Жанр: Электронное издание
treasure6
...резом и лопаткой-талисманом — ведь и все
рукописи там!
Купил билет на самолет, рассчитывая вернуться поездом, и было два
дня свободных — как раз скатать на Песью Деньгу. Приехал почти
счастливый, Олешка ждал. Опять стал материться, противно смеяться и
даже в спину ткнул скрюченным пальцем — так больно, да я счастливым
был, все вытерпел.
— В Москву гони, полоротый! — орал он. — Вытащи из него обоз! Я ж
умирая, знать хочу, бывает справедливость и на этом свете или нет ее?
Или только на том? Или вообще нигде, так ее разэтак….
Ему давно уже были не нужны, ни золото, ни камни-самоцветы, ни
простые деньги-бумажки образца шестьдесят первого года. Я заикнулся,
мол, сначала сгоняю в Томск, за рукописями и обрезом, еще и пошутил,
дескать, нынче трудно без нагана, особенно на Урале.
Олешке я рассказал, как за мной охотились возле Манараги, но он
отчего-то глянул тупо, обиженно замолчал. Показалось, сейчас дыхание
переведет и вот уж тогда выдаст настоящую гневную и страстную речь. А
он что-то вспомнил, залез на чердак и как в первый раз, долго ходил
там, что-то расшвыривая. Принес тяжелый суконный мешочек с таким
видом, словно огреть по башке меня хотел, но сунул в руки.
— На, держи, хрен моржовый!.
Я понял, что это оружие, но глянуть не успел — Олешка отнял,
выдернул из мешочка большой пистолет, размером и видом, как Стечкина,
мгновенно, привычно передернул затвор и пальнул в пол возле моих ног.
Что-то такое я ожидал и потому не дрогнул, а сказал спокойно, хотя от
волнения в горле пощипывало.
— Не шали, дед. Я же приемы знаю.
И забрал пистолет. Игрушка была невиданная, английская, «Кольт
автоматик» калибра девять миллиметров и выпуска аж девятьсот девятого
года (не путать с револьвером), но будто новенький, почищенный и в
меру смазанный, механика работала чисто, с приглушенным, сытым
клацаньем идеально подогнанных деталей.
— Обрез ему, обрез. И куда ты с ним? — ворчал он с матерками. —
Тьфу, ну вылитый Семен! Тот тоже ходил, будто в штанах навалено…
А самого распирала гордость…
На встречу с Николаем Петровичем Редаковым я поехал без кольта,
даже без журналистского блокнота и какого-либо прикрытия, лишь первую
свою книжку взял. Однако подстраховался на случай чрезвычайной
ситуации — оставил у секретарши в журнале запечатанный конверт будто
бы с деньгами для вымышленного знакомого из Вологды. Если он не зайдет
в редакцию до семнадцати часов, значит, не успел и уехал, тогда пакет
следует передать Викулову, который знает, что с ним делать. Там лежало
письмо, где было указано, куда я поехал, к кому и что может произойти.
Сергей Васильевич всегда мыслил быстро, четко и стратегически,
разобрался бы мгновенно и принял меры.
Дача у младшего Редакова была в деревне по Рязанскому шоссе, на
берегу Москвы-реки, по тем временам роскошная. Дом из желтого кирпича
в два этажа, южные растения обвивают веранды, беседки и даже столбы,
кругом розы цветут, фонтан брызжет, белым мрамором даже дорожки
выстелены.
Вот куда пошел обоз!
Прежде чем подойти к кованной калитке, я походил по соседним
улочкам, от реки зашел, со стороны соседских огородов — нет охраны.
Заборчик хоть и кирпичный, но невысокий, территория дачи
просматривается насквозь — эдакий мирный, уютный рай без единого
архангела. По крайней мере на ловушку это не похоже, и хозяин
чувствует себя совершенно уверенно, коли даже наблюдателей не
выставил. Договориться о встрече с ним оказалось намного проще, чем я
предполагал. В телефонном справочнике нашел Министерство финансов
СССР, позвонил в приемную, представился писателем и мне преспокойно
дали телефон Редакова. Правда, время еще было мирное, полный застой
1984 года, ни мошенников, ни шантажистов, ни террористов и похитителей
людей. Набрал его номер, опять представился, сказал, что хочу
побеседовать. Он согласился сразу и о теме беседы не спросил, и
получилось, что не я его напряг, а он меня, заставив гадать — может,
по фамилии сразу понял, с кем имеет дело? Может, он каждый день с
писателями встречается?
И место для беседы определил он — на своей даче, так сказать, в
своих стенах…
Калитку не запер, ждал, и полное ощущение, был здесь один —
высокий, плотный, сильный, мохнатые брови вразлет, разрез глаз
типичный мордовский, нос длинный, губы тонкие — жесткий человек, в
каких-то ситуациях безжалостный, а возрастом постарше моего отца
будет. Ходил в спортивном костюме с лейкой, поливал взбороненную
грядку у дома, что-то посеял. Меня почти не разглядывал, но все сразу
увидел и, кажется, его смутила молодость, видно, ожидал писателя
зрелого, а тут…
— Вы Алексеев? — спросил он безразлично.
Я поздоровался и протянул ему новенький билет члена Союза.
Редаков лишь скосил на документ глаза, в руки не взял.
— Любопытно, — он задумался на секунду без всякого любопытства. —
Я знаю писателя Алексеева. «Хлеб — имя существительное», «Ивушка
неплакучая»…
Вот почему он согласился встретиться сразу, принял меня за
Михаила Николаевича Алексеева! По этой же причине охрану не выставил и
еще все к чаю приготовил в беседке. Вероятно, ему льстило поговорить с
маститым писателем…
Но отступать Редаков не умел и не мог, поэтому сказал чуть
брезгливо:
— Ну, садись, поговорим.
Вдруг я понял, что принесенную тоненькую книжку прозы да с
разукрашенной собаками обложкой дарить нельзя, тут бы подошел
увесистый, убедительный том в тяжелом, черном переплете с одной лишь
фамилией на корке. Ну или увесистый черный кольт. Он сразу поймет
легковесность предстоящего разговора и станет отвечать так же
брезгливо и ничего не скажет.
Потому бить его надо было сразу и наповал, а потом спрашивать,
наступив на горло.
Я сел, поставив гремящий пластмассовый кейс у правой ноги — пусть
думает, что хочет.
— Николай Петрович, разговор будет не долгим, но серьезным, —
предупредил, чтоб мобилизоваться самому. — Так что времени много не
займу. Скажу сразу, речь пойдет о твоем отце, Петре Николаевиче.
Еще на Таймыре я услышал, как Толя Стрельников разговаривал с
начальством: если ему говорили «ты», он дерзко отвечал тем же. Мне это
понравилось, с тех пор делал так же, исключая разве что женщин. Сейчас
Редаков пропустил это, ибо внутренне насторожился. Чуть раскосые,
глубоко посаженные и сближенные глаза его замерли. Ждал конца паузы,
стараясь сохранить прежнее высокомерное спокойствие.
С человеком, у которого рыльце в пушку, но сильная воля, можно
было разговаривать лишь на языке лаконичных фактов, без всяких
прелюдий и отступлений.
— Мне известно, полковник Редаков служил начальником
контрразведки сначала на юге у Деникина, потом оказался на Южном Урале
в той же должности. Участвовал в казнях красноармейцев, коммунистов и
комиссаров, лично вешал и расстреливал. После разгрома белых армий и
интервенции, бежал в Мордовию, поселился в городе Ковылкино, где ты и
родился.
Он молчал и уже ненавидел меня. Вероятно, он жил под спудом
мысли, что в течение жизни кто-нибудь обязательно придет и вот так
станет говорить, а вернее, тыкать носом в кровавое прошлое его отца.
Он даже готовился к этому, и все равно оказался не готов, однако
сориентировался быстро, приняв меня за шантажиста.
— Вам что нужно, молодой человек? Деньги?
Николай Петрович мыслил, как настоящий финансист.
— Нет, мне не нужны деньги, — словами Олешки сказал я. —
Единственное, что хочу, это справедливости. Моего деда расстреляли в
тридцать третьем только за то, что он скрыл свое происхождение.
— Вы что же, — вроде бы даже ухмыльнулся, — хотите, чтоб и меня
расстреляли?
— Да кто же вас теперь расстреляет? — спросил таким же тоном. —
Хотя недавно министра рыбной промышленности поставили к стенке… Но не
об этом речь, Николай Петрович. Я все-таки хочу рассказать о вашем
отце.
— Хватит, уже все сказали! — он встал, и я понял, Олешка прав:
этот запросто вышибет табуретку из-под ног. Живой полковник Редаков
стоял передо мной.
— А вы садитесь, Николай Петрович! — я тоже вскочил, зажимая
себя, чтоб не посыпался ментовский жаргон. — В ногах правды нет.
— Мне нужно позвонить!
Чуть торопливо я поднял кейс и поставил рядом с собой на лавочку.
— Поговорим, тогда и позвоните.
Не сразу, но Редаков все-таки сел, фигура его заметно погрузнела.
— Я не все сказал! — продолжил я, его надо было валить. — В
начале лета девятнадцатого полковник Редаков с командой ушел за Урал,
к Колчаку. Там принял обоз с драгоценностями. Колчак уже не доверял
своему окружению. Но знал, кому поручить финансовую операцию — вашему
отцу. Груз предназначался английским интервентам в Архангельске. В
качестве оплаты за поставки вооружения и боеприпасов. Местом встречи
сторон и передачи золота определили район горы Манараги. Ждали там до
зимы, но англичане не пришли. Полковник Редаков отослал команду в
Архангельск. Сам же со штабс-капитаном Стефановичем и пятерыми
караульными остался с обозом. Караульных он потом застрелил…
— Можно не продолжать. — Николай Петрович постучал ложечкой по
пустой чашке, будто оратора на собрании останавливал. — Я все понял.
Да-да, я уже встречал таких людей, приходили к отцу… Вы искатель
сокровищ! Вы же ищите золото Колчака? — он засмеялся и неожиданно
подобрел, переломив свой испуг, словно спичку в пальцах. — Понимаю,
молодость, дерзкий дух, жажда открытий, потребность чего-нибудь нового
экзотического. Успокойтесь, молодой человек. Мне хорошо известно, чей
я сын. А также известно, что золото исчезло, видимо, растворилось в
воде. Наверное, и такое бывает. Мой совет: оставьте эту затею.
Займитесь чем-нибудь полезным. Ну, если у вас такая игра — нырять в
озеро и ползать по дну, пожалуйста, играйте, тут я не советчик.
Ступайте.
Он выскальзывал, он не боялся прошлого Редакова-отца, хотя был
момент — трухнул, когда сказал о деньгах. Я сам выпустил его, сделал
какую-то ошибку, а он сразу засек ее, воспрял духом и успокоился.
Пожалуй, Олешка был прав, когда говорил, что с такими людьми можно
разговаривать, лишь когда у него носовертка на шее или ствол у
затылка. И мне действительно ничего не оставалось, как уйти отсюда, но
хотя бы достойно. На этот случай легенда была. Не сказать, что
убойная, но не должна была оставить его в прежнем спокойствии.
— Николай Петрович, а как у вас со сном? — по-житейски спросил. —
Спите хорошо по ночам? Ничто вас не тревожит?
— Спасибо, не жалуюсь! — Он становился циничным и ледяным,
готовым если не табуретку из под ног, то висок выбить.
— У вас крепкие нервы, хорошая наследственность… А я часто
просыпаюсь с мыслью о мести. Согласитесь, это же нормальное
человеческое чувство — месть за свою семью, за родных людей. И ничего
в нем дикого, кровожадного. Месть — это защита чести, если хотите.
Чести и достоинства своего рода. Ваш отец застрелил моего деда,
выстрелом в затылок. Возле горы Манарага на Урале. Чтоб не делиться с
ним, и чтоб не осталось свидетелей.
Редаков не ожидал такого поворота, брови вновь разлетелись, как у
совы, от и так тонких губ ничего не осталось.
— Вы сказали… Деда расстреляли в тридцать третьем.
— У каждого человека бывает два деда.
— Ну да, да…
— Моя мать не знает отца, потому что в то время еще не родилась,
отец никогда не видел своего отца, а я своих дедов. Потому что ваш
отец умел хладнокровно стрелять безвинным людям в затылок. Как вы
полагаете, это справедливо? Какие еще чувства у меня, внука, могут
быть к вам, сыну палача?
Он проглотил это чуть ли не в прямом смысле — кадык на горле
забегал Я перехватил его взгляд на своем кейсе, и чтобы подтвердить
его предчувствия, тронул пальцем клавишу замка.
— Мы с вами нормальные, здравомыслящие люди, — заторопился
Редаков. — Давайте остудим головы, спрячем эмоции и попробуем найти
компромисс.
— Что вы предлагаете? Может, у вас хватит мужества застрелиться
самому? Как это делали ваши конкуренты и люди, стоящие на пути?
Николай Петрович очень хотел жить, поэтому тут же струсил.
Посыпалась скороговорка, неуместная для его представительной фактуры.
— Почему такие крайности? Нет, нет, так решительно нельзя. Это
все глупо, нелепо. Есть достаточно способов и средств уладить любой
конфликт… — опомнился, нашел другой тон, увещевательный. — Вы еще
очень молодой человек, подумайте о будущем. Времена меняются очень
быстро, а с ним и наше сознание. Кровная месть — не выход из ситуации.
— А в чем выход?
Он замялся, сделал паузу и попытку встать, но увидел мою руку на
кейсе и снова сел.
— Есть вполне конкретное предложение. Да, мой отец кое-что
оставил для себя. Относительно не много: монеты, украшения, церковная
утварь, вещи из музеев и несколько слитков… Все остальное исчезло со
дна озера. Какая-то не совсем понятная история, но это так… Отец
передал ценности перед самой смертью, поэтому все на месте, ничего не
растрачено. Мы могли бы поделить драгоценности, например, в равных
долях. Уверяю вас, это очень большая сумма. Несколько миллионов
рублей. По вашему желанию я бы мог выплатить их в валюте по курсу.
— Откупиться хотите? — руку с кейса я убрал, что было замечено
мгновенно.
— Справедливость действительно должна быть восстановлена. По
крайней мере, моя совесть будет чиста перед памятью людей, погибших от
руки моего отца.
— И сколько же стоит чистота совести в долларах по курсу?
Он принимал язвительный тон и был достаточно щедр.
— Четыре с половиной миллиона. При желании драгоценности можно
оценить и сделать пересчет.
Я мог стать одним из богатейших советских людей.
— Ну и куда я с вашими миллионами в нашем государстве?
Редаков сделал длинную настороженную паузу, словно опытный
удильщик, у которого поплавок повело, но рыба еще не взяла крючок
вместе с наживкой.
Должен подчеркнуть: это было начало лета 1984 года, дряхлый
Черненко еще был у власти. Какой бы там ни было, а эта власть еще была
в силе. Никакой перестройкой, а тем паче переходом от «развитого
социализма» к махровому, первобытному капитализму еще и не пахло, а
чиновник советского Минфина сказал слова, в реальность которых в то
время поверить было невозможно. Причем, произнес их без пафоса, и
думаю, без желания обмануть меня, провести на мякине и спасти свою
шкуру.
— Знаете, времена меняются быстро, и я уверен, через несколько
лет вы станете благодарить меня. И себя, что сумели зажать чувства в
кулак и взять эти миллионы. Вы увидите наш мир совсем в ином свете,
это я вам обещаю. Он изменится очень скоро, и эти миллионы потребуются
мам, как первоначальный капитал. Кто войдет в новое время с капиталом,
тот будет иметь все, в том числе и власть. Сколько вам будет,
например, в девяносто втором?
В девяносто втором (и еще годом раньше) я часто вспоминал его
откровение, особенно когда старые издательства умерли, а новые не
народились, и я вынужден был идти халтурить — менять сантехнику в
больницах и перестилать полы в кинотеатрах Вологды.
А тогда я не поверил ни предсказаниям, ни его предложению
поделиться. Чувствовал ловушку, в которую меня заманивают. Да он
копейки не отдаст! Только время оттягивает, усыпляет бдительность,
ловит на жадности, чтобы я успокоился, дал ему возможность позвонить
или просто вышел с территории дачи. Да я до автобусной остановки не
дойду, как тут уже будут его подручные. Олешка говорил, сколько
человек, вставших на его пути, умерло от внезапной смерти, и сколько
руки на себя наложило. Так что и в девяносто втором мне было бы сорок,
навечно остался бы молодым…
Однако следовало доигрывать.
— Вы что же, сейчас достанете эти миллионы и положите мне в
портфель? — спросил с ухмылкой и надеждой.
— Разумеется, нет. Таких денег на руках не держат. Мне нужно
сутки для подготовки. Условимся так: завтра во второй половине дня
пришлю за вами служебную машину. Нам придется выехать за город.
— Где меня благополучно пристукнут и бросят в канаву. Или,
например, толкнут под поезд.
— Хорошо. Если не доверяете, предлагайте свой вариант, — слишком
уж быстро согласился он.
Мне тоже было нечего терять, сказал то, что первое пришло в
голову:
— Завтра в семнадцать тридцать в сквере на Цветном бульваре,
напротив цирка. Подойду сам.
— Нравятся людные места?
— Да, не люблю одиночества.
Из деревни, где была дача Редакова, я драпал, как заяц, петлями
по задам огородов, полями и перелесками, чтоб выйти на любую другую
дорогу, где меня не ждут. В автобусе потом приглядывался к пассажирам
и даже в метро тянуло посмотреть, нет ли «хвоста».
В редакцию журнала я заскочил без десяти пять, забрал пакет у
секретарши и помчался на Ярославский вокзал. Раньше паспортов на
железной дороге не спрашивали и пассажиров таким образом не
регистрировали, поэтому прыгнул в ближайший поезд и укатил в Вологду.
Больше всего опасался, что отследили нашу связь с Олешкой либо могут
ее просчитать. Кто знает, в каких Николай Петрович отношениях с КГБ?
Может, в самых теплых, коль такой смелый, независимый и ясновидящий? Я
боялся подставить под удар моего главного информатора, вдохновителя,
единственного живого свидетеля и просто близкого человека, поскольку
незаметно привязался к старику и даже терпел его неприятный,
беспричинный смех без веселья.
В Вологде забежал в свою квартиру лишь для того, чтобы взять
кольт. Входил осторожно, чтоб никто не заметил, и сразу же самолетом в
Тотьму — благо, что в государстве еще было спокойно и на «деревенских»
рейсы пассажиров не проверяли вообще. По мере того, как приближался к
Песьей Деньге, все больше волновался.
А Олешка преспокойно сидел на скамеечке возле дома и лениво
передаивался с трезвым соседом.
— Контрреволюционный элемент! — кричал тот.
— Куркуль! — отзывался Олешка, будто кроссворд разгадывали. —
Алкаш. Крысятник.
Я подобрался к дому через неполотую картошку, сквозанул на сарай
и уже оттуда позвал старика. Он сразу увидел мое состояние, сказал
одно нормальное слово вкупе с тирадой нецензурных:
— Про…л твою, в душу, на… обоз!
— Чужих не было? — спросил я.
— Значит, будут!
Когда я рассказал ему о визите к Редакову, Олешка даже орать
стал, что я легко поверил, будто полковник взял из обоза немного, а
остальное в воде растаяло. Сказал, давить надо было сильнее, признался
бы! Однако тут же сам себя урезонил, как только я вспомнил и поведал
ему о предсказании Николая Петровича, что мир переменится к девяносто
второму году. Защурился, закряхтел, зачесался.
— А что?… Хрен знает, что они там варят. А коль там полковничьи
сыночки кухарят, должно, из советской власти свиная отбивная будет, с
косточкой.
Потом еще отошел, даже заматерился весело.
— Что не пошел за деньгами — правильно. Они б тебя и на людях
кончили — глазом не моргнули. Шар с приблудой ты ему под шкуру влупил.
А давай-ка неделю отлежимся, да понюхаем, чем там завоняет. Гадом
буду, этот выползок со страху обмарается. Ведь он уверен был, ты
польстился и придешь. Ты на воле и живой — ему вилы!
Спустя пять дней, весьма скромно и ненавязчиво, дабы не
шокировать советских телезрителей, в рядовых вечерних новостях
проскочило сообщение. В автокатастрофе на Ленинградском шоссе
трагически погиб ответственный работник Министерства финансов СССР,
заслуженный экономист и доктор наук, участник героических сражений на
Малой Земле, Николай Петрович Редаков…
Танцующая на камнях
В тот же день я вернулся в Вологду, сгреб все походное снаряжение
— вместе с аквалангом два тяжелых рюкзака, сказал писателю Саше
Грязеву, что еду в Сибирь будто бы собирать материал для романа
«Крамола», сам же убрал с лица бороду и усы и сел в поезд, идущий на
север. Прописка у меня все еще значилась томская, о вологодском жилье
было известно лишь узкому кругу, поэтому если бросятся искать, то пока
распутают клубок, можно уйти далеко.
Какой-то особой опасности не чувствовалось, но Олешка был уверен,
в покое меня не оставят: дескать, припертый к стенке Редаков
раскрылся, полагая, что я уже никуда не уйду, и за это поплатился
жизнью. Если у них такая финансовая фигура — просто пешка, которую
можно убрать за провинность, то можно представить, кто же там ферзь и
что со мной будет, попади им в руки.
Из поезда я вышел не на станции Косью, как в первый раз, а по
совету Олешки уехал в Кожим-рудник — на мое счастье поезд шел с
опозданием, и высадился я светлой северной ночью, когда на станции не
было ни души. Напялил рюкзаки таймырским способом — один на спине,
другой на груди, и лесовозной дорогой двинул в горы.
Белые ночи оказались в самом разгаре, так что идти было даже
лучше, чем днем, гнус меньше донимал, прохладно, к восходу одолел
километров шесть и отыскал в ельниках потаенную Олешкину землянку: к
Манараге он обычно добирался этим путем и давно его обустроил.
Была мысль оставить здесь акваланг с запасным баллоном (все равно
на озере лед), сходить до Манараги налегке, с одним рюкзаком (тянул
килограммов на сорок), а потом вернуться, но в последний миг
передумал: по закону подлости найдет кто-нибудь, и пропало дело…
Понес все сразу — лучше идти буду медленно, все равно спешить
некуда, впереди может быть, целый год времени.
Если не больше…
С Олешкой мы даже попрощались на всякий случай — старик все
кряхтел, мол, не дотянет, а скрыться мне советовал надолго, потому как
мы расшевелили змеиное гнездо, и это он, старый дурак, толкнул меня в
пасть «каркадилам» (именно так!). И когда проводил до моста, и уже
невыразительно так рукой вслед мне махнул, вдруг окликнул, догнал,
схватил за грудки.
— Ты слушай, что скажу!… Погоди!… Дед твой говорил, его человек
из проруби достал. Ну, помнишь, рассказывал? Старик такой, с птицей?
Под слово отпустил?..
— Ну, помню, помню! — меня озноб охватил.
— Так вот, внучок. Хочешь верь, а хочешь нет, но это так и было,
— как-то стыдливо, словно сомневаясь, забормотал Олешка. — Я-то ему не
поверил, думал, с воза соскочить вздумал, вот и гонит… Но там этот
старик ходит. Так что ты смотри… Мозги нараскоряку, ничего не пойму,
но ходит! И птица есть. А зовут — Атенон.
— Ты видел его?
— Не спрашивай! — уклонился он недовольно и торопливо. —
Предупредить тебя должен. Увидишь — не подходи близко, а лучше беги.
Не надо с ними связываться.
— С кем — с ними?
— Да хрен знает с кем! Ни с кем там не связывайся.
В общем, настращал напоследок, озадачил, а сам развернулся и
пошел на Песью Деньгу, оставив меня на мосту.
Старик с птицей на плече — Атенон. Еще одна, совершенно
непонятная фигура!
Я не хотел сидеть на Урале год, потому что в двух осенних номерах
должно выйти «Слово» и что скрывать, поддавливало тщеславие, хотелось
после публикации нечаянно появиться в ЦДЛе на Герцена, послушать
какие-то слова, наконец, своими глазами увидеть роман в «Нашем
современнике»!
И еще было одно обстоятельство: в Томск съездить так и не успел,
а соваться туда сейчас опасно, искать начнут оттуда, но рукописи трех
начатых романов оставались там, рядом с прахом старца Федора Кузьмича!
Правда, я помнил, на чем остановился, и потихоньку продолжал приятный
для души «Рой», чтоб хоть так отвлечься от унылой реальности. Потому
оставаться здесь надолго я не собирался и прикидывал, что в сентябре,
до снегов, сорвусь с Урала, ибо зимой там делать нечего.
И думал я: вряд ли заслуженный экономист и доктор наук поверил,
что я писатель. Новый билет СП выглядел, как документ прикрытия, и
если с Николаем Петровичем беседовал специалист (прежде чем устроить
ему трагическую гибель), то скорее всего, выводы сделает такие. В эту
же пользу может сыграть то, что Редаков принял меня сначала за
известного Михаила Алексеева, то есть, получается, я умышленно выдал
себя за него. Во всем этом была одна логическая дырка. О наличии
такого писателя можно было запросто узнать в Союзе, там даже
полуофициальный представитель КГБ работал в качестве секретаря,
непомерно толстый человек в гражданском. Будь у сына начальника
белогвардейской контрразведки хорошие связи с красной современной
контрразведкой…
Но и тут могла выйти путаница: был еще один писатель Сергей
Алексеев («Сто рассказов о Ленине», исторический цикл рассказов и
т.д.). Так что, с кем торговался ответственный работник Минфина,
придется какое-то время выяснять и может такое случится, что
«каркадилы», принесшие в жертву своего соплеменника, уже вкусившие
крови, как гончие на зайчих сметках, покрутятся, повертятся, поорут
для куража да и останутся ни с чем.
И был еще один веский довод, который от Олешки я утаил и
обсуждать с ним не стал: что если Редакова не разменяли, а он
действительно угодил в автокатастрофу? Шансов мало, но если в судьбе
была вписана такая строка, никуда не денешься: кому в огне гореть, тот
не утонет.
В таком случае получался очень интересный расклад: к сынку
начальника контрразведки является человек, выдающий себя за писателя,
говорит о своем застреленном деде, о жажде кровной мести, предложенные
ему деньги не берет, поскольку к месту встречи не является, и вдр
...Закладка в соц.сетях
