Жанр: Электронное издание
treasure6
... и стоял в сторонке, будто ни
при чем. Оправдывались самые худшие предположения: не увольняли,
потому что этого не хотели в КГБ. Вероятно, там подозревали связь с
Гоем и перестали верить, что отпустил его по наивности.
Тут еще увольнение затеял…
Геологические пожитки украли, а в милиции ничего не нажил, разве
что рукописи, с ними я и ушел через чердак и сараи. Все-таки, работа в
уголовке кое-что дала, по крайней мере, уходить от преследования я
знал как.
На сей раз выбрал самое неожиданное место, просчитать которое
практически не могли — у родителей Надежды, моей подружки, не
дождавшейся из армии. Во-первых, они жили недалеко от управления КГБ,
а прятаться на видном месте всегда надежнее. Во-вторых, квартира у них
была большая и пустая, мама с папой относились ко мне, как к родному и
потому я заявился к ним, как домой, а когда попросился пожить
некоторое время, сказали, хоть навсегда оставайся.
Тогда еще не знал, что все это значит и только радовался и целую
неделю прожил, как у Христа за пазухой, кормили и поили, а я писал
день и ночь. Они знали, где работаю, но я придумал легенду, мол, в
отпуске, а в общаге ремонт.
И вдруг приезжает Надежда с дочкой, будто бы в отпуск! Вечер
посидели за ностальгическими разговорами, и вроде бы уж ничего в
сердце не осталось, но что-то защемило. Черт за язык дернул, взял да и
рассказал, в каком я сейчас положении и что оказался тут потому, что
меня пасут комитетчики, и не увольняют из милиции. А меня литература
притянула, страсть к творчеству, _солнечным удар_ случился, и мне
теперь ничего в жизни не нужно.
Она вроде бы посочувствовала, почитала мои рассказы, по
особенного оптимизма и поддержки не проявила. А тут еще родители жмут,
дескать, что вы мыкаетесь? Один по общагам, вторая по квартирам —
будто бы с мужем разошлась, сходитесь и живите. Надя смотрит чистыми
детскими глазами и ждет, а у меня уже знакомое состояние — молчать!
Ничего не говорить, не спрашивать, пусть будет так, как будет. Она же
расценила это по-своему и уже вроде как на правах будущей жены
говорит, мол, оставь свое упрямство, забери рапорт, выходи на работу,
восстанавливайся в университете (на сессию я не поехал и юридический
бросил), дескать, ну какой из тебя писатель? Это же смешно.
Тогда я сказал Надежде все, что думаю на этот счет. Конечно,
говорил резко, все вспомнил — измену, фотографии свадебные, присланные
в армию (честное слово, сначала думал, шутка, нарядилась и
сфотографировалась, а потом застрелиться хотелось), ну и сказал совсем
лишнее, выспреннее, мол, цели в жизни у тебя никогда не было и нет, а
жить так нельзя. Надя неожиданно рассвирепела — никогда такой не
видел, на красивом греческом носу образовались некрасивые складки и
губы растянулись, так что рот не закрывался, схватила дочь и убежала в
сквер, куда ходила гулять.
А я стал собирать свои бумаги и вещички, но расслабился в уютной
беззаботности, оброс всякой мелочевкой, типа запасных рубашек, носков
— вот и не успел. От здания КГБ до Надиного дома было всего метров
триста, и комитетчики, видно, бегом прибежали, потому что обратно мы
шли пешком.
Я не грешу на свою бывшую возлюбленную, хотя теоретически знаю,
что подобных совпадений не бывает, или они бывают очень редко, и еще
знаю, предавший единожды, предаст еще. Она не могла этого сделать даже
в состоянии аффекта или из искреннего желания помочь мне разобраться с
самим собой. Столько лет прошло, но до сих пор не верю, и думаю,
чекисты вычислили меня именно в тот момент, когда я поссорился с
Надей.
На сей раз они не пытали меня по поводу Гоя и его возможных мест
пребывания; зато тщательно, до мельчайших подробностей, расспрашивали,
каким образом я попал в ОМСБОН, кто со мной беседовал и о чем. Потом —
как я служил, с кем дружил, какие связи были у меня в Москве, в том
числе, и с сотрудниками и особенно, сотрудницами охраняемых объектов.
Затем переключились на Таймырский период жизни, и опять — как, с кем,
кто, почему. И это часа на четыре! Про милицейские будни тоже
спрашивали, и еще с особым пристрастием допытывались, кто конкретно
уговорил пойти на работу в органы — я с удовольствием сдал того
подполковника и обрисовал в деталях, как он меня уламывал, чем
заманивал.
Наконец, задали вопрос логический и ожидаемый: чем могу объяснить
свое удивительное везение — попадать туда, где есть золото, алмазы и
прочие драгоценности?
— Судьба! — ответил я совершенно серьезно, однако комитетчики в
мой фатализм совершенно не поверили.
В общем, копали теперь конкретно под меня, возможно, искали точки
соприкосновения родных, друзей, знакомых и сослуживцев с нарушителем
государственных границ. Беседовали со мной сразу три чекиста: двое
местных, а один приезжий, из центрального аппарата. Москвич этот
приметный был, молодой, лет тридцати пяти, а уже белый от седины, и я
на ходу сочинял его историю, — вероятно, выполнял особо важное задание
и хватил лиха.
И он же потом проводил меня из здания, сказал на прощанье, чтоб я
не волновался, ничего особенного нет, просто идет плановая проверка
сотрудников милиции. Мол, криминальный элемент всегда липнет к
работникам органов, заводит знакомства, чтоб делать свои черные дела,
а мы-де, отслеживаем и отсекаем коварных злодеев. И опровергая свои же
слова, добавил по-свойски, что вопрос с увольнением будет решен
положительно, если я так хочу, и еще пожелал всяческих успехов на ниве
литературы.
Душевным, симпатичным человеком оказался этот седой, ну свой в
доску парень, только вот не предупредил, что теперь за мной
установлено наружное наблюдение, которое я засек через десять минут,
как вышел из управления. Невзрачный человечек топал за мной и тосковал
на скамеечках в сквере около двух часов, пока я ждал, когда Надежда
выйдет с дочкой на прогулку. Потом первого наблюдателя сменил папаша с
коляской и учебниками, — под семейного студента работал (а может,
таковым и был). Далее пост принял скучающий пенсионер с авоськой
(комитетчики знали, что я хорошо знаком с оперативной работой и замену
игроков делали часто, чтоб не примелькались). Наконец Надежда вышла
одна и застучала каблучками к магазину. Я просто встал у нее на пути и
увидел полное безразличие в ее глазах.
— Вот теперь я свободен, — сказал я. — И от тебя тоже.
Еще неделю уже открыто (но под неусыпным наблюдением) жил и
работал всласть у Олега Жукова, с которым учились в техникуме, но тут
приехала его жена, сказала, чтоб я не сводил с ума ее мужа (глядя на
меня, он начал кропать приключенческие рассказы). И тогда из
спортивного интереса я решил поиграть с чекистами в прятки и уйти
из-под слежки. Пеший «хвост» скинул в городе, а сам через
Анжеро-Судженск, окольными путями, приехал в Зырянское, и ночью пришел
к единомышленнику и верному другу Володе Федосееву, который спрятал
меня в своей охотничьей избушке и контролировал изменение обстановки в
«миру».
Здесь я начал свой первый роман, который сначала был небольшой
повестью и назывался «Хождение за Словом» (позже переименован поэтом
Сергеем Викуловым, бывшим тогда главным редактором журнала «Наш
современник», просто в «Слово»). Толчком послужила история,
произошедшая еще в семидесятом году, когда я был на практике в
Ангарской экспедиции. Начальник отряда послал меня в
рекогносцировочный маршрут за пятнадцать километров, в конце которого
я должен был задать точку для бурения скважины.
Точку эту я благополучно нашел, вбил репер, разрубил просеку до
речки и неожиданно наткнулся на старообрядческий скит, погибший, может
быть, лет тридцать назад. Именно погибший, поскольку косточки его
последнего обитателя лежали в колоде на повети. Тогда я еще не знал
кержацких обычаев, но по наитию сделал как надо — выкопал могилу на
берегу реки, схоронил и поставил заготовленный предусмотрительным
хозяином старообрядческий восьмиконечный крест. В доме же оказалось
семнадцать старых книг, написанных на древнерусском, а значит,
тарабарском для тогдашнего моего сознания, языке. И еще около десятка
меднолитых икон, серебряный крест весом килограмма в три, лампадки и
причудливые подсвечники.
На Ангаре и до того находили подобные скиты, куда забирались наши
буровики-бичи и все растаскивали: сам видел икону, приколоченную
гвоздями к сосне над рукомойником, сейчас думаю, века эдак
шестнадцатого, с золоченым фоном. Поэтому все найденное в скиту я
затолкал в рюкзак, унес в лагерь, запечатал в ящик из-под взрывчатки и
месяц таскал за собой от стоянки до стоянки, пытался читать, вернее,
искал знакомые буквы и как кровью наливался чувством, будто стою у
края пропасти и в руках у меня нечто таинственное, неведомое
человечеству. Наконец, меня и нашего геофизика посреди сезона послали
в Красноярск за новой аппаратурой, я взял ящик и увез с собой.
Наверное, нас правильно в школах воспитывали, и единственное,
чего не объяснили и не втолковали, что люди бывают разные, есть
мошенники, ворюги, проходимцы и доверять первым встречным нельзя.
Потом, работая уже в милиции, я в этом убедился, а тогда времени было
в обрез, потому притащил свой ящик в музей субботним днем (завтра
улетать), ко мне вышел парень, раскосый, возможно, казах или из
северных народов, посмотрел книги, иконы, поблагодарил, и я ушел с
сознанием выполненного долга. Но все-таки подозрение, что сделал
глупость, осталось: у этого парня отчего-то руки тряслись, когда он
перебирал реликвии, а по восточному лицу я тогда чувства читать не
умел.
Возвращаясь с практики, заехал в музей, узнать, ценные ли для
науки эти книги — на меня смотрели вытаращенными глазами, потому как
ни толстенных черных фолиантов, ни икон и прочей утвари никто не
видел, а раскосый парень-студент одно время работал у них сторожем, да
почему-то быстренько уволился…
Вспомнив эту историю, я неожиданно для себя связал Гоя со
старообрядцами. А откуда еще, как не из тайных скитов и монастырей
может быть такой человек? И где еще могли сохраниться древние способы
лечения, как например, горячая шкура красного быка?
Кержаков я знал не только по экспедициям, несколько их семей жило
уединенно неподалеку от моей родины, на Чети. О них рассказывали, что
никого к себе не пускают, детей в школу не отдают, вина не пьют, не
гуляют и только богу молятся. Иногда дед, ругаясь на бабушку, обзывал
ее кержачкой за то, что она слишком много времени стоит перед иконами
или божественные книги читает. Жизнь их для наших леспромхозовских
краев с вольной, полупьяной жизнью казалась таинственной и
одновременно страшноватой, но в детстве я старообрядцев ни разу не
видел, поскольку они ушли со своего места после того, как возле скита
начали рубить лес. Кержаки откуда-то появлялись и так же бесследно
исчезали, за четыре месяца полевого сезона мы видели их несколько раз,
но кроме брошенного жилья не находили ни единого следа, хотя работали
на огромной площади и доходили до Подкаменной Тунгуски.
Впервые я столкнулся с ними там же, на Ангаре, еще до того, как
нашел заброшенный скит с книгами. Я остался в лагере, чтоб истопить
походную баню и рубил на берегу дрова, когда они появились снизу.
Они шли по речке Сухой Пит и вели корову — молодой чернобородый
мужик с длинными волосами и не смотря на жару, в шапке, и с ним
женщина, видно, жена, до бровей завязанная платком. Прошли сначала
мимо меня, затем привязали корову к дереву, чтоб попаслась, и мужик
подошел ко мне. Не здороваясь, долго стоял, смотрел с любопытством и
удивлением, как я кочегарю каменку, стоящую под открытым небом. И
все-таки не выдержал.
— Ты что, паря, делаешь? — спросил густым, раскатистым голосом.
— Баню топлю.
— Да где же баня-то? — ухмыльнулся в бороду.
— А вот раскалю каменку — сверху натянем палатку, — объяснил я. —
Поддавай и парься!
— Истинно, анчихристы! — сказал мужик ли с осуждением, то ли с
похвалой и подался к жене.
Потом они еще раз приходили невесть откуда и несколько дней
ждали, когда прилетит вертолет, чтобы выменять соболей на керосин.
Выменяли целую флягу и так же ушли неизвестно куда.
Гой являлся и исчезал точно так же!
Сюжет повести тогда еще был незамысловатый, про то, как я попал в
заброшенный скит и нашел там неведомую миру рукопись некого старца
Дивея, который принадлежал к тайному старообрядческому толку Гоев, но
по недомыслию утратил ее и потом искал несколько лет, гоняясь за
похитителем по всей стране.
Работой я увлекся так, что не замечал времени, спутал день и
ночь, просыпаясь утром, думал, что вечер и наоборот — состояние было
такое, словно искрами брызгал!
И здесь снова начала снится Манарага, причем, сон повторялся с
небольшими изменениями. Будто я поднялся на гору, к останцам, и увидел
надписи на скалах — петроглифы, но ни прочитать, ни срисовать, ни
запомнить не могу. Они какие-то неясные, размытые, будто под водой. В
это время на одном из останцев появляется женщина в синем плаще и
манит призывно рукой. Я бегу к ней, а оказывается, не меня зовут, а
каких-то мужиков, которые долбят лодку из толстого тополя у подошвы
скалы.
Это как в переполненном автобусе, увидишь улыбающуюся женщину, и
кажется, это тебе, а в самом деле ее радость подарена совсем другому…
Всякий раз просыпался я с неприятным чувством, будто меня
обманули, и когда сон этот стал мучительным, я пообещал сам себе, что
как только меня уволят и не будут выслеживать, сразу же поеду на Урал.
В следующую ночь я спал, как убитый и по горам не лазил, а еще
через сутки Володя привез копию приказа о моем увольнении…
Манарага
До первой экспедиции на Урал я редко или вообще никогда не
вспоминал о сказочном русском богатыре Святогоре. Не помнил, когда в
последний раз и имя это произносил, мысленно или вслух — просто не
было ни причины, ни случая.
И тут, еще до восхода, впервые увидев на горизонте туманную
Манарагу, вдруг непроизвольно произнес это имя и сразу раскрыл его:
Свято Гор — Светлая Гора — Солнечная Гора (или Гора Солнца) —
Манарага!
Значит, Святогор — ее владыка! Или напротив, служитель, волхв,
зажигающий во мраке ночи священный жертвенный огонь, чтоб осветить
пространство.
И не просто ночи — «ядерной» зимы, вызванной оледенением
материка!
Вот откуда появился в русском эпосе богатырь Святогор,
происхождение которого и предназначение остается неясным.
Далее началось невообразимое. Охваченный впечатлением от столь
легкого проникновения в суть образа былинного богатыря и стараясь не
расплескать это состояние, я увидел восходящее солнце и будто еще раз
получил _солнечный удар_.
Наверное, от восторга открытия, от радости утра у меня
непроизвольно вырвалось:
— Ура!
Никакого голоса извне я не слышал, все происходило естественно,
даже обыденно, просто в голове потянулась логическая нить и не из
вопросов, как было всегда, а из ответов:
— РА — бог солнца у древних египтян. Но река ВОЛГА называлась РА,
рекой Солнца, не в Египте, а у нас! И была еще река УРА, куда Карна
водила моего деда и показывала рай — место бесконечного Света, или
божественного Света.
Возглас — УРА, это значит, «у солнца», или «у света»!
Антоним УРА — УВЫ, потому что ВЫ — множественное число и означает
тьму. И люди говорят: увы мне, увы, когда все плохо и что-то не
удается.. Князь Святослав провозглашал (и за ним другие повторяли) —
иду на вы! Нет, не хазар так уважал, а на тьму шел войной. Потому бога
нужно называть на «ты», ибо он есть Свет и нельзя говорить ему —
«тьма».
Подобные чувства я испытывал лишь в детстве, когда весело только
оттого, что вокруг живой мир, свет, вода, тепло, птицы поют, деревья
растут, трава цветет, родители живы и здоровы. И совершенно не
требуется ощущать ВРЕМЯ, как на берегу Божьего озера. Лишь бы солнце
светило над головой, потому что слово РАДОСТЬ означает «солнечный свет
давать». И излучать его, ибо радостный человек начинает светиться, как
солнце. Когда говорят — лицо осветилось радостью — говорят
неправильно, это тавтология. В самом слове уже все заложено!
От РА само собой открылось слово АР, перевернутое звучание, как
его «обратная сторона», Свет, спроецированный на Землю, суть сама
Земля. АРХЕ на греческом буквально НАЧАЛО. Это как A3, начало всех
начал, огненное рождение, поскольку 3 — знак божественного проявления,
света или огня; и ЯЗ, конец всех начал, но одновременно возвращающий к
началу, ибо присутствует все тот же знак. И все вместе — соединение в
замкнутый круг, в КОЛО, в КРУГ ЖИЗНИ, почему и похожее звучание. АРА —
Земля под Солнцем или КРУГ. Отсюда ОРАТЬ или АРАТЬ — буквально, жить
на земле под солнцем, естественно _пахать жито_. АР, АРШИН, АРЕАЛ —
меры площади земли или ее длины. АРКА — то что выходит из земли и
уходит в нее, АРАМЕЙЦЫ, АРМЯНЕ, АРАБЫ, АРИИ — люди, живущие на земле
под солнцем.
Я бегал по берегу Косью, махал руками, прыгал и кричал «Ура!»
бесконечному пространству за рекой, не боясь, что меня примут за
сумасшедшего или я таковым на самом деле окажусь.
Семнадцатого июня 1979 года, на двадцать втором году от явления
Гоя (число восстановил потом, поскольку в то время сбился со счета), в
верхнем течении реки Косью, в непосредственной близости от горы
Манарага, я нашел ключ к своему родному языку.
Этот день я прожил, как во сне, легко расшифровывая самые
закрытые, занесенные илом времени, человеческого безумия и
беспамятства слова. Тут же открылась сама МАНАРАГА — Манящая к Солнцу,
или точнее, Манящая, заставляющая двигаться к Солнцу, поскольку ГА
могло означать только Движение — НОГА, ТЕЛЕГА, БРОДЯГА и все, что
двигается — названия тех же вологодских речек. (Когда добрался до
санскритского словаря, оказалось точно — именно «движение»). Все, что
стоит и не движется, находится в состоянии относительного покоя,
непременно имеет в основе слова СТ — СТОЛ, СТЕНА, СТОЛБ, СТАН, СТУПА и
так далее. Тогда СТАР, СТАРЫЙ, СТАРИК — буквально, стоящий в земле. Не
зря о старом человеке говорят: стоит одной ногой в могиле!
И последнюю точку поставила КРАМОЛА, над которой я так долго
мучился — К СОЛНЦУ МОЛЯЩИЕСЯ. Те, кто молятся Солнцу — Крамольники!
Вероятно, в глубокой древности, не исключено, после отступления
ледника, когда ушедшие на чужой Юг и поменявшие там свою веру АРИИ
вернулись на отчий Север и обнаружили своих оставшихся
братьев-солнцепоклонников, переживших Великое Оледенение на месте.
Встретили СЛОВЯН, то есть, живущих не с сохи, не с АРАЛА, а с ЛОВА (то
есть, с охоты, поскольку пахать землю, точнее, тундру, еще было
нельзя). Увидели забытые обряды, Храмы Солнца, ушедшие из лексикона
слова услышали, но как всякие _новообращенные в чужую религию_
(полагаю, они ушли от единобожия РОДА-РАДА — бога, дающего свет и
жизнь, и приняли тот сонм богов, который впоследствии войдет в пантеон
Владимира), стали истовыми, бескомпромиссными, агрессивными, и обряды
крамольников наполнили отрицательным смыслом, смеялись над священными
гимнами, а суть _вещих слов_ обратили в ругательства.
_Так поступали все поборники чужой веры и во все времена_. Отсюда
возникло выражение «язычник поганый», когда на Руси свергли идолище
Перуново и внедрили христианство. (ЯЗ — ЯЗЫК — ЯЗЫЧНИК — исповедующий
не религию, поскольку таковой не существовало, а имеющий мировоззрение
КРУГА ЖИЗНИ, от A3 до ЯЗ).
Потом смели и христианство, вложив порочный смысл в то, что еще
недавно было свято и непорочно.
Забыв обо всем, я сидел и открывал привычные уху, тысячи раз
повторяемые слова, которые вдруг оживали, светились и будили сознание.
Например, простое определение времени — ПОРА (по солнцу), РАНО (до
восхода); качества, превосходства, цвета — КРАСНЫЙ, ПРЕКРАСНЫЙ. ХРАМ —
жилище, вместилище бога РА (называя Манарагу Храмом Солнца, я тоже
занимался тавтологией). Зато в слове ХОРОМЫ почти утрачен
первоначальный смысл, как например, ПРАХ (испепеленное солнцем, пыль)
и ПОРОХ, МРАК и МОРОК…
Мне надо было идти и штурмовать вершину Манараги, искать Ледяное
озеро и ловить золотую рыбку, а я не мог оторваться от удивительного
путешествия в магический мир первородного языка.
РАМА — основополагающее, костяк (рамо — плечи), вседержитель.
МАРА — отсутствие солнца-вседержителя, тьма, смерть, буквально
подземный мир.
РАДУГА — солнечная дуга…
КРАПИВА — пьющая солнце, потому и жалящая, обжигающая, как его
лучи…
КРАЙ — там, где солнце уходит в землю и стоит всю ночь, южное
полушарие.
Наконец, КАРНА — земная, лишенная космоса, относящаяся к земному
свету — РАЮ; обкарнать — обрезать космы солнечного света — волосы,
предать их земле, карнаухий — человек с обрезанными ушами…
Когда ночью мне становилось холодно, я собирал дрова, разводил
огонь и бегал вокруг, как дикарь, вспоминая великое оледенение, и все
мысли возвращались к тому, что я испытал. Его величество ХОЛОД — вот
что было первопричиной всякого _движения_, необходимости искать или
прокладывать Пути по Земле, да и причиной развития технического
прогресса тоже стал он, неумолимый и беспощадный властитель Севера.
Тепло, жар (который костей не ломит) потворствуют бездумности,
умственной лени и неге, единственные заботы — это отыскать пищу и
тень. Холод вынуждает _мыслить_, чтоб согреться, добыть огонь, найти
или построить жилище, с невероятными трудами и ухищрениями добыть или
вырастить пищу, поэтому Человек Разумный не мог появиться в Африке или
Ближнем Востоке.
Его родина — Север!
ХОЛОД — ХЛАД, МОРОЗ — МРАЗ. Буква О, как морена, притащенная бог
весть откуда ледником и покрывшая камнем плодородные нивы. В слове
ХЛАД четко прочитывается корень ЛАД — обустроенный мир, гармония,
добро, в таком случае, что означает знак X, если учитывать, что в
древнем языке нет ничего лишнего? Хранить, хоронить — закапывать в
землю, прятать. Выходит ХЛАД — похороненный ЛАД. Но обычно говорят и
пишут, «наступили холода», а раньше — наступил хлад великий… Наступать
— двигаться, то есть ХЛАД в буквальном смысле ЛЕДНИК!
Вот что сохранило такое привычное слово — холод…
А что же сегодня слышится в слове, несущем огромную историческую
информацию? Да только низкая температура! МОРОЗ — МРАЗ — почти та же
история. РАЗ — солнечный огонь (тепло, свет, жар), М — точно знак
смерти, ибо нет такого слова, означающего кончину без этой буквы —
сМерть, Мрак, Мертвец, Мор, Море, Мерзость. Получается, МРАЗ — смерть
солнечного огня (но не самого солнца) — тоже информация о великом
оледенении.
И там же, на подступах к Горе Солнца я впервые попробовал
объяснить себе закономерность образования, закрепления и сохранения
топонимики на примере горы Манарага, долгое время считавшейся высшей
вершиной Урала. (Вероятно, когда-то она таковой и была, но процесс
выветривания сделал свое дело и первой вершиной стала гора Народа).
Именно топонимика Северного и Приполярного Урала, а потом вообще
всего Русского Севера подтолкнули к мысли о существовании Северной
цивилизации, лежащей между Восточной и Западной, с центром на
территории Каменного Пояса.
Цивилизации, которая не погибла из-за оледенения континента!
Великое переселение народов длилось не одну сотню лет. В
результате некогда густо заселенный Север опустел, но часть племен или
всего одно племя, элита народов с единой языковой и культурной
общностью осталась на месте. Она-то и стала хранителем названий гор,
рек, озер и местностей, хранителем той древней топонимики, которая
увязывалась с Космосом, а вместе с ней из глубин тысячелетий пришло
представление наших прапредков о мире и их язык.
Язык, который понятен современному славянину, если найти к нему
не такой уж и мудреный ключ. И вообще, если вплотную заняться
«археологией» русского и белорусского языков, например, можно
восстановить утраченную магическую суть и силу человеческой речи, то
самое СЛОВО, тот A3, который был вначале всех начал. Не зря ведь в
сказках, да и не только в них, сохранились словесные формулы, с
помощью которых можно совершить невозможное: «Сивка Бурка, Вещий
Каурка, встань передо мной, как лист перед травой», плач Ярославны в
«Слове о полку Игореве». Мы сегодня говорим на «пустом» языке, поэтому
так многословны.
Она была точно такой, как видел во сне, разве что пониже, если
смотреть с небольшого расстояния, не такая крутая и совсем
обветшавшая: кругом развалы камней, поросшие чахлыми лиственницами, да
крутые осыпи.
Пока я шел к ней, она казалась блестящей, белой, неприступной —
истинной манящей МАНАРАГОЙ. И когда по утрам в горах был туман или над
вершиной висели тучи, создавалось впечатление, будто она немыслимой
для Урала высоты, наполовину покрыта ледником, и если уступает
Монблану, то совсем немного. Несмотря ни на что, разочарования я не
испытывал, другое дело, за пять дней пешего хода вдоль петляющей
горной реки Косью, отвыкший от маршрутов, устал, до дрожи в ногах.
Очень уж хотелось подняться к подошве Манараги: ночи на Приполярном
Урале настолько белые, что газету читать можно, но сил хватило
з
...Закладка в соц.сетях
