Жанр: Электронное издание
treasure6
...мя я понял, что от повести «Гора Солнца» осталось одно
название, все остальное никуда не годится, ибо надо переосмыслить и
судьбу своего деда, и жизнь Олешки Кормакова, и историю с драгоценным
обозом, утопленным в Ледяном озере и оттуда бесследно исчезнувшем. К
роману о старце Федоре Кузьмиче я по неясным причинам все никак не мог
прикоснуться и даже перечитать — так и лежал в тайнике. Потому по
возвращению в Томск снова сел за «Хождение за Словом», довольно быстро
и удачно закончил его и теперь вычитывал и правил. А еще девять глав
романа «Рой» требовали продолжения, и в голове уже была десятая, но
письма с Песьей Деньги навеяли мне новый замысел, который назвался сам
собой и сразу — «Крамола», роман о гражданской войне.
Короче, вес схватил небывалый — одновременно работал над четырьмя
романами и пятый, о старце, лежал почти готовый и требующий доработки.
А дабы с голоду не помереть, еще на работу устроился, техником в НИИ
Высоких Напряжений. Ученые мужики там трудились творческие,
понимающие, отпускали когда надо, хоть на неделю, и за целый год
работы слова никто не сказал, если, включив ГИН (генератор импульсных
напряжений), я засыпал, обвисая на рукоятке шарового рубильника, под
которой бежало полтора миллиона вольт и волосы, как в грозу на
Манараге, стояли дыбом.
И лишь спустя месяц проникся символичностью: напряжение оказалось
действительно высоким.
Весной Олешка вдруг прекратил писать, я почувствовал неладное,
схватил еще не совсем выправленный роман «Хождение…», самим еще не
вычитанное сочинение о Федоре Кузьмиче и помчался в Вологду. В Москве
остановился на несколько часов, первый роман оставил в журнале «Наш
современник», второй завез в прогрессивный по тем временам,
интеллектуальный журнал «Знамя» и вечером прыгнул в поезд.
Песья Деньга разлилась и похорошела, зато мой старик лежал
парализованным, ничего не ел, пил лишь подслащенную воду, говорить не
мог и только матерился. Ухаживал за ним трезвый сосед и старушка с
другого конца деревни: в больницу Олешку не брали из-за возраста, мол,
пускай дома помирает.
Если человек матерится, но не охает и не стонет, дело поправимое,
это я по своему деду знал. Поэтому нашел машину, привез в тотемский
лазарет и кое-как, через уговоры и угрозы, размахивая старым
редакционным удостоверением, выбил койку и остался дежурить у постели.
Врачи сказали, протянет сутки — двое, инсульт у него, а я помнил такие
диагнозы и даже свою справку о смерти видел. Через пять дней Олешке
стало легче, зашевелилась рука и нога, появилась речь. И лучше бы уж
чуркой лежал! Стал орать на меня и материться, дескать, зачем положил
в больницу, человек же помирать собрался!
Потом утих, обижено отвернулся и сутки не разговаривал.
Выписали его через две недели, вышел из лазарета на своих ногах,
потом ехали на тряских грузовиках, и, наконец, к Песьей Деньге
подкатили в телеге «Белоруса» — все выдержал, а у своей речки сдал.
— Все, отходил я по дорогам, — заключил он. — Давай теперь ты,
внучок. Езжай, тряхни сынка редаковского. Что хочешь делай, хоть
конями рви, а выжми из него обоз золота. Когда-нибудь должно же быть
по справедливости!.. Езжай, нечего меня охранять. У него оно, и
никакая сила тут не вмешивалась.
— С чего ты так решил?
— А с того, что на озере был нынче! Думаешь, отчего меня
кондрашка хватил?… Там его водолазы ныряют. А чьи еще?
Сразу вспомнил подводный фонарик, оброненный кем-то на льду и
найденный еще в семьдесят девятом году. О нем старику я не говорил и
вообще никому!
— Ты что, ездил на Урал?
— Ездил… Не ездил, а прощаться ходил. Жизнь на этом Урале
оставил. Оглянулся — вся вышла…
Выходило, что сынок-финансист и в самом деле ездит к Манараге,
достает драгоценности, как из сейфа, и проворачивает свои дела….
Ну, и в самом деле, кто еще? Кто еще может так безбоязненно
устраивать водолазные работы на дне озера и спокойно перевозить
добытое?
Местные менты, поди, еще и с мигалками сопровождают, под козырек
берут…
Расставаясь, Олешка неожиданно ворчливо, с матюгами, предложил
переехать из Сибири к нему, или на худой случай, в Вологду, мол,
плохой я стал, ты, как внук, обязан ухаживать, а помру, так схоронишь.
Не безродный же я, чтоб дохлым в избе валяться, пока крысы харю не
объедят, как недавно одной старухе в Леденьге. Потом, Манарага не так
далеко отсюда и Москва близко…
В Москве я заехал в «Знамя», где сначала обрадовали, мол, взял
читать сам Григорий Бакланов, так что топай прямо к нему. Если главный
редактор заинтересовался, значит это серьезно! Я вошел в его кабинет,
и тут меня будто ледяной водой окатили. Оказывается, мой роман
насквозь пропитан антисоветским, националистическим и имперским духом,
ибо там ясновидящий старец предсказывает своему царствующему брату
Николаю гибель российской империи, если он не проявит своей монаршей
воли и не искоренит расползающуюся по Европе заразу инакомыслия и не
прекратит в России деятельность масонских лож. И еще, надо бы вернуть
из рудников декабристов и всех повесить, ибо само их существование
есть источник зла.
А потом ясновидящий оговорился и назвал брата Николаем
Александровичем.
— Что с тобой? — испугался тот. — Я твой брат, и наш отец —
Павел!
— Ах, да, прости. — поправился старец. — Это не ты. Я перепутал…
Но последний император тоже будет Николай… Он и погубит империю.
Государь заплакал…
Почему-то именно этот диалог страшно не понравился прогрессивному
журналу, мне вернули рукопись и посоветовали писать о деревне, которую
я должен хорошо знать.
— А кто это такие гои в вашем представлении? — вдруг спросил
Бакланов. — И почему они спокойно переходят государственные границы?
Они что, невидимки? Или бесплотные?
Я не знал, как ему ответить, но подозревал, что он догадывается,
кто такие гои и точно знал, что никогда порога этой редакции не
переступлю и ничего сюда не принесу.
В тот же день идти в «Наш Современник» не решился: если и там
услышу нечто подобное — озверею и начну материться. Тут же, на
Тверском бульваре, где располагалась редакция, я сел на скамейку и
наконец-то начал сам читать роман, вернее, выискивать места,
подчеркнутые или как-то отмеченные редакторами «Знамени». И определил,
что мне следует немедленно засесть на месяц-два и переписать все
заново, усилив именно то, что так не поправилось прогрессивному
журналу.
И отдельно рассказать о гоях, к которым в романе и ушел «умерший»
государь, а еще о гонимых духоборах, как я тогда предполагал,
наверняка с ними связанных, чтоб ни у кого больше не возникало
вопросов…
Каждый год я садился переписывать этот роман, разламывал общую
канву, переставлял главы, менял события, а ничего не выходило. За это
время успел выпустить три других, но «Старец…» никак не давался, не
хватало каких-то звеньев, очень важных поворотов, красок и, наверное,
ума и сил, чтоб взять такой вес. Между тем образ ясновидящего меня
преследовал, как в Гоголевском «Портрете». В восемьдесят девятом году
осенью, когда аукнулись соляные копи и началось сильнейшее воспаление
глаз, в результате чего полностью ослеп и попал в томскую Клинику
глазных болезней, Федор Кузьмич явился во сне, какой-то величественный
и гневный. (В то время мне снились удивительные, чудесные сны, после
которых, прозрев, я даже занялся живописью.)
— Не распинай меня! — сказал грозно. — А хочешь знать истину,
поди к духоборам и поклонись!
Когда я выписался из клиники и вернулся в Вологду, нашел письмо
от режиссера Тамары Лисициан, которая предлагала… написать сценарий
для документального фильма о судьбе духоборов в России и Канаде. И в
этом не было ничего удивительного, ибо после того, как я вышел из
соляных копей Урала (о которых ниже еще будет рассказ), подобные
счастливые «совпадения» стали нормальным явлением. Если мне до зарезу
требовалась какая-то информация, то вовремя появлялся человек, ее
носитель, или я «случайно» обнаруживал нужную книгу, документ либо
другое необходимое свидетельство. Так что в письме ничего чудесного я
не узрел, позвонил Лисициан в Москву и на следующий год летом полетел
с киногруппой в Канаду.
Жили духоборы (и сейчас живут) особняком, на общинных землях
южной провинции Британская Колумбия, на границе с США, в районе
городков Гранд Форкс, Кастлгар и степях, то есть, в прериях «Дикого
Запада», куда их и отправил великий Толстой. Управлял всей их жизнью
наследный вождь (он же наставник) Иван Иванович Веригин, человек
мягкий, душевный, дипломатичный, да и все среднее и старшее поколение
было воспитано в русском, разве что незамутненном большевистской
пропагандой, духе, хотя сам образ жизни был вполне
общинно-коммунистическим.
Поселился я в доме у помощника вождя Попова, который возил меня
всюду, знакомил с духоборами, устраивал встречи со стариками и
молодежью, водил в молельный дом на службу, но чем больше показывал
общину изнутри, тем больше возникало недоумения и вопросов. Литургия у
них состояла из длинных, собственного сочинения, песен, которые пели
огромным хором, причем, на высоком вокальном уровне (их можно назвать
певческой сектой). Правда, без подготовки трудно было разобрать, о чем
поют эти голосистые люди. Символами веры у них были действительно хлеб
и соль, стоящие обязательно на каждом столе, на молитву приходили в
белых одеждах, непременно исполняли обряд поручительства, проще
говоря, ручкались, танцуя при этом. Вот и все таинства веры. После
богослужения накрывались столы и начиналась постная, но обильная
трапеза — мясного они не ели, официально вина не пили (только
втихаря). Естественно, кроме Христа чтили Толстого (поставили даже два
памятника), из всех государей уважали Александра I, но практически
ничего не знали о его мнимой смерти и тем более, о старце Федоре
Кузьмиче. Еще как-то трепетно относились к тогдашнему послу в Канаде,
А.Н.Яковлеву, будущему архитектору перестройки, который часто приезжал
к духоборам и, как говорили, крепко дружил с вождем.
В общем, как я не старался понять, в чем суть их столь глубокой и
оригинальной веры, в чем истина, обещанная но сне ясновидящим старцем,
ничего пока не понимал. Что могло так притянуть, очаровать
образованного, умного и тонкого чувствующего государя, если он сначала
даровал им райские места в Крыму, а потом инсценировал в Таганроге
смерть и ушел в странствие? Или все-таки грех отцеубийства не давал
ему покоя, и заботливое участие о гонимых сектантах — всего лишь
попытка искупления?
Как-то вечером я сидел за долгим и обильным ужином в доме Попова,
когда хозяина неожиданно куда-то вызвали, и мы остались вдвоем с его
женой Евдокией или просто Дусей — духоборы звали друг друга по именам,
несмотря на возраст, и величали только вождя. Стол в прямом смысле
ломился от всякой невиданной американской всячины, а с экзотических
фруктов можно было писать натюрморты. Коренная канадка Дуся осталась
истинной русской женщиной, сидела подперев голову, горевала за свою
общину, за весь мир, искренне жалела СССР, наивно верила в Горбачева и
перестройку, и если бы не этот фантастический стол, можно подумать, я
нахожусь где-нибудь в рязанской глубинке и передо мной сидит
настрадавшаяся за жизнь, стареющая колхозница.
— Да ведь и у нас не все ладно, — вдруг призналась она. — Страшно
стало жить. Голыши недавно дом вождя сожгли, бритоголовые
свирепствуют, а масоны что делают!
Я слегка оторопел: о голышах-раскольниках, живущих изолированно
от общины, я уже много слышал, жалобы на американизированную молодежь
тоже, а вот о масонах впервые! Дуся такого слова вроде бы и знать не
должна…
— А что у вас делают масоны? — спросил неосторожно.
Она поняла, что болтнула лишнее и принялась угощать плодами
папайи, которые мне совсем не нравились. И тогда я переключился на
голышей, над которыми духоборы смеялись и с удовольствием рассказывали
об их дурной, неправедной жизни.
Эти раскольники притягивали внимание своим таинственным
существованием, но я несколько раз просил и Веригина, и Попова, чтоб
свозили к ним, однако получал мягкий, дипломатичный отказ. В двадцатых
годах, когда канадские власти начали притеснять духоборов и сгонять с
этих райских земель, они начали бороться за свои права и устраивали
шествия из Британской Колумбии в Оттаву, показывая свой бунтарский
русский дух. Полиция выставляла кордоны, перекрывала дороги и всякий
раз заворачивала толпы назад. И когда в очередной раз одна такая
толпа, собранная из нескольких духоборческих селений, попыталась
прорваться сквозь заслон, женщины сорвали с себя одежды, запели свои
псалмы и пошли на стражей порядка голыми. А в Канаде того времени
нравы были добропорядочные, старые, нашему менталитету не понятные —
полицейским запрещалось смотреть на обнаженных женщин и тем более
приближаться к ним. Можно представить себе полицию, которая
расступается и закрывает глаза, чтоб не видеть эдакого срама!
Вслед за женщинами разделись и мужчины, и вот несколько сотен
голых, поющих людей двинуло к столице. Власти не знали, что делать,
как остановить этот обнаженный «железный поток», и когда он был на
подступах к Оттаве, правительство пошло на уступки и земли духоборам
оставило. С тех пор, вдохновленные ходоки решили, что бог слышит,
когда люди молятся голыми и стали справлять свои обряды, сняв одежды.
Они откололись от общины, выбрали своего вождя, стали жить замкнуто,
не признавали электричества, детей учили сами и занимались настоящим
терроризмом — жгли школы, много раз нападали на бывших единоверцев и
Веригина. Видимо, власти по прежнему боялись голышей, либо
использовали их агрессивность в своих целях и к их селениям не
приближались даже чтобы собрать американскую святыню — налоги.
Дуся больше ни разу не заикнулась о масонах, но зато у нас
установились союзнические отношения, и она пообещала подействовать на
жену вождя, чтоб та в свою очередь убедила мужа отпустить меня к
голышам. Такой ход оказался действенным, Веригин согласился и поручил
Попову организовать поездку к террористам. Дело в том, что год назад у
них умер вождь по фамилии Сорокин и теперь голышами управляла его
жена, с которой Попов и договорился о встрече с писателем из России.
Поехали мы вечером, уже с сумерками, чтоб угадать на молебен
раскольников, когда они все собираются в молитвенном доме. Тамара
Лисициан снабдила меня специальной сумкой со скрытой видеокамерой
(кадры о голышах нужны были для фильма), в карман я спрятал диктофон —
в общем, приготовился основательно и отправился в зону, не
контролируемую канадскими властями.
Стояла августовская жара, не спадающая даже вечером, поэтому в
молитвенном доме все окна были нараспашку, горели на столе три
керосиновые лампы, стояли хлеб и соль, а по обе стороны стола сидели
на вид нормальные русские люди (человек семьдесят), в легкой летней и
совсем простой одежде и уж никак не походили на террористов. А если
добавить к этому убогое убранство дома — дощатые стены, такой же стол,
лавки и особенно керосинки, то все это очень напоминало какой-нибудь
полевой стан в сибирском колхозе. Скорее всего, эта простота меня и
подкупила. Я поставил сумку рядом с собой, навел ее на зал, незаметно
включил камеру и начал рассказывать о жизни в России, о нынешних
нравах. О том, что русского человека ничем и нигде не сломить, что мы
— особая цивилизация, обладающая высоким духовным началом и силой
духа. Дескать, вот пример с вами — захотели и добились своего, причем
таким оригинальным способом, что канадские власти на ушах стояли.
Распалился, размахался руками и уронил сумку. Предупредительная жена
умершего вождя, ничего не подозревая, переставила ее в другое место,
так что скрытый объектив стал снимать стену.
Одетые голыши слушали очень внимательно и живо, таким образом
побуждая к откровенности и простоте разговора. Вот только почему-то
Попов, сидевший рядом, начинал незаметно дергать меня за штанину, а я
не мог понять, в чем дело. Вопросы задавали тоже нормальные,
житейские, даже шутливые. Если было смешно — смеялись, если грустно —
грустили, в общем ничего необычного в их поведении пока не было. А то,
что они обвиняли духоборов Веригина в отступничестве, говорили, что у
них культ пищи и вера их — чревоугодие, казалось естественным мотивом,
продиктованным расколом.
Когда же закончился наш двухчасовой диалог, встала вдова вождя,
толстая старуха лет под семьдесят, и объявила, что сейчас они станут
петь славу гостю, но, дескать, столь торжественный обряд следует
проводить в белых одеждах. И вдруг ловко сдернула платье, под которым
ничего не оказалось. И тут же, как по команде, поголовно, все мужчины
и женщины, вскочили и разделись в пять секунд. Одетыми мы остались
вдвоем с Поповым, который тоже встал и дернул меня за рукав. Я был
предупрежден об этом и постарался сохранить полное хладнокровие.
Пели они голосисто, самозабвенно, с чувством, все это напоминало
ораторию, только я слов не мог разобрать. И вдруг Попов улучил момент
и зашептал мне в ухо:
— Ты им нравишься. Плохо, очень плохо…
Между тем, голыши исполнили одну песнь и тут же затянули другую,
потом третью, а я слушал и понемногу привыкал к странной, сумасшедшей
обстановке: тусклый свет ламп, темные стены, низкий потолок, горячий
ветерок вдувает занавески на окнах, «колхозные» столы с хлебом и
солью, и — четыре длинных ряда обнаженных, разнополых и
разновозрастных людей, поющих с прикрытыми от удовольствия глазами.
Попов все дергал меня и пытался что-то сказать, но я неожиданно увидел
картину, от которой мне стало совсем уж не по себе.
Передо мной стояла керосинка, вокруг стекла которой мельтешили
крупные, махровые ночные бабочки, и одна из них все время садилась на
такое же крупное мужское достоинство стоящего поблизости от меня,
поющего мужика. И видно, щекотала, поскольку он время от времени
сбивал ее щелчком, а она садилась вновь!
Я кусал губы, стискивал кулаки, пытался вспомнить что-либо
ужасное, чтоб не засмеяться и не испортить торжественного песнопения.
Попов все трепал мой рукав, что-то говорил, а я делал страшное лицо и
зажимал клокочущий, сотрясающий хохот и ничего не мог ему объяснить.
Должно быть, он решил, что я от распева голышей вхожу в некий транс и
попытался привести в чувство — незаметно схватил мою руку и так сжал
кисть, что захрустели пальцы.
— Не слушай, не слушай их! — зашептал он отрывисто. — Бесовщина
все это…
И дождавшись, когда обнаженный хор закончит очередную песню,
громко извинился и потащил меня к выходу, прихватив на бегу сумку с
камерой. Толпа загудела, вдова вождя и еще несколько старух кинулись
за нами, но Попов, извиняясь и бормоча, мол, гостю стало плохо от
жары, прибавил скорости. Мы добежали до машины, и тяжелый «Бьюик»
выбросил из-под колес пыль и дым от жженой резины. Я наконец-то
расхохотался и долго не мог успокоиться, а Попов глядел, как на
сумасшедшего.
Выехав из зоны, неконтролируемой правительством, он остановился и
откинулся на спинку сиденья, тяжело отпыхиваясь.
— Ну что тут смешного? Хоть понимаешь, что произошло? — сердито
спросил этот обходительный и предупредительный человек. — Ты им
понравился, а это все!
— Что значит все?
— Ты слышал, о чем они пели?
— Не разобрал…
— Я разобрал! Они же не пели, а переговаривались, советовались
таким образом. У них Сорокин умер, а ты понравился. Хотели раздеть
тебя и объявить вождем! Да еще на старухе этой женить… И никакие
власти, ни консулы не вытащили бы тебя отсюда!
Он понемногу успокаивался, но все еще глядел настороженно.
— А что с тобой было-то, понимаешь? — спросил он, трогая машину.
— Гляжу, тебя колотить начало…
Я рассказал Попову про мужика и бабочку, он так смеялся, что
«Бьюик» чуть в кювет не слетел.
«Сарафанное радио» у духоборов работало молниеносно, причина
посмеяться над голышами была редкостная. В каждой семье меня просили
рассказать еще и еще раз, пока тот же Попов вдруг не приставил ко мне
охранника по имени Порфирий и не отправил на жительство в Кастлгар,
где спрятал в семье духобора, отошедшего от общины. Оказывается,
голыши услышали байку о бабочке, обиделись на меня и пригрозили убить.
Сон с прорицанием Федора Кузьмича оказывался пустым, я так и не
находил у духоборов обещанной истины, все что связывало их с гоями,
заключалось в хлебе и соли, но это были общепринятые символы. А что
так поразило государя, что толкнуло его к перевоплощению, так и
оставалось загадкой. И так бы осталось, если б незадолго до отъезда из
Канады мы бродили с Порфирием по Кастлгару и я по привычке,
совершенствуя свой плохой английский, читал на улицах рекламу и
вывески.
И вдруг прочитал — MASONHALL.
— Что здесь такое? — спросил у охранника, который служил еще
переводчиком и гидом.
Мужик он был открытый, простоватый и честный.
— А, тут наши масоны заседают! — отмахнулся он, как будто речь
шла не о тайном обществе, а о какой-нибудь забегаловке.
— Кто это такие? — с напускным безразличием спросил я.
Видимо, Порфирий решил, что в СССР масонов нет, либо о них ничего
не слышали.
— Как тебе сказать? Организация такая международная, все равно,
что ООН. Как масоны решат, так весь мир и делает. У нас почти все
записаны. Но здесь ерунда, так себе, для простых людей. А вот есть
тайные, там да! Там такие дела творят!..
И на этом запнулся, как когда-то Дуся.
— Ты тоже записался? — спросил я, чтоб разрядить обстановку.
— Нет, меня не взяли, образования нет. Но я бывал у них. Когда
строительным бизнесом занимался, мы ремонт делали в масонхолле. У них
даже черный гроб есть, только пустой, дак они все тряслись, как бы его
не замарали да чего не нарушили.
Перед отъездом я прощался с вождем и его приближенными возле
памятника Льву Толстому. Когда садился в микроавтобус, оглянулся, чтоб
помахать рукой и вдруг увидел бронзовое изваяние великого писателя: на
меня смотрел старец Федор Кузьмич…
В редакцию «Нашего современника» я пришел на следующее утро
слишком рано, была одна секретарша главного редактора, Наталья
Сергеевна. Она-то и сообщила по секрету, что роман приняли, будут
печатать и уже в номер поставили — через четыре месяца выйдет! Только
название главному не понравилось, и он сам придумал но-, вое, просто
«Слово».
Тогда это считалось очень высокой оценкой, и лучше было
напечататься в этом журнале, чем выпустить книгу. Сергей Васильевич
Викулов даже аванс выписал, к себе зазвал.
— Краткую автобиографию напиши, для представления.
Я тут же написал — он прочитал.
— Ты что же, не член Союза? (имелось в виду, Союза писателей).
— Нет.
— Почему?
— Не принимают в Томске, отказали. — Я не любил говорить на эту
тему, откровенно сказать, больная была — в тунеядстве постоянно
упрекали.
Сергей Васильевич позвонил в российский Союз Михалкову, поговорил
с ним, положил трубку.
— Завтра секретариат, примут, — сказал он. — Иди работай.
До дверей дойти не успел — вернул и усадил опять. То, что сказал,
потрясло более всего.
— Знаешь что, а переезжай-ка в Вологду жить, — вдруг предложил
он. — Ты бывал там?
Конечно, я оторопел, но тогда уже кое-что понимал и начинал
слышать отдаленный голос рока. Два совершенно разных человека почти в
одно и то же время предложили одинаковый путь. Сказать Сергею
Васильевичу, что я только приехал оттуда, не мог, в конспирации есть
жесткие правила.
— Не бывал! — Пришлось врать на голубом глазу. — Но много слышал…
Он тут же позвонил в обком Дрыгину, затем писателю Василию
Белову, живому классику, глянуть на которого я и не мечтал.
— Все, езжай, — сказал он. — Тебя встретят.
У меня были другие планы, хотел покрутиться возле Министерства
финансов, поискать пути к сынку-финансисту, найти причину и
возможности встречи, однако голос рока был строже и сильнее.
Я был при деньгах, потому вечером того же дня рванул самолетом.
Встретили, переночевал в гостинице, на утро пригласили к первому
секретарю обкома Дрыгину. Огромный, колоритный человек со звездой
Героя на груди поговорил, рассказал два анекдота из своей жизни, после
чего велел клерку принести ключи от квартиры.
— Иди живи и пиши. Если что — ко мне.
Наконец-то у меня над головой снова была крыша, причем, в центре
города! И писателя, которого я читал и восхищался, когда еще работал в
кузне, и на повестях которого учился, впервые увидел из окна своей
квартиры…
В тот же день я побежал в магазин спорттоваров, купил рюкзак,
палатку, спальный мешок, бинокль, походную одежду, резиновую лодку и
наконец снаряжение, о котором раньше не думал — акваланг с
гидрокостюмом и запасным баллоном, и адрес взял, где можно заправить
воздухом. Оставалось добыть оружие, но я в городе еще не был прописан,
и никто бы разрешения мне не дал, а соваться с такими просьбами к
Дрыгину нельзя было по соображениям конспирации.
Когда слегка очухался, вспомнил, что в Томск придется
возвращаться не только за об
...Закладка в соц.сетях
