Жанр: Электронное издание
treasure6
...е всего комитетчики! А за кого он еще мог принять меня?
Работают! И заставляют егерей сотрудничать. А это значит — проводят
какую-то долгосрочную операцию, держат под наблюдением обширную
территорию Урала. Причин может быть две: отслеживают и задерживают
иностранцев, которые сюда забредают, ну или ловят охотников за
сокровищами.
А может, сами ищут эти сокровища?…
Он отошел шагов на тридцать, приостановился и обернулся — я
насторожился.
— Тут опять этот появился, — громко и с расстановкой крикнул
егерь. — В общем, яти мать.
— Кто появился, Тарасов?
— Да этот, снежный человек. Теперь где-то на Вангыре прячется.
Следы видали… А больше пока никого.
И стал спускаться под гору.
Этого еще не хватало! Тут и снежный человек ходит! Йети! Упертый,
своенравный егерь шутить не любил, да, пожалуй, и не умел.
Когда голова егеря скрылась за грядой, я открыл клапана на лодке
и не дожидаясь, когда стравится воздух, побежал в противоположную
сторону, подальше от озера. Что если этот принципиальный Тарасов
опомнится, проанализирует детали нашего диалога и вернется кое-что
уточнить, например, посмотреть удостоверение?
Забравшись в развалы, откуда хорошо просматривалось озеро, я
прождал два часа, однако егерь не вернулся, должно быть, тоже
радовался, что отвязался от «комитетчика» и теперь вряд ли сюда
сунется.
Получалось, утопленный обоз с золотом ищут много народу, в том
числе, и англичане, возможно, потомки тех из команды сопровождения,
кто уплыл за море и спасся. И даже снежный человек!
А мне-то чудилось, я один знаю, какая рыбка плавает в Ледяном
озере…
Но почему на Ледяном никого нет? Не начался поисковый сезон? Все
ждут, когда прогреется вода?… Как только здесь появится первая
команда, причем, любая, Редаковские «каркадилы», комитетчики или
иностранцы, мне уже из своего логова и выходить будет нельзя. Кто бы
здесь не работал — каждый начнет хлопотать о собственной безопасности.
Наставят постов, секретов, пустят завербованных егерей, и проскочить
незамеченным станет очень трудно. Мало того, сразу же обнаружат на
воде мой буй на веревке и начнут рыскать по округе, чтоб устранить
конкурента. Так что у меня остается немного времени и возможность
первому открыть купальный сезон на Ледяном озере.
Ведь за что-то зацепился фал?
Сейчас или никогда! Что же, зря пер сюда за столько километров
акваланг с запасным баллоном? (Вспоминаю его до сих пор, как только
начинает болеть спина.)
В тот же день я перетащил снаряжение в распадок, поближе к озеру,
но ночевать в логово не пошел, остался на камнях без костра, а чтобы
не замерзнуть на ветру, надел спортивные теплые брюки, свитер и
обрядился в гидрокостюм. В воде он почти не грел, а на суше, без
солнца, холодил будь здоров, к тому же отпотевал изнутри, отчего
одежда становилась влажной.
После двух ночи пришлось его снять и развести костерчик.
Первое погружение я начал после того, как солнце поднялось и
начало греть. В последний раз глянул на него и вывалился из
привязанной к фалу лодки, как мешок, чуть ее не опрокинув. Замысел был
прост — спуститься по веревке ко дну и посмотреть, за что она
зацепилась. Где-то на глубине трех метров повисел немного, чтобы
привыкнуть к новым ощущениям и успокоить дыхание. Все казалось
неудобным, рот едва закрывался от загубника и приходилось все время
напрягать мышцы лица, будто камень заглотил, нос драло, гидрокостюм
почему-то стал деревянным и едва гнулся — это только в кино красиво,
когда аквалангисты как щуки плавают, и хоть бы что. Причем, когда
тренировался, все получалось, и дыхательные клапана казались мягкими,
может, чуть-чуть жестче, чем в противогазе.
Вероятно, от волнения воздуху не хватало, дышал часто, начинала
кружиться голова. В какой-то момент стало страшно, и я выскочил на
верх, выплюнул загубник. Вставшее солнце расплывалось в мокром стекле
маски, мир показался теплым, притягательным — эх, полежать бы на
камушках…
Сначала подумал, это капля пробежала по стеклу, оставив
светящийся след, и еще не привыкнув, проморгался, будто вода текла по
глазам — светлячок не исчез. Тогда я протер стекло, а потом и вовсе
снял маску…
На берегу, где когда-то поджидал меня егерь Тарасов, стояла
танцующая на камнях. Только на сей раз не танцевала, а призывно махала
руками — сюда, сюда…
Сеансы умопомрачения продолжались. Что делать? Игнорировать ее
или плыть к ней? И наконец спросить, что ей надо. А если она опять
поманит и убежит? И вместо нее на берегу окажется неуязвимый рыжий
медведь или еще какая-нибудь призрачная тварь.
— Сейчас! — крикнул я. — Подожди меня там. Я скоро!
Ее появление неожиданно вдохновило. Со второй попытки сразу ушел
на глубину метров в девять — выбирал из-под себя веревку и как бы
задавливал себя в глубину. И когда повис передохнуть, вдруг увидел на
дне развалы камней. Солнце пробивало толщу воды и высвечивало их, как
в аквариуме.
И среди них отчетливо рассмотрел четыре предмета, лежащих на дне
вкривь и вкось, совершенно правильной четырехугольной формы и один
кубический — ящики! Первое погружение и такая удача!
Потому что это судьба, я их должен был найти, и никто другой, ибо
с детства мечтал поймать валька, золотую рыбку! Все ищут там, где
огромная глубина, а обоз лежит на семнадцати метрах недалеко от
берега. И баядера, явившаяся вдруг, и теперь ожидающая меня наверху —
примета, знак или даже символ удачи!
Или ее послали гои остановить меня?
Сдерживая дыхание, забыв о холоде, сжимающим резиной
гидрокостюма, я спустился до дна и сначала рассмотрел, за что
зацепилась веревка — это была самая настоящая крестьянская телега,
совершенно целая, стоящая на колесах, словно из нее только что
выпрягли коня. И это через столько лет?!
Мешочек с камнем по закону подлости (или счастья?) угодил и
заклинился между оглоблей и стальной растяжкой, идущей к оси переднего
колеса. Я даже не пытался высвободить его, поскольку в следующий миг
увидел ящики сбоку.
Каждый из них был раза в три больше самой телеги!
Полагая, что это увеличивает вода, я отпустил веревку, и хватаясь
за телегу, подплыл к крайнему, уцепился за грань и ощутил под рукой не
дерево, а камень. Гладко отесанные блоки торчали из каменных завалов,
напоминая огромные кристаллы, а тот, который я принял за куб, оказался
таким же блоком, но поставленным на попа.
В следующий момент я взмутил ластами воду, и меня потянуло вверх.
Я даже не сопротивлялся подъемной силе, глядя, как мои «ящики»
тускнеют, уменьшаются в размерах и постепенно растворяются в глубине.
Через несколько секунд меня выкинуло на поверхность, я сразу же
сдернул маску и выпустил загубник.
На берегу было пусто…
Через неделю я уже почти не боялся глубины, научился экономно
дышать (если не волновался), за полторы минуты без веревки опускаться
на двадцать метров с помощью рюкзака с заваленным туда камнем; и
вообще, начинал осваивать водолазное искусство (как мне казалось), еще
не израсходовав одного баллона. За давлением я следил, как было
написано в краткой инструкции, и все равно воздух кончился неожиданно.
Произошло это как всегда, в самый интересный момент, когда я обнаружил
на дне озера камень правильной цилиндрической формы — что-то вроде
обломка колонны, толщиной в два с половиной метра, косо торчащей из
каменистого дна.
Уж вот это никак не причудливая игра природы — неоспоримые следы
человеческой деятельности, остатки некого архитектурного сооружения,
материальное свидетельство неведомой цивилизации! Успел даже
дотянуться рукой, хотел смести легкий ил, так как показалось, сквозь
него проглядывает какой-то рисунок, но в ушах зазвенело, дышать стало
трудно, и я не смог освободить от камня рюкзак — выпустил его и
полетел наверх.
Стрелка манометра упала почти на нуль, хотя воздух еще был.
Запасной баллон находился в полукилометре от озера, где в
укромном месте я отогревался на солнце или у костра, а иногда ночевал,
если не хватало сил идти в логово или терпения дожить до восхода —
озеро тянуло магнитом, казалось, уйду, и без меня произойдет что-то
важное. Не снимая гидрокостюма, я прибежал на стоянку, достал
спрятанный баллон, попил холодного чаю из котелка и помчался назад,
чтоб заодно и согреться.
Баллон я переставил на берегу, столкнул лодку с отмели и поплыл к
оставленному на воде бую. И только сейчас увидел манометр: запасной
баллон оказался пустым!
Потряс и его, и дыхательный аппарат, как трясут остановившиеся
часы, постучал по прибору, а потом попробовал стравить воздух через
редуктор — даже шипения нет. А еще вчера было сто шестьдесят очков!
Выйти сам он не мог, вентиль новый, закручен крепко и еще контрольной
ниткой обвязан.
Кто-то подкрался, когда был под водой, и стравил. Когда-то ведь
хотел, чтоб это случилось, и вот получи!
Матерился я долго, но поправить дело ничем не мог. Даже если бы
нашел в Инте, Сыктывкаре или Ухте какую-нибудь кислородную станцию,
где можно зарядить баллоны, все равно бы сразу себя обнаружил и на
обратном пути уже встречали бы «егеря», которые не так легко примут за
комитетчика.
Никаких погружений теперь по крайней мере, до следующего лета. И
ничего не сделать!
Баллоны я оставил, дыхательный аппарат со всем прочим снаряжением
унес подальше от озера, нашел сухое место среди развалов в лесу,
упаковал все в простреленный чехол от спальника, облил
диметилфталатом, чтоб воняло и медведь не тронул, после чего спрятал и
обложил еловым лапником — от мышей и завалил камнями. Все с оглядкой,
чтоб не подсмотрели. Думал, хоть в этом сезоне обойдется без воровства
— нет, украли воздух, и этот незримый вор ходил где-то рядом со мной.
Хорошо, что в логове осталось все цело, и начал придумывать, как
сделать дверь или затычку с запором, чтоб в мое отсутствие никто не
попал, но под руками только дерево и камень — гвоздя нет.
На следующий день я отдыхал и даже писать пробовал — не
получалось. От расстройства спустился к Манараге, наловил хариусов,
положил в ледник и окончательно затосковал. Утром же, часа полтора
промаявшись возле логова, все-таки решил начать привязку своих
находок.
Все обнаруженные на дне камни со следами глубокой обработки я
отмечал на специальном плане, и даже из того, что нашел, можно сделать
вывод, что они откуда-то сползли на дно озера вместе с дикими глыбами,
сдвинутые ледником. Над озером с юга нависал плоский, растертый
хребет, выдающийся своеобразным мысом, однако ледник двигался с севера
и столкнуть блоки в озеро, или в то время, ущелье, никак не мог.
Значит, отесанные камни принесло со стороны Манараги.
Следы ледника здесь наблюдались всюду: от морен в долинах и
распадках до огромных валунов на плоских вершинах гор, кстати, им же
срезанных. Судя по конфигурации, только Гора Солнца выстояла —
расколола движущуюся толщу льда, пострадали только склоны. Если бы не
стравили воздух, я бы мог исследовать «мелкую» часть озера и довольно
точно определить ареал рассеивания блоков и по нему просчитать и
смоделировать ситуацию до оледенения.
За неделю работы я отыскал тринадцать этих гигантских кирпичей,
целых и расколотых, плюс гладко обработанную колонну, и все
практически на одном месте, вдоль северного берега. Это означало, что
они не притащены сюда из заморских далей, ледник подмял их под себя на
месте и вновь обнажил на дне озера, когда растаял.
Теперь следовало сориентироваться на месте и хотя бы
приблизительно определить, откуда, все это свалилось.
Уж не с Манараги ли? Только не с современной, подверженной мощной
эрозии и разрушающейся, а с древней Горы Солнца, когда она была
высокой и имела совершенно иные очертания. Возможно, на каком-то ее
уступе или на вершине, стояло грандиозное, судя по блокам на дне,
циклопическое сооружение, которое я про себя назвал Храмом Солнца.
Если и сейчас восход над Манарагой ни с чем не сравнимое, потрясающее
зрелище, то что же было, когда она сияла ослепительной снежной
вершиной?
И еще, если найденные блоки занесло сюда с Манараги, то по долине
одноименной реки, возможно, под мощными моренными отложениями остался
«шлейф» — разрозненные, изломанные, обкатанные остатки таких же
блоков. То есть, всякая глыба, осколок, булыжник со следами
каменотесного инструмента и будет тому доказательством.
Чтоб не возвращаться на ночлег в логово, я взял с собой вареной
рыбы, банку тушенки и четыре сухаря — рацион на три тяжелых маршрутных
дня, и прямо от фонтана стал подниматься на хребет чуть восточнее горы
Мрачной, отмеченной на Олешкином плане. (Часто названия давал он сам,
поскольку на его зарисовках встречались гора Склизкая, река Шалава и
хребет Параша). Через два часа я уже был на узком и длинном плато, с
небольшими горушками (типичный послеледниковый ландшафт), где на
северной стороне еще лежал снег, и наконец-то увидел южный склон
хребта с лесистой долиной реки Вангыр. Горы за водоразделом были
пониже, чем на севере, но больше скал и осыпей. Да и сам хребет
извивался змеей между обрывов, под одним из которых и было Ледяное
озеро.
В тот день погода внизу стояла солнечная, теплая, однако наверху
дуло да еще рядом со снежными, тающими языками было не совсем уютно, а
дров с собой не взял, надеясь остановиться на ночевку где-нибудь возле
реки Манараги.
Однако маршрут оказался не таким коротким, Олешка что-то напутал,
изобразив озеро всего-то в пяти — шести километрах от горы Мрачной. Я
протопал по хребту весь день, ни одного камня со следами человеческих
рук не обнаружив, и увидел сверху Ледяное только на закате. Если
сейчас пойти вниз, то к реке спущусь к полуночи, не раньше, и хоть
светло еще, да все равно ничего толком не увидишь, а надо осмотреть
все камни и глыбы, имеющие самый отдаленный намек на грани или
обработанные поверхности.
Короче, оставалось продрожать ночь на водоразделе без костра и
горячего чая, и если учесть, что на ужин одна рыба, которая уже в
глотку лезет с трудом (банка тушенки — НЗ), то и без еды. Красота
кругом была неописуемая, но любоваться ею хорошо было бы, сидя у огня.
А я сбросил рюкзак и бегал по лысому водоразделу в поисках сухого,
безветренного места, чтоб пересидеть до восхода.
И вдруг заметил на уступчатом останце кучу щетинистого хвороста,
словно кто-то принес большую вязанку, бросил на вершине и забыл. Жизнь
на Урале напоминала существование первобытного человека, в тот период,
когда он осваивал мир и приобретал первые религиозные представления о
нем, и здесь существовали духи добрые и злые. Первые надоумили
промерять веревкой дно и зацепили камень за телегу, вторые выпустили
воздух из баллона. Но добрый дух тут же подбросил полкубометра
хвороста! И в голову сначала не пришло, что это гнездо, причем,
старое, многолетнее, уступы заляпаны пометом, грязными перьями,
шерстью и прочим мусором. Я видел лишь топливо, потому вскарабкался на
скалу и едва потянулся руками, как над моими дровами неожиданно
поднялся орел! С испугу я чуть не полетел вниз, а огромная птица
сорвалась со скалы и закружила над гнездом с отвратительным скрипучим
клекотом — отчетливо были видны выставленные вперед, раскрытые лапы.
— Да пошел ты! — крикнул я, отгоняя собственный страх и
подтянулся к гнезду, ожидая увидеть птенцов, но там даже яиц не
оказалось!
Вероятно, это был тот самый орел, часто летавший над моим
логовом, но что он делал в пустом гнезде? Отдыхал, ночевал, или просто
жил бобылем, как иной раз живут люди? Потом я спрашивал у знакомых
орнитологов — пожимали плечами, мол, птица сложная, образ жизни не
всегда ясен…
Орлиное жилище, пахнущее курятником и псиной, я не разрушил, а
просто осторожно надергал и сбросил вниз хорошую охапку сучьев и под
возмущенный крик «хозяина» понес хворост к рюкзаку.
И оцепенел, когда увидел возле него широкую рыжую спину: пока я
грабил орла, медведь — грабил меня! Он вытряхнул лодку с веслами, все
мои вещи и припасы, рыбу уже сожрал, поскольку котелок валялся кверху
дном, и теперь что-то пытался разгрызть. На сей раз зверь оказался еще
ближе, шагах в десяти, потому я присел, осторожно положил хворост и,
затаив дыхание, полез за пистолетом. В этот момент орел проклекотал у
нас над головами, медведь вскочил, резко обернулся, и я похолодел.
У зверя было человеческое лицо! Открытый лоб, крупный горбатый
нос, глаза под мохнатыми бровями и огненная борода. Мало того, на этом
оборотне оказались драные брезентовые брюки.
В следующий миг я вспомнил егеря Тарасова, вернее, его
предупреждение о снежном человеке — «яти мать»! Да ведь это он и есть!
Голова работала медленнее, руки быстрее, и когда щелкнул затвор,
существо вдруг закрылось лапой, присело и я увидел зажатую в когтях
банку тушенки.
— На землю! — заорал я и пошел на чудовище. — Лежать! Застрелю,
сука!
Крик не особо подействовал, и тогда из меня посыпался мат, да еще
для острастки пальнул над лохматой головой.
Снежный человек оказался трусливым и панически боялся выстрелов.
Или понимал русский язык! Потому что завалился вниз лицом, заскулил и
прикрыл голову волосатыми, но все-таки человеческими руками. Я
чувствовал страх и омерзение одновременно и в первый момент не мог
преодолеть скованности, хотя понимал, надо что-то делать. Между тем,
существо быстро приходило в себя, смелело и делало попытки подняться.
— Лежать! — снова крикнул я и еще раз обложил матом.
Потом схватил веревку и скрутил безвольные, дрожащие лапы или
руки — черт разберет! И на всякий случай связал другим концом босые и
тоже волосатые ноги. От этой человекообразной твари пахло, как от
орлиного гнезда, псиной, куриным навозом и еще чем-то мускусным,
тошнотворным. Пока возился с ним, было полное ощущение, что сам
пропитался этими запахами, и потому оставил его возле растерзанного
рюкзака и пошел к линзе тающего снега. И тут заметил, как связанный и
скулящий, он тянется спутанными ногами к консервной банке и пытается
подгрести ее к себе! Наглость вполне человеческая!
Я вернулся, отобрал искусанную, но еще целую банку, отмыл ее в
луже и умылся сам. Снежный человек скулил и время от времени громко и
сыто рыгал — наелся моей рыбы, гад! Я спрятал тушенку в карман,
закурил и присел неподалеку от этого чудовища.
Скулить он перестал, насторожился, забегали большие, выпуклые и,
скорее всего, нечеловеческие глаза. Я разглядел крупные, толстые и
красные уши, торчащие из скатавшейся рыжей шевелюры, заметил, что
волосяной покров на голове отличается от густой, длинной и кудрявой
шерсти, покрывающей тело. По телосложению он очень походил на
обезьяну; особенно длинные и, вероятно, очень сильные руки,
приспособленные лазать по деревьям. Но при этом был прямоходящим,
немного сутулым и роста невысокого, примерно метр семьдесят.
То ли обросший и одичавший человек, то ли на самом деле йети
очеловеченный, коли ходит в штанах. Которых, кстати, я не заметил,
когда приняв за медведя, стрелял возле логова. Узнать, что это за
существо можно было, пожалуй, только в лаборатории, однако проверить
наличие хвоста ничто не мешало. В то время о снежном человеке много
писали, устраивали экспедиции, показывали снимки их следов и даже
фильмы, снятые любителями где-то на Алтае. Появились и специалисты,
которые досконально описывали внешние данные йети и утверждали, что у
них длинный атавистический копчик, сантиметров пять — шесть. Мне не
очень-то хотелось прикасаться к нему, однако речи он все-таки не
понимал и боялся лишь мата, вернее, грозных интонаций, как собака.
— Стоять! — рявкнул на него и схватив за шерсть на загривке,
поставил на ноги. Он стоял, покачивался, затравленно озирался и все
еще страдал отрыжкой.
Копчик у него был нормальный, человеческий, но внимание привлекло
уже другое — брезентовые брюки с сумчатыми карманами были мои!
Украденные вместе с рюкзаком еще в семьдесят девятом году!
Ошибиться я не мог, поскольку сам пришивал на них тренчики под
широкий ремень и выкроил их не из брезента, а из кожаного голенища
старого женского сапога. Правда, почти новые брюки сейчас превратились
в грязные лохмотья.
— Ты ж мне экспедицию испортил, скотина! — я дал ему пинка, и это
воровитое чудовище повалилось на бок.
Из карманов спущенных штанов что-то посыпалось, отчего
человекоподобный жалобно замычал. На земле оказались разноцветные
камешки — кусочки яшмы, родонита, крупные кристаллы пирита и пробки с
клапанами от моей лодки! Успел оторвать, подлец!
— Ну ты даешь, яти мать! — я залез в карманы и выгреб все, что
было: в основном блестящие камушки, среди которых попадались:
стреляные револьверные гильзы, медная гайка, мятая бронзовая спираль
от манометра. Но в этом мусоре оказался тяжелый, заряженный патрон
двенадцатого калибра, однако же с разбитым капсюлем, то есть, с
осечкой. Я бы не обратил на него особого внимания (кто-то выкинул — он
подобрал), если б при виде патрона существо вдруг не заплакало,
издавая жалобные человеческие звуки. Лишь тогда заметил, что пыж в
гильзе не войлочный или бумажный, а деревянный, и сам патрон слишком
тяжел. Даже если заряжен свинцовой пулей.
Я достал складной нож, выковырял лезвием пробку и чуть не
рассыпал монеты.
Их было семнадцать штук, золотые десятки царской чеканки. Те
самые десятки, подлинность которых проверяют так же просто, как по
наличию хвоста можно проверить, человек перед тобой или йети: монеты
должны стоять на ребре.
Они стояли. Связанное по рукам и ногам существо ревело и каталось
по земле.
Вор, обитающий в районе Манараги, был найден. Но этот психически
больной, с какими-то сильнейшими гормональными изменениями, буквально
переродившийся в обезьяну человек вряд ли мог владеть огнестрельным
оружием. Он понимал только золото и, возможно, знал о самоцветах,
поскольку собирал блестящие камешки; он не мог воспользоваться даже
топором, чтоб вскрыть банку с тушенкой — искусал жестянку, оставив на
ней вмятины от зубов. Воспетая Дарвином эволюция длилась миллионы лет,
пока с его точки зрения, обезьяна превращалась в человека. Обратный
процесс был короче одной человеческой жизни: передо мной сидело
животное с мозгами сороки, ворующей блестящие предметы, и основными
инстинктами зверя — поесть, поспать, овладеть самкой (гонялся же он за
танцующей на камнях!). И вместе с тем он обрел потрясающую живучесть и
способность к самолечению: обе мои пули сидели у него в теле. Одна
пробила правую лопатку, вторая угодила в левую ягодицу, и раны уже
зарубцевались, разве что на пораженных местах пятнами не росла шерсть.
Единственное, что у него осталось от человека — страсть к
драгоценностям. Он был кладоискателем, охотником за тем самым обозом,
и, видимо, на этой почве сошел с ума. После того, как я вывернул его
карманы, существо вопило и ревело часа полтора. Монеты возвращать я не
собирался, в конце концов, за воровство надо платить, однако от
визгливого крика уже звенело в ушах и пришлось бросить ему одну
монету. Он мгновенно заткнулся, перевернулся на живот, схватил пастью
золото и спрятал за щеку и больше не издал ни звука. Потом я пробовал
разговорить этого немтыря, спрашивал, где он живет, что ест зимой,
откуда взял золотые десятки (явно из колчаковского обоза!). Но
существо сидело, уставившись в одну точку и не откликалось.
Что делать с пленником, я не знал. Оставить на хребте связанным —
чего доброго подохнет, да и единственную веревку жалко резать.
Отпустить, а вдруг увяжется, начнет ходить по пятам, воровать и
пакостить. Конечно, хорошо бы отвести на станцию Косью, ночью
привязать где-нибудь в поселке, чтоб утром люди нашли и отправили в
психушку — но сколько сил и времени уйдет!
И куда теперь с ним?
Уже далеко за полночь развел костер, отмыл котелок и поставил
воду на чай — к счастью, заварку и сухари человекоподобный не съел, но
кусок сахару смолотил вместе с рыбой. Видимо, он давно не видел огня,
но знал его, вытаращил глаза, мотнул головой и радостно замычал,
брякая монетой по зубам.
— Придвигайся! — я показал на костер. — Грейся.
Он не понял, заворожено уставился в огонь, затем, поджимая
связанные ноги, все-таки придвинулся, и на волосатом лице появилась
дикая, хищная улыбка — спину ознобило. Если бы не страсть к золоту, и
в самом деле сошел бы за снежного человека…
Пламя настолько притягивало его, что он не оторвал взгляда, когда
я пил чай и хрустел сухарями, — а это уже серьезно! Сваленные в костер
остатки хвороста вспыхнули ярко, показалось, шерсть затрещала от жара,
но дикарь не отшатнулся, не закрылся — рот разинул от удовольствия.
Быстро собрав рюкзак и стараясь особенно не отвлекать животину,
развязал ему руки, отрезав веревку от спутанных ног. Он не
пошевелился, очарованный видом огня, свободные, но безвольные руки так
и остались за спиной. Я уходил в ночные сумерки чуть ли не на
цыпочках, чтоб не потревожить его гипнотического состояния и когда
оказался на приличном расстоянии, выбрал место, где между скал, почти
до с
...Закладка в соц.сетях
