Жанр: Электронное издание
vasina6
...ми в зеркало и натягивает
парик.
- Ты очень быстро поедешь к аэропорту. - Бабушка поправляет чужие волосы
на ее голове, иногда поглядывая на
меня. - Там он, конечно, тебя остановит и скажет, что ты не имеешь права
покидать город, и про подписку о невыезде. В
этот момент ты по бровям, ресницам и глазам определяешь, блондин он или брюнет,
достаешь нужный флакончик,
открываешь его, делаешь вид, что решила подушиться, и говоришь... - Тут бабушка
задумалась.
- И спрашиваю, как пройти в библиотеку? - ехидничает мама.
- На самом деле ты можешь говорить что угодно, даже про библиотеку.
Потому что, если ты правильно определишь
масть и не перепутаешь флаконы, десяти секунд запаха хватит, чтобы он вообще
перестал понимать, что ты ему говоришь.
Каждые пятнадцать минут душись, а особенно тщательно займись флаконом перед
посадкой.
- А может, его просто облить этой гадостью и, пока он будет корчиться в
судорогах сладострастия, спокойно пройти
таможню? - Мама нервничает, не выдерживая сравнения. Это я наклонилась к ней, и
теперь наши лица рядом в овале
старого зеркала - волосы похожи, глаза - одни и те же, носы... Носы тоже не
очень различаются, но именно в этот момент я
вижу, что у нас совершенно разный рисунок губ.
- У тебя скулы в отца, - шепотом сообщает мама. - И брови его, а вот
губы... Чьи у тебя губы?
- У нее губы Питера. - Бабушка нарушает вдруг возникшую между нами
странную связь - печаль узнавания самой
себя в родном лице и неузнавания. - Отлепитесь от зеркала, уже пора.
- А если меня задержат? - приходит в себя мама.
- Не перепутаешь флаконы - не задержат.
- Это смешно - ваши флаконы! - Ну вот, уже появились истерично-сварливые
нотки в голосе. - Когда я согласилась
на эту аферу, никакого охранника не было! Если меня задержат, отведут в милицию,
будут допрашивать?!
- Ты ничего плохого не сделала, - втолковывает бабушка. - Ты решила
слетать в Германию, вот и все.
- Вы меня за дуру считаете?! - не выдерживает мама, а я натягиваю на нее
свои джинсы и свитер и стараюсь
успокоить взлетевшие в возмущении руки у моего лица. - Решила слетать в Германию
по паспорту своей дочери?!
- Скажешь, что перепутала. - Бабушка устала и еле сдерживается. - Не
начинай сначала. Ты обещала помочь.
Первый раз в жизни я попросила тебя о помощи.
- Мама, - я сажусь на корточки, надеваю на ее босые ноги носки (эти ногти
- совершенно копия моих, и от такого
наблюдения возникает странное ощущение, что, присев, я одеваю саму себя - в
кресле напротив), - перестань кричать и
послушай бабушку.
- Да твоя бабушка ненормальная, - наклоняется ко мне почти мое лицо. На
щеки падают пряди волос моего цвета. -
Что вам всем от меня надо?!
- Ты можешь хоть раз в жизни представить, что ты взрослая женщина и
должна всем, кто тебя изваял? - Я смотрю
снизу в ее лицо почти жалобно.
- Я ничего не должна детям Ханны! Я никуда не поеду.
- Послушай. - Я сажусь на пол и сжимаю ее ступни руками - так захватывают
ладони нерадивого взволнованного
собеседника, успокаивая его и заставляя подчиниться ритму разговора. - Послушай
меня. Если ты нам поможешь, я
обещаю, что отец больше ни на шаг не отойдет от тебя, будет носить на руках и
терпеть все твои выходки.
- И как же ты это сделаешь? - Сопротивление еще не угасло, но упоминание
об отце отрезвляет маму.
- Это секрет, но я клянусь, что так и будет.
Мама косится на бабушку. Бабушка не смотрит на нас. Она отвернулась к
окну, а окно завешено занавеской, и
кажется, что она смотрит сквозь плотную ткань, подстерегая дыхание ночи.
- Маленькие бабушкины секреты, хитрое колдовство, да? - усмехается мама,
и я вижу, что она согласна. - Давайте
ваши чертовы флаконы, давайте ключи от машины, давайте деньги, паспорт и билеты,
я еду прогуляться на родину тех, кто
меня ваял!
Чуть раздвинув занавеску, мы смотрим, как мама вдет в свете тусклого,
покачивающегося у входа на веранду
фонаря к воротам, а потом к моей машине, как наигранно бодро машет рукой в
сторону дома.
- Неплохо, - кивает бабушка, заправляя занавеску. - Совсем неплохо ты ее
купила, но детям нельзя давать такие
знания. Я уже говорила, что твоя мать - ребенок.
- Я все сделаю так, что она не догадается, - шепотом обещаю я, отслеживая
в деревьях огоньки уезжающей
машины.
Мы спускаемся вниз. Удивленный Питер спрашивает, как мне удалось только
что уехать и сразу же прийти к нему
в кухню?
- Это была не Инга, - досадливо морщится бабушка, - это Мария уехала,
поберег бы зрение, не таращился бы в ночь.
Скоро кошку от собаки не отличишь!
И подмигивает мне осторожно, ставя грязную чашку в раковину.
Я посидела с бабушкой и Питером полчасика, выпила кофе, оделась, взяла
заранее собранную сумку, обняла их по
очереди и вышла в сад через угольную дверь в подвале. Постояла, прислушиваясь.
Прокралась к забору, перелезла через
него. Прошла три километра лесом, минуя железнодорожную станцию. Не заблудилась.
Не испугалась шороха в кустах и
крика неизвестной, но очень возмущенной птицы. Голосуя в рассветном сумраке на
дороге, постаралась представить себя со
стороны.
В этот момент мне очень пригодились наставления бабушки по поводу
ориентировки мужчин в танке. Это она
имела в виду, что, если мужчина передвигается на коне, едет в машине или на
катере (другими словами, находится в танке
за броней искусственного могущества), то ему приходится определять женщин и
мужчин "за бортом" на предмет
возможных удовольствий или неприятностей исключительно по определенной
ориентировке. И самая большая трудность в
этом - ограничение во времени. Мужчине нужно оценить ситуацию, возможности
контакта, вероятные последствия - за
несколько секунд.
В конечном результате, считала бабушка, как бы мужчина ни тешил себя
уверенностью, что уж он-то матерый
всадник и впросак не попадет, чаще всего именно мужчины игнорируют ориентировку
на внешние условия, время года,
ночь-день и за данные им секунды осмотра успевают только выхватить глазами
каждое интересующее его место на теле
одинокой путешественницы на дороге, а тормозить или не тормозить - впрыскивается
в них почти всегда интуитивно.
Здесь еще надо учитывать особенности тормозной психологии всадника,
потому что уж если мужчина
приостановит свой танк, то потом никогда не сознается сам себе в разочаровании,
постигшем его при дальнейшем
спокойном разглядывании объекта или при обсуждении условий передвижения. То есть
затормозивший мужчина в
девяносто пяти случаях из ста не рванет внезапно с места, удирая, если
путешественница вблизи покажется ему опасной
или не такой привлекательной, как на ходу.
Итак. Холодный предрассветный сумрак, дорога, редкие автомобили, более
частые грузовики, две телеги и один
трактор, выпустивший в меня чудовищный выхлоп, который медленно растаял черным
драконом, соприкоснувшись с
рассветной молочной моросью. Я представила себе условного мужчину в "танке", с
трудом борющегося с дремотой под
громкий хриплый вой музыки, или, наоборот, возбужденного выигрышем (проигрышем),
удачной (неудачной) сделкой,
неожиданной встречей, трагическим прощанием, срочным вызовом, или просто
любителя рвануть двести двадцать по
утреннему шоссе. А когда представила, осмотрелась в поисках подручного
материала. Из ярких цветов вдоль дороги
осталась только желтая сурепка, забывшая почему-то, что осень - пора
разбрасывания семян и высыхания. Длинные
колоски травы, осыпающиеся при малейшем прикосновении, тоже сойдут. Минут через
десять я стала лицом против
движения и сосредоточенно занялась изготовлением веночка из сорванных растений.
Сразу же остановился грузовик, но в грузовики я не сажусь - на ходу в
случае чего не выпрыгнешь. Покачала
головой, не отрываясь от плетения венка. Главное - максимум сосредоточенности.
Вот этот колосок оказался с корнем, пока
я отгрызала зубами осыпающийся землей кончик, притормозил вполне приличный
"Москвич" последней модели, и глаза у
шофера были такие заинтересованные-заинтересованные. Изучив с полминуты мою
технику плетения венка, он открыл
дверцу:
- Это ты, девочка?
Тут я подумала, что я - точно не я. Какая девочка? Я лечу в Германию на
самолете, мне сорок три года, разведена,
имею взрослую самостоятельную дочь, которая шляется где-то по шоссе.
- Ладно, садись.
Минут десять проехали молча. Потом он вдруг говорит:
- Сегодня ты оделась потеплей. На это мне сказать было нечего.
- И правильно сделала, молодец, - продолжил шофер, кивком подтверждая
похвалу, - негоже в летнем платьице
голосовать на дороге в такую погоду. Маму нашла? - вдруг спросил он, не отрывая
глаз от дороги.
Я подумала, как там, кстати, мамочка, в парике, моем свитере, моих
джинсах и с моим именем в документе,
удостоверяющем личность?
- Помнишь меня? Я подвозил тебя уже три ра-за, - продолжил мужчина, - ты
садишься у кладбища, а сегодня
вышла у деревни. Ты ее нашла?
Покосившись, разглядываю водителя. Средней упитанности, руки тяжелые,
подбородок волевой, нос широкий, тот
глаз, который мне виден, - голубой.
- Ты живешь на кладбище? - не унимается он.
Закрываю глаза. Неужели я попала на "психа в танке"? По сведениям
бабушки, таких мужчин из всего количества
всадников приблизительно от восьми до двенадцати процентов. Монотонным голосом,
выдерживая долгие паузы между
словами, не открывая глаз, начинаю объяснения, постепенно сводя их к зловещему
вою:
- Я живу на старом кладбище в старом гробу под покосившимся крестом. По
ночам я выхожу из могилы, собираю у
всех памятников цветы, плету венки. На кого я положу свой венок, то и будет моим
су-у-уженым!
При попытке напялить сплетенный только что венок на голову водителя я
чудом осталась жива. Потому что
побледневший мужчина резко затормозил, нас вынесло на встречную полосу, вот я
уже вцепилась в руль и пытаюсь
выправить колеса, мужчина рядом кричит и матерится, я тоже кричу, чтобы он
заткнулся, и давлю на тормоз поверх его
ноги. Не знаю, что его успокоило, моя ругань или физическое присутствие моей
кроссовки на его ботинке, так или иначе, но
мы остановились, не свалившись в кювет. В нагрянувшей тишине, тяжело дыша,
разглядываем друг друга.
- Извините, - решаюсь я. - Сами виноваты, пристали с этим кладбищем!
Мужчина нервно закуривает.
- Тебе куда надо вообще? - спрашивает он после второй затяжки. Странно,
он совсем не злится. Выглядит
удивленным, даже покорным, а злости нет.
- В Москву.
- Ну, в Москву так в Москву. - Он осторожно берет с места. Руки уже не
дрожат. Я жду.
- Понимаешь, - начал он метров через двести, - тут такое дело... Я
экспедитором работаю, и, как еду по
Ленинградке, стала ко мне уже с неделю подсаживаться девочка у кладбища. Куда
едет? Туда - показывает пальцем. Маму
ищет. Мама, говорит, потерялась, я ее ищу. То в одном месте попросит высадить,
то в другом. Я уже еду и высматриваю ее.
Платьице одно и то же. Волосики белые, как у тебя, только иногда выпачканы
землей... вот тут. - Водитель трогает висок.
Я изо всех сил стараюсь сохранить серьезное выражение лица.
- А на прошлой неделе ночью было до нуля, я как ее увидел, елки-палки, в
платьице! Предложил телогрейку, не
взяла.
Нет, он не псих. Неужели мне попалось редкое исключение - актер-садист?
Сначала он разыграет совершенно
реальный спектакль, испугает меня, отвлечет внимание, потом у него что-то
случится с мотором или скажет, что колесо
спустило... А потом - иди сюда, девочка, а ну-ка, посмотрим, что у тебя под
платьицем! Черт бы побрал эту конспирацию!
Пошла бы на станцию, села в первую электричку, спокойно бы доехала! Подвигаюсь
поближе к дверце, слежу за его руками,
не отрываясь. Ну вот - тормозит!!
- Не останавливайся! - Я хватаюсь за руль и тут замечаю, что мужчина
совсем белый и глаза вытаращены.
Поворачиваю голову. Смотрю вперед. У обочины стоит девочка. Не знаю, что
он там называл платьицем, но на ней
мой летний сарафан, я его отлично помню - тоненькие лямочки крест-накрест,
выступающие ключицы тринадцатилетки... и
вот же, на правой сандалии застежка оторвана!
- Сто-о-о-ой! - кричу я что есть силы, но водитель жмет на газ, и мы
проносимся мимо девочки, мимо
выступающих из тумана крестов кладбища, мимо оторванной застежки на сандалии,
мимо заколки в жидких белых волосах
в виде божьей коровки с черными крапинками удачи - на моей их было семь.
На ближайшей бензозаправке он остановился. Молча. Я вышла. Молча. Добрела
до туалета. Никогда в жизни так не
хотелось писать. Устроившись над унитазом, я поняла, что никак не могла
рассмотреть в подробностях застежку на
сандалии, не могла посчитать крапинки на заколке девочки на обочине. С чувством
огромного облегчения вымыла
холодной водой руки и лицо. Достала телефон. Набрала номер бабушки.
- Золя, - я вдруг обратилась к ней по имени, - мама в опасности. Или
Лора. Лора похожа на меня? У нее белые
волосы?
- Я поняла, - сказала бабушка. - Не беспокойся ни о чем. Пойду поколдую.
- Она улыбнулась, и улыбка изменила
тон ее голоса. - Забыла сказать. Ты знаешь, какое лучшее место для пряток? Это
сон. Если почувствуешь, что Ханна достает
тебя, если увидишь что-то странное или голоса будешь слышать, постарайся
заснуть.
- Почему?
- Потому что мертвые живым не помощники. Они только силы высасывают,
думают, могут что-то изменить здесь.
А пока ты спишь, тебя никто не найдет.
Первое, что я сделала, усевшись в электричку "Москва-Владимир", - это
подложила куртку под голову, чтобы
удобней было спать, спать, спать...
Моя мама благополучно доехала до аэропорта. На светофорах она смотрела в
зеркальце, убеждаясь, что темно-серая
- "мокрый асфальт" - "девятка" не отстает, и нащупывала в раскрытой сумке два
флакона синего стекла. Устроившись на
автостоянке у аэропорта, она подождала минуты три в машине. Никто к ней не
подошел, но мама отметила так, на всякий
случай, что темная "Вольво" тоже ехала всю дорогу за "девяткой" и вот этот джип,
выруливающий на стоянку, стоял рядом
с ее машиной на светофоре. Мозги мамы были совершенно заняты одной-единственной
мыслью - как бы не перепутать
флаконы, поэтому анализировать сложившуюся ситуацию с автомобилями она не стала,
вышла из машины, держа
раскрытую сумку наготове, и пошла к светящемуся зданию, поправляя осторожными
движениями чужие волосы на голове.
От трех автомобилей к ней двинулись мужчины, всего, как она потом
посчитала, их было пять: один из "девятки" и
по двое из "Вольво" и джипа. Мама занервничала, потому что на расстоянии сложно
было прикинуть, кто подбежит
первый, не говоря уже о том, что определение масти, как и пользование в такой
напряженной обстановке духами из
флаконов, крайне затруднялось.
Она остановилась и выделила сначала высокого мужчину в костюме, он бежал,
посверкивая лысиной, на ходу чтото
поправляя у себя на боку. За ним бежали двое в джинсах и коротких куртках,
бежали быстро, нога в ногу, но расстояние
между ними и лысым почти не сокращалось.
Пара из джипа разбежалась в разные стороны - один мужчина в длинном плаще
бросился к правому входу в
аэропорт, другой - к левому, и мама на некоторое время растерялась, потому что
разбежавшиеся мужчины могли
подобраться сзади в любой момент и оказаться за спиной настоящими брюнетами, или
темными шатенами, или краснорыжими!
- Стоять! - закричал лысый, выдернув наконец из кобуры оружие и направляя
его на маму.
- Инга, ложись, ложись!! - закричал истошно Павел, это он бежал за лысым,
но мама его не узнала, они и виделисьто
пару раз в торжественной обстановке либо ресторана, либо театра. Когда Павел
подбежал ближе, лысый перестал
целиться в маму, резко развернулся и выстрелил.
На это сразу же среагировал тот, который тоже был в джинсах и бежал рядом
с Павлом. Присевшая мама с ужасом
увидела, что этот человек достал оружие - что-то покрупнее пистолета лысого - и
начал палить короткими очередями. Мама
присела и закрыла голову руками. Из открытой сумочки вывалились синие флаконы,
паспорт с билетами, пудреница и
блокнот.
Последняя пара из джипа, добежавшая до дверей в аэропорт, что-то кричала
там в освещенный зал, и вот на их
крики из дверей высыпали похожие на ставших на задние конечности жуков
спецназовцы. В касках, с автоматами, они
понеслись к маме, которая к этому времени настолько отчаялась и испугалась, что
уже не могла ни о чем думать, кроме
этих проклятых касок.
Она судорожно соображала, как определить масть мужчины, если на его
голове каска, все тело тщательно
упаковано в защитный костюм с бронежилетом, а пол-лица закрыто маской?! Наблюдая
в отстраненном оцепенении, как
огромный ботинок раздавил на асфальте ее пудреницу, мама бросилась на
четвереньки, закрывая руками синие флаконы.
Павел, который назвал ее Ингой и кричал, чтобы она ложилась, упал сразу же, как
только начали стрелять спецназовцы. Его
напарник из "Вольво", отстреливаясь, убежал на автостоянку, за ним ринулись все
восемь спецназовцев, а сама подобрала
флаконы и блокнот, посидела еще неколько минут на корточках и огляделась.
К ней шли двое из джипа. Высокий, в плаще, стал спрашивать на странном
ломаном языке, не ушиблась ли фрау,
при этом мама с огромным облегчением сразу же определила его масть - светлый
шатен и решила воспользоваться
флаконом, на рифленом боку которого была выгравирована буква 5. Открыв дрожащими
пальцами хорошо притирающуюся
крышечку, мама медленно намочила подушечки пальцев - указательного и среднего,
прикоснулась к ушам, лбу и
подбородку, после чего сказала, что с ней все в порядке. У Ганса Зебельхера
раздулись ноздри тонкого прямого носа, он чуть
покачнулся и резким голосом, не отрывая от лица мамы глаз, приказал своему
напарнику пройти к автостоянке и выяснить
обстановку. После чего галантно предложил маме руку, медленным прогулочным шагом
довел ее до дверей зала, а когда те
автоматически распахнулись, сделал два-три движения, словно открывал эти двери и
услужливо придерживал их, пропуская
фрау вперед.
- Мне надо в туалет, - честно призналась мама, переступая с ноги на ногу.
И Зебельхер тут же вцепился в первого
попавшегося мента, требуя, чтобы ему показали женский туалет.
В холодном свете белого кафеля мама внимательно рассмотрела себя в
зеркале, вымыла руки, лицо, принюхиваясь
к запахам на ладонях. Сходила в кабинку, вернулась к зеркалу, хорошенько
глотнула коньячку из плоской фляжки,
дождалась ударной волны в голову, удовлетворенно кивнула и только собралась еще
раз по новой освежить себя духами для
немца, как за-стыла в ужасе.
В зеркале ей была хорошо видна открывшаяся дверца кабинки сзади и силуэт
человека в джинсах и короткой
куртке, который стрелял на площади из короткоствольного автомата, а потом убежал
на стоянку.
Не поворачиваясь, мама наблюдала в зеркале, как этот человек обходит все
кабинки, открывая дверцы ударом ноги.
На его голове была тонкая трикотажная шапочка, но большие глаза и черные
ресницы, легкий темный пушок над верхней
губой - все свидетельствовало о масти брюнета, поэтому мама сразу же стала
нашаривать в сумке другой флакон, с буквой F
на граненом боку, а брюнет ее не правильно понял. Он перестал бить ботинком по
дверцам, бросился к маме и схватил ее за
волосы, не давая ничего достать из сумки. Волосы мамы, естественно, тут же
слезли с головы, потому что это был парик,
подобранный в цвет моих волос. От неожиданности человек с автоматом вскрикнул, и
мама тоже вскрикнула, потому что
голос показался ей женским.
Повернувшись, она рассмотрела лицо нападавшего вблизи, осторожно сняла с
высокой Анны, или Вероники,
шапочку и выпустила на волю собранные под ней черные волосы.
Женщина, убедившись, что перед ней кто угодно, но не Инга Викторовна
собственной персоной, потеряла к маме
всякий интерес. Она достала телефон и короткими предложениями отдала несколько
приказаний на немецком. Мама в это
время надевала парик, а когда вспомнила о раздавленной пудренице, огорчилась и
рассердилась.
- Пудреницу растоптали, защитники родины! - Она собралась было попросить
припудриться у странной женщины,
предпочитающей мужскую одежду и короткоствольные автоматы, но с удивлением
обнаружила, что та быстро раздевается,
забрасывая одежду в урну.
Вот она уже в коротком облегающем платье, из маленького рюкзачка за
спиной достала туфли на высоких
каблуках, растрепала волосы, залезла без спроса в мамину сумку, порылась в
косметичке, накрасила губы обнаруженной там
помадой, на платье надела куртку, подмигнула маме и вышла, стуча каблучками.
Мама старалась не смотреть в урну, но там
поверх джинсов, свитера и кроссовок торчал вверх дулом короткоствольный автомат
и притягивал к себе взгляд.
Она решила, что лучше ей выйти из туалета до то-го, как этот автомат
обнаружат, и, пошатываясь, пошла к
поджидающему ее немцу, на ходу открывая флакон с буквой 5.
- Я... Мне надо... Я иду на самолет, у меня билет, - сказала она, как
только расширившиеся на вдохе зрачки Ганса
Зебельхера заполнили серое пространство радужной оболочки, сделав его глаза
почти что черными.
- Айн момент, - встрепенулся Ганс и, совершенно невменяемый, крича и
размахивая своим удостоверением, требуя
главного администратора, ругаясь из-за каждой секундной задержки, за пятнадцать
минут протащил маму в зал выхода к
самолету. Потом он принес ей попить, потом почти сорок минут развлекал
рассказами о своей маме и дяде Карле Шлице,
советнике президента, да-да! Потом самолично провел к трапу самолета на Гамбург,
потрясая удостоверением, потом,
ругаясь со стюардессами, осмотрел салон самолета на предмет взрывчатки. Потом
целовал руку, потом - другую, потом
плакал и махал рукой с улицы, высматривая ее в иллюминаторе. Через полчаса его
обнаружил поисковый отряд федералов,
уже отчаявшийся найти немца живым. Он терся об мой красный старенький "Москвич"
на автостоянке и выглядел совершенно
слабоумным.
- Два чая... Нет, три чая и стограммовую бутылоч-ку коньяку. Печенье,
кекс, а это что? Сухари... Нет, сухарей не
надо, дайте лучше орешки.
Сквозь сон слышу знакомый голос, но просыпаться не хочется. Может в моем
вагоне сидеть Коля Ладушкин? Не
может.
- Инга Викторовна, вам коньяк в чай налить или отдельно будете?
Приоткрываю глаза. Напротив, с той стороны выдвинутого столика, сидит
инспектор Ладушкин и с издевкой
таращится в мое лицо.
- В чай, - сдаюсь я. - Какими судьбами?
- Да случай, всего лишь счастливый случай, Инга Викторовна! Вы не
поверите, но мне кажется, что я начал
чувствовать вас на расстоянии, я слышу ваш запах, я знаю, когда вы спите, а
когда испуганы. Занятно, да?
Он опять перешел на "вы". К чему бы это?
- Это все пирожки, - понуро киваю я. - На будущее будьте поосторожней,
когда вас кормит женщина.
- Пирожки здесь ни при чем, - авторитетно заявляет инспектор. - Сами же
заметили, что я талантливый розыскник.
- Черта с два вы бы нашли меня, если бы не пирожки! Посмотрите мне в
глаза! Чувствуете?
- Чувствую, - кивает Ладушкин. - Чувствую, какой же я умный и
сообразительный! Я два дня сижу на вокзале, два
дня гуляю от электричек к автобусам на Владимир!
- Гуляете, значит, да?.. - Я стиснула зубы, не в силах выдержать восторга
Ладушкина и его упоения собственной
персоной. - А почему, разрешите спросить, именно на Владимир?!
- Так я же знал, что вы туда поедете! Не во Владимир, конечно, я думаю,
вы выйдете в Лакинске, а, Инга
Викторовна?
Откинувшись на спинку сиденья, я глотаю горячий чай, поджигая язык
разбавленным коньяком. Итак, Коля
Ладушкин выследил меня вопреки всем ухищрениям с поправкой мамы в Германию.
Бабушка не нашла в моей одежде
посторонних предметов. Неужели прослушка была в ее доме?
- Как ваша нога? - невинно интересуюсь я, покосившись на вытянутую в
проходе ногу Ладушкина.
- Болит! - радостно сообщает он. - Болит, за-раза, но перелома, к
счастью, нет. Полежите, сказал доктор, недельку, и
все пройдет. А как тут полежишь, Инга Викторовна, сами понимаете...
- Вы задержали мою маму? - Я потрошу пакет с орешками. Арахис. Равнодушно
отодвигаю.
- Не любите арахис?
- Не люблю.
- Учту. А про вашу маму я ничего не знаю. Я же отстранен от
расследования, Инга Викторовна, как и весь наш
отдел по особо тяжким. Теперь вами занимается исключительно отдел по борьбе с
терроризмом ФСБ.
- То есть вы не следили за мной, не сидели в машине у дома бабушки, не
шли по лесу?..
- Боже сохрани! Я два дня бегаю от автобуса к электричкам и обратно. Даже
отчаиваться уже стал, думал, вдруг
подвела интуиция? А потом смотрю - вы! Испуганная такая, бледная, идете по
вокзалу - кроссовочки, рюкзачок, головка
понурая, ну настоящая туристка после тяжелого похода!
- Ясно...
- Да ничего вам не ясно! - возбудился Ладушкин. - Пока этот немец,
который Зебель и Хер, демонстрирует нашей
Службе безопасности особенности профессионального розыска по-арийски, я
пораскинул мозгами и решил выяснить, где
предпочитала проводить свой отдых ваша ныне покойная любвеобильная тетушка. И
что вы думаете?
Она не укорачивала жизнь богатым сердечникам на Кипре, не доводила до
истерик своим внешним видом
престарелых дам в Испании и даже не потрошила кошельки братков в Сочи или на
Канарах. Подумать только, она ездила
отдыхать в пансионат "Овечкино", что на реке Бужа, в восьми километрах от
Лакинска!!
Впечатляет, да? Особенно если учесть, что ездила она туда весной, летом,
осенью и даже зимой. Комарье там,
говорят, размером с майских жуков - болото! Места красивые, ничего не скажешь,
но болото!.. Городишко убогий, правда,
недалеко есть женский монастырь, церковь ничего себе, но болото!.. И вот я
подумал, зачем такой женщине, как ваша тетя
Ханна Латова, ездить туда, ну не грехи же замаливать! И еще я подумал, что вы
непременно туда сунетесь, Инга
Викторовна, непременно.
- И зачем же, по-вашему, я туда сунусь? - Прищурившись, я разглядываю
упивающегося собственным умом и
сообразительностью Ладушкина.
- Да за деньгами, Инга Викторовна, за деньгами! - дождавшись нужного
вопроса, радостно орет Ладушкин, и на
него тут же шикают разбуженные воплем пассажиры.
- Ну, раз вы такой хороший розыскник, то уж скажите на милость, сколько?
- Я наклоняюсь ч
...Закладка в соц.сетях
