Жанр: Электронное издание
molnii
...о ты затеял! Пол-Москвы на ноги поднял! - возмущалась она
по дороге. - А делать ничего не надо было. Я бы вырвалась сама! У меня все было
готово к побегу. Два дня обрабатывала охранников, изображала слабую, беззащитную
генеральскую дочку. А охранники мои, Руслан и Саид, - очень славные ребята,
опекали меня, как принцессу. Фруктов налопалась!.. Если бы еще на день отложила
побег, то привыкла бы к ним и не смогла выстрелить.
- Из чего же ты собралась стрелять? - слушал и улыбался генерал.
- У них была "Ксюша". Я прикинулась, что никогда не держала в руках
настоящего автомата, и они втайне друг от друга учили меня, как пользоваться. Им
было забавно, что я совсем ничего не умею… Бежать хотела сегодня ночью, когда
Саид будет дежурить. Он стал проявлять интерес ко мне и потерял бдительность. На
кухне есть мусоропровод, приемный бункер легко вытаскивается. Рассчитывала
спуститься по нему в накопительный контейнер, а там!.. Конечно, в трубе такая
вонь, скользко, но через железные двери было не уйти…
Дед Мазай вдруг пожалел, что когда-то возил ее на полигон и учил стрелять…
Все "охотничьи" дни, пока высиживали и выслеживали Кархана, Глеб Головеров,
как и остальные, жил в машине, изредка переставляя ее с места на место, чтобы не
примелькалась. Тут же отдыхал, ел, брился, переодевался и спал. Обстановка была
в общем-то привычная, можно сказать, даже комфортабельная, поскольку в подобных
операциях где только не приходилось жить. И все бы ничего, но то ли от
впечатлений этой партизанщины, то ли от постоянного присутствия Тучкова Глебу
опять снилась Марита. Он просыпался с неприятным чувством вины и отвращения ко
всему, как бывало с глубокого похмелья, выходил из машины, гулял по ночным
улицам, стараясь отвлечься и развеять впечатления от сна, но каждый люк колодца
под ногами напоминал ему Бендеры.
Зная о том, что снайперы "румын" используют для перемещения по городу и
смены позиций трассы теплосетей, казаки и ополченцы Приднестровья заваливали
люки железобетонными блоками и кирпичными глыбами из развалин. Можно было
бесконечно ползать по трубам, кое-где едва протискиваясь под перекрытиями
железобетонных лотков, передвигаться от колодца к колодцу, кричать и даже
стрелять по толстым чугунным крышкам - никто бы не обратил внимания, ибо в
разбитом городе давно привыкли к крикам и стрельбе. К тому же Марита
предупредила, что, если их услышат казаки, могут сдвинуть блок, открыть люк и,
не разбираясь, бросить гранату.
Ей было проще и привычней лазить по теплосетям - стройная ее фигурка
проходила в самые узкие щели, а Глебу иногда приходилось разбивать на трубах
теплоизоляцию, чтобы расширить просвет. От стекловаты горели руки, лицо и резало
глаза…
Оставалась надежда на то, что его станут искать. Группа "Щит" из полусотни
бойцов была сформирована на базе "Молнии" специально для Приднестровья, чтобы
взять под охрану остатки оборонной промышленности, не уничтоженной "румынами".
Ликвидация бродячих снайперов была делом побочным, попутным, и занимались ею
всего два человека да пятерка приданных им казаков. Тучков знал, в каком районе
находится Головеров, и до того момента, как он спустился в теплосеть, постоянно
поддерживал с ним радиосвязь. Но батареи к тому времени уже подсели и рация под
землей отказала сразу. Казаки, бывшие с Глебом, в это время прочесывали
девятиэтажный жилой дом, откуда стрелял снайпер. Они могли бы, спустившись вниз,
увидеть открытый люк, однако артобстрел начался, когда казаки были на верхних
этажах. Теплокамеру завалило плитами, обрушенными от попадания крупнокалиберного
снаряда в панельный дом…
Марита сломалась лишь после того, как попыталась убить Глеба и лишилась
последнего карабина. Она испугалась, когда увидела в тусклом свете фонарика
разорванную пулей мышцу на плече, серый пороховой ожог от выстрела в упор и
кровь. После суточного блуждания в подземельях на них не было ничего чистого,
чтобы перевязать или хотя бы закрыть рану. Распечатанный перевязочный пакет в
нарукавном кармане давно размок и пропитался грязной водой, тельняшка под
камуфляжем была еще грязнее. К тому же следовало промыть рану, очистить от
ниток, попавших с разорванной одежды, и ржавчины, - Глеб после выстрела
машинально зажал рану рукой. Заражение крови было обеспечено.
- Мне известно, что надо делать, - вдруг сказала Марита.
Головеров тоже знал, что нужно делать, но под рукой не было ни посуды, ни
даже автомата с подствольником, который часто заменял стакан. К тому же он сутки
не пил воды и не ощущал никаких позывов…
Сначала Марита вымыла мочой руки, затем несколько раз смочила и отжала
перевязочный пакет, затем сняла спортивные брюки, трусики и встала над плечом,
пропустив его между ног.
- Свети мне, - попросила она.
Рану жгло от мочи хуже, чем от йода или спирта. Марита промывала ее струёй,
цепляла ноготками и выдергивала нитки, ржавчину и снова промывала, экономно
расходуя "антисептик".
- И откуда у тебя берется, - проворчал он, слушая шипящую возле уха струю.
- Долго терпела, тебя стеснялась, - прибалтийский акцент ее как бы
выхолаживал слова, делал их бесчувственными, невыразительными.
Глеб чуть не выматерился. Мир превращался в дурдом - другого определения
невозможно было подыскать, - если женщины не моргнув глазом хладнокровно
стреляли в мужчин, но при этом стеснялись писать в их присутствии. Это не
поддавалось логике и здравому рассудку.
Старинный способ обработки и обеззараживания ран мочой был почти забыт,
знали его врачи да те, кто проходил специальную школу выживания. Как и где
научилась Марита снайперскому искусству, было известно и не вызывало вопросов.
Любители спорта давно привыкли к зрелищу - стреляющей женщине. Но не хотелось
верить, что эта молодая совсем женщина, кроме спортивной подготовки, имела еще
другую - профессионального воина, училась, как убивать и как выживать.
Теоретически он допускал, что такое возможно, коли Марита поехала на войну
зарабатывать деньги. Не за приключениями, не из романтических побуждений, а
именно из соображений практических. Однако при этом противился разум, душа
отвергала все аргументы и доводы.
Закончив обработку раны, Марита смыла кровь со спины, груди и живота,
почему-то теперь не стесняясь, будто этот выстрел в упор был последним ее
выстрелом, разбившим некую мораль, условности и барьеры, разделявшие двух
человек - мужчину и женщину, охотника и добычу, стрелка и жертву. Оставаясь
полуголой, она стала бинтовать рану в быстро тускнеющем свете фонаря, а
закончила уже в темноте. Помогла ему одеться и лишь после этого оделась сама.
- Где ты этому научилась? - спросил Глеб.
- Чему? Перевязывать?
- Нет…
Она догадалась, и в голосе ее послышалось тепло от воспоминаний.
- Так делал мой дедушка. Он жил на хуторе, я приезжала к нему маленькая.
Однажды чужие собаки порвали наших овец. И дедушка их лечил.
Марита замолчала, как бы спохватившись о неуместной откровенности. Глеб
больше ни о чем не спрашивал, и они сидели в полной тишине минут десять. Над
головой отдаленно прошумел грузовик. Глеб оторвал полоску рубероида, поджег его
и проверил, куда тянет дым: из теплокамеры, где была спрятана последняя винтовка
Мариты, было два хода. Дым тянуло в оба.
- Куда пойдем? - спросил он.
- Эти трубы идут в школу, - указала Марита. - Там был выход в бойлерную. Я
давно туда не ходила…
Она воевала вахтовым методом: пробиралась в город на пять дней, делала за
это время несколько зарубок на прикладе и на неделю снова уходила на "румынскую"
территорию - получать деньги и отдыхать от своего тяжкого труда. Часть продуктов
она приносила с собой, часть добывала в городе у своих врагов, на ополченских
полевых кухнях, где кормили всех подряд. Тут же, в теплотрассе, у нее были
спрятаны выходное платье, туфли, колготки и серый неприметный плащ.
Марита на правах пленницы и проводника поползла вперед. Теперь кроме
"винтореза", который все время мешал передвигаться в тесном пространстве, давала
знать о себе и рана. Левая рука быстро уставала, набухала кровью повязка на
плече. Кроме всего, раздражали компенсаторы - П-образные изгибы трассы,
предназначенные гасить гидродинамические удары в трубах. Приходилось извиваться
змеей, преодолевая лишние метры и тесные повороты. Головеров давно бросил
бронежилет, хотя пожалел о нем ночью, когда от холода била дрожь, однако оставил
шлем и теперь не стукался головой о бетонную кровлю, и можно было, опустив
стеклянное забрало, отдыхать лицом вниз, чтобы расслабить всегда напряженные
мышцы шеи. Сейчас же поврежденная пулей мышца быстро уставала, и Глеб полз,
практически не поднимая головы.
Миновав четыре компенсатора - расстояние более ста метров, они оказались в
просторном и совершенно сухом колодце с двумя люками. Глеб потолкал крышки
стволом "винтореза" - привалено было на совесть.
- Осталось немного, - успокаивая дыхание, проговорила Марита. - Тем более с
горки…
Головеров почиркал зажигалкой, используя один кремень, - экономил газ,
сильно выжженный за вчерашний день. В коротких вспышках искр осмотрел стены и
кровлю колодца - сделано прочно, по технологии, даже стыки плит промазаны
раствором.
- Рана кровоточит, - заметила она.
- Стрелять не надо было, идиотка! - со злости ответил Глеб, хотя злость
была не на нее, а на добросовестных строителей.
- Теперь поздно, - заключила Марита, забираясь в узкий лаз трассы.
Трубы и впрямь потянули с горки, повторяя внешний рельеф земли. Ползти было
легче и быстрее, особенно там, где трубы изолировались стекловатой и рубероидом.
От сетчатого же кожуха, обмазанного раствором, в кровь издирались локти и бедра.
После первого же компенсатора Глеб почувствовал запах сырости. Марита
проползла вперед метров на десять и обреченно выдохнула:
- Вода… Затоплено…
Она могла разворачиваться в теплотрассе шириной до семидесяти сантиметров -
складывалась пополам, поджимала ноги и медленно, со стоном совершала
вращательное движение, хотя на первый взгляд пространство не позволяло этого
сделать. Глеб, имеющий объем и вес в два раза больший, мог ползти только вперед
или ногами назад.
Марита развернулась, подобралась к Головерову, ткнулась головой в шлем:
- Хода нет, вода…
Он уже ползал ногами вперед не один раз, вся нагрузка при этом ложилась на
руки, приходилось буквально выдавливать себя из теплотрассы, как пасту из
тюбика. Сейчас натруженная и поврежденная мышца не выдерживала напряжения, тем
более ползти нужно было в гору. Марита подталкивала его сначала руками в шлем,
затем развернулась еще раз и стала помогать ногами. Они оба скоро начали
задыхаться в тесноте, застоявшийся воздух, насыщенный углекислым газом, почти не
проветривал легких. Глеб отлеживался, затем делал рывок, но одолеть больше метра
за один раз не мог - от недостатка кислорода раскалывалась голова. Вдруг он
перестал ощущать толчки Мариты. Показалось, что она исчезла из теплотрассы - не
слышалось привычного тяжелого дыхания и стона.
- Марита? - позвал он. - Что с тобой? В ушах стучала кровь. Он ощупал
пространство впереди себя - пусто. А снова сползать вниз не хотелось! Глеб
достал зажигалку, выставил вперед руку: в свете язычка пламени он увидел Мариту,
сложенную втрое, сжавшуюся в эмбрион. Она хотела развернуться и застряла. И
скорее всего, не могла дышать, зажатая между трубами и плитами перекрытий. Глеб
подполз к ней, нащупал голову, ноги, с трудом пропустил руку под шею и потянул
на себя. И вдруг понял, что сейчас сломает ее - что-то хрустнуло в ее хрупком
теле! Тогда он разорвал рубероид на трубах и начал выцарапывать из-под нее
плотную слежавшуюся стекловату. Марита не дышала и не издавала ни звука.
Обрушенная с труб изоляция расширила пространство. Глеб подтянул ее голову,
затем распрямил ноги, таким образом развернув Мариту к себе лицом. Она вдруг
протяжно всхлипнула, задышала и тут же закашлялась до рвотных позывов: воздух
кругом был насыщен пылью стекловаты. Он выдрал из-под шлема маску, натянул ее на
лицо Мариты.
- Дыши глубоко! - крикнул он. - Глубокие вдохи, ну!
Она с трудом справилась с удушьем, расслабилась. Глеб опустил забрало и лег
вниз лицом. Это был не сон, а легкое забытье, в которое он впадал всякий раз,
как только расслаблял мышцы, но даже и минутная "отключка" восстанавливала силы.
Сейчас же он утерял счет времени, и показалось, что дремал долго, может быть,
целый час. Очнулся оттого, что почувствовал на своей руке ладонь Мариты,
колючую, шершавую, как наждачная бумага. Что-то вроде благодарности было в этом
прикосновении или какой-то странной, пугливой ласки. Несколько минут он
прислушивался к ее руке, и ему стало казаться, что колкость ладони Мариты не от
огрубевшей кожи и не от стекловаты; это напоминало статическое электричество,
когда между руками людей проскакивают синие колючие искры. А здесь, под землей,
их не могло быть…
- Надо выползать, - не отнимая руки, сказал Глеб. - Сможешь?
- Постараюсь, - вымолвила Марита и сняла ладонь. - Очень хочется пить. Воды
много, но вся грязная.
- Терпи, ты же воин, а не девица, - грубовато отозвался он. - Капризничать
будешь у дедушки на хуторе.
До теплокамеры с двумя люками они ползли несколько часов. Вывалились из
лотка полуживые. Отдышавшись - а воздух здесь был почище, - Глеб снял шлем,
вытащил из него амортизаторы, затем ободрал изоляцию и прострелил трубу. Марита
вскрикнула от внезапного выстрела, вскочила:
- Что? Почему ты стрелял? В кого?
- Спокойно, - он подставил шлем под трубу и услышал журчание воды. Набрал
полкаски, пробоину экономно заткнул патроном, обернув его клочком тельняшки.
- Ее можно пить? - с надеждой спросила Марита.
- Одна ржавчина, - буркнул он и тщательно отмыл шлем изнутри, но
выплескивать воду пожалел - умылся сам, заставил Мариту.
Обезвоживание организма уже ощущалось - от слабости подрагивали ноги,
начинались судороги пальцев. Глеб в несколько раз сложил маску, прижал ее к
пулевой пробоине и привязал проволокой. Вода через такой фильтр сочилась
тончайшей струйкой и в свете искр кремня казалась голубой. Он пытался вспомнить,
какое химическое вещество подмешивают в теплоноситель, чтобы не было
известкования внутри труб и радиаторов - то ли кислоты, то ли щелочи, -
соображал с трудом. И это тоже был результат водного голодания. Наконец,
вспомнил - щелочь, в небольших количествах. Учитывая экономические проблемы в
Молдавии прошлой зимой, ее вряд ли подмешивали, разве что кальцинированную соду,
чтобы смягчить…
- А ты дашь мне воды? - вдруг испугалась Марита. - Дашь чистой воды?
Она нащупала в темноте лицо Глеба - от ладоней побежали искры… Сначала он
прополоскал рот, сплюнул и после этого попробовал воду на вкус - кроме железа,
ничего не ощущалось, бывало, пили и хуже…
- Я - женщина! - сдавленным, сухим горлом воскликнула она.
- Наконец-то вспомнила, - проронил он со злостью и дал ей в руки каску.
Постоянная злость была результатом отравления углекислотой…
Марита пила медленно, тянула каждый глоток, наслаждалась, и отсутствие
грубой жадности тоже подчеркивало пробуждающийся женский характер. Однако выпила
всю воду, а было около литра. Глеб снова поставил шлем под струйку, положил
"винторез" и сел на приклад, вытянул ноги. Судороги сводили уже ступни, и
приходилось делать специальные упражнения - пятки вперед, носки на себя, чтобы
не застонать от боли.
Вдруг земля вздрогнула, встряхнулась вместе с приглушенным, как дальний
гром, грохотом: по городу снова заработала дальнобойная артиллерия "румын".
Марита прижалась к его спине, задышала возле уха.
- Не бойся, ваши стреляют, - буркнул он. Марита замерла, затаила дыхание,
ощупывая искрящимися ладонями лицо Глеба.
- У тебя губы сухие, потрескались, - проронила она, касаясь пальцами губ. -
Я выпила всю воду…
Вдруг она перегнулась через его плечо и стала смачивать языком губы.
Потрескавшаяся кожа сразу потеряла болезненность, сделалась чувствительной и
горячей, хотя у рта побежал озноб. Глеб стиснул зубы, отстранил Мариту:
- Ничего… подожду, сейчас натечет.
Она снова спряталась за спину - неподалеку разорвался тяжелый снаряд. Из
стыков плит колодца осыпался растрескавшийся раствор…
- Почему ты сказала мне "русская свинья"? - спросил Глеб. - Ты что,
ненавидишь русских?
Пауза была долгой - на земле громыхнуло еще раз, теперь подальше…
- Ненавижу, - напряженно выговорила она.
- Почему?.. Ты же чемпион СССР, объездила всю страну, подолгу жила среди
русских… Неужели и тогда ненавидела?
- Ненавидела, презирала… Только терпела, сказать стеснялась.
- Перестала стесняться, когда взяла в руки винтовку?
- Я стала сильной и независимой. Литва стала сильной и независимой.
- Не понимаю твоей ненависти, - Глеб взвесил шлем в руке - воды натекло еще
мало. - Для нее теперь нет причины. Все сильные и независимые.
- Есть… - Голос Мариты вновь стал сипнуть. - Литва все равно маленькая
нация. Россия называется - великая. Литовцев все равно мало, русских - много.
- Но величие нации не определяется количеством населения. И размерами
территорий тоже. Есть историческая предопределенность. Старый мир был
справедливее и честнее. Каждый народ сам себе отмерил жизненное пространство, по
уровню национального духа, сколько мог освоить, столько и брал. За что же
ненавидеть русских?
- Вас ненавидит весь цивилизованный мир, потому что боится.
- Значит, твоя Литва примкнула к этому миру, чтобы вместе ненавидеть?.. -
Глеб взял ее за волосы, повернул к себе лицом. - Кто тебе мозги запудрил, дура
ты. Значит, не за деньги стреляешь? За идею пилочкой для ногтей зарубки ставишь?
- Отпусти, мне больно, - попросила Марита. Глеб отпустил волосы, жадными
глотками выпил всю воду, что набежала, и снова сунул каску под трубу.
- Мир боится, мы страшные. Оккупанты, захватчики, убийцы…
- Ты не страшный, - перебила она. - Не убил меня, когда я стреляла. Но все
равно сдашь меня в комендатуру, когда выйдем. Сдашь? Или казакам отдашь?
Он промолчал. В полной тишине струйка воды, падающая в пустой шлем, по
звуку напоминала дождевую, бегущую с крыши. Глеб представил себе теплый летний
ливень, исходящий паром горячий асфальт, яркую зелень, смазанные лица и фигуры
бегущих от дождя людей.
Волна тепла окатила спину, потекла по ногам и расслабила сводимые судорогой
ступни. Но голос Мариты вернул его в подземелье.
- Хорошо бы никогда не выйти отсюда. Пусть нас никто не найдет.
- Ты фанатичка.
Она обняла его под мышками, прижалась к здоровому плечу. Ему показалось,
что рука Мариты ищет карман на камуфляже, где лежал пистолет. Но она искала
тепла: ледяные ладони оказались на груди под тельняшкой. Ее тело бил крупный
озноб, скорее всего нервный, потому что в колодце пока еще было тепло от
нагретых солнцем бетонных плит перекрытия.
- Мне холодно… Чистая вода - холодная. Неожиданно Глеб ощутил, что руки
Мариты не ледяные, напротив, огненные, горячее дыхание обжигало щеку.
- От ненависти до любви один шаг? - спросил он.
- До смерти - шаг, - прошептала Марита. - Сегодня чуть не умерла…
Биатлонный патрон сильный, начальная скорость пули высокая. "Бапс" - классный
карабин, только для охоты не годится - шьет. А от ненависти до любви далеко…
Почему я сделала промах?
- У тебя жар, - он прикоснулся губами ко лбу Мариты и отдернулся. - Ты
бредишь, замолчи. Замолчи!
- А у тебя губы сухие. Я напою тебя! Нельзя жить с сухими губами!
Она снова задышала тяжело, закашлялась - нужен был чистый воздух, кислород:
очевидно, от стекловатной пыли у Мариты начинался отек легких либо астматический
приступ. Глеб встал и попытался лицом, ладонями рук найти струйку воздуха,
бегущую снаружи между плит кровли. Сотрясения от взрывов вышелушили бетонный
раствор…
- Где ты? Не оставляй меня! Не уходи! - испугалась Марита.
Глеб нашел сквознячок, мало того, обнаружил щель между блоками, из которых
был сложен колодец. Казалось, должен бы падать свет, сочиться вместе с воздухом…
Но на земле была ночь, темная, южная ночь без единого огонька в разбитом городе…
Он поднял Мариту, поставил на ноги, приблизил ее лицо к едва ощутимому
сквознячку.
- Что? Что? - спрашивала она. - Зачем? Что ты делаешь?
- Дыши! Глубокие вдохи! Дыши!
Она потянула воздух и тут же закашлялась, начала оседать к полу,
складываться в комок. Глеб распрямил ее, почти вжал лицо в бетон.
- Дыши!.. И терпи! Убивать научилась, учись выживать! Дыши носом! Глубоко,
ну?!
- Розами пахнет, - вдруг проговорила она, сдерживая кашель в хрипящем
горле. - Розы цветут…
- Молчи! - оборвал Глеб. - Дыши и молчи. Он прислонил Мариту к стене, а сам
нашарил каску под трубой и стал изо рта опрыскивать теплокамеру, чтобы осадить
пыль, остатками воды умыл лицо Мариты. Кажется, она пришла в себя, хотя дышала с
хрипом и стоном.
- Откашливайся и сплевывай! - приказал он. - Не стесняйся. У тебя
аллергическая реакция на стекловату, на пыль. Делать нечего в теплосетях! А ты
ползаешь…
Глеб перебрался через трубы к противоположной стене, осторожно перетащил
сорванную стекловату, расстелил на бетонном полу, сверху укрыл рубероидом, потом
разрядил "винторез" и пистолет, спрятал под трубу боеприпасы, лег, укрывшись
камуфляжной курткой. И едва расслабился, как ощутил ноющую боль в ране.
- Что ты делаешь? - спросила Марита. - Не слышу тебя!
- Сплю, - буркнул Глеб.
- А я?..
- Дыши розами, полезно.
- Хорошо… Не отдавай меня в комендатуру! Чтобы отвлечься от боли, он стал
слушать тихий звон воды, бегущей в шлем. Пока не растерялось тепло тела, надо
было уснуть, восстановить силы. А когда рассветет, попробовать расширить
выстрелами щель. Тепловой узел был сложен из фундаментных блоков, причем стоял
на каком-то газоне и возвышался над землей. Разбить отверстие, чтобы протиснуть
наружу ствол "винтореза", чтобы железобетонный склеп не глушил звук выстрела.
Потом дождаться проезжающей машины, пробить колесо или уж просто выстрелить над
головами прохожих, если такие еще есть в городе. Обратят внимание, сообщат
ополченцам, казакам, в комендатуру…
Он уснул и продолжал думать во сне. И тут ему первый раз приснилась Марита.
Она трогала языком пересохшие, растрескавшиеся до крови губы, смачивала их, а
потом поила водой - изо рта в рот. Глеб проглатывал воду, но странное дело - у
нее был вкус красного молдавского вина, выдержанного на солнце и сохранившего
потому вкус солнца. Он чувствовал, что пьянеет от каждого глотка, оживает и как
бы медленно просыпается. Однако этот первый сон оказался явью: Марита на самом
деле поила его водой с отвратительным вкусом железа, который еще сильнее
обострялся оттого, что вода была согрета.
- Ты кричал во сне, - сообщила Марита.
- Что я кричал?
- Хотел убить меня, - она набрала в рот воды и склонилась к нему.
Глеб неожиданно обнаружил, что видит ее без фонаря, смутно, призрачно, но
видит. Проникающего сквозь щель в склепе света хватало, чтобы привыкшие к
полному мраку глаза различали очертания предметов и движение. Он проглотил воду.
- Светает…
- Здесь тепло и воды много, - Марита подняла шлем. - Всю ночь пила! Пила, а
рану… обработать нельзя. Нету! Не хочу!
- Пей еще, - сказал Глеб. - Надо сделать перевязку.
Пропитанная кровью повязка стала фанерно-жесткой, присохла к ране, и любое
движение головой или рукой отдавалось болью. Марита выпила остатки воды,
поставила каску под трубу.
- Будем ждать… Мне можно спать? Глеб встал с рубероидной постели, уложил
Мариту, накрыл камуфляжем.
- Спи.
Он приник к щели, пытаясь рассмотреть волю, но мешал большой розовый куст,
растущий в полуметре от теплокамеры. Видно было лишь несколько ветвей с крупными
шипами, а сами цветы были где-то выше… Нагретые за день блоки до сих пор еще
оставались теплыми. Глеб отломил кусок проволоки, которой стягивалась изоляция
на трубах, просунул в щель и попытался выцарапать остатки раствора - бесполезно…
И внезапно услышал громкие голоса неподалеку.
- Эй! - крикнул он и бросился к трубе, где спрятал патроны.
Марита вскочила, спросонья бросилась к нему и, ударившись о трубы, упала
животом на колесо задвижки.
- Спокойно, - зашептал Глеб. - Уходи! Быстро! Уходи!
- Куда?..
- В теплотрассу, - он зарядил пистолет. - Быстрей, быстрей!.. И лежи тихо.
Я приду. Потом приду и вытащу тебя! Уходи!
- Придешь?..
- Приду, уходи! - Глеб подтолкнул ее к лазу над трубами. - Ну что, насильно
тебя заталкивать?
- Только приди, - зашептала Марита и привычно легла на трубы. - Я одна не
выйду…
Глеб выстрелил в щель, в лицо ударило пороховой волной, отраженной от
блоков, защипало глаза. Девятимиллиметровую пулю сплющило в щели и заклинило у
самого выхода. Он схватил "винторез", свернул глушитель и заметил ноги Мариты,
уползающей в темноту теплотрассы.
"Винторез" громыхнул в тесноте камеры так, что заложило уши. Пуля срубила
ветки розового куста. Голоса людей теперь слышались отдаленно, хотя чьи-то ноги
промелькнули совсем рядом. Глеб зажал нос, выдул воздушную пробку, заложившую
уши.
- Кто здесь? Глеб, ты? - В крышку застучали молотком. - Глеб?!
- Да здесь я, открывай! - крикнул он в щель.
- Люки заварены! - выматерился Тучков. - Погоди, в БТРе кувалда есть,
разобьем!
Головеров сел на трубу, перевел дух. И вдруг услышал шепот из черной дыры
трассы:
- Как тебя зовут?.. Кто ты? Скажи имя!
- Иди отсюда, иди, - он сунулся к трубам - во мраке белело лицо Мариты. Она
развернулась и приползла головой вперед, чтобы спросить. Наверху заревел БТР,
заполз на газон.
- Затыкай уши! - крикнул Тучков и в тот же миг опустил кувалду.
От грохота снова заложило уши, и Глеб не слышал, что говорила ему Марита.
Догадывался лишь по движению ее губ…
7
Тучков попросил остановить кадр, еще раз всмотрелся в изображение
"электромотора" и, сунув руки в карманы, отошел от телевизора.
- Вот это игрушка! Ни хрена себе!.. Где вы ее сняли?
- Под подолом, одной хорошенькой особы, - объяснил Крестинин. - С
таинственным именем "Гюльчатай". Точнее, под паранджой.
- Частная фирма?
- Товарищество с ограниченной ответственностью.
- Мужики, не тяните к
...Закладка в соц.сетях
