Жанр: Любовные романы
Тревоги Тиффани Тротт
...бы выпить воды и
передохнуть. Все было совсем как на Уимблдоне — без длительных перерывов
между сетами. Эд выглядел смущенным, в то время как Алан держался спокойно,
но напряженно. Матч был трехсетовый, а не пятисетовый, так что последний сет
решал все.
— Время, — сказал судья, давая последние наставления мальчикам на
подборе мячей.
Эд подавал и легко выиграл первый гейм, хотя Алан принимал подачи, сильно
отбивая мяч, что вызывало крики удивления в толпе зрителей. Временами
казалось, что мяч, как пуля, отскакивает рикошетом от ракеток обоих игроков.
Это была прекрасная игра: хотя удары были очень короткими, мяч стремительно
летал над травой, проносясь с почти слышимым
у-о-о-ш!
. И теперь в течение
почти пятидесяти минут они шли на одном уровне, все пять геймов, и Эд снова
подавал. Публика замерла в ожидании. Все мы замерли, когда он высоко
подбросил мяч и послал его — бах! — прямо на трамвайные рельсы. Явно
раздраженный, он вновь подбросил мяч — и произошло то же самое. Он потерял
обе подачи. Он устал, хотя был на десять лет моложе Алана. Но Алан упорно
ему противостоял.
— Ноль-пятнадцать.
Эд снова подал с хрипящим выдохом, на этот раз Алану под удар слева. Но Алан
прекрасно принял мяч, откинув ракетку назад вправо и мощно послав его через
весь корт. Эд вернул его ударом слева, сильно и низко, но Алан постоянно
отбивал мяч, постепенно с каждым удачным ударом приближаясь к сетке. Он
сейчас играл в агрессивный, атакующий теннис, но, благодаря точности Эда,
начал сдавать. Видя, что Алан близко у сетки, Эд послал мяч высоко вверх, за
него, и наши головы описали круговую траекторию, когда мы следили за его
падением. Вдруг судья на линии поднял руку.
— Аут, — объявил он.
— Не было аута, — возразил Эд зло. Главный судья посовещался с
судьей на линии.
— Аут, — заявил он твердо, в то время как мы шепотом выражали наше
согласие с его решением. Действительно был аут.
— ...определенно аут.
— ...я не видела точно.
—.. прямо за линией.
—.. я видел, как мел взлетел.
— ...странно, что он не соглашается.
— ...да, определенно был перелет.
— Тихо, пожалуйста, леди и джентльмены. Ноль-тридцать.
Эд, печатая шаг, вернулся к задней линии и выбрал два мяча. Он снова подал,
и Алан сильно отбил. Эд вернул ему мяч, и Алан подрезал снизу вверх; мяч
высоко взлетел, сделав петлю. И теперь Эд бежал назад, в то время как мяч
летел к нему, стараясь изо всех сил достать его ракеткой и отбить. Но,
отбегая назад и не спуская взгляда со снижающегося мяча, он вдруг споткнулся
и упал. Затем быстро вскочил на ноги, опершись на левую руку, но мяч,
посланный Аланом, уже приземлился. Было слышно, как Эд ругается, отряхивая
шорты.
— Ноль-сорок, — сказал судья.
Если Алан выиграет этот гейм, счет будет шесть-пять с последующей его
подачей. Он может его выиграть. Это был переломный момент. Ему нужно только
принять подачу Эда. Алан стоял на задней линии, пружинисто переминаясь с
ноги на ногу, готовый отразить удар. Эд подбросил мяч вверх; мы наблюдали,
как он взлетел над его запрокинутым лицом, и вдруг пронзительная трель
разнеслась по корту. Мяч врезался в сетку! Эд остановился и грозно посмотрел
в моем направлении. О господи, где же он? Я шарила в сумке, ища мобильный
телефон, а тот продолжал безостановочно трезвонить. Мое лицо покрылось
краской смущения. О господи, сколько же барахла в этой сумке, где же этот
чертов мобильник! — подумала я, но никак не могла его нащупать.
— Телефон меня отвлек! — яростно крикнул Эд. Все неодобрительно
заворчали, судья пристально посмотрел на меня.
— Я достаточно ясно объявил перед началом матча, чтобы все мобильные
телефоны были выключены, — сказал он раздраженно. — Игра не
продолжится, пока это не будет сделано.
Наконец-то — вот он!
— Да, привет! — сказала я, выбираясь со своего места с
извиняющейся улыбкой.
Все зрители молча за мной наблюдали.
— Салли! Это началось? Да? О, не беспокойся, Салли, — говорила я,
стараясь держать себя в руках. — Я уже иду. Извините! — крикнула я
зрителям. — Это крайняя необходимость! Ты вызвала акушерку? Ты уверена,
что это схватки? Ладно, ладно, конечно, ты уверена, что у тебя схватки.
Большие перерывы? Ну, тогда пришло время. Я сейчас буду, — сказала я,
чувствуя, как панический страх разливается по венам.
Выбегая из клуба, я услышала удары мяча — игра возобновилась. И затем раздался взрыв аплодисментов.
— Счет шесть-пять, — донеслось до меня объявление судьи. —
Хеншер лидирует в финальном сете. Подача Хеншера.
Белобрысый одерживал верх. Он защищал стареющих неудачников. И все это,
поняла я с внезапной острой болью, благодаря силе любви. Я махнула рукой
проезжавшему мимо такси.
— К Челси-Харбор, пожалуйста, и как можно быстрее, ребенок вот-вот
появится! — крикнула я водителю.
— Только не в моей машине, дорогуша, — сказал он, вдруг резко
останавливаясь. — Не хватало мне здесь с вами возиться.
— Да не у меня, у моей подруги Салли — с минуты на минуту, так что,
пожалуйста, давайте туда как можно быстрее.
Водитель погнал на юг к Фулхем-Бродвей, объезжая стороной многолюдную Кингз-
роуд. В течение получаса мы были у Челси-Харбор, и я поднялась на лифте до
квартиры Салли. Акушерка Джоан открыла мне дверь. Хоть кто-то здесь есть,
кто знает, что делать. Слава богу, потому что, несмотря на пять месяцев
подготовки и семнадцать книг по родам, я не чувствовала, что готова. Это
было все равно что посадить самолет, получив только подготовку на земле.
— Где она, где она?
— Я здесь, дурочка, — спокойно сказала Салли. Она сидела на диване
и смотрела телевизор, методично опустошая коробку шоколадных конфет.
— А как же твои схватки? — спросила я удивленно.
— Была только одна, и довольно давно, — сказала она. — Или,
может, это был просто спазм, не знаю. Я убирала ванную комнату, когда
почувствовала приступ дикой боли. Но это было почти час назад, и с тех пор —
ничего. Похоже, это была ложная тревога, Тиффани, извини, я ведь знаю, ты
хотела посмотреть теннис, но это было так больно, а сейчас ниче...
Вдруг она охнула, зажмурила глаза, открыла рот и издала странный звук,
похожий на жалобный вой. Она завывала так в течение десяти секунд, и потом,
когда боль утихла, ее тело снова расслабилось. Она посмотрела на меня, затем
заморгала; глаза у нее сияли.
— Думаю, это и в самом деле началось, — прошептала она.
Акушерка кивнула.
— Это начало, — сказала она спокойно, измеряя Салли
давление. — Не беспокойтесь — вам придется пройти длинный путь.
— Тиффани, — сказала тихо Салли, — пожалуйста, не могла бы ты
наполнить бассейн?
Мы с Джоан протянули шланг из ванной и опустили его в бассейн, затем открыли
кран, следя за тем, чтобы вода была достаточно теплой. За полчаса бассейн
наполнился, и мы опустили крышку, чтобы сохранить тепло.
— О боже, о боже, — воскликнула Салли, снова вздрагивая от
боли. — У-у-у-у-ух! О не-е-е-е-е-т!
— Дыши глубже, — посоветовала я ей, когда она ухватилась за край
кофейного столика. — Через нос — вот так.
— О-о-о-о-ох!.. ху-у-м-м-м-м!.. о-о-о-о-ох!.. о-о-о-о-О-О-О-У-У-
У! — закричала она.
На этот раз все продолжалось двадцать секунд. Затем закончилось, и Салли
улыбнулась с облегчением. Потом снова стала смотреть телевизор, где шли
Хвалебные песни
.
— Это из Саутуоркского собора, — пояснила она, когда послышались
аккорды гимна
Тот, Кто героически противостоял
.
Я достала свое вышиванье, чтобы немножко успокоиться.
... всем несчастьям.
И я поняла с внезапной болью, что вышиваю эти розы почти год и не
продвинулась дальше половины.
Не падая духом, чтобы заставить его однажды смягчиться.
Повышиваю-ка я чуть-чуть, подумала я, только пару лепестков. Затем Салли
вдруг снова охнула и застонала:
— О господи, о боже мой! Это ужасно! Его первое провидение...
— Салли, может быть, вы сядете в бассейн? — предложила
Джоан. — В воде вам будет легче переносить боль.
Салли разделась медленно и с трудом, придерживая свой огромный живот. Мы
помогли ей, затем проверили температуру воды и поддерживали ее под руки,
когда она осторожно перешагнула через борт бассейна и тихо улеглась. Салли
была худенькой и гибкой, но с этой странной выпуклостью спереди она
выглядела как змея, только что проглотившая свинью средней величины. Салли
откинулась на спину, держась за стенки бассейна, и затем, пытаясь
расслабиться, изгибалась и наклонялась в разные стороны, чтобы найти
наиболее удобное положение. Я вставила в плеер диск с музыкой американских
индейцев, но ей не понравилось.
— Эти завывающие голоса угнетают. Поставь виолончельные сюиты Баха,
хорошо? — простонала она. — Я хочу следовать одной с виолончелью
ноте. Диск на подставке, примерно в середине.
И когда почти человеческий голос виолончели наполнил комнату, она закрыла
глаза и вдохнула, хрипло заглотнув воздух в легкие, прежде чем выпустить
медленно через рот. Я взглянула на свои часы. Почти восемь вечера. Схватки
начались три часа назад — осталось еще тридцать три, подумала я мрачно. В
течение какого-то времени ничего не происходило, Салли просто лежала на
спине, прислонив голову к стенке бассейна. Иногда она опускалась под воду, и
это меня немного тревожило. А потом снова появлялась на поверхности, как
русалка; волосы у нее висели крысиными хвостиками.
— О-о-о-о-о-о-у! А-а-а-а-а-а! О-О-О-О-О-О-У-У-У-У!
Я приложила пузырь со льдом к ее лбу, покрытому каплями пота. Костяшки
пальцев у нее побелели. Схватки стали сильнее, продолжаясь почти минуту, в
течение которой она ревела и завывала, словно ее встречала смерть, а не
жизнь.
— С тобой все в порядке, Салли? — спросила я беспомощно, когда она яростно сжала челюсти.
Ты уверена, что не хочешь принять лекарство?
— Со мной все хорошо, — сказала она сквозь стиснутые зубы. —
Все хорошо, все хорошо, все... У-у-у-у-ух-х-х! О-о-о-о-о-о-ох-х-х-х! А-а-а-а-а-а-и-и-и-
и! О господи, я хочу, чтобы это прекратилось.
Прекратилось? Это только началось.
В девять часов акушерка спустила ручной электронный монитор под воду и
послушала сердцебиение ребенка.
— Думаю, у нас могут быть затруднения, — сказала она тихо.
Сердце у меня почти остановилось, но у Салли в это время была очередная
схватка, и она не слышала, что сказала Джоан.
— Салли, — сказала Джоан, когда боль стихла. — С вами все в
порядке, у вас почти полностью раскрылась матка, и головка ребенка книзу. Но
мне кажется, у ребенка могут быть проблемы с сердцебиением, возможно
недостаточность сердечной функции. Так что вам необходимо вызвать
специалиста, — добавила она спокойно, — хотя, я думаю, было бы
легче, если бы вы сами поехали в больницу. Но это вам решать.
— О господи, отвезите меня в больницу, — простонала Салли. —
Сейчас же отвезите. Я хочу поехать в больницу — о-о-о-о-о-х-х-х! Ух, ух, у-у-
ух! У-у-у-ух! У-У-У-У-Х-Х-Х-Х! Мне нравятся больницы! — почти
прокричала она, когда мы помогали ей встать. — Мне они нравятся! Я
никогда не говорила, что не нравятся.
Джоан позвонила в больницу и сообщила, что мы приедем.
— У вас есть номер телефона какой-нибудь таксомоторной фирмы? —
спросила она.
— Нет. Нет. О господи, извините, я обязана была его выписать и иметь
под рукой.
— Номера... таких фирм можно... узнать в справочнике, — выдавила
Салли между спазмами, когда Джоан помогала ей одеться.
Я позвонила по первому.
— У моей подруги схватки, — начала я, но меня прервали:
Извините,
но у нас не родильное отделение
— и бросили трубку. Я позвонила по другому
номеру, но там тоже отказали.
— Послушайте, моя подруга рожает, — сказала я в третий раз.
— О боже! — с досадой отозвался мужской голос.
— И у ребенка сердечная недостаточность, понимаете...
— Какой адрес? Буду через пять минут. Салли была уже готова, хотя ее
просторное платье от Николь Фархи совсем промокло от воды, стекающей с
волос. Мы вошли в лифт, поддерживая ее с обеих сторон, и встали лицом к
морю. Пара ее соседей неодобрительно поглядывали на Салли, когда она стояла
там, словно только что спасшаяся с
Титаника
, громко стеная и дрожа,
несмотря на кашемировую шаль, которой мы ее укутали.
Неожиданно у тротуара перед домом затормозил коричневый
монтего
и дважды
просигналил. Он подъехал так близко, как только было возможно. Мы помогли
Салли забраться в машину. Джоан расстелила на заднем сиденье полотенце и
поместилась там вместе с Салли, а я села на переднее, рядом с водителем.
— В Челси-Вестминстерскую? — спросил он.
Я кивнула. Мы быстро поехали по улочкам Челси и по Фулхем-роуд, а Салли тем
временем стонала и завывала на заднем сиденье. Десять минут спустя такси
подъехало к белому козырьку больницы. Мы с Джоан помогли Салли пройти через
вращающуюся дверь. Для нее уже приготовили носилки, и, когда мы почти бежали
по коридору, как персонажи телевизионной программы
Родильное отделение
, я
быстро осматривала белый интерьер с высокими потолками, изобилием стекла и
огромными скульптурами. Лифт поднял нас на четвертый этаж, в родильное
отделение, где Салли поместили в отдельный бокс и быстро переложили на
кровать. Я ждала снаружи, пока специалист осматривал ее, и отвлекала себя
тем, что разглядывала постеры, доказывающие преимущества грудного
вскармливания. Через несколько минут появился доктор, и я услышала голос
Салли.
— Тиффаии-и-и... — крикнула она. — Тиффа-ни-и-и!
Я отдернула занавески с цветочным рисунком и вошла внутрь. Салли лежала на
кровати в полутемной комнатке, одетая в зеленую больничную рубашку. Крупные
слезы текли по ее лицу.
— Он сказал, что с ребенком — ух, ух — все в порядке, — всхлипнула
она. — Он сказал, что все идет хорошо. Джоан просто хотела
подстраховаться, и я рада этому, но — ох! — это так бо-о-о-льно,
Тиффани. Так — ох-ох — бо-о-о-о-льно! — Она отвернулась лицом к стене,
на шее у нее от боли проступили вены.
Чем же помочь? Кошмар. Я чувствовала себя лишней, как вегетарианец на
мясокомбинате. Я укрыла ее покрывалом и села на стул рядом с кроватью.
— Ох, мне так жарко, — сказала она, касаясь рукой лица. — Так
жарко.
Я включила вентилятор и направила на нее струю воздуха, затем налила ей
сока. Пока она пила его через соломинку, я оглядела родильный бокс. Он был
окрашен в приятный бледно-зеленый цвет с узорчатым бордюром из фиолетовых
гроздей винограда. Милая комнатка, хотя случайный мазок засохшей крови на
занавеске вызвал у меня чувство тревоги. Но зато не было запаха антисептиков
или анестезии, а если где-то и стонали роженицы, то мы их не слышали. На
стене висели часы, секундная стрелка медленно передвигалась с отчетливым
щелканьем. На часах было одиннадцать — Салли мучилась уже почти шесть часов.
Вдруг она встала с кровати и, помотавшись из стороны в сторону, со стоном
сжала свой живот. Затем вернулась к кровати и склонилась над ней. Джоан
поддержала ее, и Салли, опираясь на локти, согнулась.
— А-а-а-а-а-а-х! О-о-о-о-о-о-о-ох! — закричала она снова, когда
началась схватка. — У-у-у-у-у-ух!
— Что мне сделать, Салли? Скажи.
— Можешь ты — о-о-о-о-о-ох! — помассировать мне поясницу —
посильнее.
Джоан капнула мне на ладони немного ароматического масла, и я приложила руки
к пояснице Салли, когда она снова застонала.
— О-о-о-о-о-ох! Посильнее жми... вот так. Еще сильнее. Это помогает...
о-о-о-о-оу-у-у-у! Не знаю почему.
Джоан вставила в музыкальный центр кассету с кельтскими песнями, но у Салли
был слишком сильный приступ боли, чтобы это могло ее успокоить.
— Хотите обезболивающий укол? — спросила Джоан.
— Нет, нет, нет! — крикнула она.
— Ну, тогда кислород, я не думаю, что вы сможете так долго терпеть.
Джоан опустила шланг. Салли села на край кровати и глубоко, почти с
жадностью вдохнула воздух из прозрачной маски.
— Я не хочу сидеть на кровати! — запричитала она. — Не хочу
сидеть на кровати!
Мы с Джоан расстелили на полу два матраса. Салли легла, сжимая свой огромный
живот и качая его, как ребенка.
— Тиффани, — позвала она слабо. — Тиффани.
— Да. — Я прижимала к ее лбу фланелевую салфетку, смоченную в
воде.
— Больно — о-о-о-о-о-о-О-О-О-О-О-У-У-У-У!!! Больно.
— Знаю, но теперь уже недолго, Салли. Ты такая молодчина.
— Я не молодчина. Нет. Это ужасно. Я, я... Вдруг она начала молотить
руками, словно в буквальном смысле сошла с ума, глаза у нее вращались, а из
горла вырывались нечеловеческие звуки.
— Тиффани, я хочу, чтобы ты ушла! — вдруг рявкнула она. — Я
хочу остаться одна. Я хочу, чтобы ты исчезла. Ты слышишь? Исчезни!
Что? Сейчас?
— Ты хочешь, чтобы я ушла? — спросила я.
— Да, да. Хочу, чтобы ты убралась. Убирайся к черту. К черту! К черту!
К черту. Вот так. У-У-У-У-У-Х-Х-Х!
— Ладно, я уберусь, — сказала я, направляясь к выходу из бокса и
отмечая про себя, что первый раз слышу, чтобы она ругалась. — Смотри, я
ухожу.
Она хочет остаться одна. Она хочет сразиться с болью один на один. Я читала
об этом в одной из книг. Я раздвинула занавески и приготовилась выйти.
— ТИФФАНИ, ВЕРНИСЬ! — крикнула она. — Куда ты уходишь? Не
оставляй меня одну! — завывала она. — ВЕРНИСЬ! Вернись сейчас же!
— Я здесь, — сказала я. — Все в порядке.
О господи, она ведет себя так странно. Совсем непонятно. Я не знала, что
делать. Я посмотрела на Джоан, но она только улыбалась мне успокаивающе,
приложив указательный палец к губам.
— Я не хочу, чтобы ты оставляла меня одну, Тиффани, — пробормотала
Салли, когда боль немного отпустила, давая ей передышку.
Затем все началось снова, схватки теперь следовали через несколько секунд, и
на нее накатывалась одна волна боли за другой.
— О-о-о-о-о-о-о-О-О-О-О-У-У-У-У-У! А-а-а-а-А-А-А-А-А-А!.. Помогите мне
кто-нибудь! Помогите! О господи! О боже! О-О-О-О-О-У-У-У-У!
Вдруг она приподнялась, схватила меня за плечи, прижалась головой к ключице
и сжала, словно тисками. Джоан пододвинула под нее матрас и встала на
колени, опираясь руками о пол.
— Ребенок идет, — сказала она. — Я вижу его головку. Темечко.
А теперь снова тужьтесь, Салли. Тужьтесь. Вот так! Еще! Вы все правильно
делаете.
Я держала Салли под руки, когда она тужилась, яростно ревя с началом каждого
спазма.
— А-А-А-А-А-Х-Х-Х-Х!!!
— Выходит, — сказала Джоан.
— О господи, о господи!!!
— Головка почти вышла, теперь недолго.
— О-О-О-О-О-У-У-У-У!
— Вот так, Салли, — сказала Джоан снова. — Молодчина!
Молодчина! Тужься еще. Дыши глубже.
— О-О-О-О-О-У-У-У-У! О-О-О-О-О-Х-Х-Х-Х!
— Вот так! А теперь еще раз!
— А-А-А-А-А-Х-Х-Х-Х!!!
— Хорошо, Салли! Еще чуть-чуть. Ребенок выходит, он почти уже здесь...
— А-А-А-А-И-И-И-И-И-И-И!!!
— Плечики вышли. Еще раз ту ж...
Вдруг раздалось хлюпанье, и затем свист! и брызги! и краем глаза я увидела,
как белые руки Джоан ухватили ребенка Салли. Все. Салли повалилась на матрас
с тихим стоном, ноги у нее оставались расставленными, по лицу текли слезы.
Слезы текли и у меня по лицу. Затем Джоан обрезала пуповину, наскоро обтерла
этот маленький комочек, затем положила окровавленного ребенка в руки матери.
И когда Салли первый раз покачала свое дитя, прижимая его к груди, выражение
глубокого удивления отразилось на ее залитом слезами лице. Потом она
взглянула на ребенка, взглянула на меня, откинула голову и засмеялась.
Продолжение мая
— Ланселот, — сказала Салли, слегка приподнявшись с подушки.
— Лео, — ответила я.
— Луи, — предположила она. — Мне нравятся иностранные имена.
— Тогда как насчет Людвига?
Она осторожно приподняла сосущего ребенка и погладила его пальцем по щеке.
— Ллуэллин, — произнесла она вдруг с улыбкой.
— А если Лори? — предложила я. — А уменьшительное Ли. Или
можно взять
Ли
полным именем.
— Я не знаю, Тиффани, — вздохнула она. — Еще есть время
подумать. Но как невероятно! — воскликнула она. — Медсестра,
которая делала мне УЗИ, сказала, что точно будет девочка!
— Ну, техника не всесильна. Потому что Лерой явно парень.
— Да, — сказала она, крепко прижимая его с восторженной
улыбкой, — он прелестный мальчишка. Мне придется перекрасить
детскую, — добавила она, рассмеявшись, — и вряд ли ему захочется
одеваться во все эти розовые платьица, да, дорогой?
Но что это? То ли у меня разыгралось воображение, то ли ребенок
действительно мигнул в знак согласия. Я взглянула на ярко раскрашенных,
весело прыгающих овечек на стене, затем подняла глаза на часы. Было четыре
часа утра — прошел час, как мы покинули родильный бокс. Вдруг ребенок
выпустил изо рта крупный, как слива, сосок Салли. Похоже, он насытился.
— Тиффани, — сказала вдруг Салли. — Хочешь поцеловать?
— Что?
— Поцеловать. Хочешь?
— Ну, Салли, я не понимаю, что ты при этом почувствуешь...
— Да не меня, дурочка, — его!
— Ох извини. Да. Конечно, я бы хотела.
Я встала, и Салли осторожно передала мне младенца. Он лежал у меня на руках
с закрытыми в блаженном сне глазами. Я вдохнула сладкий запах его бархатной
головки, чуть коснувшись ее губами.
— Он прелестный, — сказала я. — Он замечательный.
— Тиффани, — прошептала Салли, оглядываясь, не слышат ли другие
женщины.
— Да?
— Я хочу знать: ты будешь его крестной матерью?
Я кивнула. Затем кивнула снова.
— Спасибо, — только и сумела я пробормотать, когда его маленькое
личико поплыло у меня перед глазами. Я чувствовала себя разбитой и
измученной, как будто работала спасателем во время жуткой катастрофы. Десять
часов сверхнапряжения — или прошло десять дней?
— Может, пойдешь сейчас домой? — предложила Салли, когда я
передала ей ребенка. — Придешь завтра вечером.
— Ладно, — сказала я тихо. — Наверно, так и сделаю. — Я
поднялась, чувствуя боль во всем теле. — А теперь спать, сказал Зибиди.
— Таби говорит до свидания! — усмехнулась она. И затем спросила: —
А желтого?
— Что?
— Желтого телепузика. Как его звали?
— Ла-Ла, — ответила я со знанием дела.
— Возможно, я буду звать тебя Ла-Ла, — тихо пропела она ребенку.
Он издал звук, который был удивительно похож на вздох.
— Хорошо сработано, Салли, — шепнула я, задергивая цветастые
занавески вокруг ее кровати. — Ты молодчина.
— Я — нет.
— Ты молодчина — ты обошлась без обезболивающего укола.
— Ну, если бы это продолжалось дольше, думаю, без этого было бы не
обойтись, — сказала она с мрачной улыбкой.
Затем я махнула ей рукой и ушла. Жизнь в больнице била ключом, несмотря на
ранний час. Когда на первом этаже двери лифта раскрылись, я увидела человека
с забинтованной головой, которого вели в приемный покой. В другом конце
коридора увозили рыдающую женщин
...Закладка в соц.сетях
