не
вмешиваюсь; ничего я не знаю; ступай, проси барыню, коли что...
Матушка между тем каждодневно справлялась, продолжает ли Мавруща стоять на
своем, и. получала в ответ, что продолжает. Тогда вышло крутое решение: месячины
непокорным рабам не выдавать и продовольствовать их, наряду с другими дворовыми,
в застольной. Но Мавруша и тут оказала сопротивление и ответила через ключницу,
что в застольную добровольно не пойдет.
- Да ведь захочет же она жрать? - удивлялась матушка.
- Не знаю. Говорит: "Ежели насильно меня в застольную сведут, так я все-таки там
есть не буду!"
- Врет, лиходейка! Голод не тетка... будет жрать! Ведите в застольную!
Но Мавруша не лгала. Два дня сряду сидела она не евши и в застольную не шла, а
на третий день матушка обеспокоилась и призвала Павла.
- Да что она у тебя, порченая, что ли? - спросила она.
- Не знаю, сударыня. Хворая, стало быть.
- Хворые-то смирно сидят, не бунтуют; нет, она не хворая, а просто фордыбака...
Дворянку разыгрывает из себя.
- С чего бы, кажется...
- Насквозь я ее мерзавку, вижу! да и тебя, тихоня! Берегись! Не посмотрю, что ты
из лет вышел, так-то не в зачет в солдаты отдам, что любо!
- Отпустите нас, сударыня! Я и за себя, и за нее оброк заплачу.
- Ни за что! Даже когда иконостас кончишь, и тогда не пущу! Сгною в Малиновце.
Сиди здесь, любуйся на свою женушку милую!
Но всё это был только разговор, а нужно было какой-нибудь практический выход
сыскать. Ничего подобного матушка в помещичьей своей практике не встречала и
потому находилась в великом смущении. Иногда в ее голове мелькала мысль, не
оставить ли Маврушу в покое, как это уж и было допущено на первых порах по
водворении последней в господской усадьбе; но она зашла уж так далеко в своих
угрозах, что отступить было неудобно. Этак и все, глядя на фордыбаку, скажут: и
мы будем склавши ручки сидеть! Нет! надо во что бы ни стало сокрушить упорную
лиходейку; надо, чтоб все осязательно поняли, что господская власть не праздное
слово.
И тем не менее все-таки пришлось, в конце концов, отступить.
Распоряжения самые суровые следовали Одни за другими, и одни же за другими
немедленно отменялись. В сущности, матушка была не злонравна, но бесконтрольная
помещичья власть приучила ее сыпать угрозами и в то же время притупила в ней
способность предусматривать, какие последствия могут иметь эти угрозы. Поэтому,
встретившись с таким своенравным сопротивлением, она совсем растерялась.
- Ведите, ведите ее на конюшню! - приказывала она, но через несколько минут
одумывалась и говорила: - Ин прах ее побери! не троньте! подожду, что еще будет!
Было даже отдано приказание отлучить жену от мужа и силком водворить Маврушу в
застольную; но когда внизу, из Павловой каморки, послышался шум,
свидетельствовавший о приступе к выполнению барского приказания, матушка
испугалась... "А ну, как она, в самом деле, голодом себя уморит!" - мелькнуло в ее
голове.
Все домочадцы с удивлением и страхом следили за этой борьбой ничтожной рабы с
всесильной госпожой. Матушка видела это, мучилась, но ничего поделать не могла.
- Ест? - беспрерывно осведомлялась она у ключницы.
- Отказывается покуда.
- Не иначе, как Павлушка потихоньку ей носит. Сказать ему, негодяю, что если он
хоть корку Хлеба ей передаст, то я - видит бог! - в Сибирь обоих упеку!
Но едва вслед за тем приносили в девичью завтрак или обед, матушка призывала
которую-нибудь из девушек (даже перед ними она уже не скрывалась) и говорила:
- Снеси... ну, этой!., щец, что ли... Да не сказывай, что я велела, а будто бы от
себя...
Повторяю, всесильная барыня вынуждена была сознаться, что если она поведет эту
борьбу дальше, то ей придется все дела бросить и всю себя посвятить усмирению
строптивой рабы.
Как ни горько было это сознание, но здравый смысл говорил, что надо во что бы ни
стало покончить с обступившей со всех сторон безалаберщиной. И надо отдать
справедливость матушке: она решилась последовать советам здравого смысла.
Призвала Павла и сказала:
- Который уж месяц я от вас муку мученскую терплю! Надоело. Живите как знаете.
Только ежели дворянка твоя на глаза мне попадется - уж не прогневайся! Прав ли
ты, виноват ли... обоих в Сибирь законопачу!
И тут же сделала распоряжение, чтобы Маврушу не трогать, а Павла опять перевести
на месячину, но одного, без жены.
- А она пускай как знает, так и живет. Задаром хлебом кормить не буду.
Примирившись с этой развязкой, матушка на несколько дней как будто примолкла.
Голос ее реже раздавался по дому, приказания отдавались тихо, без брани. Она
поняла, что необходимо, чтоб впечатление, произведенное странным переполохом на
дворню, улеглось.
С своей стороны, и Мавруша присмирела или, лучше сказать, совсем как бы
перестала существовать. Сидела как узница в своей каморке и молчала, угнетаемая
одиночеством и горькими мыслями о погубленной молодости.
Во мне лично, то
...Закладка в соц.сетях
