Жанр: Электронное издание
treasure6
...всколыхнулось, сотряслось, как от близкого
взрыва, окно сорвало с места и забросило куда-то высоко, под незримый
потолок. Я не испытывал ни отчаяния, ни разочарования, как-то очень
спокойно посмотрел на мерцающую вдали точку и, не отрывая от нее
взгляда, пошел за призраком, будто лунатик.
Помню, сначала под ногами были деревянные мостки, что-то вроде
деревенских дощатых тротуаров, и идти было хорошо. Потом они
закончились, и начался не крутой, но очень трудный подъем, я
карабкался вверх по звенящей под ногами, текучей и топкой осыпи, затем
по широким, выложенным из брусчатки ступеням, пока снова не начал
различать оконный переплет.
В тот момент я не ощущал, как начинает меркнуть сознание, просто
казалось, мир сузился до размеров небольшого, вытянутого по высоте
окошка, за которым горит свеча и значит, есть жизнь, а все остальное
для меня не существовало. Ослабла жажда, и я чувствовал лишь свой
сухой, войлочный язык да горячее дыхание.
Длинная, пологая лестница наконец-то закончилась ровной
площадкой, и лишь тогда я разглядел, что это не окно, а стеклянная
замороженная дверь, за которой так светло, будто на улице морозный
солнечный день. Я сразу же бросился к ней и толкнул от себя. Дверь
легко распахнулась, и хотя я давно уже смотрел на свет и привыкал к
нему, все равно по глазам резануло, будто вспышкой электросварки. Я
зажал их ладонями, смаргивая ослепляющее пятно, однако в глазах было
настолько сухо, что веки со скрипом царапали роговицу, а боль
разламывала глазницы. Кое-как отнял руки и щурясь, сквозь белую пелену
разглядел перед собой смутные, расплывчатые и ярко освещенные пятна
людей и каких-то предметов, и это было последнее, что я еще как-то
видел; в следующий миг волна режущей боли охватила голову.
— Погасите свет, — просипел я очужевшим, незнакомым голосом. — Не
могу смотреть.
— Помоги… — услышал я отдаленный, и как показалось, мужской
голос.
Ко мне подошла женщина (я почувствовал это), взяла меня за
голову, отняла руки от лица и с силой провела ладонью от лба к
подбородку.
— Смотри!
Я открыл глаза и перевел дух, словно вынырнул из воды, однако
сквозь туман ничего не увидел.
— Умой его! — снова прозвучал низкий голос.
Слышно было, как возле меня брякнул таз, после чего раздался
явственный плеск воды.
— Подставляй руки.
Мне было настолько жаль проливать зря воду, что, умывал лицо, я
успевал сделать два глотка из своих пригоршней, так что в руках почти
ничего не оставалось. Женщина заметила это и стала лить на голову, но
я все равно хватал губами бегущие струйки. Потом она дала полотенце, я
утерся, ощутил щекой тепло огня и открыл глаза — черно-белые сполохи,
словно на испорченном телевизоре.
— Он ослеп, — определила женщина. — Он ничего не видит.
— Дай ему напиться, — приказал тот же низкий и все-таки женский
голос.
Я слышал, как зачерпнули воды из какого-то большого сосуда или
источника, но принесли не сразу, а ждали, когда вода стечет с наружных
стенок. Пытка была невыносимой, в ушах теперь стоял звук одиночных,
реальных капель, и я по привычке считал их, сглатывая сухим горлом.
Наконец, упала последняя, все стихло, и женщина вложила мне в руки
ковш.
Это была совсем другая вода, не та, которой давали умыться. Я не
чувствовал ее вкуса, поскольку чудилось, не пью, а дышу ею, как
воздухом, и влага не доходит до желудка — впитывается прямо во рту, в
гортани, уходит, будто в песок и мгновенно усваивается в кровь.
Если на свете существовала живая вода, то это была она. Ковша
литра под два не хватило.
— Еще! — попросил я.
— Довольно! — прозвучал голос. — Теперь ты видишь?
— Нет, он не видит, — вместо меня сказала женщина. — Его нужно
вывести к солнцу.
Она говорила резко, отрывисто, будто команды подавала.
— Выведи его. Но пусть вернет то, что взял.
— Он ничего не взял.
— Вижу золото на его ногах.
— Оно пристало, как пристает грязь. — Рука легла на мое плечо. —
Сними обувь.
Я сел там, где стоял, расшнуровал ботинки и когда стал стаскивать
первый, что-то посыпались на пол. Мало того, мелкий, тяжелый щебень
оказался между шнурком и «языком», набился в протекторы подошв —
видимо, начерпал, когда карабкался по сыпучей, вязкой осыпи. Я
выколотил, выцарапал его и начал обуваться.
— Пусть снимет одежду. — Опять послышался тот же низкий голос,
видимо, принадлежащий глубокой старухе. — Переодень его в чистое.
— Раздевайся! — приказала молодая тоном надзирателя.
В тот момент мне было все равно, что со мной делают, я думал
только о воде, и потому без всякого стыда снял все, вплоть до носков.
Женщина подала мне самое обыкновенное солдатское белье, я обрядился в
кальсоны и рубаху, потянулся за своей одеждой, но ее не оказалось.
— Надень это, — сказала она и сунула в руки грубые парусиновые
штаны и куртку — робу, в которой обычно работают сварщики. Потом
принесла кирзовые сапоги с портянками.
— Ну что, досыта ли наелся соли? — насмешливо спросила из мрака
старуха.
— Наелся, — признался я.
— Больше не хочешь?
— Хочу воды.
— Сначала они жаждут соли, потом воды, — проворчала она. — Добро,
дай еще глоток.
Молодая женщина зачерпнула и подала ковш, раза в четыре меньше,
чем первый и то не полный. Я тянул воду маленькими глоточками,
чувствовал, что это жидкость, что от нее по рту и гортани привычно
разливается прохладная, влажная свежесть, и все-таки не был убежден,
что пил обыкновенную воду.
— Теперь ступай, странник. Тебя выведут к солнцу. И повинуйся
року!
Я не знал, что сказать, простые слова благодарности звучали бы
нелепо, потому ушел молча, ведомый за руку, как водят слепых. Какое-то
время мы двигались в темном пространстве, я шагал за своим поводырем
чуть сбоку и машинально выставлял руку вперед, но скоро оказались на
свету — в глазах опять замельтешили черно-белые зигзаги. Изредка она
бросала:
— Пригни голову… Ступай осторожно… Не отставай… Здесь ступени…
Примерно через час (впрочем, понятие о времени у меня было
размыто), я услышал шум воды, потом ощутил воздух, насыщенный водяной
пылью. Где-то впереди бежала подземная речка и от одной мысли, что
наконец-то смогу напиться досыта, ощутил восторженное, мальчишеское
нетерпение.
— Здесь нельзя пить, — предупредила она. — Это рапа.
Дальше мы все время шли на подъем, который иногда становился
крутым или вовсе превращался в лестницу. Кажется, на этом подъеме я
начал постепенно оживать: сперва стал различать запахи, вернее, только
один, не характерный для пещер, смолистый запах вереска, который знал
с детства, потому что почти каждую субботу, зимой и летом, мы ходили с
матушкой ломать его на веник.
— Вереском пахнет, — непроизвольно сказал я, но никто не ответил.
Потом я принюхался и точно угадал происхождение аромата, когда на
повороте случайно коснулся лицом ее головы — запах исходил от волос!
Через некоторое время появилось осязание и я ощутил касание
какой-то легкой, шелковистой ткани к своей руке и почувствовал жесткие
пальцы поводыря на своем запястье. Передвигаться в полной темноте я
привык давно и в общем-то не нуждался в нем, но женщина не отпускала
руки. После того, как несколько раз, споткнувшись, толкнул ее и
наступил на пятку, не выдержал и попросил отпустить.
— Хорошо, — согласилась она. — Иди сам.
И только высвободил руку, как тут же потерял ориентацию и едва
устоял на ногах.
— Но я же ходил! Я шел вслепую!…
— Шел, пока был зрячим. — Ее жесткие пальцы вновь оказались на
запястье и опять пахнуло вереском.
— Что у меня с глазами?
— Пещерная слепота.
Ее тон отбивал всякое желание спрашивать. Я долго и равнодушно
плелся за ней по каким-то переходам и лестницам, будто в огромном доме
с этажа на этаж, пока вместе с чувствами не начала восстанавливаться
память. И произошло это от того, что новые, необношенные сапоги начали
натирать мозоли выше пяток, ощутимые уже при каждом шаге. Пожалел свои
привычные ботинки, потом вспомнил волчий жилет Олешки и оружие,
оставшееся вместе с одеждой.
Плохо помню, что я говорил и какими словами, скорее всего, просил
вернуться, чтоб взять кольт и безрукавку. Возможно, сказал резко или
даже пытался вырваться и пойти назад, и, видимо, разъярил своего
поводыря.
— Молчи, изгой! — гневно говорила она. — У тебя жидкие мозги! Ты
хоть понимаешь, что был в Мире Мертвых? Откуда ничего нельзя выносить?
Я уже ненавидел ее, и это чувство было неотступным весь путь,
который как-то отметился в сознании.
Кажется, мы поднялись в какой-то путанный лабиринт, поскольку
очень долго петляли и я часто спотыкался. Потом был длинный и узкий
штрек с деревянной крепью — под руку попадали вертикально стоящие
бревна и, наконец, я снова ощутил в воздухе влагу.
— Здесь озеро, — вроде бы сказал поводырь, но голос показался
другим — бархатным и приятным. — Тебе нужно искупаться.
Расстегивать тугие пуговицы не хватило терпения, выворачивая
наизнанку, я с треском содрал с себя одежду и ринулся в воду.
Показалось, что тело зашипело, будто раскаленный, пересушенный кирпич.
Остальное было как во сне, когда мучает жажда.
Вроде бы сначала пил, упав вниз лицом, пока не начал
захлебываться, потом забрел по горло и стал тянуть губами, как чай из
блюдца. Желудок быстро наполнился, потяжелел — жажда не проходила!
Тогда я выбрался, где помельче, сел на дно и стал хлебать воду
пригоршнями. И чудилось, мышцы размокли, теряли упругость, позвоночник
слаб и переставал держать, а потом отказали руки. Я и раньше уставал,
но не до такой степени, и хватало нескольких минут, чтоб отдохнуть;
тут же сидел бесформенным комом, и оттого, что пил, еще больше
расплывался и раскисал с ощущением, что не засыпаю, а растворяюсь,
будто соль…
Когда я проснулся (или очнулся, хотя казалось, сознания не
терял), то сразу ощутил повязку на глазах, и настолько тугую, что не
мог поднять век. Руки и ноги тоже оказались чем-то стянуты, не
пошевелиться, будто в пеленки завернули! И вдруг вспомнилось, да мне
же всего пять лет, и еще в жизни моей ничего не было, если не считать,
что очень хотел соли, и потому как ее не давали, то я заболел
неизвестной болезнью. Мы лежали с дедом и умирали, но пришел Гой, дал
соли, завернул в горячую шкуру красного быка, а сам ушел. Теперь вот
проснулся в горнице, где-то рядом должен быть мой дед. Слышно,
родители хлопочут по хозяйству, бабушка на кого-то ворчит,
братья-двойняшки спят в одной зыбке и если сейчас позвать, то все
прибегут, обрадуются, закричат и начнут сдирать присохшую шкуру. И
будет очень больно, поэтому лучше еще немного полежать, испытывая
покой, тепло и приятную ломоту в теле, все равно ведь увидят, что
проснулся и придут сами.
Пожалуй, я бы опять уснул, однако услышал рядом с собой громкое
чавканье, подумал, что бы это могло быть и догадался — братья жвачку
жуют. Обычно матушка нажевывала пряник, завязывала в марлю и
вкладывала в вечно орущие рты двойняшек. Они сразу затыкались, и дед
весело говорил:
— А, зачмокали! Караси озерные!
Эти ощущения длились несколько минут, пока я не вспомнил, что
напился воды и заснул в подземном озере, значит, я не в детстве, а
сделал какой-то огромный круг и вернулся назад, снова оказавшись
неподвижным и беспомощным.
Только сейчас от одной мысли о соли начинает тошнить, настолько
она отвратительна.
Я пошевелил конечностями и обнаружил, что не только связан
крепко, но еще и прикручен к кровати и вроде бы раздутая, горячая
левая рука находится отдельно от туловища.
И в изголовье все чавкают, чмокают…
— Кто там? — спросил я, едва разлепив спекшиеся губы.
— Что, проснулся, доходяга? — раздался веселый стариковский
голос. — Сейчас сестру кликну.
Он простучал пятками мимо меня, скрипнула дверь. Самым
неожиданным показалось то, что сознание сразу же после пробуждения
было чистым, ясным, без всякого «возвращения» в реальность, будто я
задремал всего на несколько минут.
Если сестра, значит, больница. Но как попал сюда? Сонного
принесли? Прямо из пещеры?…
— Дай воды, — попросил, когда старик вернулся.
Он приподнял мою голову, поднес стакан, — вода показалась теплой
и солоноватой, как в подземном озере.
— Почему меня связали?
Старик вздохнул.
— Да ведь повязку с глаз сдергивал и капельницу не давал ставить,
трубки рвал. Два градусника разбил, я вон ползал, ртуть собирал на
бумажку.
— Зачем капельницу?…
— Дошел совсем, кожа да кости, а кормить нельзя, пока доктор не
посмотрит и диету не определит. Вот тебе и дают питание.
Видимо, дедок давно валялся по больницам, толк в медицине знал.
— Развяжи меня, — попросил я.
— Сестра придет — развяжет, — опасливо сказал старичок. — Ты кто
будешь-то? А то привезли без памяти, документов нет. Тут лагеря
кругом, жулики беглые…
— Не бойся, я не жулик…
— По волосам да бороде так вроде нет. Вон как оброс, будто
снежный человек. А вообще-то кто знает? Может, бегаешь давно, поймать
не могут… Участковый два раз уж наведывался, ждет, когда в себя
придешь.
Конечно, по правилам медики обязаны сообщать в милицию, если
пациент попадает с улицы, в бессознательном состоянии и еще без
документов — так называемый криминал.
— Я что, без памяти был?
— Голодный обморок, сказали, истощение.
— Когда привезли?
— Вчера под вечер. Хотели в районную отправить, да вертолета не
дали.
— А сейчас что?
— Да и сейчас вечер, вот ужин принесли, а жевать-то нечем…
— Нет, месяц какой?
— Май месяц, семнадцатое число.
Ослышаться я не мог, да и дикция у старичка была хорошая. То
есть, получалось, с момента, как я вошел в подземелья Урала, минуло
полгода.
— Поди, со счету сбился? — что-то заподозрил он, однако ответить
я не успел.
Скрипнула дверь и в палату вошла грузная, судя по шумному
дыханию, женщина.
— Очнулся? Молодец! А ты что говорил, Григорьич?
— Ничего, ожил, — отчего-то залебезил старичок. — А так —
доходной! Ты бы, Зоенька, ему еды какой принесла, скоро запросит.
— Какой ему еды? — возмутилась сестра, снимая капельницу. — Вон
уж целую бутылку выпил, хватит пока. Как самочувствие?
— Руки и ноги затекли, — соврал я. — Вы меня развяжите.
— Развязать? — как-то неуверенно хохотнула она. — Не успел
очнуться, уже развяжите. Полежи пока так.
Я сразу же представил, как она выглядит — полная, щекастая,
румяная и жизнерадостная, точь-в-точь как та, что выписала нам с дедом
справки о смерти.
Тут неожиданно на помощь пришел старичок:
— Чего уж связанным держать-то? Куда он уйдет? В чем душа
держится…
— Ладно, Григорьич, под твою ответственность.
— Хоть бульончику-то принеси! Ему сейчас как раз будет жиденькое…
Ноги и руки распутали, но свободнее себя я не почувствовал,
казалось, суставы скрипят, а движения, как у паука. Приподнялся на
руках, переполз на спине и лег повыше.
— Повязку с глаз не снимай! — уходя, предупредила сестра. — Утром
приедет доктор, решит, что делать. Давно у тебя светобоязнь?
— Не помню…
— А кто глаза тряпкой завязал? Геологи?
— Какие геологи?
— Которые привезли?
— Не знаю, я спал…
Она измерила мне давление, температуру, принесла жиденький бульон
с тремя сухариками и компот.
— Больше пока нельзя. Приедет доктор — назначит питание.
Мне надо было бы придумать какую-то легенду, кто я, как и зачем
очутился в горах, что со мной случилось, но все мысли автоматически
притягивались ко времени: где я был эти полгода? В древних соляных
копях или на поверхности, когда вывели оттуда? Если в больницу
привезли вчера вечером, не мог же я столько пролежать без памяти! Да и
где?
В общем, сочинять легенду было некогда, и участковый застал
врасплох, когда явился в палату вскоре после ухода сестры — успела
сообщить, что пришел в себя!
— Ну, говорить-то можешь? — Голос у него был сипловатый,
простуженный, речь с явной ментовской развязаностью.
— Может! — за меня ответил старичок. — Сразу заговорил, а теперь
молчит сидит…
— Давай по порядку: кто такой, откуда, что стряслось.
Я назвал все, от имени до места рождения и прописки, знал, что
участковому потребуется для проверки личности по адресному бюро.
Умолчал лишь о том, кем работаю, дабы не привлекать к себе повышенного
внимания и не вызывать дополнительные вопросы, сказал что студент
Томского университета.
— А не поздновато за учебу взялся? — небрежно усомнился он. —
Тридцать три года…
— Учиться никогда не поздно, — отпарировал я.
— Да, но Христа в этом возрасте уже распяли, — блеснул знаниями
участковый, чем слегка насторожил.
— Это Христа, а я простой смертный…
— Ладно, проверим. Как в тайге-то оказался?
Выяснить у старичка название поселка и в каком он районе, я не
успел и не имел даже представления, по какую сторону хребта нахожусь,
в Европе или Азии. А надо было назвать не только причину, по которой
приехал сюда, а еще отправную точку, чтоб сориентироваться по времени.
Участковый называл леса тайгой, значит, скорее всего это Сибирь,
точнее, восточная сторона Урала, возможно, Тюменская область. А если я
попал в Свердловскую?…
— Не помню, — сказал на всякий случай.
— Как не помнишь? Пьяный был, что ли?
— Да нет… Вспомнить не могу.
— Интересно. — Сапоги у него заскрипели. — И когда начались
провалы в памяти?
— Я недавно очнулся, еще плохо соображаю…
— Где документы? Паспорт?
Все вещи остались на заимке, но выдавать ее нельзя было ни в коем
случае.
— Сгорели вместе с одеждой, — сочинил я на ходу. — Развесил
сушить у костра, и уснул…
— Уснул!… А знаешь, что теперь для восстановления паспорта тебя
надо отправлять в спецприемник? На месяц!
Об этом я знал отлично, и знал еще то, что истощенного и слепого
туда не примут, в любом случае отправят в обыкновенную городскую
больницу, а значит, все запросы и установление личности сделают
(обязаны!), пока я лежу здесь. И выдадут справку.
— Я и так много пропустил… — залепетал я. — Конец учебного года,
сессия…
— Будет тебе сессия на нарах! Если ты не можешь вспомнить, как в
тайгу попал — какие экзамены?
— Ну чего ты пристал-то к парню? — вступился старичок. — Знаю я
ихнего брата. Конечно, надрались в компании, вот и попал…
— Ты, Григорьич, помолчи пока, — попросил участковый. — Он должен
сам вспомнить.
— Да где он вспомнит? Вон ко мне каждое лето едут из Перми, и
студенты, и ученые, — затараторил дедок, наверняка подсказывая мне. —
День сидят на Колве, вино хлещут, медовуху да песни поют, а ночью на
гору залезут и летающие тарелки смотрят. Трезвые — так ничего не
видят, а как напьются!… И было, терялись!
И так, я находился в Пермской области, где-то на севере,
поскольку река Колва там и сейчас есть от чего плясать!
— Заблудился в лесу, — проговорил я. — Ночью отошел от костра и
дальше не помню…
Видимо, участковому не очень-то хотелось вдаваться в подробности
и версия моего соседа по палате для него была убедительной, по крайней
мере, пьянкой он мог объяснить, почему я оказался в тайге. И мне она
понравилась (причем так, что я потом с легкой руки старика действие
романа перенес на Чердынь, Колву и Вишеру), однако «признаваться»
впрямую нельзя и отвечать следует, ничего не утверждая.
— Ну, когда у тебя память отшибает? После бутылки? Двух?… Сколько
выпили-то?
Я вспомнил, о чем просят студенты, когда попадают в вытрезвитель.
— Очень прошу вас… Не сообщайте в университет. Могут отчислить,
много пропустил…
Участковый начал воспитывать, и это был хороший признак.
— Нажрался, заблудился, теперь из-за тебя надо сан-борт в
райцентр гнать! А ведь не пацан, тридцать три года!
— Не надо санборт, — попросил я. — Отлежусь немного и уеду сам.
Только не сообщайте…
— На чем уедешь? Весна, дороги развезло и ни одного моста на
речках.
— Да уж, нынче весна так весна. — добавил старичок. — Зима
снежная была, в горах столько навалило…
— Нет уж, отправим, и еще вертолет оплатишь! — заявил участковый.
— Откуда деньги? На стипендию живу…
— Привыкли! Если студент, значит, никакой ответственности!
Отпустят волосья и ходят, недоросли, мать вашу…
— Чего уж так-то? — опять вступился дедок. — Ну, бывает, ошибся
молодой человек. Все мы не святые…
— Ладно, отлеживайся, — слышно было, участковый сумку взял с
тумбочки. — До чего себя довел, а? Дистрофик!… Хоть понял что-нибудь?
— Понял, на всю жизнь наука, — забормотал я ему в след. —
Спасибо!
— А ты ведь не по пьянке в горах-то оказался, — уверенно сказал
наблюдательный дедок, когда тот вышел. — И никакой ты не студент. Я их
за версту чую.
— И тебе спасибо, дед, выручил. — Я сел на кровати, спустив ноги.
— Любопытно мне, как бы отбрехиваться стал, спроси он про глаза?
Отчего они заболели-то? Сразу оба на ветку наткнул? Или сор попал?
Может, трахома?
— Не знаю, что-то сделалось…
— Зато я знаю. У тебя глаза свету боятся, верно? Если б ты все
время на свету был, с чего бы забоялись-то? Значит, долго в темноте
сидел, глаза и отвыкли. И выходит, ты не по тайге плутал, а где-то под
землей, в пещерах.
— У тебя железная логика, Григорьич.
— Да, логика есть — зубов нету, — мгновенно ответил он. — И долго
плутал ты, пожалуй, месяцев пять.
— Не угадал. Всего три недели…
— Это ты милиционеру скажешь, три. Волосы-то у тебя темные и
только концы на солнце выгорели. Значит, на четверть отросли без
света.
— Сейчас так модно, я концы обесцветил.
— Чем обесцвечивал-то?
— Перекисью.
— А, тогда конечно, — будто бы удовлетворенный моим сообщением,
старичок замолчал.
— На улице сейчас темно? — спросил я.
— Да уж первый час, пора спать ложиться. Больница хоть и
поселковая, а соблюдать режим надо. Я ведь завтра домой! Доктор здесь
строгий. Обычно за нарушение режима выписывают, тут наоборот… А я так
по дому соскучился.
— Тогда выключай свет и ложись.
— И то верно. — Он простучал пятками и щелкнул выключателем. —
Сплю я крепко, ничего не слышу, так что… А пещера есть, длинная, со
всякими ходами. Ее только местные знают, и то не всякий… Зайти можно
от истока речки Березовой. Значит, автобусом до Вижая, а там пешочком
верст тридцать будет. Думаю, туда тебя занесло, а куда еще? В нее ведь
попадешь, так можно не то что пять, и десять месяцев блукать. Один раз
я залез — мать родная!
Не договорил и заскрипел сеткой кровати.
— Спасибо, Григорьич.
Стянуть повязку с головы не удалось, глаза замотали
профессионально, пропустив бинт под волосами. Я нашел узелок,
раздергал его и раскрутил повязку, под которой оказалась еще и бумага,
вероятно, светонепроницаемая.
И разлепил веки.
Прежней нестерпимой боли я не ощутил, хотя глазницы начинало
ломить от легкого движения глаз, полос и черных зигзагов тоже не было
— окружающий мир оказался залитым молочными, непроглядными сумерками,
в котором я не увидел даже своих рук, поднесенных к лицу. Проморгался,
протер глаза — бесполезно…
Подождав, когда дедок засопит, я встал на ноги, сделал два шага —
вроде, ничего, даже не качает, только суставы скрипят. Нащупал перед
собой тумбочку, за которой оказалось окно — обыкновенное, деревенское,
с выставленной зимней рамой и услышал за стеклом шелест листвы.
Все-таки была весна…
Значит, я пробыл все это время в копях. Как в детстве, когда ушел
на Божье озеро всего на несколько часов, а вернулся на третьи сутки…
Нет, я допускал, что такое возможно, поскольку уже во второй раз
испытывал этот мощнейший сбой во времени; другое дело, в тот момент,
как и в возрасте шести лет, не мог объяснить, как и почему произошло
его замедление. Ни себе, ни окружающим. Что это, особое состояние
материи в зонах глубинных разломов? Иное положение солнца относительно
каких-то определенных точек на Земле или какое-то необычное,
аномальное явление?
Почему-то ведь кажется, что над Манарагой в полдень солнце входит
в зенит, будто на экваторе? И отчего только из единственной точки
можно наблюдать потрясающий восход солнца и открывающийся в это время
космос?
Потом, когда я начал «собирать» и рисовать карту Путей и
Перекрестков, часто вспоминал это свое напуганное состояние и рой
противоречивых, сумбурных мыслей, которые и дали первый толчок. Именно
там, в больнице, после пробуждения (а я до сих пор уверен, что спал и
не терял сознания), и возникла догадка о существовании Путей, которые
мы когда-то ходили искать с дедом и долго ждали Гоя на Змеиной Горке.
И там же, в больнице, вспомнил о Тропе Трояна и о «вечах» его,
упоминаемых в «Слове о Полку Игореве». Текста я не знал наизусть, и
будучи слепым, «увидел» его в своем воображении и прочитал дословно
нужные места. (Потом проверял, оказалось точно.) Вещий Бонн, певец
_старого времени_, ходил по этим Путям, «свивая славы _оба полы сего
времени_, рища в тропу Трояню черес поля на горы».
Две _полы_ времени! (Полы — нижняя кромка плаща, одеяния,
касающаяся _пола_ или земли и обязательно распашного, иначе будет
_подол_). Две части _одного целого_, но не половины, как день и ночь в
сутках, как два крыла у птицы! Одно для тех, кто стоит на Путях и
находится в другом измерении, второе — кто их не ведает и живет по
текущему времени, по часам, дням, временам года. И потому «Были вечи
Трояни, минула лета Ярославля…»
Меня настолько захватили эти мысли, что не заметил, как началось
утро, и мало того, не засек момента,
Закладка в соц.сетях
