Жанр: Электронное издание
vasina9
...вы узнали? По паспорту? — спросила Илиса.
— Нет у нее паспорта, вот что мне больше всего не нравится. Говорит, что
божьим людям паспорт ни к чему. Сует какую-то справку с неразборчивой печатью.
По справке узнала!
— Не кричите, — поморщился Платон. — Она похожа на монашенку.
— Да. По одежде и нижнему белью могу сказать, что эта дамочка не из
светского салона выскочила на дорогу перед вами. Как минимум — сектантка.
— Пожалуйста, — устало попросил Платон, — скажите, что у нее сломано, и
покончим...
— Ничего, — уверенно ответила врач, с нескрываемым удовольствием отметив
некоторую растерянность на лицах присутствующих.
— То есть ее не нужно отправлять в больницу? — уточнил Платон.
— Ей нужно нарисовать на левой ягодице сетку из йода. Это можно сделать
спичкой, — уточнила врач.
— Зачем это? — насторожился Веня.
— Гематома, — объяснила Илиса.
— Это не заразно? — скривился он.
— А голова?.. — Платон постучал себя по лбу.
— Никакого намека на сотрясение мозга, отличные реакции на раздражители, —
поняла его врач с полуслова.
Платон подумал, что пора бы ему обрадоваться — старушка... то есть сбитая
женщина, оказалась совершенно целой и невредимой, если не считать синяка на
заднице.
— Вот и отлично, — он провел ладонью по столу, как бы сметая все свои
страхи.
— Платон Матвеевич, — не могла успокоиться врач, — не стоит приводить к
себе в дом незнакомых женщин.
Илиса прыснула.
— Господи, я ее сбил, она монашка! Куда мне нужно было ее приводить?
— Я только хотела сказать, что у этой монашки татуировка на спине. Что,
согласитесь, несколько странно для...
— А сыпи у нее на спине нет? — перебил Платон. — Или каких пятен заразных?
Вы же врач, я вас пригласил для осмотра пострадавшей — обратите внимание! —
пострадавшей, а не подозреваемой в уголовных преступлениях!
В этот момент Платон подумал, что хорошо бы сплюнуть для порядка, чтобы
прогнать подальше сорвавшиеся в раздражении с языка слова. Но не сплюнул.
Неудобно было перед врачом.
— Добрые люди-и-и! — раздалось из коридора. — Попить бы!
Илиса взяла кружку с водой.
— Никакой мочи нет подняться, в глазах темно!.. — стенала в коридоре
монашка. Илиса что-то тихо втолковывала ей.
— Нет, что ты, какая еда! — отказывалась пострадавшая. — Разве пару яичек,
хлебушка с чаем да яблочко. И то не знаю, смогу ли...
Вернувшись в кухню, Илиса взяла поднос и стала загружать его едой. Платон
протянул врачу деньги и пошел ее проводить. В коридоре он заметил, как женщины
обменялись быстрыми недоверчивыми взглядами.
Потом он долго разглядывал поднос, уставленный тарелками. Холодная вареная
говядина, бутерброды с колбасой, сыр, поджаренные тосты, персики, открытая
баночка красной икры и кофейник, который еле поместился.
— Это ей? — опешил Платон.
— Что ж я, голодного до смерти человека по глазам не распознаю!
Он постоял в кухне, чтобы дождаться реакции монашенки. Дождался.
— А яичек так и не принесла, девонька! Я яички люблю. Всмятку!
Ночью Платон проснулся от плача. Он сел в кровати и затаил дыхание. Кто-то
плакал, негромко, отчаянно, не таясь. Нашарив шлепанцы, Платон вышел в коридор.
Плач прекратился. Платон обошел неспешно всю квартиру. В гостиной на огромной
постели спала в уголке Илиса. То, что она спала, подтверждал негромкий
равномерный храп. Подойдя к кровати, Платон захотел накрыть одеялом крохотную
ступню, уже протянул было руку, но замер, пораженный. Он соотнес расстояние от
раскинувшейся Илисы до этой пяточки в другом конце разложенного дивана и вдруг
понял, что чувствует человек, столкнувшийся со сверхъестественным. Оторопь
сердца — так бы это назвал Платон Матвеевич, если бы захотел в тот момент
описать свое состояние. У него было несколько секунд, чтобы решиться. Он не
приподнял одеяло. Рука дернулась, словно в неудачной попытке перекрестить, но
он не открыл одеяло. Наклонился и прижался губами к ступне, чтобы только
убедиться — живая, теплая. Пятясь, ушел к двери на цыпочках.
В библиотеке спал Вениамин. Платон выключил плеер у него на груди и
осторожно снял наушники.
В коридоре он стал у скорчившейся под пледом пострадавшей и тихо спросил:
— Что вы плачете?
— Душа тоскует, — высунула голову женщина.
— Как вас зовут?
— Лукреция я, — с готовностью ответила она. — А в миру была Лужана.
— У вас какая-то справка имеется, — замялся Платон. — Что там написано?
Он думал, что монашка покажет ему справку, но та пробормотала
скороговоркой — наизусть:
— Раба божья Лукреция, приписанная к Волховскому монастырю Печерского
района, имеет годы рождения 1956 и 1989.
— Почему годы разные? — удивился Платон.
— В первом годе я родилась на свет божий, а в другом — приняла постриг.
У этой женщины две даты рождения. У Илисы два тела. Может такое быть? Что
там лежало под одеялом? У изголовья — верхняя часть Кваки с зеленым
бородавчатым телом ниже пояса? А внизу? Верхняя половина лягушки со стройными
женскими ножками...
— Да тебя бесы одолели! — заметила Лукреция. — Наклонись.
Платон наклонился, и монахиня мелким крестом перекрестила его голову много
раз и при этом поплевала, что-то приговаривая.
— Спасибо, — чувствуя себя идиотом, поблагодарил Платон, проведя рукой по
волосам, а потом вытер ее о пижамные брюки.
— Ничего, ничего... Я поживу у тебя, окроплю дом святой водой, а то
нечисти тут — видимо-невидимо!
— А вы... Вас в монастыре не хватятся? — с на-деждой поинтересовался
Платон.
— Не хватятся! — успокоила его Лукреция. — Я уже три года как странствую.
По святым местам ходила, душой очищалась, а теперь приживалкой живу. При церкви
батюшки Апексима. Пока церковь строится, я за рабами приглядываю.
— Рабами? — удивился Платон.
— Ну да, за рабами божьими беженцами — да странниками всякими незаконными.
Я как раз шла проведать попрошаек, что милостыню собирают у моста, а тут ты
меня сбил, прости господи твою душу грешную... — крестясь, Лукреция села,
свесив ноги, пошарила в сумочке и вдруг закурила, щелкнув зажигалкой.
У Платона от такой непосредственности пламя зажигалки размножилось в
глазах десятком огоньков.
— Невозможно!.. — прошептал он, не в силах быстро и правильно
сформулировать запрет. — В моем доме не курят!
— Ох-ох-ох, — покачала головой Лукреция, — раскудахтался! А может, мне
нервы упокоить надо? Сядь, — она постучала рядом с собой по разложенному
креслу. Затянувшись как; следует, заметила, выпуская дым: — Вон у тебя какие
глаза блудливые! Чего бродишь ночью по дому, а? Много грешишь?
— Что?., что вы сказали? — опешил Платон. Он как раз в этот момент
обдумывал, провалится ли под тяжестью его большого тела разложенное кресло,
если и в самом деле сесть?
— Грешишь, спрашиваю, много?! — закричала Лукреция, как глухому.
— Не кричи,.— поморщился Платон, от возмущения легко переходя на «ты». —
Немедленно прекрати курить! — приказал он громким шепотом.
— Ладно, — согласилась Лукреция, затянулась напоследок и вдруг,
наклонившись, тронула его за ногу.
Платон отшатнулся назад, потеряв шлепанец.
Лукреция положила на пол сигарету, подобрала тапок и шлепнула им по
дымящейся сигарете, как бьют по большому таракану.
Платон от таких ее действий захлебнулся на слове «Паркет-с-с!»
— И все дела, — удовлетворенно заметила монашка, выпрямляясь.
Совершенно обессилев, Платон сел рядом с ней, не сводя глаз со шлепанца.
— Ну вот, — кивнула Лукреция, — толстуха, которая развалилась одна на
большой кровати, она тебе кто?
— Невестка, — ответил Платон и задумался. — То есть она теперь вдова
получается.
— Твой сын умер? — буднично поинтересовалась монашка.
— Не сын. Племянник. Старший, — уточнил Платон. — У меня нет детей.
— А в комнате с книжками, значит, младший племянничек спит, — кивнула сама
себе Лукреция и вдруг спросила, близко придвинувшись: — Отпевали?
— Что?.. — отшатнулся Платон.
— Ты глухой или дурак — с одного раза не понимаешь? Отпевали умершего,
спрашиваю?!
— Наверное... — пожал плечами Платон, пытаясь вспомнить, что говорила
Илиса о похоронах.
— А то отпеть нужно, — строго заметила Лукреция. — Просто необходимо. Ты
вот что, Платон, имей в виду: твоя невестка — ведьма.
— Я знаю, — отмахнулся Платон и вдруг подумал, что не называл ей своего
имени. — А ты как определила?
— А разве нормальный здоровый, как бык, молодой мужик возьмет такую в
жены? Это только по колдовству или по уговору какому.
Она могла слышать его имя, когда приходила врач.
— Бобылем, значит, живешь, — заметила Лукреция. Такое замечание ответа не
требовало. Они помолчали.
— Ладно, — монашка решительно стукнула кулаком в ладонь. — Давай, Платон,
договоримся так. Я поживу у тебя несколько дней, а ты скажешь своим, чтоб
слушались меня. А я у тебя наведу чистоту. Углы обтрушу, где нужно водичкой
побрызгаю, где нужно — поплюю, чтобы всякая нечисть...
— Нет, — спокойно сказал Платон.
— Нет?
—Нет.
— А если я в милицию заявление напишу на ущерб? — поинтересовалась
Лукреция. — У меня и свидетели имеются.
— А если я сам приведу участкового, чтобы ой хорошенько проверил твои
документы?
Лукреция задумалась. Платон тоже молчал, не торопя ее.
— Да мне нужно-то всего три дня. Отлежусь, отмоюсь, отъемся. А то у отца
Апексима вечный пост. А я за это отмолю твоего племянника умершего.
— Отмолишь? — не понял Платон.
— Отпевание устрою по знакомству, настоящее. И отмолю грехи. Он ведь умер
молодым?
— Молодым, — Платон закрыл глаза, не пропуская боль в сердце.
— Значит, грешил где ни попадя, так? Что ж я, не знаю их, молодых...
Она полезла рукой в сумочку.
— Нельзя, — тихо приказал Платон. Лукреция вздохнула и убрала руку.
— Значит, договорились? — Она посмотрела на Платона. В полумраке коридора
ее лицо с изумительным овалом, большим удлиненным лбом, как у голландских
женщин на древних портретах, казалось молодым и давно знакомым.
— В квартире не курить, — сдался Платон.
— Ладно. В холодильник я буду заглядывать часто, скажи, чтобы твой
племянник не цыкал.
— Мойся почаще, а то от тебя бомжами пахнет, — продолжил обсуждение ее
пребывания Платон.
— Еще я обязательно пороюсь во всех шкафах.
— Это зачем?
— Люблю рыться в чужих шкафах.
— Ну, ладно...
— Могу чего-нибудь по забывчивости в сумку положить. Дорогих вещей не
беру. Ты потом посмотришь сумку сам и с чем не сможешь расстаться, заберешь. У
меня нет вшей, чистая я, — невпопад заметила Лукреция.
— Поздравляю... Три дня?
— Три. Надеюсь, я все успею.
Перед тем как уйти в спальню, Платон запер кабинет. Он чувствовал себя
несколько успокоенным. Лег, раскинувшись, как всегда, закрыл глаза, обдумывая,
что рассказать Вениамину об Авроре.
— Спишь? — прошелестело совсем близко и так тихо, словно и не звуки это
были, а движение воздуха.
Платон открыл глаза. У кровати стояла Илиса в длинной ночной рубашке. Она
приложила палец к губам, призывая его молчать. Платон сел и подтянул к себе
ноги. Илиса покачала головой — она не собирается укладываться.
— Гони ее, Платон Матвеевич, — прошептала Илиса. — Она плохой человек.
— Она останется на три дня. Отлежится и уйдет.
— Ты слишком добрый. Она мне не нравится. А плачет как страшно, как по
покойнику. Так собаки воют, чувствуя близкую смерть.
— Три дня. Пусть ест, сколько хочет. И сколько сможет.
Платон покосился на голые ступни Илисы. Она поджала толстые пальчики.
Теперь ее ступня напоминала ласту, а та ножка...
Сколько сможет съесть раба божья Лукреция, он узнал уже утром. Придя в
кухню последним, Платон сразу наткнулся на взгляд Вениамина. Смотрел племянник
сосредоточенно и зло.
— И что у вас, доброе утро или какое? — поприветствовал всех Платон.
— Доброе, слава богу — господу нашему Иисусу Христу, — с готовностью
отрапортовала Лукреция.
— Она сожрала всю ветчину, — заметил Веня.
— Ладно, я съем бутерброд с сыром, — Платон сел и выжидательно посмотрел
на Илису.
— Сыр она сгрызла еще ночью, — пожала плечами та.
— Полголовки швейцарского сыра? — не поверил Платон.
— И тот, который тертый был, в пакетиках, — кивнула Илиса.
— Не одна я по ночам ем, — оправдывалась Лукреция. — Кто-то еще бродил под
утро, шарил в холодильнике. Маленький, как мышка. Кто еще здесь живет? — Она
выжидательно посмотрела на Платона.
— Не твое дело, — грубо оборвал ее Веня и тоже посмотрел на Платона. —
Скажи этой...
— Прошу, знакомьтесь. Лукреция, Вениамин, Илиса.
— Тоже мне — Лукреция! — хмыкнул Веня. — Я лично такого имени говорить не
собираюсь. Нет, ну смолола она твой сыр, я не в претензии, если ты не против! —
возмущался он, обращаясь к Платону. — А зачем потом мой зажирать — соленый,
болгарский, из банки?! Нет, ты скажи, кому попрет брынза после килограмма
дорогого сыра?
— В миру меня звали Лужана Нагая, — громко заявила Лукреция,
воспользовавшись небольшой паузой, Вениамин в этот момент оглядывал
присутствующих, чтобы оценить степень их понимания ужаса происходящего.
— И что тут имя, а что фамилия? — фыркнул Веня, наконец отключаясь от
своей потерянной брынзы, которую он одну только и считал настоящим сыром.
— Нагая — это фамилия, — разъяснила Лукреция. — От цыганского рода пошла —
маменька, царство ей небесное, согрешила с цыганом, чтобы ему на том свете
жариться в огне!..
— На... гая, — задумался Веня. — Это, по-моему, просто голая?
— Я, пожалуй, тоже воздержусь от Лукреции, — решил отвлечь племянника
Платон. — Лужана мне больше нравится.
— А я буду звать тебя Голая! Тони, ты еще не знаешь, как она боролась с
жаждой после такого количества соленого сыра! — не может успокоиться Веня.
Платон встал из-за стола, открыл пенал, где у него стояли вина, и
обнаружил, что двух бутылок «рислинга» как не бывало.
— Я его размешала со сметаной, получилось совсем не солоно, — гостья
решила, видно, добить Вениамина.
— Рислинг? — опешил Платон.
— Ну что ты. Эту мочу чем ни разбавляй, все одно моча останется. Сыр
соленый я со сметаной перемешала.
— Так! — зловеще заметил Веня. — Значит, фермерская сметана тоже — тю-тю?
. — И еще батон колбасы и коробка французского шоколадного печенья, —
грустно заметила Илиса.
— Ничего, — Платон прошелся по кухне, вдруг отметив про себя, что ему
хочется сбегать в круглосуточный магазин за французским печеньем — Илиса только
его и ела с кофе по утрам. — Ничего. Нужно просто закупить побольше продуктов,
загрузить холодильник.
— Неправильно, Платон Матвеевич, — возразила Илиса. — Лучше дозировать
продукты. И загружать каждый день понемногу.
— Тебе, толстуха, вообще бы неплохо посидеть на диете, — огрызнулась
Лужана.
Вениамин выжидательно посмотрел на Платона. Тот никак не отреагировал на
грубость, и Веня сердито ушел из кухни.
— Тони! — позвал он из коридора. — Нужно поговорить.
Они устроились в библиотеке. Платон поморщился, оглядывая смятое
постельное белье на кожаном диване и грязный стакан на полу. Он вдруг подумал,
что в отсутствие Авроры дом сделался грязным и каким-то заброшенным.
Странно, но, живя один, Платон легко управлялся и с пылесосом, и со
шваброй. Никогда в раковине на кухне не оставалось грязной посуды. В шкафчике в
ванной лежал запас резиновых перчаток — Платон особое уважение испытывал к
сантехнике, а вот Аврора ни разу перчатки не надела. Никогда на спинках кресел
не висела забытая одежда. И все книги при этом стояли чистенькие на своих
местах. Платон только вздохнул, заметив, что из четырех его книжек Рабле две
стоят на одной полке, одна валяется на полу у кресла, а еще одна лежит на столе
— раскрытая, обложкой вверх.
— Тони, ты, конечно, хозяин, но иногда нужно думать головой, — довольно
решительно начал свою речь Вениамин. — Что ты тащишь в дом кого ни попадя?
Нужна женщина — скажи, будет стильная кошелка, любой масти — по выбору! Нужна
уборщица — звонишь в фирму, приходит еще одна кошелка, убирает, моет и все с
извинениями за неудобства! Нужна для души — звонишь в экскорт-экспресс...
— Куда? — удивился Платон. — Куда я звоню для души?
— Экскорт для состоятельных мужчин, — снисходительно объяснил Веня. — В
такие фирмы бабцов берут только с образованием и с иностранным языком. На любую
тему может поговорить, даже в любой картинной галерее все расскажет —
сэкономишь на экскурсоводе! А может, тебе убогенькая нужна какая, чтобы
поухаживать, полечить — есть и такие извращения, я знаю, так возьми напрокат у
нашего адвоката! Он для детей гувернантку выбрал из хосписа! Знаешь, что такое
— хоспис?
— Знаю, — ответил пораженный Платон. — А ты-то откуда знаешь?
— Да работал я адвоката, сведения наводил, — отмахнулся Веня. — Мало того
что из хосписа, так она до сих пор ни черта не говорит по-русски, это вообще
полный кайф получается!
— Кайф?
— Конечно! Провозишься с нею, как мать Тереза с неграми! Потому что она
даже толком предупредить тебя не сможет, когда у нее понос, а когда — запор!.
— Перестань кричать, я ничего не понимаю, — Платон поднял руки, сдаваясь.
— Как зовут вашего адвоката?
— Да не в тему наш адвокат, я говорю сейчас, что ты всех нас подставляешь!
— Я подставляю?..
— Конечно! Прикинь: ты — одинокий, богатый, да еще с такой работой,
которая требует особой рас-слабухи. Тащишь в дом подозрительных баб, они тут
спиваются... — Веня задумался, потом уверенно и громко продолжил: — Обжираются!
А потом от безделья палят из пистолетов! Вот мы и решили тебя попросить...
— Мы?
— Я и Квака просим тебя прекратить тащить в дом кого ни попадя, а выбирать
себе отдых по принципу безопасного кайфа. Ты только скажи, Тони, я тебе любое
удовольствие обеспечу по чеку и с доставкой на дом! Ну ты прикинь, чем кончился
твой насморк на Аврору?
— Я... при чем здесь насморк? — ничего не понимает Платон.
— А как это еще назвать? Притащил какую-то кошелку домой, внимания на нее
не обращал, в койку с собой не брал, так, поглядывал иногда, как она пылесосит.
Задница у нее, конечно, ничего, и ноги тоже...
— Это становится совершенно невыносимым! Вениамин, сядь, — с напряжением в
голосе попросил Платон. — Сядь, мне тебе нужно сказать кое-что важное.
— Нет, Тони, ты пообещай, что бросишь свои экстремальные потуги, — Веня
сел, но не сдался.
— Веня, Аврора пришла в мой дом не потому, что я ее притащил. И не из-за
меня совсем. Она пришла из-за тебя, понимаешь?
— Это полная лажа, — покачал Вениамин головой.
— Подожди, не перебивай. Ваш отец, то есть... твой отец, то есть мой брат
Богуслав, он, как бы сказать...
Платон мучительно и долго подбирал слова.
— Тони, я тебя не перебиваю, — напомнил о себе Веня.
— Да... Твой брат Федор...
— Закончи с отцом, — попросил Веня.
— Не перебивай же меня! — закричал Платон, вскакивая. — Твой отец имел
особенность менять женщин так же безответственно, как и домработниц. То есть
все его домработницы выбирались таким образом, чтобы выполнять функции... О
господи! — закричал он, стуча себя кулаком в лоб. — Как же это выговорить?!
— Тони, не подумай, что перебиваю, я просто предлагаю сделать, как на
сходке. В первую очередь быстро проговорить основную тему, а потом уже все
объяснять, а то можно не успеть до пальбы.
— Правильно! — заметался по библиотеке Платон, то и дело автоматически
поправляя книги, выдвинутые чьей-то небрежной рукой. — Сначала — основная тема.
Она у нас такая: Аврора — твоя мать, Поэтому, узнав о смерти Богуслава,
пробралась ко мне в дом под видом домработницы. Более того, — он спешил все
быстро проговорить, — вероятно, она преследовала и еще одну цель — сделать тебя
единственным наследником денег отца, поэтому просьба Федора о выстреле пришлась
очень кстати.
Выговорив все это, Платон осторожно посмотрел на племянника. Тот сидел,
спокойно глядя перед собой, и напряженно думал. Платон вдруг осознал, что
многое бы отдал, чтобы узнать, как и в каком порядке Вениамин все сопоставляет,
увязывает.
— Туфта полная, — к такому заключению Веня пришел после почти
десятиминутного молчания. Платон обессиленно опустился на диван.
— Есть неувязки, — настаивал Веня, видя выражение отчаяния на лице дяди. —
Основных — две.
— Две? — слабым голосом пробормотал Платон.
— Первая. Какого хрена ей любить меня и стрелять в Федьку — он же тоже ее
сын? И вторая...
— Давай по порядку, — попросил Платон. — Федор не ее сын. Он сын другой
домработницы, которая работала у брата до Авроры. Я не... я не помню имени этой
женщины. Мне в голову не могло прийти, что я должен запоминать такие вещи, что
они жизненно важны, понимаешь? Домработница беременела, уходила, приходила
следующая, опять беременела... Вдруг — раз! — в доме появляется мальчик Федя,
почти двухлетний, бегает, кричит, плюется! А потом — мальчик Веня, тоже
бегает...
— Это ты все — про отца? — удивился Веня. — А куда он девал этих...
матерей?
— Он мне объяснил, что выкупил вас у матерей, потому что не мог доверить
воспитание сыновей таким женщинам. Если порыться, наверняка можно найти у его
нотариуса бумаги, подписанные женщинами в момент получения денег. Отказ от всех
прав на детей и от общения с ними.
— То есть эта кош... Аврора — моя мать? Отец всегда говорил, что мы с
Федором родные братья. Родные. Это значит — одна мать, так ведь?.. — Веня
встал. — Я хочу ее видеть. Пусть она мне в глаза это скажет, дура недоделанная.
— Веня, она не дура, она...
— Дура последняя — стрелять в Федьку, моего брата!
Теперь Платон заметил растерянность и испуг в глазах племянника и понял,
что наступил кризисный момент.
— Подожди, Веня...
— Ты, Тони, меня теперь не трогай. Я уйду, а ты меня не трогай, а то
сделаю чего не так, — Вениамин решительно направился к дверям.
Отпускать его в таком состоянии совершенно невозможно.
— Чего орете? — в библиотеку вошла Илиса.
— Он сказал, что Аврора — моя мать, — Веня показал трясущейся рукой на
Платона. — Прикинь, отец всю жизнь говорил, что наша с Федькой мать умерла, а
Тони говорит...
— Да, она твоя мать. Поэтому и рвалась в дом Платона Матвеевича, —
спокойно заявляет Илиса. — Я сначала не знала, что она уже здесь, а потом
поздно было — ни выгнать, ни уговорить.
— Ты знала? — поразился Вениамин.
— Да, — Илиса подходит к дивану и буднично сгребает в кучу постельное
белье, выдернув угол простыни из-под ошалевшего Платона. Бросив белье на пол,
она садится рядом. — Я с Авророй познакомилась давно. Она искала хорошего
адвоката, на эту тему мы и сблизились. Еще она пила, хотела вылечиться.
— Не вылечилась, — констатировал Веня и хихикнул.
— Вылечилась. Пока меня не увидела на сватовстве. Ее сразу переклинило.
— Я пойду, — направился к двери Веня. Илиса посмотрела в глаза Платону.
— Минуточку, ты говорил, что есть две неувязки, — деловым тоном напомнил
Платон и показал глазами Илисе — что делать?
— Я принесу выпить, раз уж такие новости открылись, — встала та. Подойдя к
двери, она стукнула в нее и громко попросила: — Лужана, убери ухо от двери,
открываю!
— Нет, пусть она мне в лицо это скажет! — забегал по комнате Веня,
выдергивая за корешки некоторые книги наружу.
— Так какая же вторая неувязка?
Илиса принесла вино и бокалы. Подкатила к дивану столик на колесиках.
Платон открыл вино, взялся было за бокал, но от сильного щипка в бедро
подпрыгнул и чуть не уронил венецианское стекло. Она вытащила из его руки бокал
и дала другой.
Пометавшись, Веня все же сел с ними. Выпил вина, глядя перед собой пустыми
глазами, и вдруг строго заметил:
— Она не могла знать, что отец умер.
— Что? — не понял Платон.
— Вторая неувязка. Ты сказал — Аврора узнала, что отец умер, и сразу
приехала. Она не знала. Никто не знал вообще. Могла эта женщина приехать искать
меня при живом отце?
Платон с облегчением отметил, что Веня заговорил медленно и порывистость в
движениях пропала.
— Исключено, — убежденно заявил Платон. — Зная, что Богуслав жив, она бы
не сунулась. Я уверен — она знала о его смерти, она знала, когда вы прилетаете,
и приехала в аэропорт! Нет, при его жизни она бы не подошла к тебе ближе чем на
полкилометра, об этом Богуслав побеспокоился, он все свои сделки обставлял
очень качественно, поверьте. И с детьми он тоже сделал все качественно.
— Почему же ты думаешь, что Аврора не могла знать о смерти Богуслава? —
спросила Илиса и взяла Веню за руку, слушая пульс.
— Табличка в морге. Номер 302 — это номер неопознанного трупа.
— Какого неопознанного трупа? — не понимает Платон.
— Когда привозят жмурика без документов, — Веня уже еле ворочал языком, —
там свои номера. С трехсотого начинаются неопознанные. Батю привезли в морг как
неопознанного. Никто из братвы не знал, что он умер. Ну и мы с Федькой,
конечно, молчали, потому что хотели его похоронить быстрей и без лишних ушей.
Тони, ты сам прикинь, за это время ты грохнул Пончика... тс-с-с... — он прижал
палец к губам и показал на дверь. — А нам с Федькой — ничего. Ни одного наезда,
ни пальбы — ничего! Братва еще не включилась, что Богомола нет!
— Но ведь была взрывчатка в двери, — вспомнил Платон, уже жалея, что Илиса
успокоила Веню почти до состояния отключки.
— А вот ты возьми и спроси у своего друга — страхового агента, который...
как его? Птица Страус?
— Цапель, — подсказала Илиса.
— Да. Спроси у него, что там по экспертизе этой взрывчатки. Уж за столько
времени могли бы распознать — откуда она.
— Подожди, подожди... Если Богуслав был отправлен в морг как
неопознанный... И никто, кроме Птаха, не знал имя этог
...Закладка в соц.сетях
