Жанр: Электронное издание
vasina6
... и выключает фонарь над
крыльцом. После его света стало совсем темно, и я с ходу ударилась обо что-то,
напоминающее кол.
- Что-то торчит из земли, - предупредила я бабушку сзади.
Она отодвинула меня в сторону. Вдвоем несколько минут мы рассматриваем,
что это, пока в порыве узнавания не
хватаемся за руки.
Сбоку от тропинки из земли торчит под углом копье. Его наконечник ушел в
землю сантиметров на тридцать, и это
кажется мне фантастически невероятным, учитывая вес и длину копья. Пока я с
натугой пытаюсь не то что вытащить - хотя
бы его расшатать, бабушка отмеряет шагами расстояние, уходя в глубь сада. Она
находит место, откуда Питер его метнул, и
зовет меня, показывая примятую кругом траву в проталинах вчерашнего снега. И
следы, уходящие потом к гаражу.
Бабушка приседает и закрывает ладонями один след. Когда она убирает руки,
отпечатка на корке льда нет, остался только
теплый след ее ладоней - заснувшая до весны трава.
Утром я отвезла Антона в колледж и сдала его дежурному учителю. Лора
ждала на улице. Она сказала, что от школ
любого направления и уровня ее начинает сразу же тошнить. Еще она сказала, что
лучшее воспитание и образование -
монастырское. Потом она долго упивалась всякими нагрянувшими на нее идеями о
внедрении повсеместного церковноприходского
и монастырского образования, поскольку именно при монастырях, по ее
мнению, растущий организм может
познать одновременно и близость к природе, и обреченность одиночества, и
необходимость послушания и противления
насилию одновременно. Когда она перешла к обсуждению особенностей религиозного
онанизма Достоевского в его романе
"Братья Карамазовы", я переполнилась ею, как только что выловленный утопленник
водой и тиной.
- Скажи, что я тебя достала, что я несу всякую чушь, что лучше мне
заткнуться, пока окружающие не повесились от
тоски, - вдруг завелась она. Вероятно, выражение моего лица не оставляло никаких
сомнений в отношении моего
самочувствия.
- Напиши мне письмо, - предложила я. - Мне очень интересно все про Ивана
Карамазова, напиши это на бумаге.
- Письмо? Зачем, я же рядом!
- Тебя пятнадцать лет твоя мама унижала пренебрежением и раздражением. А
моя меня - постоянными нотациями
и нравоучениями. Мы еще долго не сможем поговорить. Для меня лучший собеседник -
Лом, он был единственным
любимым сыночком у матери, всю себя посвятившей этой любви. Он может слушать что
угодно и в любых извержениях,
потому что смотрит на жизнь распахнутыми от счастья и интереса глазами. А мы -
сквозь опущенные ресницы
недолюбленных дочерей.
- Не правильная теория! - фыркнула Лора. - Именно у нравственно
угнетенных детей, в силу противостояния
обстоятельствам жизни в одиночку...
- И про это напиши. - Я перебила ее. - Извини, я держусь из последних
сил.
- Ладно, могу тебе помочь. Не изводись и не переживай. Мою мамочку и
Латова убил дедушка Питер.
Я затормозила и еле успела уйти в сторону от вишневой "шестерки" сзади.
- Спасибо, - кивнула я, когда убедилась, что хоть и въехала на тротуар,
но никого не задела, и машина цела. - Ты
мне здорово помогла. Мне теперь намного легче! И зачем он это, по-твоему,
сделал?
- Все затем же. В целях воспитания в любимом внуке отстраненного
отношения к жизни. Меня-то воспитывать
бесполезно, я насчет мамочки иллюзий не питаю с восьми лет. А Антон...
- Прекрати говорить всякую чушь!
- Это не чушь. Я сложила некоторые факты, все так и получается. Котенка -
прирезал, - загибает она первый палец.
- Вороне вообще голову отрезал. Видит в темноте. И еще, это он научил мою маму
правильно скрючиться, чтобы
поместиться в багажнике, он так бабушку украл из психушки!
Смотрю на ее четвертый загнутый палец. Обшариваю глазами панель машины.
- Что? - наклоняется ко мне Лора. - Что ты ищешь?
- Ладушкин был прав, - бормочу я, откинув голову на спинку сиденья и
закрыв глаза. - Он просил не выбалтывать
громко все, что придет в голову!
- А пусть попробуют доказать! - повысила голос Лора. - Это просто мои
фантазии, так сказать, неудачные
сопоставления фактов из жизни с предполагаемым образом врага!
- Да почему ты считаешь Питера врагом?!
- Он враг, я это чувствую, - переходит на шепот Лора. - Тебе разве не
встречались такие мужчины - предельно
самоуверенные, объясняющие любой свой неприглядный поступок только им доступной
моралью? Женщина никогда не
прирежет раненого котенка только для того, чтобы преподнести ребенку урок о
бренности всего живого! Он, видите ли,
закалял твое сердце!
- Я хочу, чтобы ты перестала говорить о старом и больном человеке в таком
тоне.
- Ох уж эти наши любимые больные старички! Давайте их пожалеем! Они так
одиноки, так беспомощны! -
кривляется Лора. - А никому в голову ведь не приходит спросить, почему этот
старик одинок? Почему от него отвернулись
его близкие? Почему с Питером не разговаривает сын Макс? Почему от него удрал
Руди, когда ему было еще пятнадцать? Я
бы менялась стариками, которым больше шестидесяти лет, - заявляет Лора. - Я
согласна взять любого чужого и ухаживать
за ним, потому что ничего о нем не буду знать! А моего умного, образованного
дедушку Питера пусть себе возьмет на
сохранение семья, которая не знает, как он закалял сердце своей маленькой
внучке! Как он наказывал Руди, запирая его в
подвале со страшной крысой и вот такой летучей мышью, обучая его противостоянию
"бабскому эсктремизму" - его
термин!
Я кое-как завела машину и выехала на дорогу. Руки на руле тряслись.
- А бабушка? - спрашиваю я тихо.
- А бабушку я лично на руках в рай внесу!
От такого заявления пришлось опять затормозить.
- Выходи!
- Ты меня выгоняешь?! - со злорадным удовлетворением спрашивает Лора.
- Нет. Я бросаю машину. Дойдем пешком, тут недалеко, километров пять. Я
не могу вести, я угроблю нас обеих.
- А можно я поведу? - умоляюще смотрит Лора. - Я тебя так довезу, ты даже
ни одной выбоинки не заметишь! Я не
скажу больше ни слова, клянусь!
Стою, держась за открытую дверцу машины. Ноги подкашиваются.
- Ладно. Открой мне заднюю дверцу. Кое-как заползаю на сиденье и ложусь,
поджав ноги.
- Лора, - я решаюсь сделать заявление лежа, когда мы уже подъехали к
подъезду, - я ничего не смыслю в
воспитании детей...
- И слава богу! - радуется она.
- Ты обещала молчать. Давай просто попробуем жить вместе и не навредить
друг другу. Ты не трогаешь Антона и
не развиваешь в нем чувство неполноценности ни устно - категорическими
заявлениями, ни физическим воздействием -
рукоприкладство и опробование на нем приемов восточных единоборств отныне
запрещены. Я со своей стороны обещаю
никогда не делать выводов и не принимать поспешных решений, не обсудив все с
вами обоими. Школу, одежду, еду и
способы проведения свободного времени выбираешь ты. Новых друзей, которые хотят
войти в наш дом, обсуждаем втроем.
Способы заработать деньги, собственного мужа и стариков, которых нужно
сохранить, выбираю я.
- А ты совсем дохлая стала, - задумчиво замечает Лора, повернувшись ко
мне. - Тебя что-то мучает? Напиши-ка
мне письмо, мамочка...
"...Здравствуй, Инга, здравствуй, дочка. Вот, решила рассказать тебе коекакие
подробности собственного
подросткового периода, так, на всякий случай, вдруг забуду в угаре счастливой
жизни или что-то изменится на расстоянии
времени.
Случай первый. В самых потайных уголках моей памяти он остался как
недописанная новелла под названием
"Полет летучей мыши в лунную полночь июня". Мне было пятнадцать, я панически
боялась подвала, и, чтобы меня туда
заманить, бабушка просила то занести вниз корзину яблок, то поискать какую-то
баночку с мудреной надписью на латыни.
После таких ее просьб я обычно с полчаса стояла на солнцепеке, потому что Руди -
мы были погодки - имел собственный
секрет противостояния подвалу.
По его наблюдениям, чтобы вынести в подвале ужас часа в полтора и
остаться живым и невредимым, достаточно
было прожариться как следует на самом солнцепеке, смотреть при этом нужно было
на раскаленный диск солнца, чтобы все
мертвецы, подготовленные к захоронению на легендарном металлическом столе, не
высосали твои зрачки. После жаркого
солнца первые десять минут находиться в подвале было даже приятно.
Однажды бабушка попросила меня спуститься вниз не днем, когда можно было
облиться солнцем, а поздним
вечером, и уже не помню точно, за чем именно, помню только накативший на меня
ужас и холод, коснувшийся моих
ступней, как только я ступила на лестницу. Я спускалась осторожно, стараясь,
чтобы не скрипнула ни одна ступенька. Я
сдерживала дыхание, щипала себя за руку, пока подкрадывалась к выключателю.
Зажегся свет. И тут я вижу, что в углу, у
старинного копья, того самого, которое до сих пор лежит вдоль северной стены,
стоит Руди, испуганный и бледный.
Оказывается, Питер заставлял его спускаться в подвал каждый вечер, и
каждый вечер он должен был пытаться
поднять копье. Я подошла. Вдвоем мы смогли приподнять тупой конец, и Руди
сказал, что нужно выключить
электричество. Он сказал, что при лунном свете копье легчает, он так и сказал -
"легчает", и мы выключили свет, и Руди
отставил меня в сторону и склонился над копьем, расставив ноги, и в это
мгновение над нами что-то пролетело со свистом
рассекаемого воздуха и странным писком, так взвизгивает щенок, если нечаянно
наступишь ему на лапу.
Мы присели, закрыв голову руками, потому что больше всего на свете я
тогда боялась, что летучая мышь
запутается в моих волосах, и меня пугала не столько перспектива отрезания пучка
волос с запутавшейся мышью, сколько
само пребывание ужасной твари на моей голове, ее когти, ее оскаленная морда, ее
перепончатые крылья!.. Мышь села на
копье. Руди прогнал ее, а она опять села. Я предложила немедленно убежать из
подвала, по лестнице вверх, а Руди
отказался. Он сказал, что уже второй месяц тренируется с гирями, что он поднимет
это проклятое копье и вытащит его на
улицу. И отец больше не отправит в подвал поднимать копье никого из моих
сыновей, когда они у меня родятся, или
сыновей Ханны. А мышь все сидит на самой середине копья!
Лунный свет из окошка под потолком падал как раз на нее, я вспомнила все,
что знаю об этом куске железа, и
попробовала отговорить Руди, а он сказал, что надорвется, но вынесет копье на
улицу, и у Питера больше не будет предлога
загонять его в подвал. Сначала мы приподняли тупой конец, подложили под него
бревно, потом приподняли конец с
заточенным острием, а мышь сидит! "Не прогоняй, - остановил Руди мою руку, - она
мне нравится". И тут случилось
невозможное. Руди убрал свои руки, и оказалось, что я легко держу конец копья!
Он подошел к тупому концу и тоже очень
легко поднял его. Мы сделали один шаг. "Этого не может быть! - шептала я. - Его
никто не может поднять!" Мы пошли к
лестнице - я впереди, и тут я услышала, как Руди сзади сказал: "Спасибо". Я
оглянулась. Мышь вцепилась лапами в копье в
самой его середине и размахивала крыльями. Это она тащила копье. Или сделала
так, что копье стало легким. Ты можешь
не верить, но мы выволокли копье на улицу, и мне еще пришлось уговаривать Руди
не запускать его в черное небо, чтобы
сбить самую большую звезду.
Мы уложили копье вдоль стены дома, и Руди пнул его ногой, а мышь улетела,
посвистывая, и тогда Руди попросил
принести из дома его рюкзак. Я побежала в дом, в столовой сидела мама у
телевизора, она спросила, не поворачиваясь, не
видела ли я Питера, и я честно сказала, что дядя Питер летает на улице и
свистит. Я принесла рюкзак, Руди взял его, дернул
меня за нос и ушел. В рюкзаке у него было двенадцать рублей денег, выкраденное
свидетельство о рождении, одна рубашка,
один свитер, две пары носков, одни трусы, тетрадка в клеточку, карандаш, шарф,
который связала моя мама, и подарок его
матери Ксении - маска для ныряния с трубкой.
Я увидела его потом только через пятнадцать лет, а в ту ночь, когда он
ушел за калитку, я бросилась к копью и
убедилась, что не в силах даже сдвинуть его с места. Я встаю поздно, ты же
знаешь, и следующий день был единственный,
когда я пожалела об этой своей привычке, - я все проспала!
В двенадцать часов дня, разогревшись как следует под солнцем, я
спустилась в подвал, чтобы отнести туда две
банки только что закрытого варенья, и обнаружила копье лежащим на своем старом
месте - вдоль северной стены. Помню,
что я присела на корточки и заплакала. Я плакала о Руди, который ушел, о моих
будущих сыновьях, которых Питер заставит
поднимать копье (на то, что у меня родится такая прекрасная дочь, я и не
надеялась!), и потом никогда уже не боялась
спускаться в подвал, хотя при любой возможности старалась перед этим подставить
лицо солнцу и вспомнить
странствующего двоюродного братца.
Случай второй. Приехала на выходные Ханна, она уже была замужем за
Максом, мы спустились в подвал, чтобы
покопаться в сундуке, и Ханна запустила кочергой в крысу, которая вышла к нам.
"Я подбила этой гадине заднюю лапу! -
торжествовала Ханна. - Почему здесь не положат отраву?" Крыса убежала, я
расстроилась. Потому что крыса мне была
симпатична, она так жалобно поджимала лапку к сердцу, как будто оно у нее болит!
Когда мы поднялись в столовую,
бабушка перевязывала ногу у щиколотки, сказав, что у нее вывих, а я видела, как
на бинте проступила кровь.
Не бойся крысы, бойся летучую мышь, она летает в темноте и может
управляться с копьем!
Надеюсь, ты получишь мое письмо вовремя.
Я придумала новые духи, называются "Натурал". Ты будешь смеяться, но
немцы расхватывают пузырьки с запахом
навоза, свежескошенной травы, давленых листьев черной смородины, прелого сена,
спила молодой сосны и так далее - все о
деревне и природе. Если есть идеи, подкинь!
Твоя мама, которая начала взрослеть".
Я уже собралась позвонить маме и предложить ей свой вариант дезодоранта
для подследственных - легкий оттенок
запаха поноса шимпанзе Матильды, но пришли двое в штатском и с угрюмыми лицами
потребовали моего и бабушкиного
присутствия для опознания тела, найденного в автомобиле марки "Опель" на 65-м
километре Симферопольского шоссе.
Мы с бабушкой поехали в морг, морг был тот же, и патологоанатом тот же, и
инспектор Ладушкин суетился в
коридоре, что-то доказывая трем представителям Федеральной службы безопасности
(отдел номер восемь).
Прежде чем санитар сдернул простыню с тела на каталке, я быстро осмотрела
контуры этого тела и вздохнула -
голова угадывается. Не то чтобы я всерьез предполагала, что дедушка Питер
исхитрится доехать до того самого места, где
были убиты Ханна и Латов, залить в горючее тетрохлорид углерода, включить
двигатель, а перед отравлением еще отрезать
себе голову в припадке раскаяния. Просто накатило вдруг... Нервная беспричинная
злость и отчаяние.
- Это мой брат Питер, урожденный Штольге, после восемнадцати лет он взял
себе фамилию матери - Грэме, -
спокойно заявляет бабушка, наклоняется и целует Питера в лоб.
Я выхожу в коридор, выбираю из трех представителей Службы самого нервного
- он невысок, все время потирает
руки, возбужден и громко говорит - и отвожу его в сторону.
Понизив голос, но достаточно его напрягая, чтобы все мною сказанное
смогли расслышать его коллеги,
вытянувшие шеи, и побледневший от моей активности Ладушкин, я ухватываю пуговицу
на кителе (вторую сверху) и
доверительно обращаюсь к вытаращившему глаза младшему лейтенанту:
- Судя по цвету лица и состоянию слизистой, мой дедушка был отравлен?!
- М-м-м... - растерянно оглядывается федерал.
- Мне кажется, что такие признаки отравления бывают при вдыхании фосгена,
а вы как думаете? - Я достаю
платочек и вытираю им виски и шею. Конечно, мне же дурно!
- Э-э-э...
- Вам не кажется странным, что дедушка приехал на то самое место, где
убили его племянницу с мужем?
- Это да, - кивает молодой мужчина. Брюнет. Глаза - карие. Губы мокрые,
нос картошкой. Нос как раз
принюхивается к запаху от моего платочка. - Он приехал в то самое место. Он
позвонил незадолго до смерти, сказал, что за
ним кто-то следит.
- Куда позвонил? - искренне удивилась я.
- У него была карточка с номером телефона нашей Службы, ребята оставили
ее после допроса на случай, если дети
что-то вспомнят.
- Он должен был с кем-то встретиться? Не скрывайте от меня правду, прошу
вас, его убили те же люди, что и тетю
Ханну?
- Ведется следствие. - Федерал убирает мою руку от пуговицы и ощупывает
ее, не отводя взгляда от моего лица. - Я
не уполномочен...
- Его отравили газовым баллончиком? Или бросили в машину гранату с газом?
- Нет, по предварительному заключению и по анализу количества
отравляющего вещества в салоне автомобиля
можно предположить, что газ выделялся в процессе работы двигателя, это все, что
я могу сказать. Остается только
догадываться, почему ваш дедушка поехал именно в это место, так как специального
наблюдения за ним не велось...
- А где был немец Зебельхер в момент смерти Питера? - осенило меня.
И после этого вопроса, победоносно осмотрев растерянные лица стоящих в
сторонке федералов и удивленнонапряженное
- Ладушкина, я решила, что пора удалиться со сцены, чтобы не
испортить все дело чрезмерной
сообразительностью. Я убрала платочек, тяжело вздохнула и поинтересовалась,
когда можно будет заняться похоронами?
Оказалось, что очень и очень не скоро. После всех экспертиз, после всех
анализов, после...
- Что же это творится, маньяк охотится за членами моей семьи?! Вы отыщете
убийцу?
- Конечно, отыщут, - заверили меня подошедшие поближе федералы, на мою
удачу - тоже брюнеты. И только
Ладушкин остался на прежнем расстоянии, и это хорошо, потому что он светлый
шатен.
Я не знаю, применил ли Питер какие-то ухищрения, или так вышло само
собой, и Зебельхер по наитию поехал
тогда за дедушкой, но федералы доподлинно установили, что немец околачивался на
предоставленном ему служебном
"мерсе" неподалеку от того места, где Питер остановился отдохнуть и уйти
навсегда. Его задержали в тот же вечер, за три
часа до отлета самолета в Мюнхен, и немец удивил меня несказанно. На предложение
предоставить ему государственного
адвоката он потребовал свидания со мной. В пять утра следующего дня,
предварительно позвонив по телефону, меня самым
любезным тоном попросили оказать содействие следствию.
Я взяла трубку не сразу, хоть и не спала. Проснувшись впервые в жизни в
такую рань, я смотрела на фотографию
на стене. В темноте на ней ничего не было видно, и, чтобы новый день не проявил
на куске картона под стеклом знакомые
силуэты сестры и брата, я вскочила, сдернула фотографию со стены, забросила ее
под кровать и только тогда подошла к
телефону.
И вот, в шесть с минутами, я подъезжаю к знакомому следственному
изолятору. Легким ознобом, приподнявшим
дыбом волоски на руках, прикоснулось ко мне воспоминание о ночах в камере. А
вдруг - опять посадят? Разглядываю
участливые улыбчивые лица рядом. Нет, не похоже. Очень уж сладкие. "Извините за
беспокойство" сказали раз тридцать.
"Спасибо за содействие следствию" - двенадцать раз. На что они надеются? Что
Зебельхер проведет со мной беседу о своих
достижениях в области обнаружения банковского вклада Руди, а я - о своих? Как ни
странно, но именно о деньгах Зебельхер
и заговорил, как только мы уставились друг на друга через стол.
- Вы не иметь достаточно опытности, чтобы влиять на обстоятельства, -
заявил немец.
- И не говорите! - тут же согласилась я. - Какая опытность? Верчусь как
белка в колесе, двое детей, попугай при
смерти, инспектор милиции отнес от моего имени заявление в загс, дедушку убили,
у бабушки - сердце, мама меня бросила,
а отец бросил еще раньше!..
И вдруг - заплакала, с ходу и от души. А что, все так и есть! Мама -
бросила. Отец вообще неизвестно где и с кем.
Дедушка в морге. Бабушка лежит, не вставая. Дети?.. Дети, конечно, поводов
поплакать пока не дают, но ничего, поплачу на
всякий случай в счет будущих проблем!
- Перестать играть! - стукнул Зебельхер по столу ладонью. Звякнули
наручники. - Вы не справляться с деньгами,
если даже будете знать, куда их находить!
Плакать расхотелось. Я постаралась сосредоточить взгляд на пигментных
пятнах под глазом у Зебельхера.
- Я заиметь хороший адвокат, я платить и выходить через год, я вам не
давать проходить по жизни! Со мной
хорошо дружить, Инга, давайте дружить и работать вместе. Половина.
- Половина? - удивилась я искренне, потому что Ладушкин угадал про эту
половину заранее.
- Ладно, - по-своему понял мое удивление Зебельхер. - Шестьдесят - вам.
- Адвокат... - задумалась я. - У меня есть хороший адвокат.
- Я знать, что вы умный и смелый, - скривился в улыбке немец.
- Его зовут Викентий Карлович Неймарк.
- Он немец? - заинтересовался Зебельхер.
- О да. Он сын колбасника, лучший адвокат в Москве.
- Я вам доверять. Ней-марк, Ней-марк... Я запомнить и требовать Неймарк.
- Желаю удачи.
На улице ждал Ладушкин. Я сразу же предупредила его, что очень спешу, мне
нужно срочно ехать в деревню за
мужчиной, нужно успеть еще до вечера подать заявление в загс, чтобы нас поженили
в субботу, поэтому не надо на меня
смотреть умоляющим взглядом, хватать за руку, обещать вечную любовь и дружбу до
гроба и восемнадцать процентов от
пятидесяти миллионов немецких марок.
- Только одно, - грустно попросил Ладушкин. - Я - пас. Мне тебя не
одолеть. Ты ведьма, и здесь ничего не
поделать. Я хочу знать только одно!
- Коля, милый, отпусти меня, опаздываю!
- Только один вопрос! Что вы делали с мамой по ночам в полнолуние
между... между кухней и коридором?.. В
апреле... Да, в апреле по ночам в полнолуние! - Ладушкин от напряжения
сглатывает, я смотрю на дернувшийся кадык,
вспоминаю вдруг Павла, его кадык...
- А Павла правда застрелили?
- Застрелили, застрелили, говори, что вы делали?
- Значит, в апреле в полнолуние, ночью, между кухней и коридором?.. -
Минуты три я усиленно "вспоминаю".
Потом на лицо мое накатывает просветление и - одновременно - легкий стыдливый
румянец. - Ладушкин, - говорю я
укоризненно, - это же секрет, мужчинам это знать неприлично!
- А помнишь, тогда, в гостинице? - бежит за мной инспектор и не дает
открыть дверцу автомобиля. - Я лежал
голый, а ты наклонилась близко-близко, а я был без трусов, потому что постирал
их?..
Удивленно смотрю в его возбужденное лицо. Ведь только что я покраснела
именно потому, что вспомнила голого
Ладушкина с гипсом на шее. Получается, что он в это время вспомнил о том же!
- Прости. - Я убираю его руку. - Прости за пирожки.
Марина поехала с нами, и сват тоже, и до пяти вечера мы успели в загс, а
бабушка, которая там "наводила
необходимые для взаимопонимания мосты", уже ждала нас и, увидев Богдана, застыла
в восхищенном удивлении, потом
ощупала плечи будущего члена семьи и опять застыла, глядя снизу вверх, как,
вероятно, смотрела бы только на Фридриха
Молчуна и только если бы присела.
Не знаю, в какую сумму ей обошлись эти самые "мосты", но нас пригласили
на завтра, в субботу, к десяти утра
прибыть для бракосочетания. Марина попросила высадить ее где-нибудь у ювелирного
магазина, бабушка стала объяснять,
что свадьбу сейчас справлять нельзя, потому как в семье траур и покойник не
захоронен, и тогда Марина взяла ее руки в
свои и доверительно поделилась сокровенным.
- Не надо свадьбы, - сказала она. - Пусть только сегодня вечером наденут
кольца друг другу и устроят первую ночь.
Ваша внучка горит огнем, как бы не наделала глупостей и сама бы от них не
пострадала. А свадьбу потом как-нибудь,
сами!..
Лора топала ногами, кричала и даже изобразила довольно неумелую попытку
зареветь, но ей это не помогло. Ее для
проведения моей первой брачной ночи в деревню не взяли.
Мы вообще с Богданом оказались в доме совсем одни. Марина ушла к свату,
на белом покрывале кровати лежали
два золотых кольца, я нервно ходила туда-сюда по комнате, слушая, как за окном
завывает ветер, и под его завывания на
меня накатывал приступами страх - во сколько нужно встать утром, чтобы накормить
скотину? Боже, я не умею готовить...
Я совсем не знаю этого мужчину, если не считать подробного разглядывания его на
фоне лебедей во время купания. Где он,
кстати?
Шаги на лестнице. Ну вот, я уже узнаю эти шаги, неплохо для невесты. Могу
поспорить, я знаю, что сейчас будет!
Спорить было не с кем, а жаль! Потому что все было по накатанному сценарию: меня
взяли под мышку, снесли по
лестнице. На улице - посадили на сгиб руки. И?.. Естественно - в баню. Раздели,
помыли, вытерли, замотали в простыню,
отнесли обратно в дом. На этот раз все мои попытки раздеть Богдана в бане
ласково пресекались. Но в комнате он разделся
сам, стащил с меня простыню, и мы застыли, как два голых изваяния на белом
покрывале кровати, и Богдан первый надел
на меня кольцо, и кольцо было велико, тогда он снял его и надел на средний
палец. Моя свекровь приобрела кольцо с
запасом, эта надежда на долгое супружество согрела меня и расстроила
одновременно...
Все было неудобно и стыдно. Часа через два мы немного привыкли друг к
другу. Впервые в жизни я проводила
курс обучения такого большого мужчины любовным играм и вдруг заметила, что он
старается изо всех сил не сделать мне
больно, не прижать телом.
Я захотела есть, мы спустились в кухню, и после съеденной половины
копченой курицы из рук Богдана на меня
вдруг напала жуткая болтливость. Говорилось легко, свободно, Богдан иногда
поглядывал на меня с улыбкой, пусть
улыбается, ему можно сказать все, что угодно, вот это удача!
- Я должна обязательно рассказать тебе, что мы делали с мамой в
полнолуние каждый апрель, пока мне не
исполнилось восемнадцать. Это важно, я должна это рассказать тебе, пока со мной
не случился очередной приступ
болтливости и я не выболтала это кому-нибудь еще, кто отлично слышит!
Богдан протягивает мне на ладони половинку яблока.
- Мы меня измеряли. У меня день рождения в апреле, а бабушка сказала, что
рост нужно измерять именно в
полнолуние, и вот каждый апрель мы с мамой шли к притолоке в коридоре, я
вытягивалась изо всех сил, прислонялась
спиной и пятками к стене, мама шутливо шлепал
Закладка в соц.сетях
