Жанр: Любовные романы
Улица Райских Дев
...q>мазла со знаком вопроса.
На стенах были плакаты; один изображал чернокожего мужчину в шортах и
рубашке с заметной беременностью; надпись крупным шрифтом гласила:
Как бы
вам это понравилось?
Внизу была надпись на суахили — очевидно, та же
самая, — и призыв Комиссии планирования семьи в Кении к ограничению
рождаемости. Еще Джесмайн обратила внимание на фотографии миссии Грейс
Тревертон — домики с железными крышами, африканки с корзинами на головах.
Джесмайн снова посмотрела на доктора Коннора, который все еще говорил по
телефону, — мужчина лет за тридцать, в коричневой куртке и коричневом
галстуке, с короткой стрижкой — очевидно, движение хиппи его не коснулось,
поэтому по сравнению с длинноволосым Грегом Ван Керком в джинсах и сандалиях
Коннор казался старомодным. Джесмайн понравилось его волевое, дышащее
энергией лицо — прямой нос, втянутые щеки, твердый подбородок. Когда,
повернувшись к Джесмайн, он смахнул со стола книгу и улыбнулся. Сердце
молодой женщины замерло.
— Ну, вы посмотрели книгу? — сказал он в той же энергичной,
торопливой манере, как говорил по телефону. — Это книга Грейс
Тревертон, издана на английском и суахили, а теперь предлагают издать ее на
арабском. Я уже сделал кое-какие замечания на полях.
— Вот в этой главе — о питании — вы не учли, что мусульмане не едят
свинину, — заметила Джесмайн.
— Да, но мы имеем в виду и христианские деревни, — с некоторой
досадой возразил он.
— А вот тут, — она открыла страницу, где на полях было написано
мазла
, — должно быть
назла
.
— Боже мой, да разве вы знаете арабский? — Он достал из ящика
стола очки и надел их. — Позвольте, вы же не та студентка, с которой я
договаривался.
— Извините, доктор Коннор, — сказала она, возвращая книгу, —
но я просто не успела объяснить вам.
— О, да вы же моя соотечественница, — радостно откликнулся он, узнавая английский акцент.
— Нет, я из Каира. Наполовину англичанка.
— Каир! Волшебный город! Я преподавал там один год в Американском
университете. У меня был приятель — египтянин, который гладил мои
рубашки, — так он все уговаривал меня жениться на своей дочке. Я
объяснял ему, что уже женат, а он меня убеждал, что две жены лучше, чем
одна. А мой сын мог бы родиться в Каире — но он предпочел афинский аэропорт.
С тех пор мы не были на Среднем Востоке. Своеобразный мир! Так что же я могу
для вас сделать?
Джесмайн объяснила свою проблему со Службой иммиграции.
— Да, да, — сочувственно закивал доктор Коннор, — как это
чертовски бессмысленно. Я уже потерял трех лучших студентов. Вы получили
предупреждение? А может быть, вам повезет и вас не вышлют? — Он
посмотрел на часы. — Студентка, с которой я договорился, опоздала на
сорок пять минут. Скорее всего, не придет. Нашла что-нибудь еще — так
бывает. Если она не появится, согласны ли вы на эту работу? Вы вполне
подходите, и арабский язык понадобится.
Джесмайн почувствовала, что ей очень хочется работать у доктора Коннора.
— Я согласна — если меня не вышлют.
— Я напишу письмо в иммиграционную службу о вас, если вы получите
предупреждение. Конечно, я не уверен, поможет ли это, ну а вдруг...
Относительно работы — плата ничтожная, но работать будет интересно. —
Он улыбнулся как заговорщик: — Иншалла, ма салаама.
Джесмайн с трудом подавила смешок — произношение его было ужасное.
Рашель Мисрахи была расстроена: ей предстояло передать Джесмайн письмо из
вашингтонской Службы иммиграции и натурализации. Джесмайн должна была
вернуться в Египет, не кончив учебы в США. Рашель ждала подругу в кафетерии,
куда та обычно заходила перекусить в перерыве между лекциями. На улице перед
входом в кафетерий бушевали студентки-феминистки, размахивая плакатами и
выкрикивая лозунги, — на проливной дождь они не обращали внимания.
Наконец Рашель увидела Джесмайн, пробиравшуюся к ее столику.
— Декан говорит, что, если Служба иммиграции лишит меня визы, мне
нельзя будет продолжать учебу. Один профессор, доктор Коннор, хотел написать
письмо, но не уверен, что это поможет...
— Да, если возобновится война между Израилем и Египтом, то дела плохи,
Джес... Так и мой брат говорит, он советовался со своим другом, юристом.
Невозможно что-либо предпринять.
Рашель увидела, что в глазах Джесмайн заметался страх. Почему она так боится
возвращения в Египет? Рашель знала, что Джесмайн чувствует себя в Америке
одинокой, ни с кем не дружит, свободные нравы студентов ей не по душе.
Рашель даже удивлялась странному целомудрию женщины, которая была замужем,
разведена, имела ребенка. Бабушка Марьям считала, что все дело в воспитании
Джесмайн.
К их столику подошел рыжий парень с сумкой для книг через плечо. К удивлению
Рашель, Джесмайн поздоровалась с ним, и он непринужденно спросил:
— Ну, как дела? — Джесмайн пригласила его сесть и познакомила с
Рашелью.
— Не знаю пока, жду извещения, — ответила она на вопрос Грега Ван
Керка.
Рашель натянуто улыбнулась и протянула Джесмайн письмо:
— Отруби мне голову, как вестнику беды!
— Ну вот... — без всякого выражения сказала Джесмайн.
Она посмотрела за окно, где собрались под дождем женщины, ее сестры,
защищающие свои права. В Египте такая демонстрация была бы невозможной — не
полицейские, а отцы и братья этих юных женщин не выпустили бы их из дома или
пинками вернули бы домой.
На таких демонстрациях собирались женщины, сплоченные гневом и ненавистью к
своим обидчикам-мужчинам.
Джесмайн довелось быть жертвой — жертвой насилия Хассана аль-Сабира, жертвой
несправедливости собственного отца. И сейчас она стала жертвой, ее надежды и
планы независимой жизни будут разрушены американскими политиканами, а
политика в мире — это тоже смертоносная мужская забава.
Джесмайн хотела быть врачом, потому что врачи властны над жизнью и смертью.
Она надеялась, что с этой профессией никогда больше не станет бессильной
жертвой мужского насилия или несправедливости.
— Ну послушай, Джес, — сказала Рашель, — с этим надо
примириться. Уедешь в Египет, а когда обстановка изменится — вернешься.
— Я не могу, — ответила Джесмайн.
— Ну что ж, — сказал Грег Ван Керк, вытянув и скрестив длинные
ноги, — если в Египет вы вернуться не можете, остается одна лазейка.
— Какая?! — в один голос спросили Джесмайн и Рашель.
— Выйти замуж за американца. Рашель нахмурилась:
— Служба иммиграции проводит в таких случаях тщательную проверку.
— Конечно, — возразил Грег, — нельзя выйти замуж за первого
встречного. Надо будет прожить вместе два года, или Служба иммиграции сочтет
брак фиктивным.
— Как же быть? — беспомощно спросила Джесмайн. — Ты
действительно думаешь, Рашель, что я могу так поступить?
— Почему бы нет? В Египте ведь выходят замуж за иностранцев.
— Это другое дело, Рашель. И если решиться, то за кого же?
Грег потянулся, и его рубашка вылезла из джинсов. Он заправил ее и небрежно
сказал:
— Ну что ж, наверно, сойду и я. У меня нет других дел на этот уик-энд.
Джесмайн уставилась на Грега, думая, что он шутит. Увидев, что он серьезен,
она спросила:
— Но если я сейчас выйду за американца, уже получив накануне извещение
от иммиграционной службы, то это же их не обманет.
— А кто докажет, что ты получила извещение? Оно пришло на наш
адрес, — возразила Рашель.
— Я не могу солгать.
— Разве это ложь? Я его распечатала и показала тебе, но ты его не
получала! Слушай, Джес, по-моему, тебе надо решиться на это. Более
основательного довода для замужества не сыскать.
— Конечно, — вставил Грег, — если вы считаете брак священным,
тогда другое дело...
— Нет. В Египте это не так. У нас это сделка, контракт.
— Так я и предлагаю вам сделку, — возразил Грег.
— Но что получите вы? Потеряете свободу...
— Ну, мне не приходится отбиваться от девушек, стремящихся выйти за
меня замуж. Я занят учебой, моя задача — поскорее получить диплом и работу.
Пока что я студент без гроша в кармане. Самое приятное для меня в нашем
браке будет ваша чудесная машина. Вы мне ее будете давать на уик-энд. Вот
что я получу!
— Вы шутите! А серьезно?
— Повторяю: я нищий студент, вы — обеспеченная женщина. Если мы будем
жить вместе, я не буду платить за квартиру и смогу платить за учебу без
поденной работы. А вы останетесь в Америке, и мы проведем этих подонков из
ФБР. Сможете даже сохранить свое девичье имя, только, пожалуй, надежнее
сменить его.
Джесмайн задумалась. Неужели выход найден? Грег беспечно продолжал:
— Ну, вот вам мои анкетные данные: родился в Сент-Луисе, учился в
католической школе, где сестра Тереза установила, что из такого бездельника
ничего путного не выйдет. Во Вьетнаме не воевал — у меня диабет, я сам себе
делаю инъекции. Учусь на антрополога, мечтаю поехать в Новую Гвинею и
открыть там неизвестное племя. Родители мои геологи, ездят по всему свету, и
я давно живу самостоятельно, сам себе готовлю и стираю. Я не признаю семьи,
где жена прикована к кухонной плите, я — за них, — он показал за окно,
где демонстрация феминисток постепенно рассеивалась под проливным дождем.
Неужели, — думала Джесмайн, — возможен брак между мужчиной и
женщиной — равными партнерами?
Она посмотрела на Грега, рыжие волосы
которого буйно курчавились на потертом воротнике рубашки, и подумала, что
впервые перед ней мужчина, который не смотрит на нее как на объект секса и
производительницу младенцев.
— Я тоже расскажу о себе, — сказала она тихо. — Я была
замужем в Египте и у меня ребенок.
Теперь Грег уставился на нее изумленно.
— Сын не принадлежит мне, я лишена прав на него. И я никогда не вернусь
в Египет. (Харам, отверженная, — прозвучало в ее ушах. Не вспоминать!)
Когда я покинула Египет, я сначала поехала в Англию к родным матери и
получила наследство, которое мне завещал английский дедушка. Мои
родственники, Вестфоллы, были добры ко мне и пытались мне помочь. Но я
заболела — у меня была депрессия. — Джесмайн подумала о развивающейся
депрессии своей матери Элис, о самоубийстве бабушки, леди Франсис. —
Тогда тетя Марьям, бабушка Рашели, — продолжала она, — пригласила
меня сюда, в Калифорнию. Я решила учиться на врача. Но... — она
поглядела на Грега, — депрессия не прошла окончательно.
— Я заметил это. Я помогу вам избавиться от нее, — Грег чувствовал
себя как рыцарь-избавитель на белом коне из сказки.
— И еще, — осторожно добавила Джесмайн, — мы станем по закону
мужем и женой, но... я не могу...
— Не волнуйтесь, — поспешно перебил ее Грег, — мы будем
просто двое работяг-студентов, живущих в одной комнате. Я буду спать на
софе. И вряд ли иммиграционная служба ведет наблюдение в спальнях...
— Мы завтра же отпразднуем твою свадьбу в нашем доме, —
воскликнула Рашель в полном восторге оттого, что проблемы подруги
разрешились. — Куча моих родственников, друзей из университета позову!
После такого торжества никакая Служба иммиграции не посмеет объявить брак
фиктивным. А если они начнут разнюхивать, то уж моя мама и бабушка Марьям
зададут им жару! А документы о браке оформите где захотите.
Грег одобрительно кивнул, и Джесмайн почувствовала, как под веселыми
взглядами подруги и нового товарища тает окутывающая ее жизнь дымка
меланхолии. И вспомнив, что теперь сможет работать у доктора Коннора, робко
улыбнулась.
ГЛАВА 3
В Каире яростно задувал хамсин, но похоронная процессия, провожавшая гроб
Джамала Рашида, была исключительно многолюдной — приехал проститься даже сам
президент Саадат. От семьи Рашидов присутствовали только двое не пораженных
болезнью мужчин — Захария и Ибрахим. Захария с душевной болью следовал за
гробом человека, который украл у него Тахью... Она лежала больная в доме
Рашидов, где заболели холерой все поголовно. Захария просиживал у изголовья
Тахьи сутки напролет; ей уже стало легче.
Добрый и кроткий Захария не хотел радоваться смерти мужа Тахьи, но он
считал, что Бог выполнил свое обещание. Когда Захария умирал в Синайской
пустыне и Бог взял его в рай, Он дал Захарии обещание соединить его с Тахьей
и вернул его на землю. Захария будет наконец вместе с Тахьей, он женится на
ней до следующего Рамадана.
Хамсин продолжал неистовствовать, люди закрывали лица носовыми платками,
ветер нес песок навстречу похоронной процессии, состоявшей, по обычаю,
только из мужчин.
Ибрахим по-прежнему пребывал в мучительном раздумье. Почему холера поразила
его дом? Оставалось загадкой, почему не заболели Захария и он сам. Непонятно
было и то, что холера поразила всех в доме Рашидов, но при этом случаев
заболевания не было ни в одном из соседних домов, ни во всем городе.
Хамсин, ветер пустыни, по-прежнему порывами налетал на процессию и бросал в
лица песок. Ибрахим посмотрел на идущего рядом с ним Захарию. Все в этом
юноше вызывало у мнимого отца раздражение. Он такой немужественный,
странный. Омар тоже участвовал в войне с Израилем, доблестно сражался,
получил рану. А Захария вернулся с какими-то россказнями о том, как он умер
в пустыне и попал в рай.
Вот и кладбище; носильщики опустили гроб в яму, завалили камнем. Ибрахим
вспомнил, что, провожая умершего, надо настроить себя на благочестивые
мысли. Он стал думать о судьбе вдовы Джамала, Тахьи, которая еще не
оправилась от болезни и даже не знает о смерти мужа. Забота о племяннице
ляжет на Ибрахима — пять ртов, шестой на подходе. А доходы с хлопковых
плантаций сокращаются, цены растут. Как он с этим справится? Надо снова
выдать Тахью замуж за состоятельного человека. До следующего Рамадана надо
сыграть свадьбу.
Ибрахим взглянул на небо и увидел странное явление, сопутствующее иногда
сезону хамсина в Египте —
синее солнце
.
Ватага репортеров ожидала в каирском аэропорту прибытия Дахибы, знаменитой
танцовщицы Египта. Ходили разные слухи о причинах ее поездки в Ливан, вплоть
до тайного аборта, но многие знали, что она ездила добиваться там публикации
своей книги, которая в Египте была запрещена.
Не отвечая на вопросы журналистов, Дахиба, улыбаясь и кивая им, прошла к
своему мужу, Камилии и маленькой Зейнаб. Она обняла Рауфа, подняла на руки и
поцеловала Зейнаб и обратилась к Камилии:
— Ну, что же случилось в семье? Камалия рассказала ей о холере.
— Помогают только медсестра отца и медсестра из министерства
здравоохранения. Умма не хочет никакой помощи. И меня не допускает. Хотя
сама она тоже больна, но в постели не лежит.
— Мать всегда хотела делать все сама, — заметила Дахиба, и они
заторопились к лимузину.
— А где Ибрахим?
— На похоронах Джамала Рашида. А потом он собирался в больницу к Элис.
Она в частной клинике — заболела первая, и отец решил ее изолировать. Но
потом заболели все, и дом на карантине. Столько народу — ведь вся семья
собралась на праздник Шамм эль-Нессим. Ни одной кровати свободной!
— А где больница? — спросила Дахиба. — Поедем туда!
Элис открыла глаза; у постели ее сидел Ибрахим. Она чувствовала себя очень
слабой. Ибрахим был в белом халате и прорезиненных медицинских перчатках; он
показался ей усталым и даже постаревшим.
— Что со мной было? — тихо спросила она.
— Ничего, родная, теперь уже нет опасности.
— Я давно в больнице?
— Три дня. На шестой день болезнь уже проходит.
— А чем я больна?
— Холерой. Но все будет в порядке. Я назначил тебе курс антибиотика.
— Холера! — вскричала она в ужасе. — А вся семья? Мухаммед?
Мой внук жив?
— Наш внук уже поправился, Элис. Все переболели, кроме Захарии,
некоторые в слабой форме. Министерство здравоохранения исследует пищу и воду
в нашем доме, потому что пока он единственный в Каире поражен холерой.
Он сжал ее руки:
— Аль хамду лилла — благодарение Богу, — что я сразу сделал тебе
анализ. Когда холеру захватывают в самом начале, с ней нетрудно справиться.
— Когда мне можно будет вернуться домой?
— Как только ты окрепнешь, — он погладил ее волосы, жалея, что не
может ощутить через перчатку их шелковистость.
Когда Элис стало плохо в приемной Ибрахима, он почувствовал, как боится ее
потерять. Он поместил ее в дорогую частную клинику, а не в государственную
больницу, где няньки не дозовешься, дежурил около нее каждый день. Элис
почувствовала его нежность и прижала его руку.
— Смотри, сколько цветов прислали тебе друзья, — сказал он. Элис
почувствовала нежность в его голосе, вспомнила встревоженное лицо у ее
изголовья, когда она была в полузабытьи. Значит, любовь не умерла или
Ибрахим вообще так добр с больными?
— Теперь я оставлю тебя, — сказал он, целуя ее в лоб. — Да
хранит тебя Бог.
В приемной он с изумлением увидел Камилию и Дахибу. Ибрахим уставился на
сестру с изумлением.
— Что ты глазеешь, как осел, сделай мне инъекцию против холеры, —
сказала она, закатывая рукав.
Хамсин окутывал Каир пыльным облаком, почти не были видны минареты, с
которых неслись традиционные, неизменные на протяжении тринадцати веков
призывы к молитве:
Медсестра Ибрахима Худа торопилась вынести подкладное судно; проходя мимо
открытой двери спальни Амиры, она увидела старую женщину, распростертую в
утренней молитве. Это зрелище не вызвало у девушки благоговейного чувства —
точно так же пять раз в день простирались в молитве ее отец и братья,
шестеро бездельников, сидящих весь день в кафе, а вечером садящихся за стол
дома и поедающих обед, приготовленный Худой после целого дня работы в
клинике. То-то они повозятся эту неделю с кастрюлями и сковородками — она
целыми сутками работает теперь в доме доктора Ибрахима, и он, наверное,
хорошо ей заплатит, а может быть, еще и подарит какую-нибудь красивую вещь.
Но работы было много, и она устала. Вот сейчас закапризничал, отказываясь от
завтрака, десятилетний Мухаммед. Он требовал, чтобы его кормила бабушка
Нефисса, а той было плохо. Некоторые женщины уже почти поправились и могли
ухаживать за больными, но Худе приходилось за ними все время наблюдать,
чтобы они тщательно дезинфицировали судна, кипятили грязные простыни и так
далее. Несоблюдение всех необходимых правил могло привести к распространению
холеры за пределы дома Рашидов.
Трудно было сладить с упрямством миссис Амиры: она не позволяла открывать в
доме окна, чтобы хамсин не принес в своем дыхании джиннов пустыни. Все-таки
Худа была довольна, что согласилась помогать в доме доктора Ибрахима: она
давно была в него влюблена и хотела увидеть, как он живет. Оказалось, что
его дом — настоящий дворец!
Она поглядела на цветную фотографию красивой женщины над кроватью Мухаммеда.
Мальчик похож на свою мать, только смуглый, а глаза синие — видно, что
вырастет красавцем. Худа встала, чтобы унести тарелку— Мухаммед решительно
отказывался от еды.
— Не будешь есть — не поправишься, — сердито сказала она и
потянулась за подносом, но вдруг почувствовала боль в животе, колени ее
подогнулись, и она упала с приступом рвоты. Мухаммед закричал, вбежала
Амира.
— У тебя была тошнота?
— Нет, — еле выговорила Худа. Рвота без тошноты — признак холеры.
Худа тоже заразилась.
Черный лимузин, утративший свой блеск в песчаном вихре хамсина, подъехал к
дому на улице Райских Дев; Камилия и Дахиба ворвались в дом, даже не
постучав, и увидели в холле Амиру, увязывающую в тюк грязные простыни.
— Святая Зейнаб дома на улице Райских Дев! — прошептала Дахиба и,
быстро подойдя к матери, спросила: — Мама, почему вы не разрешаете открывать
окна?
— Фатима, дорогая моя... — Амира не могла говорить, но справилась
с собой и ответила: — Болезнь приносит ветер. Джинны пустыни проникнут в
дом...
— Не джинны, а микробы, можешь увидеть в микроскоп брата.
— Джинны невидимы. Уходи, дочь, а не то заболеешь.
— Ибрахим сделал нам прививки.
— И Худе сделал, а она заболела.
— Иногда не действует, но очень редко. Пойдем, мама, я уложу тебя в
постель.
— Нельзя тебе здесь оставаться, — неуверенно сказала Амира.
— Нет уж, мамочка, именно сейчас мне надо снова стать членом семьи. Не
бойся, я возьму все в свои руки и справлюсь. Начнем с тебя, — нежно и
властно обняв мать за плечи, Дахиба отвела ее в спальню и уложила в постель.
Амира больше не спорила. Откинувшись на подушки, она с облегчением вздохнула
и прошептала:
— Благодарю тебя, Боже, что ты вернул мне мое дитя.
Когда Ибрахим приходил домой из клиники, он сразу обходил все спальни,
проверяя состояние больных, раздавая таблетки тетрациклина. Хотя он и
предупреждал Худу, что прививка дает гарантию только на восемьдесят
процентов, он был огорчен, увидев, что болезнь ее не миновала.
Сегодня он прошел и на кухню, где женщины кипятили воду для питья и гладили
выстиранные простыни, а Захра, бледная и усталая, готовила ленч для больных.
Она уже переболела — у нее был легкий случай, потому что Ибрахим дал ей
тетрациклин в первый же день болезни.
Обойдя всю кухню, Ибрахим и здесь не нашел следов
джинни
, как сказала бы
его мать, — источника болезни. Ибрахим и доктор Кхейр, районный
инфекционист, ломали голову над
загадкой дома Рашидов
. Почему не заболели
Захария, Ибрахим и грудные дети? Это было совершенно непонятно. Но теперь
можно было предполагать, что источник инфекции находится вне дома на улице
Райских Дев, хотя и неподалеку, — доктор Кхейр зарегистрировал еще
шесть случаев холеры в том же районе.
— Захра, — мягко спросил Ибрахим, — вы моете руки с мылом,
как я вам сказал?
— Да, хозяин. Сто раз в день! Посмотрите, — она протянула ладони.
Ибрахим заглянул в большую глубокую миску, из которой Захра уже начала
раскладывать кушанье на тарелки на подносах, которые разносились в спальни
больным.
— Что это за блюдо? — спросил он.
— Это киббех, хозяин. Очень хорошо для больных. Вам тоже это блюдо
всегда нравилось.
Ибрахим нахмурился:
— Здесь все вареное?
— Нет, это по новому рецепту, хозяин, мясо не варится. Мне посоветовал
сириец, новый продавец мясной лавки. Это сирийский рецепт. Мясо очень
свежее, понюхайте.
Ибрахим наклонился над миской и вдохнул запах баранины, лука, перца и
пшеничной каши.
— Это замечательное блюдо, хозяин, — с беспокойством сказала
Захра. — Прошлый раз я готовила, так все съели, ничего не осталось.
— А когда вы прошлый раз готовили?
— Четыре дня назад, хозяин, когда гости приехали на праздник... Я
решила сделать что-нибудь особенное...
— И на следующий день моя жена заболела?
Она молча кивнула. Ибрахим вдруг вспомнил, что в праздничный вечер он не
обедал дома — его срочно вызвали к больному. А Захария никогда не ест мяса.
Вот и разгадка.
Ибрахим кинулся к телефону. Доктор Кхейр сразу снял трубку.
— Я собирался звонить вам, доктор Рашид. Мы нашли бациллоносителя. Это
мясник-сириец, приехал в Каир неделю назад из Дамаска. Проверьте, покупали
ли у него мясо для вашей семьи.
Ибрахим побежал на кухню, вырвал миску из рук Захры и вывалил ее содержимое
на пол.
— Я тысячу раз говорил вам, что мясо надо варить! Вы могли убить нас
всех!
— Простите, хозяин, — Захра отпрянула от Ибрахима, в глазах ее был
ужас. — Я хотела... новое блюдо для праздника... Этот мясник...
— Он бациллоноситель, Захра. Из-за этого все у нас забо
...Закладка в соц.сетях
