Жанр: Электронное издание
vasina6
...ела, договор на перевозку,
паспорт... Где мой паспорт? Вот он. Деньги. Идем.
Хотя вид у тебя, конечно, - бабушка смотрит в мое лицо и качает головой, - как у
гейши после запоя.
- Куда мы идем? Подожди, пусть ты будешь воином, а я - хранительницей
очага, только давай представим, что
сейчас вокруг нас - двадцать первый век, не надо убивать детей, чтобы они не
попали в плен, не надо мыть трупы, для этого
есть специалисты, не надо...
- Мы идем на станцию, чтобы доехать до города на автобусе. Потому что ты
не в состоянии вести машину, тебя с
таким лицом остановит первый же постовой и отберет права, как только приблизится
на полметра. Детка, - она сменила тон
на ласковый, - ты всегда мне доверяла, разве я хоть раз тебя подвела?
- Никогда, - отвечаю я без раздумий. Бабушка всегда была моей защитницей
и подружкой.
- Тогда просто поверь, что мы должны это сделать. И даже не столько ради
мертвых, сколько ради нас самих, ради
твоих детей, ради детей твоих детей. Хорошо?
- Бабушка, миленькая, как же я рада, что ты не из древнего племени,
поедающего своих мертвых ради вечной
памяти о них!
- Не юродствуй. Если тебе трудно меня понять, представь, что ты умерла.
Представила?
- Ну, допустим.
- И тебя похоронили без головы.
- Это еще почему?!
- Потому что ты была воином, твой враг победил, отрезал голову и не
нашлось ни одной утешительницы, которая
позаботилась бы о правильном захоронении!
- Ладно, я согласна, без головы не очень удобно.
- А теперь представь, как я могу довериться людям из похоронного бюро,
когда вот в этой справке и во всех
протоколах записано, что тела без голов?! И не забудь, что это ты, именно ты
принесла мне в дом голову дочери! Если мы
сейчас вспомним, что живем в двадцать первом веке, то должны первым делом
заявить, что некто прислал головы наших
родных с курьером на дом внучке и внуку! Сто раз расписаться, что не имели злого
умысла, положив эти головы в
морозилку, а если не объясним подробно, какие добрые намерения нами тогда
руководили, то не миновать нам
психического освидетельствования. Спасибо, детка, я за свою жизнь уже дважды
доказывала, что психически больна, и еще
трижды - что полностью излечилась! Последний раз Питер просто выкрал меня из
больницы, он... Я не верила, что
помещусь в багажник, тогда он сам туда залез, а он на голову выше меня,
скрючился и поместился! Он уложил меня в
багажник и вывез! Два года я жила с поддельным паспортом с фамилией последнего
мужа!
- Прости, - пробормотала я, испугавшись ее покрасневшего лица.
- Ты мне веришь?
- Конечно, верю.
- Тогда не задавай идиотских вопросов и делай все, что скажу.
Двое молодых мужчин в строгих черных костюмах и еще двое в спецодежде
погрузили в автобус два гроба. Один
на другой.
- Женщина должна быть сверху, - приказала бабушка, и я видела, как один
из мужчин закатил глаза, сдерживая
улыбку.
Те, которые в костюмах, поехали с нами в салоне автобуса, придерживая
гробы. На меня нашел какой-то ступор,
происходящее воспринималось как кино - отстраненно, с болезненным вниманием, но
почти без эмоций. В автобусе я все
время смотрела на руки мужчин в трикотажных перчатках. У переезда шофер закурил
в ожидании, когда поднимут
шлагбаум, и через рельсы переехал так осторожно, что заработал похвалу -
благодарственный кивок бабушки.
Осмотрев вход в подвал, молодые люди переговорили друг с другом и
заявили, что спуск по такой лестнице, как и
подъем, договором не предусмотрен. И где вообще родственники мужского пола для
помощи? Бабушка сразу выдала им
спускоподъемные деньги из кошелька и позвала на помощь соседа, живущего через
дом. Четвертым пошел шофер.
Когда гробы были перенесены в подвал и расставлены на стульях, бабушка
напомнила сопровождающим агентам
похоронного бюро, что их время оплачено до десяти утра следующего дня, и
пригласила молодых людей и шофера в
гостиную. Дедушка Пит как раз заканчивал сервировку стола. Приунывшие было
работники ритуальных услуг при виде
множества блюд и бутылок на столе оживились и даже сняли свои черные пиджаки и
перчатки, вымыли руки и помогли
Питу открыть бутылки, и пригласили поужинать нас с бабушкой.
- Спасибо, у нас дела, - строго заявила она и повела меня за руку в
подвал.
Мы открыли первый гроб. Надели перчатки.
- Латов, - кивнула бабушка. - Бери за простыню, понесли на стол. Ну что с
тобой? А, забыла. Я вот тут приготовила
тебе респиратор.
- Нет. Это не из-за запаха, - отказалась я.
- Конечно, не из-за запаха. Ты должна различать запахи не как хорошие и
плохие, а как несущие определенную
информацию. Ты из-за пятен на простыне?
Я кивнула.
- Ничего, детка. Несем. Вот так. Молодец. Я приподниму, а ты вытащи
простыню.
Как ни странно, но я совершенно спокойно рассмотрела швы после вскрытия
на теле, и место отсечения головы, и
обрубки рук.
- С мужчиной мы справимся быстро. Я все приготовила. - Бабушка поставила
на стол рядом с телом небольшой
медный таз с водой. - Смотри, что я делаю, и запоминай. Начинаем обмывать с ног.
Ногам было тяжело носить. Теперь
руки. Рукам было тяжело держать.
Медленными движениями, обмакивая губку в таз, бабушка проводит сначала по
ступням, потом по щиколоткам и
выше, моет запястья и руку до плеча.
- Теперь грудь. Груди было тяжело дышать. Теперь живот. Животу было
тяжело строить. Теперь чресла. Чреслам
было легко и приятно, но и они устали. Пусть все отдохнут. Теперь я поверну, а
ты помоги положить его спиной вверх.
Спина. Спине было тяжело прятать крылья. Ягодицы. Устали сидеть. Переворачиваем.
Промокаем. Принеси одежду.
Бабушка натягивает трусы, я помогаю, приподнимая ноги трупа. Мы
переворачиваем тело Латова и надеваем
майку, рубашку, пиджак. Кладем его. Бабушка занимается застегиванием пуговиц, я
натягиваю носки и вожусь с
кожаными туфлями.
- Он пахнет, - зачем-то говорю я.
- Ты молодец, - кивает бабушка. - Ты хорошо держишься и все делаешь
правильно. Я застегну брюки, а ты уложи в
гроб сначала подкладку, потом простыню, потом накидку расправь, чтобы свисала
равномерно и ни одна складка не мешала
лежать спине.
- Галстук, - говорю я тихо, заметив, что на вешалке с одеждой Латова он
один и остался.
- Повяжем позже. Бери за ноги, перенесем.
- Не хочешь позвать работников ритуальных услуг?
- Нет. Обойдемся. Своя ноша.
Тяжело дыша, мы тащим Латова к гробу.
Бабушка показывает, что тело надо подвинуть, чтобы осталось место для
головы. Она складывает руки Латова на
животе. Руки падают. Тогда она связывает концы рукавов пиджака лентой.
- Ну вот и ладно, вот и хорошо, - снимает перчатки и бросает их на пол. -
Я посижу, а ты вымой стол перед Ханной.
Соединяю шланг с носиком крана у ванны и лью воду на металлическую
поверхность стола.
- Холодную!
Я киваю и смотрю, как вода стекает со стола в сток, по стоку в углубление
в цементном полу и скручивается
воронкой у дырочки с сеткой.
- Уходи, вода, - говорю я неожиданно для себя, - к мертвой воде.
Бабушка улыбается легко - уголком рта.
- А знаешь, как дальше? Уходи, вода, к мертвой воде. Уходи под землю, не
теки везде. Там твоя река, там твоя
лодочка. Тебе ее качать, а мне новый день встречать.
- ...а мне новый день встречать...
Бабушка встает, подходит и гладит меня по голове, тыльной стороной ладони
проводит по щеке.
Обмыв Ханну, мы ее одеваем и некоторое время молча стоим у стола.
Вечернее черное платье до щиколоток
обрисовывает складками тонкой ткани длинные породистые ноги. Короткая накидка из
белой норки делает тело без головы
непропорционально широким вверху.
- Понесли? Туфли наденем, когда уложим. Туфли велики.
- Почему ты выбрала эти? - спрашиваю я у бабушки.
- Все пересмотрела. У нее в квартире были только на высоких каблуках и
ботинки. Пришлось купить лодочки на
низком каблуке. Там на высоких не очень ей удобно будет. С Ханной еще не
закончено. Я пошла. Принесу недостающее,
тогда и скажем напутствие.
- Пойти с тобой?
- Нет. Помой стол. И скажи про мертвую воду. Я скоро.
Я остаюсь одна в оглушающей тишине. В подвале нет ходиков, которые бы
напоминали о движении времени, не
капает из крана вода, два тела рядом со мной неподвижны и совершенно бесшумны.
Когда на лестнице послышались шаги,
мне показалось, что тишина разрывается этими шагами, как плотная бумага
вечности, в которую я почти упаковалась,
застыв и перестав дышать.
Спускается бабушка с двумя пакетами в руках. Мы подходим к столу и стоим
некоторое время молча, собираясь с
силами. Выкладываем содержимое первого пакета. Темные волосы Ханны покрыты
изморозью, я смотрю, смотрю и никак
не могу отвести глаз от инея на еле заметной полоске усиков у мертвых замерзших
губ.
Бабушка берет голову двумя руками, медленно приближает к себе и целует в
лоб. Также торжественно держа ее на
весу, она идет к гробу. В этот момент больше всего на свете мне захотелось
допить то, что осталось в бутылке, которую
отобрала фермерша.
Я натягиваю перчатки и беру две кисти. Пальцы растопырены и напряжены. На
одном безымянном сломан ноготь.
Уложив кисти к обрубкам рук, я придаю им законченность, теперь тонкие запястья в
белом мехе не кажутся сиротливыми,
хотя судорожно растопыренные пальцы застыли в беспокойстве внезапной смерти.
Когда все закончено, пакеты отправлены в топку, галстук на груди Латова
расправлен, бабушка показывает жестом,
чтобы я стала по ту сторону гроба Ханны. Она протягивает руки, я - неуверенно -
свои, мы сначала касаемся друг друга
пальцами, потом ладонями, потом крепко-накрепко переплетаем пальцы над мертвым
телом. Сквозь вдруг накатившие
слезы фигура бабушки расплывается и пол уходит из-под ног. Я моргаю, сгоняя
слезы, и смотрю вниз. Стою. Смотрю на
бабушку. Она закрыла глаза и чуть улыбается.
- Тебе покажется, - голос ее такой тихий, что мне боязно дышать, - что ты
стала невесомой. Тебе покажется, что
небо совсем рядом. Это награда за наше терпение и проводы умершей. Ханна отдает
нам свою энергию, бедная девочка, я
думала, она уже совсем пустая, а она ждала нас. Ждала, когда мы поможем. Ханна,
уходи.
- Уходи, - повторяю я.
- Быстрей уйдешь, быстрей себя найдешь, быстрей вернешься. - Бабушка
дергает свои пальцы, освобождая. Я,
преодолевая судорогу, с трудом расцепляю свои.
Утерев слезы, касаюсь мокрой рукой левой замерзшей руки Ханны. Бабушка
плюет на ладонь и вытирает ее о
правую замерзшую руку Ханны. Наткнувшись на мой обалдевший взгляд, качает
головой:
- Что смотришь? Ты только что сделала то же самое.
- Я?
- Да. Ты оставила ей немного своих слез. Я не собираюсь плакать. Скажу
тебе по секрету, мне уже давно кажется,
что я не умею плакать. Поэтому я оставила ей немного слюны. Чтобы она узнала
нас, когда вернется, и не сделала ничего
плохого, если придет в этот мир волчицей, тигром или змеей.
- А... На тело Латова не нужно плюнуть?
- Нет. Мужчины не имеют вечной памяти. Она им не нужна, они не
продолжатели рода.
- Теперь что? - оглядываюсь я на беспамятное тело Латова.
- Закрываем накидки.
Поднимая с двух сторон концы тонкой ткани, раскладываем кружева,
тщательно закрывая голову и тело.
- У Ханны руки остались лежать вдоль тела, - замечаю я, когда мы идем к
гробу Латова.
- Это правильно. Они ей понадобятся.
Я устала до сковавшего меня оцепенения полного равнодушия. Укрываем
Латова. Бабушка гасит свет и зажигает
свечи. Три, четыре, пять... восемь... двенадцать, двадцать пять свечей. Мы
садимся в ногах мертвых на табуретках.
- Теперь - самое трудное, - вздыхает бабушка. - Нам нужно сидеть здесь до
рассвета и охранять тела от чужих
заблудившихся душ.
Мне хватает сил усмехнуться, в тот момент я уверена, что все самое
трудное позади, подумаешь - посидеть часов
шесть-семь! Но свечи начали оплывать, прошло, по моим предположениям, минут
сорок, и сидеть стало совершенно
невыносимо.
- А нельзя табуретки заменить стульями со спинками? - шепотом интересуюсь
я. Бабушка качает головой:
- Выпрями спину. Сядь ровно, вытянись вверх, плечи и живот расслабь, а
шею напряги, как будто хочешь что-то
рассмотреть вдали. Дыши короткими вдохами и выдохами. Положи руки на колени,
ладонями вверх, ноги можно
расставить. Еще час-другой будет невмоготу, потом легче.
- Бабушка... - прошептала я, когда свечи оплыли наполовину.
- Молчи, - шепотом приказала она. - Ты держишь на себе небо. Не шевелись.
Не потревожь уходящую смерть.
Когда свечи догорели, я почти улетела, я ушла за краешек то ли легкого
облака, то ли клочка лебединого тумана.
- Рассвело, - пошевелилась бабушка. - Сначала глубоко выдохни, потом
вдохни и пошевелись.
- Я нехочу-у-у...
- Пора вставать.
- Подожди...
Бабушка хлопнула в ладоши, я открыла глаза.
- Хочешь есть? - спросила она, когда я встала, потягиваясь.
- Да!
- Спасибо судьбе, с тобой все в порядке. Пойду разбужу работников, можешь
перекусить, пока они будут их
выносить.
Заспанные служащие из похоронного бюро "Костик и Харон" спустились в
подвал, скривились, стали размахивать
перед собой руками, разгоняя запах и дым истаявших свечей. Перед тем как накрыть
гробы, они долго рассматривали
очертания тел.
- А вроде как голов не было, - задумчиво сказал один.
- Не было голов и рук, - потягиваясь, ответил ему напарник. - У меня по
документам на всякий случай записано,
что тел некомплект. На всякий случай, - повторил он, - чтобы родственники не
утверждали, что мы что-то потеряли при
перевозке.
- А теперь вроде как есть, - пожал плечами первый и почему-то быстро
застегнул все пуговицы своего черного
пиджака.
Я застыла у лестницы. Бабушка с безмятежным лицом убирала свечи, помогая
себе скребком и собирая воск на
поддон.
Тот, который застегнулся, стал между гробами и по полминуте осматривал
сначала одно тело под кружевами
накидки, потом - другое. После чего повернулся к бабушке, развел руками и
повысил голос:
- Я говорю, что были тела без голов, а теперь с головами!
- Ну и что? С головами ведь лучше, - спокойно заметила бабушка.
Работники похоронного бюро переглянулись. Второй, помоложе, занервничал,
двинулся было к гробам и уже
протянул руку к телу Ханны, но потом спрятал ее за спину и подозрительным
голосом поинтересовался:
- А откуда же они взялись, головы?!
- У меня всегда есть парочка про запас, - не раздумывая, ответила
бабушка. - Закрывайте крышки, выносите, хватит
тут разговаривать. Делайте свое дело. Стойте! - повысила она голос, когда,
потоптавшись, молодые люди закрыли крышкой
гроб Ханны. - Я вам уже говорила, - она погрозила пальцем, - женщина - сверху!
Выносите сначала мужчину!
Побледневшие сопровождающие потребовали позвать шофера. Его разбудили, и
Пит привел соседа.
На небольшом кладбище к нам присоединились еще двое копателей могил,
итого в последний путь Латова и
Ханну, кроме меня, бабушки и Пита, провожали шестеро совершенно посторонних
мужчин, и я почувствовала, как это
неудобно - посторонние у гроба, и поздравила себя с интуицией хранительницы
очага, явно зреющей внутри моего еле
живого от усталости тела.
Никто не сказал ни слова, только копатели перекрестились по очереди после
каждого опущенного гроба. В
полнейшем молчании мы вернулись к дому, и бабушка заметно повеселела.
- Мальчики, - предложила она, потирая ладони. - У меня ведь утка запечена
еще с вечера. Погреем? И пирог со
сливами, и селедочка в вине!
Стараясь не выдать лицом беспокойства, "мальчики" в черных костюмах
подозрительно покосились в мою сторону.
Я посмотрела на радостно улыбающуюся бабушку, только что не пустившуюся в пляс,
и тоже улыбнулась с облегчением.
- А чего грустить? Мы хорошо и вовремя похоронили наших мертвых, это же
прекрасно! Теперь пойдем и от души
помянем, это просто великолепно! - Проходя к дому, бабушка толкнула плечом
одного "мальчика" и подмигнула ему. -
Веселей смотри! Или для вас обоих пасмурные физиономии предусмотрены договором?
Детка! - крикнула она мне. - Иди
сюда, обнимемся! - А когда обхватила крепко и прижала к себе, прошептала:
- Радость-то какая, у нас все получилось! У нас получилось! - закричала
она громко и потрясла над собой
кулачками. - Мы их похоронили!
- Нам, пожалуй, пора, - испуганно пробормотал один "мальчик".
- Ну уж нет. Сейчас полвосьмого, а я вас наняла до десяти! Быстро на
поминки, марш! Питер, неси бокалы, неси
шампанское, черт с ней, с уткой, съедим холодной! Мы сейчас. Детка, иди в сад.
- Куда?
- Иди в сад, там под яблоней хороший затишок и соседям ничего не видно.
Разденься, я сейчас приду.
- Как это - разденься? - Я сопротивляюсь и отталкиваю решительные руки
бабушки.
- Догола.
Плетусь под яблоню. Есть два варианта объяснения происходящего. Вариант
первый - я сошла с ума, и мне все это
кажется. Как там у Эйнштейна? Нет прошлого, настоящего и будущего, время
неделимо, эти три ипостаси существуют
одновременно. Время - величина переменная? Или постоянная? Тогда мой вчерашний и
позавчерашний день наплывает на
сегодняшний и на то, что я считаю завтрашним, невероятными перепутавшимися
событиями, я в этих событиях
заблудилась.
Вариант второй - бабушка сошла с ума, а я ей всячески потакаю, чтобы не
огорчить ее или не испугаться самой.
Вот, например, она тащит сюда два ведра с водой. Ей тяжело. Зачем, спрашивается,
она тащит ведра с водой ко мне,
трясущейся ранним холодным утром в одном нижнем белье под старой яблоней?!
- Я сказала - догола! - Бабушка ставит ведра и отдыхает. - Небось стояла
тут и думала, кто из нас больше спятил?
Помоги и мне раздеться.
Тут я замечаю, что она пришла в халате на голое тело и в банных
пластмассовых шлепанцах. Вторые такие же
бабушка бросает на траву рядом со мной.
- И трусы? - стучу я зубами, заметив краем глаза, как двигается занавеска
у второго окна слева.
- И трусы. Хорошо. Теперь стань так, чтобы чувствовать подошвами ног
землю.
- Холодно очень... - трясусь я, поворачиваясь спиной к подглядывающим в
окно работникам похоронного бюро.
- Ничего, мы быстро, если ты перестанешь разговаривать. Стала? Бери ведро
и окати себя с головы. Повыше. Вот
так. Лей на макушку! Молодец. Дождись, пока вода стечет в землю.
Захлебнувшись и застыв неподвижно, я слушаю, как по мне стекает вода.
Дергаюсь, когда рядом обливает себя
бабушка.
- Хорошо! - говорит она, сгоняя воду по телу ладонями, смотрит на меня
ласково и кричит:
- Беги быстро в дом, простудишься!
Я дергаюсь и бросаюсь к дому, стуча зубами, забыв про шлепанцы и про свою
одежду - кучкой на траве.
Единственное, на что меня хватает, - это истерично поинтересоваться по дороге:
- Ну почему холодной?!
- Беги! - смеется бабушка. - Ты теперь чистая-чистая, можешь обнять
младенца!
Скорчившись у топки котла в подвале, я осматриваю большую комнату, стол с
металлической столешницей,
небольшие окошки с кусочками серого утра в них. Постепенно перестают стучать
зубы, к щекам приливает кровь, они
начинают гореть.
- Ну вот, а теперь пойдем и покушаем как следует! - говорит бабушка, стоя
вверху лестницы и бросая мне одежду.
- Бабушка. - Я ловлю холодный ворох и показываю пальцем на стол. - Этот
стол... Зачем он тут вообще?
В этот момент я почему-то представляю на холодной металлической
поверхности всех ее умерших друзей детства и
юности, злую соседку, проросшую борщевиком, потом вдруг - сына Питера Руди, хотя
его похоронили где-то в Германии,
потом толстую торговку-молочницу с рынка, бабушка сетовала, что та умерла месяц
назад, а другие нечистоплотны...
- Я на этом столе разделывала коз. На мясо или на шкуры.
- Коз?...
- Да. И козлов, если у них с возрастом портился характер. Мы же с Питом
долго держали коз, на это и жили. Питер
их резал при необходимости, но разделывать отказывался категорически.
- И козлят? - шепотом спрашиваю я, потому что забытым ужасом накатывает
воспоминание детства, когда я,
шестилетняя, после очень вкусного жаркого обнаружила на чердаке четыре маленькие
белые шкурки, растянутые на
деревянных сушилках. И странный запах, и влажная сукровица с той стороны, где
нет шерстки, и мое отчаяние, и
нежелание сопоставить ребрышки в тарелке и шкурки на чердаке, такое сильное,
пронзительное, до обморока. - И козлят?! -
истерично кричу я теперь, чтобы отомстить за ужас шестилетки. - Маленьких
пушистых веселых козлят?!
- Козлята, - заявляет бабушка, свесившись через перила, - самые вкусные.
В автобусе, желто-черном и с надписью "Ритуальные услуги", еду в Москву.
Я так устала, что заинтересованные
лица работников похоронной службы не вызывают у меня никаких эмоций, кроме
раздражения.
- На прошлой неделе, помнишь, тоже попалась странная семейка, - говорит
один, изо всех сил изображая ко мне
полное равнодушие.
- Ага, - кивает другой, этот не стесняется пялиться на мои выставленные в
проход ноги.
На коленках мои джинсы артистично разодраны, сквозь дыры в обрамлении
подработанной бахромы выглядывают
замерзшие розовые коленки. На них он и смотрит.
- Но те хоть поплакали для приличия.
- Ага.
- Потом, правда, выпили на кладбище и петь стали...
- Ага.
- Но никто не раздевался догола и не обливался водой.
- Не-а. Никто.
- Хотя, если разобраться... Ну, умер человек, так? - Теперь он смотрит
пристально в мое лицо. Я разглядываю
сквозь опущенные ресницы крупный нос, веснушки на нем и молоденькие усики над
верхней губой. - Хотя, - продолжает
он вдохновенно, - если разобраться, умершего надо похоронить, так?
- Ну!
- А похороны, как мы с тобой знаем, дело тяжелое и муторное. Почему бы не
повеселиться, когда оно закончено, и
все путем?
- Ага!
Коллеги-похоронщики, озабоченные моим упорным молчанием, стали выяснять,
куда именно меня нужно
подвезти. И без трех минут десять я вышла из автобуса у дверей следственного
управления.
- Вот тут распишитесь, пожалуйста, что услуги вам предоставлены в
соответствии с договором и скоординированы
во времени.
Молча расписываюсь.
- А вы тут работаете? - не унимается похоронщик с молодыми усиками, кивая
на вывеску у дверей.
- Нет. Иду на допрос.
- А вы когда сегодня кончаете? - спрашивает другой.
Я осмотрелась. Денек выдался ветреный. Над серыми зданиями и над
деревьями, судорожно отряхивающими
листья, набухает мокрой неопрятной простыней тяжелое небо. Осмотрев все
внимательно покругу, я возвратилась глазами
к заинтересованным лицам похоронщиков и сказала, сравнивая два мужских
приоткрытых рта:
- Я кончаю по субботам.
- Ага! - тут же бодро среагировал один, подумал, беспомощно посмотрел на
напарника, тоже впавшего в
задумчивое обдумывание, потом - на громко захохотавшего шофера. Наконец-то еще
кто-то, кроме бабушки и Питера,
развеселился после этих похорон.
Четыре...
- Садитесь. Имя?
- На повестке.
- Я умею читать. Отвечайте на вопрос. Имя?
- Написано на повестке.
Несколько секунд женщина по ту сторону стола смотрит на меня с
исследовательским интересом. Она ухожена,
хорошо одета, и о возрасте говорят только морщинистые веки и руки.
- Как вы себя чувствуете, Инга Викторовна? - бесстрастно интересуется
Л.П. Чуйкова, если, конечно, это ее имя
написано на двери.
- Поспать бы, - честно отвечаю я.
- А в общем? Галлюцинациями не страдаете? Голоса подозрительные не
слышите?
Я честно качаю головой из стороны в сторону.
- Сколько вам полных лет?
- Двадцать три.
- Вот видите, вы умеете отвечать на вопросы. Давайте попробуем еще раз.
Меня зовут Любовь Петровна Чуйкова, я
следователь следственного отдела и на время болезни Ладушкина курирую некоторые
его дела. Ваше имя?
- Написано на повестке. Женщина улыбается. Я зеваю.
- Род занятий?
- Режиссер короткометражного кино.
- Ну уж сразу и режиссер. Вы же не закончили институт.
- Зато я закончила режиссерские курсы.
- Хорошо. Вы имеете незаконченное высшее образование, не замужем, не
имеете постоянного места работы.
Скажите, Ахинея - это ваше имя в Интернете?
- Меня зовут Инга.
- Ну наконец-то! - обрадовалась Л.П. Чуйкова. - А эта самая "Ахинея",
которая предлагает на своем сайте
"воплотить любую мечту в яркий и незабываемый образ", по предположению
Ладушкина, либо вы, либо ваш напарник
Ломов Т.Т. "Рекламные клипы, пилоты, раскрепощенные игры животных, ночные
фантазии и дневные сны", я правильно
все зачитала?
- Это просто реклама.
- Хорошо. Тогда расскажите в двух словах, что такое, например, ночные
фантазии?
- Чьи? - тупо интересуюсь я.
- Все равно чьи. Любого человека, который заказал вам подобное. Что можно
снять на тему "ночные фантазии" и
потом воплотить в яркий и незабываемый образ? - подозрительно интересуется
Чуйкова Л.П.
- Понимаете, это не очень удобно - вот так рассказывать о ночных
фантазиях совершенно незнакомых людей.
- Здесь - удобно, - кивает Чуйкова Л.П. - Хотя бы один пример. А то вот
тут у Ладушкина, который, вероятно, так и
не добился от вас вразумительного объяснения, записано "Порно" и стоит жирный
знак вопроса.
- Ладно, - соглашаюсь я. - Один пример. Мужчина почтенного возраста
просит сделать трех-пятиминутный ролик
на тему его ночных фантазий. Он представляет себя писающим в океан. На закате.
Он видит только воду, руки,
помогающие писать, и свои ступни. Да, еще - он стоит босиком на деревянной
палубе движущегося судна и испытывает
самые сладостные ощущения, когда соединяется струей мочи с водой в океане.
- На закате? - уточняет Л.П.
- На закате.
- И что, получилось?
- По крайней мере, он купил то, что мы сделали, - киваю я. - Я сейчас вам
расскажу этот ролик, хотя ужасно не
люблю рассказывать кино. Я расскажу только для того, чтобы вы зачеркнули в
бумагах это слово со знаком вопроса.
- Идет!
- У заказчика в квартире был аквариум с одной-единственной рыбкой -
золотой вуалехвосткой. При нас он достал
эту рыбку - просто опустил руку в воду, обхватил рыбку за толстое брюшко,
вытащил из аквариума и поцеловал в
беспрерывно разевающийся рот. Я пожалела, что не сняла этого. Мы тогда сняли
только его босые ступни и руки. Но мой
напарник купил в зоомагазине золотую вуалехвостку, и мы сняли на кухне все, что
полагалось снять с рыбкой. Остальное
Лом потом смонтировал при помощи компьютерных хитростей.
Судорогой рта я сдержала неуемную зевоту и закрыла гл
...Закладка в соц.сетях
