Жанр: Любовные романы
Тревоги Тиффани Тротт
...у, плечи которой были закреплены шиной. Что
случилось, почему она плачет? Что произошло с ней этой ночью? Проходя мимо
центрального входа, я остановилась на минуту, чтобы прочитать на гранитной
доске:
Челси-Вестминстерская больница основана Ее Величеством Королевой 13
мая 1993 года
. Тринадцатое мая. И сегодня тринадцатое. Это день рождения
больницы. И день рождения ребенка Салли. Я вдруг вспомнила, что и мой день
рождения тоже.
Я шагнула на Фулхем-роуд, где махнула рукой одинокому такси.
— В Айлингтон, пожалуйста, — сказала я. Водитель ничего не
ответил, но посмотрел на меня как-то странно. И тогда я поняла почему: мое
белое платье было заляпано кровью Салли.
— Всю ночь участвовала в резне, — сказала я беззаботно.
На самом деле ничего такого я не сказала. Я просто пробормотала:
— Ребенок... родился.
Затем села в такси, которое домчало меня до дому по пустынным улицам, а
потом легла спать.
Я проснулась в одиннадцать и в задумчивости уселась возле своей гардеробной.
Буря промчалась, и я снова чувствовала себя в безопасности. В моем
собственном домике. Dolce Domum, подумала я радостно. Моем Любимом Доме.
Затем я открыла почтовый ящик. Там оказались открытки с поздравлениями от
Лиззи, Кита и Кейт и, к моей великой радости, почтовая открытка из Сан-
Паулу.
Hola! Тиффани, — прочитала я. — Я счастлив. Я еду в
Лондон. Я останавливаться у тебя, ладно? Мы пойдем танцевать сальса! Скоро
увидимся, Тиффани. Adios! Хосе
. Я улыбнулась и отхлебнула кофе, оглядывая
маленький сад. Чертополох почти расцвел, выпустив крохотные голубоватые
помпончики. На пионах из плотных зеленых круглых бутонов мучительно
пробивались красные лучики. И белые колокольчики садовых лилий раскрылись,
как маленькие зонтики. Все почти расцвело. Я представила, как вдыхаю их
сладкий запах. Все распустилось: и розы, и дельфиниумы, и кустики, и
деревца. Чем мне заняться? — спрашивала я себя. Я знала, что не могу
работать, — мне нужно пойти куда-нибудь, где тихо и спокойно. Возможно,
следует сходить в церковь, чтобы поблагодарить Господа за благополучное
разрешение Салли от бремени, подумала я, одеваясь. Но решила пойти в
Королевскую академию посмотреть искусство Древней Руси. Я прошла на Эссекс-
роуд до остановки автобуса номер 38. Сев в автобус, я развернула газету, но
не понимала даже смысла заголовков, по которым скользила глазами. Я
уставилась в окно, не замечая ничего, видя только события прошлой ночи.
Дикие крики Салли все еще звучали у меня в ушах, я ощущала тупую боль в
предплечье от тяжести ее тела. Меня ослепил яркий солнечный свет, когда я
вышла у
Ритца
и пересекла улицу. Элегантный внутренний двор Академии был
пуст. Сейчас самое спокойное время. Прекрасное время для посещения.
Поднявшись по широкой лестнице с коваными перилами, я зашла внутрь и
проскользнула прямо в заднюю половину здания. Я была слишком утомлена, чтобы
подниматься по лестнице, поэтому вызвала лифт. Стеклянные двери
захлопнулись, и я молча поплыла наверх, как будто в пузыре воздуха, на
третий этаж корпуса Саклера. Он был почти пуст, если не считать небольшой
группы студентов, внимательно разглядывавших картины на стенах. Я медленно
брела от картины к картине, еле волоча ноги. Ясные, кажущиеся плоскими лица
с огромными глазами и золотыми нимбами глядели со стен. У меня было такое
чувство, будто не я смотрю на них, а они изучают меня. Все иконы были
написаны темперой — Владимирская Божья Матерь с Младенцем Иисусом,
длинноволосый Иоанн Креститель, держащий крестильный потир, пророк Илья,
возносящийся в рай. Затем было множество изображений святых: святой Матфей,
святой Николай, святой Петр и святой Павел, святой Георгий на великолепном
белом коне. Я остановилась, чтобы прочитать пояснительную надпись на стене:
Величайший русский мастер Андрей Рублев творил в Москве и ее окрестностях
между 1390 и 1430 годами
. Средневековая Россия! Какие дикие образы
возникают в воображении, но от икон, созданных монахами, воплощавшими свои
молитвы в живописи, веяло спокойствием. Я стояла перед иконой Богоматери с
Младенцем, лицо у нее было алебастрово-белое, слегка тронутое кармином;
Младенец Христос ухватился за ее красное одеяние. Когда я стояла перед ней,
мне казалось, что она смотрит на меня сокровенным взглядом, от которого в
мою душу снизошел покой. Именно сюда мне и нужно было прийти, размышляла я.
Меня это укрепило. Я нуждалась в этой поддержке. Потом я вышла на улицу и
села на ступени лестницы. Я прислонилась к опоре, закрыла глаза и сидела
так, глубоко дыша, под монотонный шум автобусов и автомобилей. Вдруг
раздалась пронзительная трель мобильного телефона. О господи. Снова этот
телефон. Почему я его не выключила? Я нажала кнопку.
— Алло, — сказала я. — Да. Да, это я. О, здравствуйте.
Спасибо, — добавила я со смехом. — Как вы узнали? Я дала? Совсем
забыла об этом. Как вы поживаете? Хорошо. Да, у меня все хорошо. М-м-м — с
ребенком все прекрасно. Он родился прошлой ночью. Да, Салли чувствует себя
хорошо. Все прошло отлично. Десять часов. Не слишком плохо. Да, я немного
устала. Нет, никаких швов. Нет, и без обезболивания. Да, очень смело,
правда? И я не упала в обморок. Челси-Вестминстерская. Очень хорошо.
Замечательно. Да, я действительно предпочитаю роды в больнице. Ну, потому
что
Главные производители это рекомендуют
. Вес около восьми фунтов. О нет,
пока еще не решили. Что-нибудь начинающееся на
Л
. Людовик? Ну, вполне
возможно. Леонардо? М-м-м, может быть. Где я сейчас? В Королевской академии.
Смотрела иконы. Сижу снаружи. Ну, почему бы нет? Мне необходима перемена
обстановки. А вы чем занимаетесь? Пакуете вещи? Сейчас? А почему? Куда вы
едете? Не уезжаете из Лондона? Что? Заглянуть сейчас? Но я не знаю, как к
вам пройти. Вы мне скажете?
Я поднялась, прижимая мобильник к уху, сердце у меня бешено колотилось.
— Да, да, я слушаю, — сказала я. — Продолжайте говорить...
хорошо, я сейчас выхожу из двора Академии и поворачиваю налево... иду вдоль
Пиккадилли, и сейчас передо мной
Фортнум энд Мейсон
, прохожу мимо здания
общества
Альянс энд Лейстер
, оно от меня слева, и вижу на другой стороне
улицы
Хэтчардз
. Что? О, подождите секунду, я не слышу вас, думаю, нас
прервали... Ладно, сейчас я прохожу мимо... что? Идти налево?
Я остановилась перед табличкой, которая гласила
Олбани-Корт-ярд W1
. Здание
из коричневого кирпича в стиле эпохи Регентства, с высокими сводчатыми
окнами и белым портиком-входом. Должно быть, я проходила мимо него
бессчетное множество раз и не замечала. Я вошла в здание и, ступая по
украшенному фестонами полу, миновала помещение привратника и прошла в
Олбани. И очутилась словно бы в другом мире. Здесь, в сердце
Пиккадилли, — просто невероятно! — стояла монастырская тишина. Мои
шаги гулко раздавались в этой тишине, я прошла мимо мраморной таблички,
возвещающей, что здесь жили Балвер-Литтон, лорд Байрон и Гладстон. Затем я
прошла по коридору с белым сводчатым потолком, словно сохранившему до сих
пор пьянящую университетскую атмосферу. Я почти видела профессоров в
ниспадающих одеждах. Слева и справа наверх вели лестницы, обозначенные
буквами алфавита.
— Под какой вы буквой? — шепнула я в телефон. — Р2? —
Ну, а я сейчас прохожу мимо D...
Я прошла вперед до конца коридора, затем свернула направо.
— Я уже подхожу, — сказала я, ступая по истертым каменным
ступеням. На первой лестничной площадке была одна-единственная синяя дверь с
молотком в виде дельфина и белым номером Р2. Мне не пришлось стучать.
— Здравствуйте, Довольно Успешный.
— Здравствуйте, Тиффани Тротт. Как приятно вас видеть. Входите.
Тиффани...
— Да?
— С днем рождения.
— Спасибо. Откуда вы знаете?
— Вы мне сказали. Когда мы первый раз встретились. Вы не помните? Мы
тогда говорили о знаках Зодиака. Среди всего прочего.
Он ввел меня в гостиную — и я ахнула! Она была огромной, с потолком не менее
двадцати футов высотой и наклонным окном во всю ширину стены.
— Как здесь интересно! — сказала я, осматривая прекрасную мебель,
абиссинский ковер на полу и картины на стенах в позолоченных рамах.
— Довольно любопытное место, — сказал он. — Здесь обитали
знаменитые люди — Стэмфорд Раффлз жил какое-то время. Теннесси Уильямс жил
по коридору напротив.
Повсюду стояли картонные коробки и чемоданы. Процесс укладки и упаковки был
в самом разгаре. Довольно Успешный снимал со стен картины и одновременно
разговаривал со мной.
— А вот это Джеймс Бейкер Пайн, — сказал он, снимая большой
пейзаж, висевший над огромным, облицованным гранитом камином. — Это
Озеро Конистон
— пояснил он, прислоняя картину к дивану. На ней было
изображено тихое озеро и закрытые облаками горы. — А это, —
добавил он восторженно, — это Хьюбер. — Я взглянула на ярко
раскрашенное панно с облаками и толстенькими амурчиками. — Это
моделло, — пояснил он, — эскиз для росписи потолка в стиле рококо
для баварской церкви. Я его очень люблю. Но все эти картины будут отправлены
в хранилище.
— Почему? — спросила я, садясь на ближайший стул.
— Потому что я уезжаю, — сказал он, укладывая янтарного цвета
виолончель в футляр из стекловолокна.
— Почему вы уезжаете? — спросила я, когда он заворачивал пюпитр
для нот.
— Потому что всему хорошему приходит конец, Тиффани. И плохому тоже.
— Что вы имеете в виду?
— Это не моя квартира, Тиффани. Она принадлежит Оливии. Если точнее,
она принадлежит тресту, контролируемому ее семьей.
— Но почему вы уезжаете отсюда?
— Потому что должен.
— Почему?
— Потому что она хочет теперь здесь жить.
— Не понимаю. Конечно, она может здесь жить, если хочет, — в конце концов, она ваша жена.
— Уже нет, Тиффани.
— Боже милостивый.
— Да, теперь я думаю, что Бог действительно милостив.
— Вы ушли от нее?
— Нет, — ответил он твердо. — Она от меня ушла. — Он
улыбался.
— Почему?
— Мне изменили, — произнес он мелодраматично. — Она
полюбила... другого!
— Полюбила?
— Да, — сказал он, обертывая рамы полиэтиленом. — О
бренность, ты зовешься: женщина! — добавил он театрально. —
Гамлет
— пояснил он, отматывая еще один лист оберточной бумаги. — Акт
первый, сцена вторая.
— Значит, она сбежала?
— Ей-богу, она сбежала. Да, Тиффани, Оливия влюбилась. Она влюбилась в
толстого парня, — положите палец сюда и держите, хорошо? — который
разделяет ее интерес, — а теперь здесь, вот так, посильнее нажмите,
пожалуйста, — к современному и концептуальному искусству. Еще раз,
пожалуйста, мне не хотелось бы, чтобы поцарапалась позолота. Вот так.
Отлично!
Он поднялся с картиной в руках и осторожно поместил ее в деревянный ящик.
— Она собирается открыть вместе с ним галерею, — продолжал
он. — Это именно то, чего она всегда желала. Или, если точнее, она
помогла ему разрешить проблемы с его галереей. У него были большие
финансовые затруднения. Вообще, я подозреваю, что у Оскара Ридза главный
интерес в Оливии — скорее выгода, чем любовь, — добавил он, отряхивая
джинсы. — Но я не хочу выливать ушат воды ей на голову. Вполне
возможно, он сделает ее счастливой. Я знаю, что мне это не под силу.
Возможно, он даже избавит ее от антидепрессантов.
— Оскар Ридз?
Он кивнул, затем весело пожал плечами:
— Не кто иной, как он.
— Как они познакомились?
— Она время от времени заходила в его галерею и, очевидно, пала жертвой
его обаяния, — добавил он с сардоническим смешком. — Я видел его
однажды и не могу понять, в чем его привлекательность, но я ведь не женщина.
Оливия заявила, что они с ним говорят на одном языке, — продолжал он,
снимая со стены небольшой портрет XVIII века. — Им нравится одно и то
же. Так что они собираются открыть новую галерею, а мне оставляют моего
Клода Лоррейна. Им удобнее жить здесь, рядом с новой галереей, поэтому она
попросила меня освободить квартиру. — Он пожал плечами, затем
рассмеялся: — До свидания, Пиккадилли.
— Вы, кажется, даже рады.
— Рад? Я просто счастлив. Господи, я готов пожать руку этому человеку.
Он оказал мне такую услугу.
— А где вы будете жить? — спросила я, подходя к окну.
Из него была видна Сэвил-роу. Кортеж такси медленно полз по улице, как
процессия блестящих черных жуков.
— Ну, пока еще не знаю, — сказал он. — Поеду в свой сельский
дом, поживу там, а тем временем подыщу что-нибудь в городе. Мне нравится
здесь, но я прекрасно могу жить в любом другом месте.
— Так, значит, это все вы теряете, — сказала я. — Она бросила
вас.
— Да, — ответил он, ухмыляясь. — Мне так повезло! А теперь не
хотите ли пойти прогуляться?
Мы не спеша пошли по Пиккадилли за
Хэтчардз
, затем пересекли Дюк-стрит,
прошли мимо магазина, торгующего дорогими сумками, миновали колоннаду
Ритца
, где яркие мохеровые джемперы и блестящие кожаные пиджаки, казалось,
теснились в витринах, чтобы привлечь к себе внимание. Затем мы прошли через
ворота Грин-парка. Там повсюду были парочки, растянувшиеся на траве, лежащие
в полосатых шезлонгах или гуляющие под деревьями. Высоко над нашими головами
со страшным гулом проплыл самолет. Глянцевые вороны важно бродили
вперевалку, затевая драки с голубями, или лениво поднимались вверх,
взмахивая огромными черными крыльями. Мы прошлись по аллее платанов, одетых
в великолепную зелень раннего лета, и нашли скамейку, наполовину стоявшую в
тени.
— Давайте сядем здесь, — предложил он. Довольно Успешный потянул
меня к себе, и мы сели бок о бок, улыбаясь в солнечном свете и соприкасаясь
бедрами. Затем он взял мою руку в свою, а другой обнял за плечи. Волна жара
поднялась, как ртуть в термометре, от кончиков моих пальцев до макушки.
— Ну вот, Тиффани, мы здесь, — сказал Довольно Успешный просто.
— Да, — отозвалась я, — мы здесь.
И затем его лицо приблизилось, вот оно все ближе и ближе, и я почувствовала
его губы, сухие и мягкие, на своих губах. От его шеи слегка пахло
Живанши
,
и я подумала, как хорошо было бы умереть прямо сейчас, потом я перестала о
чем-либо думать, потому что умерла, чувствуя невероятное счастье. Гул
транспорта перекрывал биение моего пульса и настойчивый ритмичный стук
сердца. Довольно Успешный поцеловал меня снова и потом просто держал мою
руку в своей, перебирая мои пальцы, как будто они были загадкой, которую он
силился разрешить.
— О, Тиффани, — произнес он тихо. — Ты такая милая
и... — он поднял глаза к небу, —.. удивительная.
— Спасибо, — сказала я.
— Вот почему ты мне так сильно нравишься. Потому что я нахожу тебя
такой... особенной.
— Своеобразной? — предположила я.
— Да, — сказал он. — Точно. Своеобразной. И ты так хорошо
информирована, Тиффани. Я имею в виду, ты так много знаешь. — Он
взглянул на меня лукаво: — Номер 137?
— М-м, от Хрустального дворца до Оксфорд-Серкус.
— Через?
— О. М-м, через Клапам-Коммон и Гайд-Парк-корнер.
— Очень хорошо. А 271-й?
— От Ливерпуль-стрит до Хайгейт.
— Остановки у?..
— Эссекс-роуд и Холлоуэй.
— Да. Так, а номер... 249?
— От Ватерлоо к Уайт-Харт-лейн через Семь Сестер.
— Блестяще. А что ты скажешь о номере 65?
— Ох... э-э... э-э...
— Давай.
— М-м... ох...
— Извините, вынужден вас поторопить.
— Э-э, от Элинг-бродвей, — сказала я вдруг.
— Идет до?..
— О господи, м-м-м, до Кингстона. Да, в Кингстон через Кью-Бридж и
Ричмонд.
— Великолепно. А номер 48?
— От Лондонского моста до Уолтамстоу через... Шордитч и Хэкни-Сентрал.
— Очень впечатляет. И наконец, — сказал он, — номер 68а.
— О, я знаю этот маршрут. М-м... от площади
Слон и замок
к Южному
Кройдону через Кемберуэл и Херн-Хилл, — заключила я весело.
— Ох, Тиффани, — сказал Довольно Успешный, — ты такая
умница. — И снова меня поцеловал. — Тиффани?
— Да?
Я взглянула в его карие глаза, а он снова потянул мою руку, мою левую руку и
снова стал перебирать мои пальцы.
— Знаешь, Тиффани,
Бриллианс
творит чудеса...
— Творит чудеса? — переспросила я слабым голосом.
— Да. И я хотел просто спросить... как-нибудь потом... учитывая мои
изменившиеся обстоятельства, мог бы я заинтересовать тебя... полной
занятостью?
— О... ну... я не... я не...
— Потому что, понимаешь, Тиффани, — он посмотрел на меня, — это настоящее, ведь так?
Я засмеялась:
— Ну, я не знаю...
— Мы это чувствуем, да? — добавил он с вопросительной улыбкой.
— Ну да... да... может быть, — призналась я. — Возможно...
я...
— Да, — сказал он. — Я думаю, мы это чувствуем. И я чувствую,
что мы должны быть вместе, Тиффани, ты и я,
Потому что жизнь достаточно
сложна
.
Неподалеку слева от нас сидела на зеленой лужайке молодая женщина с
маленьким мальчиком. Она читала ему
Ветер в ивах
. Я поглядывала на них
краем глаза. Они сидели на траве скрестив ноги. Она была скорее похожа на
няню, чем на мать; мальчик слушал ее с восторгом, время от времени глядя на
картинки.
—
Крыс прошел по маленькой тропинке вперед... — читала
женщина, — ... по своей привычке. Он сгорбился, глаза его уткнулись в
серую дорогу, которая лежала перед ним; он не замечал бедного Крота, когда
вдруг до него донесся призыв и пронзил его, словно электрическим током
.
— А почему тесть навязал вам это условие? — спросила я. — Ну,
чтобы никогда не покидать Оливию.
— Потому что это произошло с ним самим.
— Что произошло?
— Он бросил мать Оливии ради другой женщины как раз перед серебряной
годовщиной их свадьбы. Месяц спустя мать Оливии покончила с собой, и с тех
пор он мучился от чувства вины. Он таким образом старался подстраховать свою
дочь. Я предполагаю, что он пытался переписать свою собственную историю, а я
был настолько честолюбив, что принял его условия, и, знаешь, Тиффани...
— Да?
— Я сдержал обещание. И я очень беспокоился о том, как Саския воспримет
наш развод. Но думаю, с ней все будет в порядке. Мы поговорили об этом, и
она, кажется, все поняла, причем намного лучше, чем я предполагал. С этим
определенно не будет проблем. И ты будешь прекрасной мачехой, Тиффани.
— О.
— Ты так хорошо отнеслась к Саскии на свадьбе. Она мне сказала потом,
как ты ей понравилась.
— Что ж, она мне тоже понравилась...
— И мы с тобой прекрасно заживем. Конечно, тебе придется продать
дом... — добавил он.
— О.
—
Пожалуйста, остановись, Рэтти, — умолял бедный Крот с болью в
сердце. — Как ты не понимаешь! Ведь это мой дом, это мой родной дом! Я
чувствую его запах и... я должен вернуться к нему. Я должен, должен!
— Мы можем купить где-нибудь хорошую квартиру. Может быть, в
Белгрейвии.
—
О, вернемся назад, Рэтти! Пожалуйста, вернемся назад!
— Или, может быть, в Найтсбридже.
—
К тому времени Крыс был уже далеко впереди, слишком далеко, чтобы
Крот мог до него докричаться, слишком далеко, чтобы уловить нотку боли в его
голосе
.
— И конечно, ты больше не будешь работать. Моя эйфория резко пошла на
убыль, а потом и совсем сошла на нет.
—
Бедный Крот стоял один на дороге; его сердце разрывалось на части, и
рыдание собиралось, собиралось где-то глубоко у него внутри, чтобы вот
сейчас, он знал, вырваться наружу бурным потоком
.
— Тиффани, — сказал Довольно Успешный, — ты любишь подарки на
день рождения?
— О да, — сказала я, — я имею в виду, когда-то давно это было
для меня очень, ну, незабываемым, что ли.
— Тебе что-нибудь подарили?
— Нет, пока ничего. Родители подарят что-нибудь, когда я с ними
увижусь, — добавила я. — Но я получила много открыток с
поздравлениями. — Все они лежали у меня в сумке, и я показала ему
открытку от Лиззи. — Она моя лучшая подруга, — пояснила я.
Какой-то мальчик на роликах пронесся мимо в сопровождении прыгающего и
лающего спаниеля.
Я перечитала постскриптум Лиззи:
Алиса в восторге. Кэтрин попросила девочек
быть у нее подружками невесты. Так что ты сорвалась с крючка — на этот раз!
— Могу я сделать тебе подарок, Тиффани? — спросил вдруг Довольно
Успешный.
— Господи! Ну...
— Мне бы очень этого хотелось.
— Ну хорошо. Спасибо. Очень мило с твоей стороны.
— Прямо сейчас. Пойдем в магазин.
Он взял меня за руку, когда мы шли из парка. Мы пересекли улицу и поднялись
по ступеням Берлингтонского пассажа.
—
Сделано, чтобы у вас потекли слюнки
, — остроумно заметил он.
Мы медленно прошли по пассажу со стеклянным потолком, поглядывая на
роскошные бархатные шарфы, дорогие авторучки, прекрасные кожаные сумки.
Довольно Успешный остановился у
Бер-лингтонских ювелиров
. Сердце у меня
упало.
— Думаю, здесь можно что-нибудь найти.
— О нет, это слишком дорого, — сказала я.
— Ерунда, — успокоил он, заглядывая сквозь стекло, — у них
Удивительно обычные цены
.
— Нет, но Довольно Успеш...
— Пойдем!
— Ну тогда что-нибудь очень-очень маленькое. — У меня вдруг возникло дурное предчувствие.
Мы сидели у стеклянного прилавка, в то время как Довольно Успешный
рассматривал ювелирные изделия, отвергая броши, часы, серьги, кольца и
ожерелья из искусственного жемчуга. Я сидела молча. Теперь он разглядывал
золотые цепочки. Управляющий разложил перед нами на красном бархатном лотке
около десятка. Довольно Успешный брал одну за другой, прикладывая к моей
шее. Наконец он выбрал одну, которая, кажется, ему понравилась, и надел ее
мне на шею. Она была очень, очень тяжелая, с крупными звеньями из
восемнадцатикаратного золота.
— Тиффани, вот эта довольно милая, — сказал он. — Могу я тебе
ее подарить? Мне это было бы очень приятно. Что скажешь?
— Ну, если ты уверен, то есть она действительно чудесная, но такая...
— Она твоя, — сказал Довольно Успешный.
— Спасибо. Спасибо большое, — сказала я, когда Довольно Успешный
достал кредитную карту.
Я посмотрела на себя в ручное зеркало. Цепочка была красивая, но такая
большая и такая тяжелая, и звенья были такие... огромные. Металл казался
теплым, но холодил кожу, и хотя цепочка выглядела очень красиво, я как-то
этой красоты не чувствовала. Довольно Успешный написал свое имя на бланке
росчерком с завитушками.
— Спасибо, мистер Клаттербак, — сказал ювелир с благодарной
улыбкой.
Я взглянула на Довольно Успешного.
— Клаттербак? — спросила я.
Он кивнул. Я взглянула на размашистую роспись:
Д. У. Клаттербак
.
— Что означает
Д
?
Он засмеялся:
— Дэмиен.
— А
У
?
— Уоррен.
— Дэмиен Клаттербак.
Он кивнул.
&mda
Закладка в соц.сетях
