Жанр: Электронное издание
treasure6
...абраться по обледеневшему ручью только метров на триста. Внизу
свирепствовал июньский гнус, особенно прожорливый вечером, а здесь,
среди льда и снега, я впервые вздохнул свободно, выбрал сухое, мшистое
место, завернулся в брезент и уснул.
МАНА — РА — ГА — манящая к солнцу!
Ночью заморосил дождь, потом начался холодный ветер, а я с вечера
даже костра не развел, из теплых вещей один свитер, вместо палатки —
кусок брезента. На ощупь спустился чуть ниже, к огромным камням,
отыскал укромное место под нависшей глыбой, завернулся с головой,
забрался поглубже и опять уснул. И был уверен, что собака — крупная
немецкая овчарка с ошейником, — мне приснилась. Будто подошла к моей
норе, обнюхала брезент и ушла. Откуда ей было взяться здесь, за сотню
километров от жилья, да и местные вряд ли держат овчарок…
Когда же в четвертом часу, утром, промерзший насквозь, выполз из
убежища, сначала поразился тому, что кругом белым бело: снегу и так
было много, а тут выпало еще на четверть! За горой уже заря
наклевывалась в чистом, без единого облачка, небе, и ветер вроде бы
сменился, потеплел, так что снег сделался липким. Я закинул рюкзак за
спину, глянул себе под ноги и замер от неприятного изумления: сон в
руку, по тающей белой пелене тянулось два собачьих следа — входной
снизу и выходной на восток, к Манараге. Возле моего лежбища овчарка
немного потопталась, затем сделала скачок, будто испугалась чего или
кто-то ее позвал, и неторопко потрусила дальше. Озираясь по сторонам,
я обошел вокруг каменного развала, однако человеческого следа не нашел
— то есть, собака пробегала тут одна или хозяин ее шел далеко
стороной.
Было скользко, но ждать, когда растает свежак, не хватало
терпения, и я двинул собачьим следом, благо, что подъем был пологим, а
под снегом чувствовалась щебенка. Гора казалась рядом, однако я
карабкался к ней около часа и лишь когда поднялся на плато, увидел
наконец подножие, точнее, нагромождение глыб, присыпанных снегом.
Овчарка сделала непонятный зигзаг, забравшись на угловатую наклонную
плиту, порыскала там взад-вперед, спрыгнула и ушла скачками к
каменному развалу, будто кто-то позвал. Я тоже поднялся на эту плиту и
сел на сухую кромку, свесив ноги.
И лишь сейчас оторвал глаза от земли: седая от снега Манарага
была ослепительно прекрасной и одновременно зловещей, как всякая
слишком красивая женщина. Однако любовался я ею совсем недолго, может
десять секунд всего. Потом невидимое еще солнце зацепило верхушки скал
и будто раскалило, разогрело их так, что огненно-желтый расплав,
вызревший до сверкающей лавы, преодолел связующую твердость и теперь
обрушился вниз.
Я вскочил и попятился, поймав себя на желании бежать назад. Было
полное ощущение, что началось извержение вулкана или некий космический
катаклизм! Десятки островерхих скал растаяли на глазах и на вершине
образовалась гигантская, правильной формы чаша, до краев наполненная
кипящим расплавом, и из него, как с поверхности солнца, медленно
выползали, закручивались в спираль и затем взрывались гигантские
плазменные протуберанцы. Они — не врут мои глаза! — уносились
вертикально в космос, _высвечивая_ его, будто лучами прожекторов.
Именно высвечивая, потому что в то время небо над Манарагой стало
ночным, темно-синим и звездчатым. И я стремился заглянуть туда, вслед
за этими дымчато-яркими, медленно вращающимися вокруг оси лучами, и в
свете их различал некое переплетение объемных, желто-розовых
конструкций в виде несущих ферм, однако далее пространство становилось
ослепительно белым, глаза заполнялись слезами, и веки закрывались
непроизвольно.
От невероятного вдохновения и страха мне хотелось орать, и
возможно, я орал, поскольку через какое-то время обнаружил, что
потерял голос. Кипение перегретой магмы в чаше продолжалось минут
пять-семь, но над ее поверхностью родилось десятка полтора
протуберанцев (их можно было считать!), и только выпустив их в космос,
гора начала успокаиваться. Этот сверкающий, ленивый парок над чашей,
из которого потом возникали ядерные взрывы, медленно потерял энергию и
будто всосался в пламенную, бурлящую ключом плоть, а выбитые кипением
из расплава султанчики начали опадать, и скоро блистающая поверхность
только бродила, как варево на слабом огне.
Когда же и это движение постепенно замерло и померкла сила
свечения остывающей магмы, опять же быстро, на глазах, началась
кристаллизация. То, что было жидким и только что клокотало,
стремительно увеличивалось в объеме, раздувалось вширь, росло вверх,
приобретая конусные формы и одновременно теряло температуру, и цвета
от оранжевого переливались в малиновые. До тех пор, пока на вершине
Манараги вновь не восстали остывающие стрельчатые зубья, будто птица
Феникс из пепла.
Ничего подобного я в жизни не видел, но даже не отошедший от
потрясения, головой понимал (себе в утешение), что это, должно быть,
световой эффект, вероятно вызванный особым состоянием оптики
атмосферы. А душа протестовала — нет, слишком уж естественная и
детальная картина разворачивалась на восходе солнца. Полное ощущение,
что в проектор заправили когда-то отснятую, может, при рождении этих
гор, пленку и солнце лишь высветило, спроектировало кадры на экран.
Я много раз видел восходы и закаты в горах, напоминающих
Уральские, такие же истертые ледниками и выветрившиеся, причем, в
разное время и во всяком климате. И если это всего-навсего зрительный
обман, особое преломление лучей в пространстве, то почему никогда не
наблюдал даже чего-нибудь отдаленно похожего, хотя бы незначительные
детали того, что увидел только сейчас?
Конечно, больше всего поразило, осталось в зрительной памяти и
запечатлелось сознанием возникновение чаши, когда верхняя половина
Манараги расплавилась, а нижняя стала служить постаментом и была
твердой, иссиня темной. И когда сверкающие брызги вылетали за край
этого кипящего котла, то на мгновение высвечивали совершенно реальные
склоны горы и развалы камней. Мало того, выплеснувшаяся магма потом
медленно остывала и еще некоторое время светилась на черном фоне
подошвы. И я находился близко от этих замерзающих капель, так близко,
что чувствовал исходящий от них жар, согрелся после сна под глыбой, а
потом и вовсе пробило в пот. Поэтому в первую очередь, едва стряхнув
оцепенение, я стал осматриваться, почти уверенный, что найду эти
вулканические брызги, однако снег был чистейшим, нетронутым, и лишь
цепочка собачьих следов тянула чуть наискосок, к склону Манараги.
Часа два я все еще стоял на плите, взбудораженный настолько, что
забыл, зачем и в горы пришел, вдруг обнаружил, что трясутся руки и
ноги, а сам все еще задираю голову и смотрю в небо над вершиной. На
какое-то время отшибло память, я не знал, что мне нужно делать дальше,
однако тепло улетучилось быстрее, чем ошеломление, взмокшую спину
захолодило, а солнце, оторвавшись от горы, было еще тусклым и не
грело.
Озноб привел в чувство, заставил вернуться на землю, и я
наконец-то вспомнил, что собирался подняться на вершину и посмотреть
оттуда, где находится Ледяное озеро, как учил дед.
Наконец-то я спустился с плиты и полез в курумник, держась
собачьего тающего следа. Ходить по крутым каменистым склонам на двух
ногах даже в сухую погоду не просто, а в дождь лишайник размокает и
становится хуже мыла; чтоб не переломать ног на развалах, присыпанных
свежим талым снегом, передвигаться можно только на четвереньках или
ползком (было, ползали на курумниках Енисейского кряжа). После
увиденного восхода над Манарагой я не мог смотреть под ноги и все
тянул голову вверх — ощущение было, что там еще что-то может
произойти, чего я вдруг не замечу. И только потому начал падать.
Первый раз удачно, во второй разбил локоть, кожу будто рашпилем
сдернуло да еще ушиб нерв и отсушил руку. Но еще пролез метров
пятьдесят, прежде чем осознал, что похож на самоубийцу.
Кое-как, с оглядкой, спустился назад, к ручью, до первых
лиственниц, благо что двигался по собачьим следам. А овчарка, умница,
не лезла на камни и выбирала путь по слежавшимся щебенистым осыпям.
Внизу распалил костер и встал под дым, раскинув над спиной брезент,
как парус: то ли за ночь так прозяб, то ли от потрясающего зрелища еще
не прошло испуганное, адреналиновое волнение, но меня колотило, даже
если я лез почти в самый огонь.
Между тем солнце взошло над Уралом, всколыхнуло воздух, и
юго-западный теплый ветер докатился до подножия горы. Рыхлый снег
начал быстро таять, вода сразу впитывалась в мох, уходила в щебень и
через два часа было почти сухо, внизу снова наступило лето, однако
склоны и сама Манарага все еще оставались пестрыми, черно-белыми.
Еще два дня назад, как только увидел Манарагу на горизонте, я шел
и выбирал себе маршрут подъема, и чем ближе подходил, тем чаще их
менял, поскольку гора вырисовывалась все новыми своими гранями. И
вчера я остановился на самом реальном — с западной стороны вдоль
ручья, где склон более пологий и на его середине есть довольно плоский
горб, наверняка сложенный глыбами — как раз на этом месте лежали края
огненной чаши.
Отогревшись, я не стал ждать, когда обтают склоны, обращенные к
солнцу, и пошел штурмовать Манарагу во второй раз. Думал, пока иду,
снег сгонит, через силу съел сухарь с куском сахара, нарубил
специально заточенной саперной лопаткой небольшую вязанку дров (на
верху палки не найдешь), приторочил к рюкзаку и двинул назад, к плите,
откуда наблюдал восход солнца.
Альпинистом я был не ахти каким, впрочем, как и скалолазом. Так,
ползал по горкам на Ангаре, на Таймыре да на Красноярских Столбах
развлекался. Потому шел, как турист, и из снаряжения был кусок веревки
метров тридцать, два настоящих крюка, саперная лопатка в чехле на
поясе, да геологический молоток, подаренный Толей Стрельниковым в
качестве талисмана. На длинной ручке было выжжено его философское
изречение (а может и спер у кого): «Не все золото, что блестит,
говорим мы и проходим мимо самородков.»
Однако тут почти ничего не понадобилось, разве что самодельный
молоток, который можно было использовать как ледоруб или костыль. Снег
и в самом деле сгоняло по мере того, как я карабкался в гору,
оставался лишь старый, зимний. Склон оказался довольно пологим и если
попадался неприступный порог, то его всегда можно было обойти. К
половине десятого подъем стал еще более пологим, и скоро я с
замиранием души выбрался на площадку, почти горизонтальную — на
постамент, в котором на восходе стояла солнечная чаша.
Ничего здесь особенного не было, все те же нагромождения камней,
покрытых лишайниками, и никаких следов оплавления либо обжига (а
таилась в душе надежда, уж слишком естественно виделась чаша с
клокочущим расплавом!). Даже снег тут растаял лишь на верхушках
камней, остальной лежал целеньким, провалившись между глыб. Я начал
искать место, чтоб прикрыться от ветра, развести костерок и сварить
крепкого чаю, и неожиданно наткнулся на собачьи следы. Вон куда
забралась! И спрашивается, зачем, если не хозяин ее сюда завел?
Оставив рюкзак, налегке, я выписал приличный круг но развалу, в
надежде все-таки подсечь следы человека, однако, кроме своих
собственных, ничего не нашел.
Не может, не должна собака просто так, самостоятельно, лезть в
гору! Причем, на высоту в полторы тысячи метров! И если даже это не
овчарка, а волк, то и ему тут делать нечего: добычи никакой, а логова
волчицы устраивают, наоборот, в низких местах, поближе к воде…
Разводить костер, впрочем, как и распивать чаи сразу расхотелось,
можно выдать себя дымом. А еще поймал себя на том, что постоянно
озираюсь и хожу, прячась за камни — где-то должен быть человек!
Конечно, после того, когда ты больше месяца ходил под «наружкой»
и все время ее чувствовал и видел, какой-то элемент мании
преследования в мозгах застревает. По крайней мере, еще долго остается
привычка отслеживать, нет ли «хвоста», и я это испытал в поездах, пока
ехал из Томска и потом, от Москвы до поселка Косью. Не мог избавиться
от желания оглянуться, даже когда нанял мужика с моторной лодкой и
плыл вверх по пустынной реке — шарил глазами берега и смотрел назад,
не догоняют ли. Да и когда несколько дней кряду шуршал щебенкой по
речным откосам и отмелям, ночуя по берегам, все еще озирался.
Никто меня не выслеживал, это совершенно точно,
встречных-поперечных за всю пешую дорогу я не встречал, если не
считать «Казанку» под мотором «Вихрь», промчавшуюся мимо вниз по реке
— вроде, форменная фуражка лесника или егеря мелькнула, но я заранее
спрятался за камень и видеть он меня не мог.
О том, что я иду к Манараге, никто не знал, мужик подвез на лодке
только до слияния Косью с Вангыром, будто бы рыбака, и оставил на
берегу. Куда я пошел дальше, он не видел, поскольку был похмельным и
получил расчет жидкой валютой.
То есть, если сейчас кто-то еще поднимается на гору с собакой,
делает это независимо от меня, просто, пути так сошлись… Но зачем же
тогда ему прятать следы? И как ему удается делать это, двигаясь по
свежему снегу? Все время прыгать по оттаявшим лысинам камней
невозможно в принципе…
Спрятав рюкзак, с одним молотком да лопаткой на поясе, я пошел
собачьим следом, полагая, что он непременно сойдется с хозяйским: судя
по зигзагам, овчарка рыскала по сторонам, но по ее собачьей привычке
все равно держалась человеческого следа и всякий раз обязательно его
пересекала, таким образом ориентируясь на основное направление
движения. Отошел всего полтораста метров, если по прямой, и тут след
нырнул между глыб, где пропал. Я обошел развал — выхода не было,
значит, собака спряталась где-то здесь. Протиснувшись боком, я
попытался разглядеть, что там, в нагромождении камня, однако
ослепленный белым снегом, ничего не увидел, а фонарик остался в
рюкзаке. При желании тут и человеку можно было пролезть, если ползком
и у самой земли. Я окликнул — бобик, бобик, посвистел, и показалось,
что-то ворохнулось в темном чреве развала и пахнуло застоявшимся духом
псины.
Все-таки здесь, вопреки всем природным законам и животным обычаям
находилось логово, наверняка собачье. Вероятно, овчарку бросили
туристы, а может, сбежала из лагерной охраны, ушла подальше от людей,
тут ощенилась и теперь выкармливает потомство, бегая за добычей в лес.
И потомство это станет вольным, свободным…
Однако такая история годилась разве что для слащавого рассказа:
собака не человек, никаких законов не нарушает и строго блюдет обычаи,
иначе бы давно выродилась и потеряла все наследственные инстинкты, как
это произошло с царем природы.
Я приметил развал и пошел к рюкзаку за фонариком: события на
Манараге развивались интересно, загадочно, начиная с восхода солнца,
настроение было приподнятым, а розыскная привычка подсказывала —
ничего не пропускай, все проверь до конца и только тогда делай выводы
и совершай следующий шаг.
На месте, где оставил рюкзак, лежали только дрова, кем-то
отвязанные и заботливо положенные на сухой камень. Не веря глазам
своим, я покрутился на площадке, заглянул в щели и сел: коли нет,
значит уже не будет, сквозь землю он не провалится….
Тот, кто взял рюкзак, не исключено, сейчас видел меня, оставаясь
сам незримым, и ведь смеялся, гад, наблюдая за суетой! Отвлек собакой
и стащил сразу все — теплую одежду и главное, продукты, таким образом
поставив крест на моей экспедиции. А там было запасов при экономном
расходе на неделю, успел бы отыскать Ледяное озеро, поймать золотую
рыбку и на обратную дорогу бы хватило…
Но удочек и складного спиннинга теперь не было, даже веревку и
брезент упер, сволочь! И главное, десять пачек сигарет!
Чтоб ты подавился, гад!
— Эй ты, иди сюда! — крикнул я и не услышал своего голоса,
потерянного еще на восходе, перед чашей, откуда в космос уносились
солнечные протуберанцы.
А в голове вчерашнего инспектора уголовки одна за одной
проносились версии, пока мысль не сосредоточилась на одной — беглый
зек, благо что лагерей в Коми АССР хватает. Ушел в горы, спрятался,
одичал и теперь обворовывает туристов. И собака с ним работает на
пару: привел откуда-нибудь, брошенную подобрал, сама прибилась. А
может, когда деру дал, овчарку пустили по следу, а зек ее смирил,
приручил и сделал своей. Обитает здесь несколько лет, научился ходить,
не оставляя следов, есть сырую пищу, жить без огня, потому и дрова не
взял — эдакий уральский Тарзан…
Нет, и эта версия не годилась, тоже литературщина, причем,
американского пошиба.
Я еще не мог поверить, что все кончилось, ходил по развалу и
пинал камни. Мне было хорошо известно, что бывает с человеком в
условиях горно-таежной местности, если он остался без продуктов и
ружья, а до ближайшего жилья, где есть люди, четыре, пять дней хода.
Голодному же чуть ли не в два раза больше. Конечно, можно надеяться,
подберет моторка на реке, но… сидеть и ждать у моря погоды?
А в рюкзаке были три, еще дедовых, блесны, сделанные из
серебряных полтинников двадцать четвертого года…
Да, можно подняться к зубьям Манараги, пока есть силы, и с
единственной целью — увидеть Ледяное озеро, сориентироваться, и
уходить, нет, немедля бежать обратно, в Косью. Деньги на обратную
дорогу есть, можно на них закупить продуктов, снасти и вернуться
назад, хотя бы для того, чтоб отыскать этого невидимого ворюгу с
собакой…
Уходить, когда до вершины остается меньше полкилометра, нет
смысла, потом жалеть буду, что дрогнул, смалодушничал и не пошел — до
скал рукой подать!
Это я уговаривал себя так, увещевал и даже стыдил. Вот она,
зубчатая красавица, стоит и подпирает небо. Ос-танцы похожи на толпу
людей, выстроившихся у обрыва лицом на восток. Если долго смотреть,
начинает казаться, будто они шевелятся и машут руками…
Может, это и имел в виду дед, когда говорил, будто на горе люди
стоят?..
Воспоминания об этих словах моего деда как-то неожиданно
взбодрили, я все-таки полез в гору, и оказалось, без рюкзака куда
ловчее пробираться между камней и переваливать через огромные осколки
скал. Так я прошел больше часа, пока не заметил, что все это время
почти неотступно думаю о деде, а точнее, уже привычно за последнее
время гадаю, что он делал возле Манараги, дед-то мой? В турпоход
ходил?..
Насколько я знал семейную историю, занести его сюда могло только
в гражданскую войну, ибо в Первую мировую он оказался где-то возле
Смоленска, во вторую — на Кольском полуострове. А что касается службы
у белых, то здесь почти все покрыто мраком. Период, когда бабушкин
брат увел его к красным партизанам, можно было исключить, все на
глазах, все прозрачно. А вот где его носило два с половиной года,
каким образом попал на Урал, к этой горе и с какой целю? С чего это
вместо каптерства на пакгаузах, если верить его официальной версии, он
валька, начиненного золотом, ловил в Ледяном озере где-то за рекой
Манарагой?
И если ловил, то куда это золото потом девал, коли прибежал с
войны завшивевший?
Вот вопросы, которыми бы следовало заняться давным-давно, когда
еще в милиции работал. Мог ведь вполне официально разослать запросы
куда угодно! И обязательно бы получил ответы… Нет же, и в голову не
пришло! Чуть освободился, сразу поехал на Манарагу, так сказать, быка
за рога, а ведь учили же дурака в уголовке: сначала следует
накапливать компр-материал, завести оперативное дело и стаскивать туда
всяческую информацию, прямую и косвенную, и лишь потом реализовать ее.
Ну что он, белогвардеец, делал возле Манараги? Бои здесь вряд ли
были, гражданская война шла вдоль железных дорог, на обжитых местах,
возле городов и крупных сел. Может, красные загнали их сюда, и он
партизанил? А факт этот скрывал, чтоб не назвали его непримиримым
врагом Советской власти и не шлепнули?
Неужели только золотую рыбку ловил?
Мысли эти так захватили, что я начал забывать об украденном
рюкзаке и не заметил, как добрался к основаниям высоких останцев на
вершине. Лишь тогда сел и осмотрелся так, будто до того меня с
завязанными глазами вели…
Дух зашелся, насколько высоко было! Казалось, весь Урал лежит под
ногами, и насколько хватал глаз — синяя, бесконечная даль, будто с
самолета. Сквозь частокол лиственниц речки поблескивают, отражая
солнце, а само оно зависло над головой, так что пропали тени от
высоких каменных столбов на вершине. Состояние это было не таким
потрясающим и эффектным, как утреннее, когда восход расплавил полгоры
и слил ее в чашу, однако зачаровывало ничуть не меньше, только вот
орать не хотелось, напротив, — молчать и не шевелиться.
Часы показывали без десяти двенадцать, по всем правилам, солнце
должно быть на юге, в стране полуденной, как говорили древние, но
почему-то оно висело в абсолютном зените, как на экваторе. С чего бы
вдруг, если здесь Приполярный Урал?
Или это тоже оптический обман, игра света и тени?
Поднявшись к ближайшему останцу с южной стороны, я увидел внизу
обнаженные скалы и осыпи, голова закружилась, в солнечном сплетении
неприятно заныло, будто я уже сорвался в эту пропасть и лечу. Мало
того, почудилось, камни подо мной зашевелились, поплыли вниз. Я отполз
от края осыпи и забрался на скальный выступ. Гора как-то сразу
успокоилась, утвердилась и стало ясно, отчего возникло такое ощущение:
невысоко над горой плыли легкие облачка. Не видя неба, я чувствовал их
движение. Справа от меня было что-то вроде ущелья, слева — гигантский
«амфитеатр», а еще дальше и ниже текла река Манарага, которая
почему-то скоро без всяких на то оснований (ни равнозначного притока,
ни озера) превращалась в Косью — редкий случай, географический казус.
Но сколько я не вглядывался вдаль стороны полуденной, не то чтобы
Ледяного озера, но вообще никакого более менее значительного водоема
не увидел. Ни белого, ни красного, ни синего. Ледники были на склонах
и вершинах, ручьи и маленькие речки текли в Манарагу. И ни одного ни
горного, ни пойменного озера, насколько хватает глаз.
На всякий случай я проверил направление по компасу (солнце
по-прежнему висело в «экваториальном» зените) — все верно, передо мной
юг. А озера нет, или его без оптики не увидеть.
Неужели у деда был бинокль? Или он смотрел с останца?
Я прошел по гребню горы (если это можно было назвать гребнем),
задирая голову на вершины скал, однако без веревки и хоть
какого-нибудь снаряжения забраться было трудно или вообще невозможно.
Тем более, невозможно представить, чтоб мой дед когда-нибудь еще и
скалолазом был…
Однако при всем том разочарования или растерянности я не
чувствовал, а досаду убаюкивал тем, что время позволяет спуститься по
юго-западному склону, обогнув скалистое ущелье, перейти через реку
Манарагу, а там строго на юг и через восемь верст (или километров —
дед по старинке считал верстами) упрусь в Ледяное озеро.
Дед говорил, приметное оно, на другой стороне отвесные скалы
полукружьем стоят…
Обидно уходить, когда заветное «наследственное» озеро с вальком
совсем рядом.
Я не хотел терять времени, помня, что рюкзак сперли и продуктов
нет, однако спускаться вниз сразу же не хотелось. И я пробыл у
подножия скал еще около часа — все-таки, покорил самую высокую вершину
в своей жизни и надо бы насладиться победой, посмаковать
восхитительный миг (который на самом деле таковым не казался). Я снова
перешел к восточному склону Манараги, почти неприступному из-за
осыпей, поднял и бросил вниз тяжелый камень, но лавины не вызвал, так,
глухо постучало и затихло. Солнце теперь сместилось к западу и с
северо-востока, оттуда, где между останцев лежал высокий, не
растаявший еще ледник, небо отчего-то по-ночному потемнело и вроде
даже звезды начали мерцать, однако когда я выкарабкался по развалу
из-за группы скал, увидел низкую тучу, наползающую прямо на меня, если
не снежную, то уж точно грозовую — еще десять минут назад ничего не
было!
Это подстегнуло, и чтобы не оказаться накрытым синюшным мраком, я
начал спуск тем же маршрутом, которым поднимался.
Тяжелая, напитанная еще не пролившимся дождем, нижняя кромка тучи
была сырой, холодной и одновременно душной. Я стремился вырваться из
обволакивающих сумерек, прыгал с глыбы на глыбу или катился по щебню
почти наугад и все-таки не успел. И не понял, что попал в грозу,
точнее, оказался в грозовой туче. Неожиданно окружающее пространство
засветилось дневным светом, как если бы я очутился внутри неоновой
трубки. Волосы на голове встали дыбом, кончики пальцев, губы и нос
закололо, будто я сунулся в льдистый снег, а во рту стало кисло. Потом
свет погас и где-то внизу загрохотало, словно потрясли гигантский лист
жести.
Скорее интуитивно, как от близкого взрыва на войне, я запоздало
упал под наклоненный камень, распластался всем телом по земле, затих и
только сейчас сообразил, что вокруг меня сияние грозы, электрическое
поле, своеобразный конденсатор, из которого п
...Закладка в соц.сетях
