Жанр: Электронное издание
vasina6
... обходим помещения
банка. Ладушкин пересчитывает
лежащих, спрашивает, почему не едет группа захвата, а девушка уверяет его, что
они и были группой захвата. Дотащившись
кое-как до холла, усаживаем Ладушкина в кресло.
- Я пойду еще раз все осмотрю, - нервничает девушка.
Я понимаю, что она ищет Павла, но накатившее отвращение к происходящему,
усугубленное таким количеством
убитых и раненых мужчин, какого мне еще не приходилось видеть, делает меня
абсолютно равнодушной к судьбе моего
бывшего любовника.
Как только она ушла, вдруг мгновенным взглядом оценив мысли друг друга,
под визг подкатывающих на полном
ходу к банку машин, мы с Ладушкиным, не сговариваясь, встаем и быстро идем в
подсобные помещения.
- Ключ у тебя? - только и спросил пошатывающийся Ладушкин.
Я покачала головой и развела руками. Из-за стеклянной перегородки с
надписью "Услуги хранения и аренда
сейфов" вдруг появляется физиономия Павла.
- Инга, - говорит он радостно и осуждающе, - ну почему ты тут бегаешь,
это опасно! Почему ты не сидишь в
кабинете!
- Быстрее! - не останавливается Ладушкин.
Я вбегаю в сейфовый зал первой. Ячейка номер 9 заперта. Ладушкин
показывает пальцем на лежащего старика. Я
отшатываюсь. Ладушкин топает ногой и кривится, держась за лоб.
- Не могу наклониться, боюсь упасть! - шипит он. - Быстро, сейчас сюда
придут!
Я никак не могу заставить себя обшарить карманы старика. Павел, который
пошел за нами, приседает, раскрывает
ладонь бедолаги и протягивает мне ключ. Смотрю сверху в его глаза, смотрю на
руку, смотрю на пришитую пуговицу
пиджака. Ключ выдергивает Ладушкин. Пока он возится с замком, в коридоре уже
слышны шаги. В темном нутре ячейки
одиноко лежит продолговатая маленькая коробочка. Я разочарованно смотрю на
Ладушкина. Какая глупость! Наверняка это
Ханна положила в сейф драгоценность, подаренную ей поклонником, а мы-то!..
Павел, поднявший руки над головой, я, застывшая истуканом с выражением
разочарования на лице, и Ладушкин,
открывший коробочку, хором уверяем ворвавшихся в зал в касках и в полном боевом
снаряжении спецназовцев, что не
имеем оружия, которое надо бросить на пол. Пока нас обыскивают, я, скосив глаза,
разглядываю содержимое коробочки,
потом смотрю в брезгливо перекошенное лицо Ладушкина и спрашиваю:
- Что это за гадость?
- Это палец, - авторитетно заявляет Павел, вытягивая шею к коробочке.
- Какой... палец? - спрашивает Ладушкин.
- Мизинец, - кивает Павел и продолжает с философской невозмутимостью:
- Засушенный мизинец мужчины.
Я сглатываю. Он, конечно, хирург, ему видней, но, по-моему, эта гадость,
которая лежит на красном бархате
коробочки, больше всего напоминает скрюченный обезьяний палец с неухоженным
толстым ногтем. Я пытаюсь
представить мужчину, которого так любила Ханна, что даже засушила на память
мизинец и положила его, как
драгоценность, на хранение в банк. Ничего не получается. Накатывает лицо Лопеса,
которого как раз, бездыханного,
спецназовцы волокут под руки по коридору, потом видение слегка изменяется,
добавляется нежный рот Павла, длинный
нос Ладушкина и добрые, беззащитные глаза Лома.
Нас усаживают в холле, ставят рядом молодого паренька с автоматом в
ужасающего размера высоких ботинках, и
он стоит, как приказано, не шелохнувшись, наблюдая за нами и не реагируя на
вопросы. Павел, повернувшись ко мне
спиной, что-то сует старшему группы, я понимаю, что это наверняка удостоверение,
и в мое полнейшее безразличие, в мою
усталость и отчаяние пробирается любопытство - тонкой струйкой дыма от сигареты
директора банка, он сидит рядом.
Страшно захотелось посмотреть, что там написано.
- Четверо убитых, семеро раненых, девушка-сержант медицинской службы жива
и невредима, - понуро кивает
Ладушкин. - А по логике, именно она должна была пострадать первой, как наименее
опытная. К тому же она одна тут была
в форме. - Тронув осторожно шишку у себя на лбу и скривившись, Ладушкин,
вероятно, подумал, что тогда бы урна не
соприкоснулась с его лбом, но ничего не сказал. - И именно эта девушка
обезвредила бандита. Смешно. А где ваша
сотрудница, она сидела за тем окошком? - спрашивает он директора.
- Всех увели и заперли в моем кабинете. - Директор нервно курит. - И что
это было, я вас спрашиваю? Что это
было?
- Ваша охрана открыла дверь служебного входа в субботу вечером для
доставки какого-то оборудования, не
поинтересовавшись, отдавал ли банк вообще что-то на ремонт. Двое бандитов
предприняли попытку ограбления. -
Ладушкин говорит спокойно, как читает протокол. - Один схвачен, второй бежал. А
может быть, их было больше, спросите
вон того хлыща в горчичном пиджачке, он не пострадал, спрятался в холле. -
Инспектор кивает на Павла, что-то
объясняющего мощному спецназовцу. Спецназовец издалека смотрит на меня
непроницаемым взглядом и категоричным
жестом отодвигает от себя жестикулирующего Павла.
- Я вас спрашиваю, - с маниакальной настойчивостью повторил директор, -
что было в ячейке?!
- А, пожалуйста. - Ладушкин услужливо ему протягивает коробочку. - У меня
пока не отобрали, можете
посмотреть.
Вместе с директором банка я еще раз внимательно разглядываю засушенный
палец. Минуты две разглядывания,
потом директор, довольный, откидывается на спинку кресла.
- А вы знаете, я даже удовлетворен, - кивает он. - Да. Вполне.
- А я нет. - Ладушкин закрывает коробочку.
- Все нормально, - продолжает директор. - Представьте только, лежала бы
там какая-нибудь бирюлька из золота с
бриллиантами, вот была бы обидная банальность!
- Да уж, - соглашается Ладушкин. - Столько людей покалечили из-за
засушенного пальца, банальностью, конечно,
это не назовешь.
- Да нет, вы не понимаете! У меня в банке происходит шпионский триллер с
переодетыми агентами, стрельбой, все
полы теперь в крови. Мебель вот, - он засовывает палец в дырку от пули в тонкой
коже спинки кресла, - попортили,
персоналу невроз обеспечили месяца на два. Охранную систему придется менять,
клиентов вспугнули, а это значит -
полгода пролета со сделками, пустые сейфы, и из-за чего, спрашиваю вас я? Что
там такого было в этой ячейке номер
девять? А? Какие такие сокровища или секретные материалы? А пальчик там,
отрезанный пальчик какого-то туземца, и все!
По крайней мере, - добавляет директор в изнеможении, - это оригинально.
В ближайшие десять минут из отрывочных разговоров суетящихся в холле
специалистов из ФСБ я поняла, что
фургон, на котором подъехали нападавшие, пока не найден. По их первой версии,
один из нападавших прошел через
служебный вход, другой - через главный, уложив попавшуюся на пути охрану.
Молодой суетливый человек в костюме размера на два больше положенного, в
котором он жутко напоминал
снующую туда-сюда вешалку, возбужденно уверял начальство, что у бандитов должен
быть сообщник в банке или из
конторских людей. Его досадливо отодвигали рукой, потом направили записать наши
данные из документов. Как только он
увидел коробочку с пальцем, сразу же на нее переключился, заметался по холлу в
поисках пакета с липучкой, очень
подозрительно смотрел на Ладушкина и приказал директору банка прекратить курить.
Когда, наконец, нас отпустили, Ладушкин с прижатой к шишке на лбу
металлической зажигалкой - он подобрал ее
на полу в холле - и я, едва не падающая от усталости, так что инспектору
пришлось подхватить меня под руку, вышли из
банка, прошли мимо суетящихся людей в форме, и... Сначала я услышала визг
тормозов и ругательства водителей. Потом в
наступивших сумерках, достаточных, чтобы начали тлеть фонари, увидела странно
знакомую фигуру, перебегающую улицу.
Я бы узнала Лома, если бы он не скорчился, если бы он не прятался за проезжающие
машины. К этому времени мы с
Ладушкиным, вероятно, изнемогли до крайней степени, а он к тому же плохо
ориентировался из-за удара по лбу, этим
можно объяснить нашу заторможенность и полное равнодушие к происходящему.
А происходило следующее. Перебежав улицу, Лом, все еще не узнанный мною
(в момент, когда он появился
совсем близко, я старалась рассмотреть странный предмет в его правой руке),
подскочил к Ладушкину, размахнулся
огромным разводным ключом (вот что это было!) и ударил того по ноге. Чуть повыше
коленки. Ладушкин рухнул на бок,
совершенно беззвучно, с выражением удивления на лице. Вероятно, удары
гвоздодером в основание черепа и урной по лбу
вогнали его в состояние полного непротивления. Схватив за руку, Лом протащил
меня сквозь строй сигналящих
автомобилей, затолкал в машину, заставил лечь на заднем сиденье и так лихо
рванул с места, что устроил на дороге затор из
совсем не ожидающих этого автомобилей.
Убедившись, что я жива, что мы не стали жертвами аварии, что все это
происходит наяву, я осторожно
приподнялась и спросила: "Зачем?" В свете набегающих фонарей распухшее ухо моего
оператора просвечивало алым.
- Я тебя спрячу, - возбужденно заявил Лом. - Я все видел. Я видел, как
подъехала группа захвата, ты вышла с
отчаянием на лице, я тебя отбил, как ты и просила! Нас никто не найдет! Только я
и ты!
Застонав, я легла опять. Поджала к животу ноги. Подумала - плакать?
Ругаться? И вдруг заснула, мгновенно
отключившись под перечисление Ломом всех известных ему вариантов совместного
счастья.
Проснулась я в комнате, залитой солнцем. Чуть приоткрыв глаза и не увидев
знакомой фотографии, хотела было
повернуться на другой бок, но тут обнаружила, что кто-то массирует мои ступни в
колготках. Вот отчего это странное
ощущение во сне! Скосив глаза, я разглядываю совершенно незнакомого молодого
человека, усердно разминающего мои
ноги. Ну вот, это случилось. За последнюю неделю я все время бегала по самому
стыку пересекающихся вариантов
собственной судьбы.
Когда бабушка учила меня, шестилетнюю, не бояться смерти, она объясняла,
что на самом деле я уже прожила на
свете три тысячи двести сорок три раза и проживу еще тысячу восемьсот двадцать
жизней в образе женщины, животного
или растения, поджидающего нужное человеческое тело, а вот какого - это зависит
от моей порядочности и правильного
выполнения всего предназначенного.
Как основной постулат предлагалось - муки и несчастья переносить со
стойкостью ожидания следующей жизни, в
которой они уже будут отсутствовать, как однажды пережитые. Также мне не
следовало расслабляться, если моя
теперешняя жизнь окажется счастливой и спокойной, - это просто отдых перед
мучениями следующего воплощения,
потому что каждой женщине предназначено испытать абсолютно все ощущения, какие
только могут воспринять ее тело и
душа.
Это случилось, я пересекла. Вероятно, мой рассудок, чтобы не повредиться
окончательно, предлагает мне другой
вариант жизни. Вот же, за окном яркое солнце, а последнюю неделю сентябрь прятал
солнце. Обои опять же... Знакомый
рисунок, кстати. Юноша, занятый моими ступнями, сосредоточен, хмурится, но
клянусь - я его никогда в глаза не видела!
Если представить, что вчера вечером мы с Ломом попали-таки в автокатастрофу, а я
заснула на заднем сиденье и перешла в
свою другую параллельную жизнь из сна, то что сейчас? Сон или... Осторожно
шевелю большим пальцем на правой ноге.
Юноша сразу же поднимает голову и смотрит мне в лицо. Улыбается.
- Привет, - говорю я на всякий случай и поворачиваюсь на спину. - Ты кто?
- Я Арно. - Он улыбается, улыбается, улыбается...
- А я кто?
- Ты Ахинея. Опять - Ахинея...
- А откуда я здесь?
- Тимоша принес. - Он опять улыбается. Я зажмуриваюсь. Пытаюсь вспомнить,
но ничего не получается. Я не знаю
никакого Тимоши. Открываю глаза, оглядываюсь. Все ясно. Комната Лома, как же я
сразу ее не узнала!
- А где Лом?
- За булочками пошел.
Ну вот, все стало на свои места. Сажусь на диване. Лом пошел за
булочками. Без булочек он не может. Этот
мальчик называет Тима-Лома Тимошей, значит, он и есть та самая сердечная
привязанность, о которой мой оператор честно
предупредил, как только я разодрала ему губу. И смерть тетушки Ханны, Латова,
террорист Лопес и глупые федералы, и
рассветные похороны - все это здесь. Со мной.
Хотя, например, инспектор Ладушкин, в гипсовом воротнике, с шишкой на лбу
и теперь, вероятно, еще и с
костылем, не воспринимается с покорностью подчинения не мной выбранной судьбе, а
кажется почему-то виртуальным
продолжением постороннего кошмара.
Не все так плохо, лебедей на пруду я тоже помню, помню желтые глаза кошки
Мучи - продолговатые щелочки,
сквозь которые напряженный зрачок следит, не отрываясь, за каждым движением
ослабленного после любовного припадка
кота.
Осталось выяснить, почему этот застенчивый юноша решил начать свое утро с
массажа моих ступней? Спрашиваю.
Оказывается, Тимоша попросил его, когда я проснусь, сделать мне что-то приятное.
Отлично. Плетусь на кухню. Там меня
ждет не-приятность. В кофемолке остатки молотого черного перца. Чихаю. Вот что
значит - индивидуальный подход к
счастью! Опять чихаю. Вот что значит - разнообразие личностных пристрастий и
представлений о приятном! Опять...
чихаю!! Меняю получасовой массаж ступней на три чайные ложки молотого кофе!
Чихаю безостановочно пять раз.
Приходит обеспокоенный Арно, закрывает кофемолку с перцем и убирает ее на полку.
- У вас в сумочке звонит телефон, - говорит он.
- Инга Викторовна! - кричит откуда-то виртуальный Ладушкин. - Вы живы?
- Что будет после того, как мои последующие тысяча восемьсот двадцать
жизней будут прожиты? - спросила я
тогда бабушку.
"Больше ничего не будет. Вселенная иссякнет, потому что любая жизнь - это
разнообразие, когда оно исчезает,
наступает конец света".
- При чем здесь Вселенная? - спросила я тогда бабушку.
"Вселенная у тебя здесь, - показала она на мой живот. - Она в тебе, а ты
в ней. Поэтому - береги все, от травинки и
муравья до луны в небе".
- А потом?
"Где-нибудь начнется все сначала". - Бабушка показала в небо.
- А потом?
"Потом появятся он и она, Ева родит семерым дочерей, они начнут примерять
на себя первую жизнь, потом
вторую, и новая земля заселится временными вариантами их судеб, а на самом деле
женщина и мужчина всегда будут в
единственном числе, те, первоначальные, которые вдруг заметили наготу друг
друга".
- А потом?
"А потом - суп с котом..."
- Не могу точно определить, жива я или нет, - отвечаю Ладушкину, зажимая
нос пальцами, чтобы прекратить
чихать.
- Инга Викторовна, где вы? Я пришлю за вами машину!
- Машину? Вы очень хотите меня видеть, да? - Я стала подсчитывать,
сколько времени прошло после употребления
Ладушкиным заветных пирожков.
В трубке - молчание.
- Хотите меня защитить, спрятать, изнасиловать в кухне или чтобы я избила
вас?
- Пожалуй, лучше вызвать "Скорую", - говорит кому-то Ладушкин.
- Не может быть! - заявила я бабушке в двенадцать лет. - Я - единственная
и неповторимая. Такой красивой, умной,
нежной и поэтичной девочки не было на свете и никогда не будет! Неужели моя мать
- это тоже я?!
"И твоя мать, и я - мать твоей матери, и моя мать, и мать моей матери -
это все ты, ты, ты и ты".
- Эта неврастеничка, которая ноет, визжит и падает в обморок по пять раз
в день?!
"Значит, ты не будешь визжать, не будешь падать в обморок!"
- Она ненавидит всех мужчин на свете!
"Хвала господу, значит, ты или твое другое воплощение будете любить
мужчин и повелевать ими. Поблагодари
свою мать, и меня, и мою мать, и всех наших матерей, что они пережили за тебя
множество всяких невзгод. Точно могу
обещать, что тебя уже не сожгут на костре, как ведьму. Не отрежут правую руку,
как воровке. Не отравят, как первую
красавицу королевского двора. Не изнасилуют одиннадцать моряков с пиратского
судна. Не остригут налысо в концлагере.
В счастье ты будешь счастлива по-другому, не как они, и горе у тебя будет
другое".
- Ну и ужас!.. А может быть, я - вариант жизни отца?
"Никогда. Для мужчин есть сыновья".
- И если я рожу мальчика, значит, это буду не я? Это будет другой вариант
жизни его отца? А кто потом родит
меня? Кто, если не будет девочки?! Кто?!
"Дед Пихто в длинном пальто..."
...и вот приходит этот дед Пихто, распахивает свое длинное черное пальто
и начинает старческими руками, на
которых не хватает мизинцев, рвать рубаху и раскрывать грудину, как раскрывают
створки давно брошенного дома, и за
створками с белеющими ребрами перекладин, с Заржавевшими каплями крови гвоздями
появляется белый голубок,
который, выбравшись, оказывается попугаем - он взлетает, роняя перья, осыпаясь,
пока не сбросит все, не оголится до
розовой пупыристой кожи, до вспухшей обнаженной гузки, до морщинистой шеи, а все
перья попадают на Москву первым
снегом в начале октября...
- Не надо "Скорой", - тихо говорю я в трубку. Пришел Лом. Принес булочки.
Машину все-таки прислали. За Ломом. Его задержали за нападение на офицера
милиции, а меня прихватили за
компанию, без объяснений. Лома отвезли в отделение сто семнадцать, вот уж,
воистину, от тюрьмы и от сумы... Не зря он
так нервничал, когда освобождал меня из этого отделения. А меня отвезли к
неприметному двухэтажному зданию в тихом
переулке в центре, провели в массивную дверь без табличек, сопроводили по
ковровой дорожке на второй этаж и
настойчиво подтолкнули в открытую дверь кабинета с надписью "Аналитический
отдел".
Оказывается, специально для встречи со мной в Москву срочно прибыл из
Германии член федеральной группы
GSG-9 по защите границы, и звали этого немца Ганс (очень редкое имя...), а его
фамилия с первого раза почему-то странно
подействовала на меня. Я стала заикаться. Фамилия была Зебельхер, и перед
произношением последнего слога я как с
первого раза сделала паузу, так впоследствии не смогла преодолеть этого
заикания, хотя двое родных федералов в штатском
смотрели на меня при этом очень укоризненно.
Сначала я не поняла, при чем здесь я, моя тетушка Ханна, ее четвертый
муж, перестрелка в банке, засушенный
мизинец в сейфе и группа по защите немецкой границы. Мне в двух словах
объяснили, что после трагедии на олимпиаде в
Мюнхене в семьдесят четвертом в Германии была создана группа по борьбе с
терроризмом и ее назвали именно так -
Группа по защите границы.
- А что было в Мюнхене в семьдесят четвертом? - озаботилась было я, но
немец от этого вопроса так страшно
возбудился, что наши отечественные федералы сразу же уверили его, что я имею
право быть бестолковой исключительно по
глупости и по молодости, а не из-за отсутствия информации. Один из них при этом
больно стиснул мое плечо, за что тут же
получилот меня тычок тонким каблуком в лодыжку и слегка подпрыгнул.
- Вы действительно узнавать этот женщин? - перешел к делу Зебельхер.
Я посмотрела на фотографию Кукушкиной-Хогефельд, потом еще на одну и
кивнула.
- Спасибо навсегда! - осклабился он, выждал секунд десять, потом повернул
к федералам свою улыбку:
- Я должен увериться в охранности свидетеля.
- Да все в порядке, - отчитался тот, который цапнул меня за плечо. -
Телефон прослушивается, квартира тоже, с
сегодняшнего дня прикрепим "наружку".
Я оцепенела.
- Вы можете желать иметь личного хранителя тела, - ободрил меня Ганс, и я
не сразу поняла, о чем речь. А когда
поняла, поинтересовалась, за что мне подвалило такое счастье?
Оказывается, исполнительная следователь Чуйкова хоть и не поверила в мою
искреннюю помощь
правоохранительным органам, но информацию о том, что одна не очень благонадежная
фантазерка опознала по
фотографиям в Интернете некую Анну Хогефельд и Чонго Лопеса, террористов из
Фракции Красной Армии, находящихся
в международном розыске уже шесть лет, передала куда следует. А именно в группу
по борьбе с терроризмом ФСБ.
Я задумалась. Конечно, моя тетушка Ханна много раз ездила в Германию и
даже как-то нарушила там года на
полтора душевный и физиологический покой своего двоюродного брата Руди. Того
самого, обвенчаться с которым ей так и
не удалось. Конечно, зная ее темперамент, я могу предположить, что все болееменее
боевые группы Германии и по защите
границы, и по борьбе с сексуальным терроризмом, дорожная полиция, полиция нравов
и комитет по надзору за
пристойным поведением, если таковой имеется, продавцы противозачаточных средств
и общества обманутых жен, все стали
за эти полтора года на уши. Но не до такой же степени, чтобы в течение шести лет
после ее последнего пребывания там
искать самых надежных киллеров, найти их в лице этой самой Хогефельд-Кукушкиной
и Лопеса и отправить в Москву для
отрезания головы тетушке?!
- Что же она сделала такого, что она натворила? - с мольбой посмотрела я
на немца.
- Он, - поправил меня Зебельхер. - Он, Рудольф Грэме, ваш родственник.
Проснувшись ночью, я осторожно обошла старый дом, осмотрела подвал в
легкой подсветке луны, пробравшейся
сквозь маленькие окна своим тягучим светом. Сад спал, запрятав своих птиц и
куколок бабочек, и тонкопрядов паучков, и
всех личинок, пожирающих его изнутри, - так людей по ночам пожирают болезни,
которые они прячут. Неповоротливая
земляная жаба шла куда-то, совершенно игнорируя меня, застывшую в ночной рубашке
на ее пути. Переползая через
теплый шлепанец (из шкуры козы, мехом внутрь), она на секунду доверила тяжелое
холодное брюхо моей ступне, и эта
тяжесть была сравнима разве что с тяжестью свалившейся подгнившей груши или
голыша, выброшенного морем.
- Руди убили в девяносто четвертом, - сказала из темноты невидимая мне
бабушка. Я пошла к веранде на огонек
сигареты.
- Не кури, пожалуйста.
- Одну сигарету. Только одну и только ночью. - Бабушка отставила руку с
сигаретой в сторону, стряхнула, и
показалось, что звонкий горячий пепел разбил черный янтарь ночи, в котором мы
застыли, как одна женщина
одновременно - в своей молодости и в старости.
- Его убили в метро, официально нам сообщили, что была перестрелка на
платформе и Руди пострадал случайно. Но
Ханна добилась, чтобы ее пустили на похороны, и узнала, что Руди был застрелен
намеренно, как опасный террорист. Я
боялась, что она тогда свихнется. Вернулась - сама не своя. Заперлась с Питером
на два часа, проплакала еще недели две,
так, приступами, но до самозабвения. Потом запрятала детей, съездила на
годовщину смерти Руди в Гамбург и совершенно
успокоилась. И Питер успокоился, завел кота...
- Пойдем в дом, холодно.
- Она сказала, что Руди сначала ранили, а потом, когда перестрелка уже
закончилась, двое полицейских подошли к
нему и добили из его же пистолета.
- Это были не полицейские, - вздыхаю я. - Антитеррористическая группа
GSG-9.
- Какая разница, - вздыхает бабушка.
- Еще там была женщина, Бригит, она погибла вместе с Руди. Ее фамилия -
Хогефельд.
- Не знаю такой. - Бабушка бросила окурок в траву и задумалась.
- У этой женщины есть сестра по имени Анна. Правда, иногда она зовет себя
Вероника Кукушкина...
- Смешно.
- Да, и именно эта Анна, или Вероника, на прошлой неделе пробралась со
своим напарником в квартиру Ханны.
- Зачем? - страшно удивилась бабушка.
- За ключом от сейфа.
- У Ханны был сейф?
- Да. В нем она хранила засушенный мужской палец, а именно мизинец.
- До такой степени отдаться похоти и любовной памяти?! - укоризненно
качает головой бабушка. - Знаешь, я
припоминаю, мне говорила моя бабушка, что ноготь большого пальца с ноги
повешенного монаха помогает от ярости
обманутых жен, но что делают с мизинцем?..
- Бабушка! - Я повышаю голос. - Не отвлекайся. Из Германии приехал офицер
из группы девять, ко мне
приставили охрану, а мою квартиру прослушивают.
- Охрану? - оживилась бабушка и перестала вспоминать, для чего может
понадобиться засушенный мужской
мизинец.
- Да. Он сидит в машине у калитки. Его не видно, но я знаю, что он там, и
не могу спать.
- Крупный мужчина? - Бабушка всматривается в ночь.
- Достаточно крупный, чтобы причинить массу неприятностей.
- Блондин?
- Что?.. - оторопела я.
- Я спрашиваю, он блондин?
- Бабушка, я не знаю, я его не видела, я только видела машину, которая за
мной теперь везде ездит!
- Хорошо бы, чтобы он был блондином, - потирает руки бабушка. - Мне
блондины больше нравятся.
- Бабушка, я хотела сказать, что незаметно уехать в пять утра мне не
удастся.
- Это мы еще посмотрим!
Мы идем в дом, поднимаемся на второй этаж и будим мою мать. Спросонья она
медлительна и ничего не
понимает, поэтому я иду в кухню и натыкаюсь на Пита, который уже приготовил
кофе, сидит в полной темноте у стола,
смотрит в окно сквозь парок из турки и нервно стучит ногой в теплом шлепанце по
полу.
- За калиткой в машине сидит мужчина, - сразу же сообщает он. - Не спит.
Не зажигает света.
- Ладно тебе. - Я глажу его по голове, Питер уворачивается, как
строптивый подросток.
- Я его вижу, не надо меня успокаивать! Если не веришь, можешь пойти
проверить!
- Я верю.
- У него есть бинокль, в который смотрят ночью!
- Питер, скажи, он блондин?
- Понятия не имею, - злорадно сообщает Питер, - он же лысый!
Поднимаюсь наверх и говорю бабушке, что определить масть охранника
трудно.
- Питер сказал, что он лысый. - Я протягиваю матери чашку с кофе, она тут
же придирчиво нюхает ее.
- Ты не умеешь варить настоящий кофе, ты не греешь турку перед заливкой
кипятка, поэтому твой кофе не так
пахнет!
- Не разоряйся, это Питер сварил.
- Подложи подушку повыше. Не так, влево! Что у тебя с руками?
- Мария, - прекращает бабушка мамины капризы, - сосредоточься, или ты все
провалишь.
- Я и так все провалю, посмотри на меня и посмотри на нее! - Мама тычет в
меня пальцем.
- Тебе придется определить его масть по бровям, потом, когда он подойдет
поближе.
- Чушь какая-то, - дергает плечиком мама, - ни за что не поверю, что
запахом можно задурить мозги и что при этом
мозги блондина и брюнета по-разному реагируют...
- Мария, - перебивает бабушка, - тебе придется это проверить. Опытным
путем. А потом я тебе подарю флакон,
какой выберешь.
- Господи, это какой-то бред, почему я в этом участвую? - бормочет мама,
вылезая из кровати. Она садится к трюмо
в ночной рубашке (такой же, как у меня, - синие васильки на белом фоне),
засовывает ступни в понуро ожидающие ее
мерзнущие конечности шлепанцы (из шкуры козы, мехом внутрь) и сразу же впивается
глаза
...Закладка в соц.сетях
